6 июля 1559 г.

..."Или если он тут вовсе не живёт".
Новый замок, установленный Россом в тяжёлую дверь толстого тёмного дуба, открылся легко, а вот петли скрипели так, словно их не смазывали годами. И с каждым шагом по задрапированной пылью прихожей Катя понимала, что так оно и было - не смазывали. И пыль не вытирали. И не убирались. И отраву от мышей не раскладывали. И вообще не заходили, и не жили. Сами стены и даже деревянные балки высоких потолков пережили заброшеность на удивление хорошо, но вот гобелены, укрывавшие стены, ковры, обивка мягкой мебели - увы.
- На то, чтобы привести этот дом в жилой вид, потребуется очень много денег, - тихо говорила Катя, пока они мерили шагами долгие коридоры, где шаги тонули в пыли и гобеленах. От того, как выглядела деревянная мебель с тончайшей резьбой, ей было больно, и чесались руки. Этот дом был очень красив изнутри тоже, и в нём было бы светло и привольно жить, но... - Придётся распечатать тот мешок тысяч на десять, если я правильно представляю. Может, дешевле, но вряд ли намного. А этот мешок очень пригодился бы в Каменном гнезде, целиком. И всё же...
Кухня выглядела огромной - и пустой. Здесь хватило бы места чуть не десятку поваров, и над огнём, кажется, можно было жарить баранов целиком.
- И всё же, это - мой дом. И он должен быть жилым просто потому, что он этого достоин, и мне это тоже нужно. Пусть это - платье, но какой прок в платье, если все знают, что оно - дырявое и поедено молью? Какое удовольствие от того, что висит оно в тёмном углу гардероба? Конечно, полный штат не нужен, но всё же хочется, чтобы в этих коридорах звучала жизнь - мышиный писк не считаем. Этот дом - тоже моё отражение, как и особняк Блэкфайерс, каким будет Гнездо.
И ох, сколько же здесь было места! Три полных этажа с высокими окнами, светлых, просторных, где можно было бы разместить десятки слуг и столько же гостей. Огромные спальни, какими, верно, не побрезговала бы и королева. Катя шла по коридорам, мысленно рисовала комнаты чистыми, с отполированной заново резьбой на мебели, с вычищенными гобеленами, со снующими везде людьми - и понимала, что этот дом, верно, заслуживает более радивой хозяйки. Настоящей миледи, которая устраивала бы здесь, вдали от лондонского шума приёмы и балы, а в промежутках - просто вечера для соседок с шитьём и обсуждением местной жизни. Такой дом не должен стоять без хозяйки большую часть времени, но у них с Райном будут дети. И возможно, когда-нибудь кто-то из них сделает Торнтон по-настоящему своим, полюбит эту землю так, как она заслуживает. А Катя постарается сделать так, чтобы Торнтон дошёл до этого мига богатым, процветающим - и живым. Здесь можно было бы устроить что угодно - оранжереи, сады, обустроить кабинеты и библиотеки. Здесь никто не мешал бы заниматься чем угодно. Только...
- Только нужен управляющий, кому мы сможем доверять, - сказала она Райну, спускаясь по широкой лестнице с пыльным перилами и потускневшими стенами, где всё же угадывались панели красного дерева. А пол коридора на первом этаже был покрыт, если она не ошибалась, испанскими изразцами. - И экономка, которая разделила бы с ним часть забот. Я даже не вижу смысла начинать чистку прямо сейчас. Мы не задержимся пока что больше, чем на день, и за этот день получится отмыть всего пару-тройку комнат... нет, здесь лучше заняться сразу всерьёз, а значит, нужны люди, которые займутся этим всерьёз, не отвлекаясь на бездну, плесень, политику и прочие проблемы, далёкие от Торнтона.
- Мы можем разделиться, - Райн, состоящий сейчас сплошь из топографических карт, линий, математических формул и грусти, отряхивал руки от пыли. - Останешься здесь, наведешь порядок в поместье, а я отправлюсь на север. Приедешь, когда там станет почти безопасно. Отряд я заберу, но охрану заменю на таких же, из отряда кузена Лекса, они нас сменили в посольстве. Не хотелось бы, конечно, расставаться. Но потерплю, чего уж.
Остаться. Катя помедлила у основания лестницы, спускавшейся в холл с главными дверями - большой, гулкий, если бы не извечная пыль и паутина, за которой скрывалась лепнина. Верно, пауки были счастливы, получив такие замечательные охотничьи угодья.
- Я совершенно не хочу разделяться, - ответила она спокойно. - Не хочу остаться без возможности разделить первый взгляд на замок этот, на земли, на море наше. Не хочу лишиться шанса вместе шагнуть за новый порог в то, что станет нашим домом, домом детей наших. Занятно, в моём роду всегда первыми рождались девочки, а Мудань уверенно сказала, что первым будет мальчик... но не о том речь. Если я останусь, мне всё равно нужен будет управляющий, нужны будут люди, потому что сам знаешь, не смогу я сама заниматься Торнтоном. Другое отвлечёт. Плесень, Блэкфайрс, Уолсингем, двор, который теперь точно не отстанет от нас и от меня. Так что это - не причина, по которой мы заговорил о расставании. Торнтон - пустое. Платье отдаёшь швее, и она его зашивает. Но если ты скажешь мне, что я помешаю там по-первости, что нужна я здесь, заниматься плесенью, успокаивать Уолсингема тем, что не оба мы в отпуск этот от дел государственных отправились, присматривать за Джеком - хотя по-разному мы за ним присматриваем и для разного, - и за двором, тыл создавать надёжный, крепкий... я люблю тебя, и верю тебе. Не знаю земли той, людей тех. Поэтому - если скажешь, что необходимо оно, что надо оно - я поверю и останусь. Потому что не поверив в таком, перестала бы быть собой.
- Мальчик, значит? — Райн коротко, глухо хмыкнул. - Что ж, если Мудань права, то парню придется несладко. С одной стороны - ведьминская порода, с другой - сумасшедший отец, который высчитывает траекторию удара дирком быстрее, чем читает «Отче наш». Хорошая выйдет смесь. Пороховая. Забудь всё, что я только что наплел. Хэмиш прав, я действительно недоделанный философ и кретин в придачу, если на секунду позволил себе подумать, чтобы оставить тебя. В конце концов, душа моя, кто-то же должен держать меня за шиворот, когда я решу повесить местного мельника. А Джека придется везти с собой, хочет он того или нет. Не хотелось бы, чтобы его тоже повесили.
Катя хмыкнула, продевая свою руку в его, и двинулась дальше. Про Джека, конечно, Райн был прав, но взять и увезти? А Скай, которая едва ли захочет бросать свой уютным дом и аптеку, куда приходят за помощью?
- По Хэмишу я вывожу, что у нас будут либо нечесанные философы, либо недоделанные чародеи. Значит, едем. Но когда ехать? Ведь и правда - Уолсингем, двор, плесень - нельзя же вот так взять и всё бросить, когда мы обещали за этот брак, что займёмся бездной этой. Хотя бы вид надо сделать, что занимаемся. И бездна и правда раздражает. Я бы сказала, стоит как минимум найти все дневники, что в Лондоне. Скормить Жасмин, понять, кто другие игроки. Ещё - обезопасить особняк от этих бледных гадов. Оставлять его беззащитным - всё равно, что не заштопать Торнтон. Даже хуже. Кстати. Обещание. Я ведь сегодня с Жасмин говорила, и знаешь, что? Только сейчас поняла, чем именно она мне странной показалась, что напомнила. Помишь ведь ты её, по трём встречам? Чувства, настоящие и выдуманные, самолюбование это, величие? В центр сцены она себя ставила, как актёр, что главную роль играет, а мы - все прочие. Так ведь, да? по-разному в каждую встречу, но всегда - так. Так вот, сегодня она вела себя так, словно роль эту дали другому человеку, который на сцене вовсе впервые. И роль эту, слова - заучил, а по-настоящему не понял. Просто проговариваешь, и ничего за ними нет. И чем больше я об этом думаю, тем более поганые у меня ощущения.
- Для изначальной тьмы и плесени чего-то там она слишком похожа на канцелярскую крысу. Самовлюблённую, придворную, канцелярскую и очень мерзкую крысу. Послушай, а не хочешь ли ты оставить Скай экономкой в особняке, а сюда перевезти принцессу? Разрешишь миссис Хауэлл открыть клинику, благо, что аптекарская есть. А за брак я еще обещал службу короне, и сдаётся мне, что навести порядок в Стоунхейвен – это она, служба эта. Причем двум коронам сразу.
Мимо прошмыгнула крыса. Райн покосился на нее, тронул метательный нож на поясе, но бросать его не стал. Катя тоже покосилась, но пока соображала, где на портупее и поясе нож, крыса уже шмыгнула куда-то за тяжелый комод, серый от времени, зато в витой цветочной резьбе, которая только ждала бережных рук мастера. Жасмин сегодня не казалась самовлюблённой, не казалась и придворной. Казалась именно тем, что Катя сказала, словно сказанное скрепило утренний образ. Совершенно точно стоило присмотреться к ней пристальнее, и, пожалуй, узнать мнение Мудань, её взгляд. Катя, может, и нашла своё озеро, но с точки зрения мастерства - плескалась на самом берегу, еле омочив ноги и боясь зайти дальше, потому что не умела плавать. А вот остальное - было любопытно. Мудань здесь могло понравиться, и её серьёзность и рассудительность точно не помешали бы. Правда, сначала нужно было привести особняк в порядок. И Скай, с её серьёзностью, умом, талантом... Но - снова, согласится ли Скай бросить свой дом, уют?
- Принцессе всё равно понадобится управляющий. В иное время я бы поглядела, кто есть в кампании, но сейчас не уверена, что могу им верить так, как прежде. Может быть, дядя кого-нибудь посоветует?
- Дядя посоветует кого-то из родни. Но его надо навестить в любом случае, он обещал добыть карты. И запомни, - Райн остановился, обхватил щеки Кати ладонями, чтобы заглянуть в глаза, - мне совершенно всё равно, будет ли у нас один ребенок или сотня, мальчики или девочки. Мне важно, что они будут наши. Твои. Пойдём, навестим этого управляющего. Мне очень интересно, почему засеяны только общинные земли.
"Так я и не спорила?.. Все три раза не спорила. Даже с Мудань.. Пусть будет мальчик. Или девочка. Или оба."
Катя кивнула, открывая тяжёлую дверь с новым замком. Защёлкнула его, толкнула дверь, проверяя, кивнула снова.
- Идём. Мне тоже это очень интересно. И не только это.

Из трубы охотничьего домика - двухэтажного дома со скатной крышей, в таком же монументально-практично-красивом стиле, что и особняк - вился дым, свидетельствуя о том, что здесь, в отличие от господского дома, жили. Ароматы, идущие из распахнутых окон кухни свидетельствовали о том, что жили здесь вкусно и приятно. Райн в это время занимался тем, что читал лекции крестьянам о правильном земледелии и посадке картофеля и сгонял их на работу, поэтому на высокое крыльцо Катя поднималась одна. Точнее, с Россом и Джейми на случай, если потребуются более существенные аргументы, чем слова.
На стук в дверь открыл сам управляющий - седеющий, но крепкий мужчина в костюме из дорогого - Катя знала - сукна. Темноволосый, широкоплечий, статный - хотя сейчас он кособочился на левую сторону, а щека под бородой отливала синим - как понимала Катя, результат предыдущего разговора с Россом.
Генрих Кирк, как звали мужчину, сначала опасливо глянул на Росса с Джейми поверх катиной головы. Потом посмотрел на саму Катю, на мужскую одежду, пистоль и вздрогнул, отступил, явно размышляя о том, чтобы захлопнуть дверь.
- Мистер Кирк, - Катя шагнула вперёд, заставив управляющего отступить в чисто вымытый коридор, украшенный гобеленами со сценами охоты и избранными головами дичи, глядящих со стен безжизненными стеклянными глазами. Если его смущал её вид - тем лучше. - Я = леди Екатерина Бойд, баронесса Торнтон, графиня Портенкросс и Маршаль. И у меня есть несколько вопросов. Для начала - почему мои поля засеяны только бурьяном?
- Извольте знать, ваша светлость, что не было резона сеять культуры, поскольку земля принадлежала короне, а корона не изъявляла желания заниматься севом, - мистер Кирк испуганно оглянулся, будто ища путь к отступлению.
"Корона, значит, не изъявляла. А сами мы больше по дублетам".
Катя смерила его взглядом, продолжая медленно оттеснять дальше.
- Значит, вы изменник, мистер Кирк? Признаёте сами?
- Если вы считаете меня изменником, ваша светлость, то сообщите об этом Тайному совету. И мы поглядим, на чьей стороне будет правда.
Он шагнул к Кате, расправляя плечи, но тут свет, пробивающийся через дверь, заслонили широкие тени, и управляющий ойкнул, отступил.
- Ох, мистер Кирк, - спокойно заметила Катя. - Надо будет - сделаю. Но пока что спрашиваю сама, и лучше бы вам не испытывать, с кем правда будет. Почему вы не засеяли поля из рвения, из желания послужить короне? Амбары, - Райн уже успел проверить, - полны семян. Что это, как не измена? Потом... вы живёте здесь? В этом доме?
- Я живу в этом доме, - отрезал Кирк, - и намереваюсь продолжать делать это дальше. В противном случае требую дать мне расчет и избавить от вашего допроса.
Катя не видела в Кирке ни песчинки страха, и наглел он так, словно за ним стоял весь тайный совет. Но стой за ним весь тайный совет, он бы чудесно знал, кто она такая. А он ведь не знал. Не знал, а наглел, умело работая языком, словно от допросов увёртывался каждый день, а по праздникам - дважды. И это навевало на совершенно иные мысли, не о сэре Френсисе или королевском дворе. И заодно объясняло, почему перстень до неё не дошёл. Не объясняло только, почему этот человек не исчез после визита Росса. Поэтому Катя сунула большие пальцы рук за пояс и прищурилась холодно.
- Чьих будешь?
- А ты под кем ходишь? Чья маруха?
Кирк сложил руки на груди, с вызовом глядя на Росса.
Катя вскинула руку, останавливая уже двинувшихся было шотландцев. Кажется, слово "маруха" знали все, кроме неё - пока не объяснили, - или догадывались по тону.
- С тобой, фраер шелудивый, говорит не маруха, - сказала она тихо, - а названная сестра Ловца снов, мастью двойной ему равная.
- Прям-таки Ловца? - Кирк, выражаясь языком Джека, заметно съехал, но гонор держал. - А если самого Ловца за тебя спросить, за базар ответит?
Слава Джека определённо бежала далеко, не ограничиваясь Лондоном. Катя ухмыльнулась нагло, жалея, что не способна плюнуть на эти чистые доски. Слюна в горле застрянет. Ещё она жалела, что словарик речи донной пока получался слишком тонким. Слов определённо не хватало.
- Он-то ответит, - сказала. - А ты, Кирк, или как тебя, ответ этот сдюжишь?
Кирк загнанно глянул  и съежился.
- Сдашь Карпу, да?
Вот это уже удивляло. Этот Кирк сидел здесь давно, сидел далеко от Лондона, но почему он настолько ничего не знал? Специально оборвал связи, осел в тёплом местечке, не показываясь? Для такого бывали причины, но Катя подозревала, что дело тут в одной, главной. Очень не хотел этот человек к Карпу покойному, и не только из-за графини этой странной. Верно, не любил его Карп за что-то. За вину, Кате неведомую?
- Карпу не сдам, - она помолчала секунду, для эффекта, и заодно прислушиваясь к довольству Райна, которому нравилась почва, нравилась вспашка, не нравилась лень крестьянская - что решалось обещаниями матерными о проценте с урожая, - потом продолжила: - Вместо покойного Карпа теперь Ю Ликиу положенцем. Как думаешь, лучше так будет?
- Сдашь китайской ведьме, выходит. - Кирк горько ухмыльнулся и уселся на пуф у стены.
Катя прислонилась к стене, сложив руки на груди. Глядела на этого ворюгу, стоившего ей, кажется, те же тысяч десять, которые могли бы пойти на чистку и ремонт. Сдавать его этой, как писал Джек, "старой змее" не хотелось, потому что проку с того было нисколько. Вешать на него долг? Да едва ли больше бояться начнёт, чем уже боится, и вряд ли столько награбил, а и награбленное небось спустить успел на жизнь привольную. Тут всего удовольствия - побить и выгнать, да и то первое Росс уже успел.
- Хорошее тут место, только неприбранное, - заметила она, глянув за спину, на дверь. - И Лондон далеко. Надо крестьян пинать, за восстановлением дома главного проследить, бумаги вести в точности. Жить, конечно, придётся во флигеле при особняке. И оплату за работу положу честную, шесть пенсов в день.
- По рукам, хозяйка, - тяжело вздохнул Кирк. - Зуб дам, всё исполню.
Слушаясь внутреннего голоса, уверенной подсказки Райна, Катя плюнула на ладонь - хоть не на пол! - и протянула новому управляющему. Пожала его руку, слюну смешивая и гадая, где здесь умывальник.
Проблема управления решилась - знать бы, как, и надолго ли, решилась странно - но эта странность вполне подходила новому миру, и это Катю устраивало. Оставалось только обойти этот уютный жилой дом, совершить набег на кухню и кладовую, познакомиться со служанкой, поспрашивать о житье за чаем со свежими сладкими булками, рассказать ей, что жизнь меняется - если кто в деревне ещё не знал, то теперь узнают точно - и затем отправиться в лес, где Райн с остальными уже устраивали лагерь.

Сумерки опускались на Торнтон-хилл медленно и тяжело, словно сырое суконное одеяло, расшитое по краям черными нитями наползающих из низин туманов. В густых, замшелых зарослях древнего леса, помнившего, казалось, еще первых королей скоттов, воцарилась та зловещая, тягучая тишина, от которой у любого бывалого наемника непроизвольно чешется левая лопатка. Ветер, лениво бродивший среди корявых, узловатых дубов, доносил горький запах сырой прели, мокрой хвои и далекого болотного застоя. Где-то в вышине, среди переплетенных, точно кости мертвецов, ветвей, глухо и предупреждающе ухнула сова.
В самой глубине лощины, укрытой от случайных глаз густым малинником и поваленной бурей сосной, отряд разбил лагерь. Райн лично выбирал это место — с точки зрения военной геометрии оно было идеальным: три пути отхода, естественный бруствер и ложбина, скрадывающая отблески пламени. Парни из отряда действовали бесшумно, со сноровкой тертых псов, исходивших не одну военную кампанию. Росс и Джейми выкопали глубокую, с локоть, яму для костра, так чтобы угли исходили теплом, но не выдавали позицию дымом или искрами. Над лениво лижущими сырые поленья языками пламени на толстой дубовой рогатине уже покачивался закопченный медный котелок. Вода, густо засыпанная сушеной брусникой, зверобоем и багульником, исходила плотным, терпким паром. Росс, воровато оглянувшись на Катриону, с заговорщической усмешкой вытащил из-за пазухи оплетенную кожей флягу и щедро, с бульканьем, плеснул в варево добрый стакан крепкого, пахнущего дубовой бочкой бренди. Воздух тут же наполнился сладковатым, хмельным ароматом. Двое других бойцов — Йен и Леннокс — ушли в дозор. Они растворились в сгущающемся мраке Торнтон-хилла настолько безупречно, что даже Райн не мог расслышать их шагов. Леннокс залег в густом папоротнике у поваленного вяза, накрывшись старым, лохматым, серым от грязи плащом, а Йен устроился чуть выше, на развилке старого ясеня, превратившись в еще одну узловатую ветку, держа палец на спуске арбалета.
Райн сидел на поваленном бревне, устроившись у самого края костровой ямы.  Скользнув взглядом по Катрионе, он внезапно поймал себя на мысли, что эта женщина теперь официально принадлежала к его стае. Она была его кланом, его домом, его личной передовой, которую он отныне обязан был защищать от королевы, Уолсингема и всех чертей изнанки. Для него, пограничника, привыкшего мерить жизнь заставами от весны до первой осенней грязи, этот безумный, скорый союз казался чем-то почище любого ведьминского чуда. Он поймал ее взгляд и ехидно хмыкнул, потирая свой чисто выбритый подбородок, впрочем, уже колючий к вечеру.
— Росс, Джейми. Слушайте мою команду, оборванцы. С этой самой минуты бритвы можете закопать в навоз. С сегодняшнего дня в отряде никто не бреется. Нам предстоит долгий и веселый поход на север, в Стоунхейвен. Передайте Ленноксу и Йену, когда те сменятся с караула — пусть обрастают шерстью, как заправские лесные кабаны.
— На севере в чести обросшие кабаны? — Уточнила Катриона.
Райн протянул руку, аккуратно взял протянутую Россом кружку с обжигающим, пахнущим бренди чаем, сделал глубокий глоток и выдохнул, чувствуя, как приятное тепло разливается по жилам.
— Это не причуда, душа моя, - сообщил он, наблюдая, как Росс вторую кружку протягивает ей, -  это сугубо математический расчет и геометрия выживания на севере. Там, за рекой Кэррон, сидят дикари из клана Бучан и банда Иннесов. Для этих хайлендеров гладковыбритый мужчина — это либо сопливый юнец, у которого девки на сеновале еще молоко отнимают, либо изнеженный кастрат из королевского дворца в Эдинбурге. Если я или мои парни явимся с такими вот благообразными, чистыми физиономиями, горцы просто поднимут нас на смех. Они не станут разговаривать с шелковыми мальчиками. Чтобы держать этих волков в узде, они должны видеть во главе замка Данноттар свирепого, обветренного вожака. Борода на севере — это три четверти твоего авторитета, она заменяет королевскую грамоту и десяток мушкетов.
Он сделал еще один глоток.
— К тому же, душа моя, ветра там дуют такие, что соль въедается прямо в кости, а ледяной морской туман способен содрать кожу со щек за одну ночную смену. Густая щетина — это лучший природный подшлемник для воина. А когда мы начнем палить из наших пушек или из мушкетов во время стычек, щетина убережет мое лицо от пороховой гари и летящих искр. Правда, вонять я буду паленой свиньёй. Чистый прагматизм, Катриона. Не хотелось бы мне, чтобы наш первенец, которого тебе нагадала Мудань, пугался своего отца из-за того, что тот превратил свою физиономию в обгорелую головешку при первом же залпе. Ну что, позволишь на пару месяцев позабыть про бритву? Обещаю, я не стану прятать в бороде еду и обещаюсь регулярно её стричь.
Катриона отпила отвар, довольно кивнула и сделала глоток побольше.
— Хорошо, сердце моё. Но что же надо закопать в лесу мне? Боюсь, не знаю, как за путь превратиться в жену сурового заросшего графа-разбойника. Даже не знаю, как они выглядят. И, если подумать... Я даже не говорю на вашем языке, хоть слова тут и там подбираю. Так как же? Чего ждут от северных леди, чтобы принять всерьёз? Возможно ли это для меня, дважды чужачки?
— Дважды чужачка, говоришь? — Райн прищурился, и уголок его губ пополз вверх в привычной, ехидной усмешке. — Катриона, душа моя, на севере это не порок, это стратегическое преимущество. Горцы — народ простой и скудоумный. Если бы ты явилась к ним изысканной сударыней из Эдинбурга, пахнущей парижской пудрой и цитирующей стишки о любви, они бы решили, что королева прислала им на съедение очередную жирную утку. Они бы улыбались тебе в лицо, а ночью угнали бы твоих коров и сожгли пару амбаров ради чистой забавы.
Он перехватил кружку поудобнее, согревая пальцы, и вопросительно кивнул в сторону темноты, где в дозоре растворились Йен и Леннокс. Лес ответил на его жест глухим уханьем совы.
— Чужаков на севере ненавидят, это верно, — продолжил Райн, и его голос стал тише, глубже. — Но чужаков сильных, непонятных и опасных они уважают больше, чем родного отца. А ты для них — загадка из самого сердца Московии. Женщина, которая носит мужское платье, держит за поясом пистоль и смотрит на мир так, словно высчитывает стоимость их никчемных шкур вместе с потрохами. Хайлендеры — язычники по своей сути, сколько бы они ни бубнили псалмы в своих убогих церквях. Они верят в силу, в землю и в изнанку мира, которую чуют за версту, как гончие псы чуют след раненого оленя. Когда они увидят, как перед тобой расступается морской туман у стен Даноттара, они не станут спрашивать, на каком языке ты молчишь. Они решат, что к ним пришла древняя хозяйка холмов, и будут правы.
– На тётку Немайн к тому же похожа, ¬– дополнил Росс, – та же черная коса, те же зеленые глаза. А вообще, леди Китти, прагматизм и полное отсутствие христианского всепрощения.  Если ты приказала повесить мельника за недоимки, значит, так велела графиня, и даже если ты ошиблась, и мельник был святым, покойнику уже все равно, а живые поймут, что у графини тяжелая рука. Второе правило: корми свою стаю. Горцы пойдут за тем, у кого амбары полны зерна, а в котелках булькает жирный бульон, а не пустая брусничная водица, пусть и сдобренная бренди Его Величества. Они должны видеть, что под твоим крылом сытно, а за пределами твоих земель — голодно и воют волки.
Райн отставил кружку на мох и придвинулся ближе, так что его плечо, обтянутое грубой кожей колета, коснулось ее плеча. От Катрионы пахло домашним теплом.
— Что до языка... — Райн лукаво подмигнул ей. — Гэльский язык — штука суровая, гортанная, словно ты пытаешься проглотить пригоршню речной гальки и одновременно ругаешь соседа за украденную курицу. Тебе не нужно учить длинные тирады. Достаточно трех вещей. Первое — умей молчать с таким видом, будто ты знаешь день и час смерти каждого, кто стоит в зале Даноттара. Второе — выучи парочку сочных, ядреных ругательств, от которых кровь застынет в жилах. Когда леди в шелковом платье посылает старейшину септы к чертям изнанки на его родном наречии, это действует лучше, чем залп из трех фунтов артиллерии. Ну а третьему я научу тебя сам. Нашим общим словам. Тем, что мы будем шептать друг другу, когда туман отрежет замок от всего проклятого мира, и останемся только мы.
— Про платье, к слову, – вклинился Джейми, мастеря из тартанов гамаки. – На севере леди в тонком платье — это либо заложница, за которую можно взять выкуп, либо недоразумение, которое сдохнет от первой же осенней лихорадки. Твоей лучшей броней станет большой плед Портенкросса. Накинь его на плечо, закрепи самой большой фибулой и носи так, словно этот кусок шерсти дороже тебе королевской короны. Горцы помешаны на цветах клана. Для них человек без тартана — это бродяга, пес без ошейника, которого любой волен прирезать в канаве. Но когда они увидят на тебе наши цвета, они поймут: эта женщина — не просто гостья в постели графа, она — часть стаи. А все знают, что за свою стаю Бойды рвут глотки без лишних размышлений.

— Второе, — Росс ехидно оскалился, почесывая щеку, — ебучие комары… в общем, никогда не хвали англичан и не пытайся судить горцев по их законам. Если старый Бучан украл у соседа трех коров, а тот в ответ сжег ему амбар — это не разбой, это вековой спор о чести, который начался еще при деде нынешнего короля. Если ты полезешь туда с лондонскими судейскими книгами, тебя проклянут обе стороны. Лучшее, что ты можешь сделать — это сесть во главе стола в главном зале Даноттара, выслушать обе эти бродяжьи души, а потом заставить их выпить за твое здоровье.
Он глухо хмыкнул и покачал головой.
— Кстати, о выпивке. На севере не уважают людей с дырявым брюхом, которые пьянеют от пары глотков разбавленного фландрского вина. Там пьют воду жизни — ускубаг, прозрачную, как слеза, и злую, как потревоженная гадюка. Она пахнет торфяным дымом и обжигает внутренности так, словно ты глотнула жидкого пороха. Когда старейшины клана поднесут тебе кубок — не вздумай морщиться или цедить его по капле, как девка на выданье. Выпей до дна, выдохни этот дым прямо им в рожи и улыбнись так, словно в твоей Московии этим пойлом младенцев вместо молока поят. Одно это деяние заменит тебе сотню верных мушкетеров, клянусь честью. Они решат, что у новой хозяйки луженая глотка и железные нервы, а это в наших холмах ценится пуще благочестия.
— А еще ведовство. — Райн посерьезнел. — Боятся и ненавидят тех, кто вредит скотине или насылает порчу на детей. Но ведьму, которая умеет заговаривать раны, чует приближение шторма и способна призвать удачу на охоту, они будут боготворить. Не показывай им изнанку мира сразу, не пугай их демонами — у них от этого остатки ума за кусты разбегутся. Начни с малого. Зашепчи порог замка, сделай так, чтобы их раненые псы выздоравливали быстрее, а лед на причале Стоунхейвена не ломал ноги их женам. Твоя магия должна стать для них частью быта, такой же привычной и необходимой, как соль в солонке или сухие дрова в очаге. И тогда, Катриона, когда Тайный совет пришлет своих шпионов, чтобы забрать тебя обратно в Лондон, горцы сами порвут королевские грамоты и скормят их авторам. Потому что ты станешь их хозяйкой. Нашей.
В наступившей ной тишине Райн невольно поймал себя на горьких, мыслях о родном крае. Дикие, выжженные солью земли. Вековые обычаи, которые он только что с таким воодушевлением расписывал жене, на самом деле были тяжелым, кровавым ярмом. Ему, человеку, видевшему безупречную геометрию дестрезы, эти северные порядки порой казались сущим безумием.
В холмах Шотландии время словно застыло в архаичной, первобытной форме. Там мерилом всего была родовая обида. Глупая, слепая feud, тянущаяся из поколения в поколение. Сто старейшин клана могли годами резать друг другу глотки из-за клочка каменистой пустоши или пяти овец, угнанных еще при дедах. Чистый хаос, не поддающийся ни одной математической формуле. Чтобы выжить среди этих обросших шерстью волков, Райну самому приходилось натягивать маску свирепого, обветренного вожака, прятать диестро за грубостью и говорить на гортанном, похожем на хруст гальки языке, от которого сводило челюсть.
Райн осторожно перехватил рукоять эспады-рапиры, лежащей на его коленях, проверяя, легко ли клинок выходит из ножен. Он понимал, что Катриона станет для этого дикого края настоящим потрясением. Но в то же время в его груди ворохнулась гордость. Эти хайлендеры, со всей их тупой жестокостью и конокрадством, обладали тем, чего давно лишился сытый, шпионящий двор королевы в Лондоне, — абсолютной, звериной верностью своей стае. Если горцы Бучан или Иннес признавали кого-то своим вожаком, они шли за ним прямиком в бездну, игнорируя любые препятствия.
«Ничего, душа моя, — подумал Райн, скользнув взглядом по черной косе Катрионы. — Мы переиграем этот дикий север по нашим правилам. Разложим их хаос по полочкам, зажмем их обиды в тиски железной геометрии, а если кто-то откажется признать тебя — у меня всегда найдется традиционный дирк в правом сапоге».
Катриона помолчала, шепча над кружкой, потом сделала большой глоток, прислушалась к чему-то и довольно кивнула.
— Это всё ладно и славно, исключая язык, потому что владетельнице не подобает говорить через переводчика. Но вы говорите, и я понимаю, что этот уклад - надо поднимать, не меняя по-настоящему. Примером и разбитыми головами? Но тогда спрошу я: а как? Каким примером хотим мы быть?
Райн набрал в грудь воздуха, собираясь ответить, и уже сложил очередную едкую шуточку о том, что лучшим примером для хайлендеров всегда служит хорошая виселица, как вдруг из непроглядной лесной темени донеслось троекратное, глухое уханье совы. Леннокс. Знак был четким: гость, причём идущий прямо на их лагерь и не слишком заботящийся о скрытности.
Тело отреагировали быстрее, чем успела оформиться мысль, подчиняясь безупречной геометрии пережитых стычек.
Короткий, едва заметный взмах ладони — и Росс с  Джейми бесшумно, точно тени, перетекли со своих мест. За долю мгновения они перестроились так, чтобы образовать живой, ощетинившийся сталью треугольник. Катриона оказалась в самом центре, надёжно укрытая их спинами и широким бруствером костровой ямы. Джейми припал на одно колено, его пальцы замерли на спусковом крючке взведённого арбалета, направленного в темноту, а Росс бесшумно обнажил широкий палаш. Сам Райн не встал, остался сидеть у костра, создавая иллюзию беззаботности, но его левая рука уже лежала на  рукояти даги, а правая скользнула под плед, нащупывая холодное колесо пистолета.
Ветки малинника на краю поляны с сухим треском раздвинулись, и в колеблющийся, багровый круг кострового света, шумно дыша, выскочила мерзкая, склизкая тварь. Вместо человека перед ними предстало чудовище, словно порождённое воспалённым умом безумного чернокнижника. Сгорбленное, уродливое тело твари отдалённо напоминало человеческое, но из её бугристой, покрытой язвами спины хищно топорщились дополнительные суставчатые конечности, похожие на паучьи лапы с острыми, серповидными когтями, с которых на сухую траву капала зловонная зеленоватая слизь. Голова чудовища, абсолютно лысая и покрытая трупными пятнами, казалась слишком большой для худого туловища. Из широкой пасти, усаженной частыми острыми зубами, далеко наружу вывалился длинный, розоватый змеиный язык, а из глазных впадин мертвенным, ядовито-желтым огнём полыхнуло голодное, потустороннее пламя. Тварь замерла на четырех лапах, шумно втягивая ноздрями воздух, пропитанный ароматом травяного чая и французского бренди, и уставилась прямо на замерший отряд. Следом за ней из кустов вывалился мужчина. 
Судя по выправке и хищному, цепкому взгляду, это был михаилит. Одет он был в добротное, неброское охотничье платье из плотного сукна и дубленой кожи, идеально приспособленное для погони сквозь лесные чащобы. В одной руке он сжимал дымящийся факел, заливавший поляну неровным, чадным светом, а в другой — короткий, широкий охотничий кортик, с клинка которого срывались тяжелые капли темной крови.
Заметив костровую яму и ощетинившийся сталью отряд, михаилит на секунду замер у самого края малинника. Тварь на секунду замешкалась, выбирая между отрядом и своим преследователем. Этой секунды михаилиту хватило с избытком.
С коротким, яростным выдохом он метнулся вперед, бросая факел прямо в искаженную морду чудовища. Рассыпав каскад ослепительных искр, просмоленная палка ударила уродца в грудь. Тварь пронзительно, по-крысиному взвизгнула, инстинктивно вскинув передние лапы, чтобы защитить горящие желтым пламенем глаза. Михаилит, не теряя ни мгновения, зашел сбоку — его движения были лишены изящества испанской дестрезы, но в них сквозила страшная, отточенная годами солдатская эффективность. Широкий охотничий кортик с глухим, костяным стуком врубился в бугристую спину твари, прямо между сочленениями дополнительных паучьих конечностей. Вместо крови из глубокой раны брызнула густая, ядовито-зеленая слизь, с шипением разъедая сухую траву у ног бойцов. Чудовище резко развернулось, изрыгая из пасти длинный змеиный язык, и одна из его верхних костяных лап с силой полоснула михаилита по плечу. Раздался скрежет — кольчужная пелерина выдержала страшный удар, приняв на себя всю мощь удара, но стальные кольца жалобно звякнули, а самого охотника отбросило на шаг назад. Охотник устоял на ногах, его сапоги глубоко вдавились в лесную почву. Он перехватил кортик обратным хватом, тяжело дыша и не сводя яростного взгляда с качающейся перед ним многоногой мерзости, которая уже готовилась к новому прыжку.

Чудовище резко развернулось, изрыгая из пасти длинный змеиный язык, и одна из его верхних костяных лап с силой полоснула михаилита по плечу. Раздался скрежет — кольчужная пелерина выдержала страшный удар, приняв на себя всю мощь выпада, но стальные кольца жалобно звякнули, а самого охотника отбросило на шаг назад. Тварь, почуяв вкус крови, припала к земле, собираясь прыгнуть и окончательно подмять под себя человека, но завершить это движение ей было не суждено.
Из непроглядной темноты леса, откуда-то со стороны поваленного вяза, раздался резкий, сухой щелчок взведенной тетивы, а мгновением позже с ветвей старого ясеня ухнул второй. Два тяжелых арбалетных болта, выпущенных затаившимися в карауле Йеном и Ленноксом, с влажным, костяным стуком вошли чудовищу прямо в бок и под лопатку. Тварь захлебнулась уродливым крысиным визгом, её суставчатые паучьи лапы судорожно подогнулись, а из пасти брызнула черная пена.
Михаилит, мгновенно сориентировавшись в ситуации, не стал тратить драгоценные секунды на удивление. Ругаясь сквозь зубы на латыни, он шагнул вперед, высоко вскинул свой широкий охотничий кортик и с тяжелым, мясницким замахом обрушил его на уродливую шею твари. Сталь глубоко вошла в плоть, хрустнули позвонки, и голова чудовища с мертвеющими, угасающими желтыми глазами покатилась в траву, прямо к подошве его сапога. Безжизненное многоногое туловище еще пару раз конвульсивно дернулось и затихло, истекая вонючей зеленой жижей.
Тяжело дыша, мужчина обтер окровавленный клинок о подол колета, спрятал его в ножны и, даже не взглянув на застывших с оружием в руках Росса и Джейми, бесцеремонно шагнул в круг кострового света. Он подошел к костровой яме так уверенно и спокойно, словно его ждали здесь к ужину.
— Эк её прикрутило, — глухо проговорил он, усаживаясь прямо на бревнышко напротив Райна и Екатерины и протягивая к углям озябшие, испачканные в чудовищной слизи ладони. — Добрый вечер вашей честной компании. Не брезгуйте, парни, работа у меня такая — грязная, зато богоугодная.
Он сгреб в свою широкую мозолистую ладонь руку опешившего Росса, крепко тряхнул её, затем проделал то же самое с Джейми, совершенно проигнорировав направленный на него мушкет. Напоследок он протянул руку самому Райну, открыто и прямо глядя в глаза.
— Брат Лис, — представился михаилит, и на его бородатом лице мелькнула мимолетная, усталая улыбка человека, который привык мерить жизнь милями погонь и количеством упокоенных тварей. — Из ордена Архангела Михаила, как несложно догадаться по моей помятой кольчуге. Ну и денек выдался, спаси меня Господь. У вас там в котелке, часом, не бренди пахнет? Потому как после такой пробежки по лесам во рту стоит такой вкус, словно я пожевал старый сапог.
Росс, до этого момента сжимавший палаш с такой силой, что побелели костяшки пальцев, медленно перевел дух. Посмотрев на Райна и получив едва заметный кивок, он полез в холщовый мешок, поворошил там и выудил запасную кружку — потемневшую от времени, с глубокой царапиной на оловянном боку. Росс зачерпнул из булькающего котелка густого, обжигающего взвара, от души плеснув сверху еще бренди, и протянул гостю.
— Присаживайся к огню, брат Лис, — Райн убрал руку из-под пледа, окончательно отпуская колесцовый замок пистолета. — Раз уж ты так лихо избавил деревья моей жены от этой лишней пары ног, то заслужил долю из нашего котла. В ногах правды нет, особенно в шести.
Михаилит благодарно принял оловянную посудину, обхватив её обеими широкими, мозолистыми ладонями, чтобы согреть пальцы. Он сделал хороший, глубокий глоток и зажмурился от удовольствия.
— Разделите с нами тепло, чай и ужин, если пожелаете, брат Лис — повторила Катриона слова Райна, приветливо кивая михаилиту. Их компания уже отужинала, но из кладовой утащили более чем достаточно ветчины, колбас и свежих пирогов, так что оставалось, что предложить. Поддельный управляющий, может, и прятался, но жить привык на широкую ногу, и сейчас хозяйка поляны снова разворачивала вощёную бумагу. — Тяжёлый день? И... что это было? — Она кивнула на пузырящиеся останки, под которыми медленно расширялось чёрное кольцо мёртвой травы.
— Это полетуха. Магию отражает, поэтому сразить можно лишь обычным оружием, — брат Лис чуть подался вперед. Неровные, багровые отсветы угасающего пламени костровой ямы выхватили его лицо, густую бороду и умные, проницательные глаза. Он пристально, с профессиональной въедливостью ловчего пса вгляделся в чисто выбритое лицо Райна. — А ведь я тебя знаю, парень, — неторопливо проговорил михаилит, и его глаза сузились, словно он перелистывал в памяти старые дорожные книги или списки интендантских ведомостей. — Память на лица у меня, слава Спасителю, отменная, иначе я бы в своем ремесле до сорока лет не дожил. Где-то я тебя уже видел. Причем не в церкви на воскресной мессе, это уж точно. Либо на стене какого-нибудь осажденного городишка в Лоуленде, либо в прифронтовом кабаке, где эль пахнет скисшим суслом, а наемники режут друг друга за медный грош. Ну-ка, напомни старому Лису, на каких трактах мы могли пересечься?
Райн неторопливо пригубил свой взвар, позволяя густому, обжигающему аромату бренди на секунду заглушить вонь, шедшую от мертвой твари.
— У Тракта ты меня и видел, брат Лис, — лениво проговорил он. — Магистр над Трактом — мой отец. А я, стало быть, его сын, Ранульф Бойд.
Михаилит замер с поднятой кружкой, и его густая каштановая борода дернулась от удивления. Он перевел ошеломленный взгляд с Райна на Катриону. Потрескивание сучьев в костровой яме на секунду показалось слишком громким.
— Вот уж не думал, не гадал, — брат Лис качнул головой, и на его кольчужной пелерине тускло блеснули латунные заклепки. — Цирконов сын.
— Он самый, — Райн коротко хмыкнул и аккуратно, с сугубо мужской гордостью положил свою ладонь на руку Катрионы. — А это, знакомься, брат Лис, — леди Екатерина. Здешняя баронесса. Моя жена. И, как ты уже сам своим острым умом догадался, законная невестка. Так что, почитай, ты сейчас сидишь на земле ее фамильного Торнтон-хилла.
Михаилит глубоко вздохнул  и уважительно склонил голову перед Катрионой, прижимая ладонь к колету.
— Какого же черта вы сидите здесь, в сырости, у костровой ямы? Ваш управляющий, ушлый старый лис, вчера отвалил ордену добрый кошель за полную зачистку этих мест. Я эту многоногую пакость три мили по оврагам гнал, думал — последняя осталась, а тут вы, посреди чащобы, чай с французским бренди распиваете.
Он сделал еще один глоток, зажмурился от крепости взвара и, подавшись вперед, заговорил тише, отчего кольца его кольчужной пелерины жалобно звякнули друг о друга.
— И вот что я тебе скажу, Ранульф, — брат Лис ткнул широким пальцем в сторону твари. — Они бегут. Бегут со стороны тракта, причем целыми выводками. Прут в лес, ломают подлесок, точно испуганные олени от лесного пожара. Только пожара никакого нет. Они ищут, где спрятаться. На подъездах видал, сколько гавыней?
— От чего же они тогда бегут? - Спокойно спросила Катриона, тоже пригубив чай. Положила свёрток со снедью так, чтобы достать можно было с места, где сидел михаилит. — Если не от пожара? Чего боятся? И, простите, но эта туша вам зачем-нибудь нужна, или можно её убрать?
Брат Лис благодарно кивнул, потянулся к свертку своими широкими, испачканными в подсохшей слизи пальцами и ловко отломил добрый кусок хлеба. Он с аппетитом зажевал, задумчиво глядя на догорающие поленья, и его густая каштановая борода мерно задвигалась.
— Забирайте эту падаль, почтенная невестка цирконья, мне от нее только уши нужны  для отчета перед вашим управляющим, — проговорил михаилит, указав подбородком на мертвое туловище. — Пусть ваши ребята бросят её в самую глубокую яму и засыпят известью, если найдут, а нет — так просто землей поглубже, чтобы лесное зверье не потравилось. Мясо у этих тварей ядовитое, как поганки на болоте. А боятся они того, кто или что идет за ними по пятам. Твари изнанки — они ведь как крысы в подполе. Когда дом начинает гнить, они первыми лезут наружу, но когда в подпол спускается хозяин с тяжелым кованым сапогом — они бегут без оглядки, ломая лапы.
Катриона молча выслушала Лиса, не прерывая его речи ни единым словом. На ее величавом лице не дрогнул ни один мускул. Она лишь медленно, одним долгим глотком допила обжигающий отвар с бренди, аккуратно поставила оловянную кружку на бревно и поднялась на ноги. Обошла уродливое тело твари по кругу, слегка наклоняясь и присматриваясь к глубоким ранам, из которых на примятый вереск все еще лениво цедила густая, ядовито-зеленая слизь. Задумчиво прикусила губу, прикидывая в уме, как бы сподручнее зачерпнуть эту сочащуюся скверну.
Брат Лис, наблюдавший за ней с тихим удивлением, хмыкнул, запустил руку в глубокий карман своего охотничьего колета и выудил оттуда небольшую, толстостенную склянку из темного венецианского стекла, притертую плотной корковой пробкой. Катриона приняла склянку с едва заметным, благодарным кивком. Действуя с той хирургической точностью и аккуратностью, с какой аптекари отмеривают фунты дорогой заморской корицы, она опустилась на одно колено, откупорила пробку и подставила горлышко под сочащийся разрез на бугристой спине твари. Зеленоватый яд неохотно, тяжелыми каплями пополз внутрь темного стекла. Когда склянка заполнилась до половины, Катриона ловко забила пробку обухом своего небольшого ножика и спрятала добычу. Затем она поднялась, отошла на пару шагов и опустилась прямо на чистую, еще не оскверненную слизью траву у самых корней старого дуба. Ее пальцы переплелись, а губы зашевелились, исторгая тихий, тягучий, едва слышный шепот — древний, лишенный человеческих интонаций заговор, от которого воздух в лощине Торнтон-хилла внезапно стал густым и холодным. В этом шепоте не было теплоты домашнего очага, в нем дышала сырая, тяжелая земля, принимающая обратно то, что было из нее рождено или проклято. В ту же секунду мертвая туша чудовища мелко задрожала. Земля под ней — сухая глина, переплетенная корнями папоротника —размякла, забурлила и пошла темными, маслянистыми кругами, словно болотная жижа. Тяжелое многоногое туловище, точно подхваченное невидимым водоворотом, беззвучно и стремительно начало погружаться вглубь, уходя под дерн. Сначала скрылись суставчатые паучьи лапы, затем бугристая спина, и через несколько мгновений на месте, где только что лежала вонючая падаль, осталась лишь идеально ровная, чистая поляна, густо зарастающая свежим, зеленым мхом, от которого пахло молодой хвоей и весенним дождем. Ни капли слизи, ни единого следа недавней бойни. Земля Торнтона сожрала скверну, переварив ее без остатка по воле своей хозяйки.

Брат Лис на секунду замер, переводя ошеломленный взгляд с идеально ровного, поросшего свежим мхом клочка земли на Катриону. Затем на его бородатом лице расплылась широкая, искренняя улыбка человека, который повидал на своем веку немало дерьма, но ценил хорошую работу, даже если она пахла ведьминским ремеслом. Он медленно опустил оловянную кружку на колено и трижды, весомо и гулко, хлопнул в ладоши, отсалютовав хозяйке Торнтон-хилла. Кольца его кольчужной пелерины при этом согласно и одобрительно звякнули.
— Красиво, спаси меня Господь, — глухо проговорил михаилит, качая головой. — Чисто, без шума и пыли. За такое зрелище не жалко и лучшую склянку из венецианского стекла отдать.
Он бесцеремонно потянулся к холщовому свертку, подцепил своими широкими пальцами добрый, сочный кусок копченого сала с прожилками мяса и с аппетитом отправил его в рот. Пёс господень явно чувствовал себя как дома.
Катриона легко поднялась, оборачиваясь, улыбнулась довольно. Выглядела она не уставшей, а скорее освежённой, словно и не было позади дня, начавшегося рано утром.
— Ох, давно не приходилось вот так...
Росс и Джейми лишь синхронно и тяжело вздохнули. Разглядывать свежий мох на месте уродливого монстра им явно больше не хотелось. Парни переглянулись, поправили тяжелые портупеи и молча двинулись к деревьям на краю лощины. Там, в густой тени вековых дубов, укрытые от ночного тумана широкими полотнищами старых плащей, уже покачивались походные гамаки из тартанов. Джейми с тихим кряхтением залез в свое подвесное ложе, уложив заряженный мушкет под бок, а Росс, укутавшись в шерстяное одеяло, устроился рядом, положив руку на рукоять широкого палаша. Им обоим нужно было урвать пару часов тяжелого, безмятежного сна без сновидений — в полночь подходила их очередь сменять затаившихся в папоротниках Йена и Леннокса. Лес вокруг лагеря снова начал погружаться в ту самую вязкую, настороженную тишину, сквозь которую лениво пробивался лишь мерный хруст, с которым брат Лис доедал кусок мяса у огня.
Райн проводил парней ленивым взглядом. Брат Лис слизнул с пальцев последние капли жира, весомо крякнул и одним махом осушил оловянную кружку до самого дна. Травы и французский бренди сделали свое дело — его щеки под густой каштановой бородой заметно порозовели, а в глазах вместо давешней звериной настороженности воцарился сытый, тяжелый покой профессионала, знающего цену короткой передышке. Он поднялся с бревна, и кольца его кольчужной пелерины отозвались сухим, металлическим шелестом, всполошив на мгновение тишину лощины.
Катриона поднялась одновременно с ним, провожая нежданного, но гостя.
— Спасибо, брат Лис, и за убийство твари этой, и за беседу. Только вопрос быстрый у меня. Спрашивали вы, отчего мы посреди чащобы сидим? Потому что дома пока - не наши, но сейчас понимаю, что не только поэтому. Скажите, ведь у этого леса есть сердце?
Брат Лис сочувственно глянул на Райна. А потом пожал плечами.
— Лешака я вчера вечером зарубил, если вы об этом. Дороги путал, зараза.
Лис отвесил Катрионе еще один короткий, но преисполненный глубокого уважения поклон. Потом михаилит повернулся к Райну, хитро прищурившись:
— Бывай, цирконий сын.
Райн лишь лениво качнул головой. Брат Лис повернулся и бесшумно, с удивительной легкостью, которая дается лишь годами лесных погонь, шагнул прочь из багрового круга кострового света. Ветки орешника и густой малинник за его спиной сомкнулись с едва слышным шуршанием. Лощина снова погрузилась в тяжелое, вязкое безмолвие ночного леса. Костер в яме исходил ровным, сухим теплом, а угли подернулись серым налетом пепла. В воздухе все еще слабо пахло багульником, бараньим салом и горьковатым дымом сырых дубовых поленьев. В густой тени вековых дубов мерно покачивались конопляные гамаки, откуда доносилось безмятежное сопение спящих.
Из густой, непроглядной темени крон, сквозь наползающий из низин серый туман, вниз скользнула стремительная серая тень. Птица опустилась бесшумно, почти невесомо, и мягко переступила лапками, устраиваясь прямо на колене Катрионы. Это был крупный сизый голубь, тяжело дышавший после долгого перелета. Его округлые глаза тускло поблескивали в багровом полумраке костровой ямы. На лапке голубя, обмотанная вощеной суровой нитью, виднелась узкая, туго свернутая полоска тонкого пергамента.
Райн вздохнул. Птичья почта посреди леса, да еще и ночью не могла быть добрым известием.
— Интересно, почему он на тебя так сочувственно смотрел? Я ведь всего лишь... - проговорила Катриона, отвязывая от ноги голубя записку. наклонила над углями для света и замолчала, качая головой. А затем протянула листок Райну. — Вот стоило на день из города уехать.
Райн взял узкую полоску пергамента. Перечитал записку дважды.
«В Саутварке резня. Бристоль кончился, Тайный совет вешает всех подряд. Меня зацепило железом, но Ю вернула долг — сосуд полон. В Белой. Скай со мной».
А затем лениво, одним точным движением бросил её в самую гущу багровых углей костровой ямы. Бумага вспыхнула мгновенно, свернулась черной сухой бабочкой и рассыпалась серым пеплом, унося с собой торопливые строчки.
— Мертвые воры записок не пишут, Катриона. Тревожиться тут нечего. А если бы в самом Блэкфрайерс началась резня, наша охрана уведомила бы нас быстрее, чем этот голубь успел бы крылья расправить.
Он мягко привлек её к себе, чувствуя, как суета дня уступает место той единственной, земной и надежной связи, которая связывала их.
— Посему, драгоценная моя, бесконечно любимая жена, — Райн ласково, одними кончиками пальцев коснулся её щеки, убирая выбившуюся темную прядь, — тебе сейчас лучше всего сделать то, что подобает истинной владетельнице Торнтона. Ложись-ка ты спать. Вон тот свободный гамак под ясенем, что Росс натянул, сухой и глубокий, туман туда не доберется. Укутайся в плащ и отдыхай. А я лягу позже.
— У Скай дом в Саутварке, — вздохнула Катриона, не споря с необходимостью спать, хотя и мерцая осознанием, что какая-то часть её была бы вовсе не против уйти в лес искать то самое сердце леса. — Может, уже — был дом в Саутварке. Тёплый, уютный, наполненный спокойствием и любовью... А за Джека я не беспокоюсь. Если Ю его заполнила, значит, ей удалось то, чего не смогли сделать мы со Скай. Интересно мне только, как она это сделала. Интересно, кто она. Что ж, может, когда и придётся встретиться.
Райн выслушал её, скрестив руки на груди. Вся эта философия о теплых домах в Саутварке, сердцах леса и загадочных бабах по имени Ю, заполнивших сосуд Джека, сейчас разбивалась о суровый, въедливый прагматизм человека, которому через пару часов сменяться из караула.
— Приказы командира не оспариваются, Катриона, — с непреклонной солдатской суровостью сообщил ей Райн. — Сказано спать — значит, марш в гамак. Без рассуждений о Саутварке, чужих домах и сердцах под корягами. Плетешь кружева мне тут, словно мы на чаепитии у Ее Величества, а не в сыром малиннике.
Он нагнулся, подхватил с земли охапку тяжелых, сухих дубовых сучьев и с треском швырнул их в глубокую костровую яму. Багровые угли отозвались гневным шипением, а затем вверх, пробивая серый сермяжный туман, взметнулся каскад ярких, злых искр. Однако, стоило жене только забраться в гамак и укутаться в тяжелые складки плаща, как она тут же уснула — глубоко, ровно, без сновидений, словно земля Торнтона мгновенно забрала у своей хозяйки всю дневную усталость и тревогу. Райн снова опустился на бревно у огня, сердито вороша палкой угли. В его мыслях, обычно четких и расчерченных на безупречные квадраты дестрезы, сейчас билась одна-единственная досада. Вот обязательно ей надо было вставить свои пять пенни перед самым сном?!

8 июля 1559 г.

Ближе к шести часам вечера, когда лондонские сумерки начали густо затапливать сад, Райн встал перед ростовым венецианским зеркалом в гардеробной особняка. Созерцал он свое отражение с мрачной, глубокой тоской истинного диестро, которого насильно лишили удобной одежды.
С зеркального полотна на него смотрел безупречно, по-королевски разодетый шотландский граф, в облике которого не осталось и следа от порубежника. Вместо привычного, просоленного морским туманом кожаного колета на Райне сидел роскошный, глухой дублет из тяжелого бархата глубокого, иссиня-черного цвета, который буквально впитывал в себя тусклый свет свечей. Воротник-стойка плотно, до самого подбородка облегал шею, заставляя его сурово держать голову. Грудь и манжеты украшали изысканные, фигурные застежки из черненого серебра, выполненные в виде переплетенных лоз.
Поверх правого плеча, ломая придворную строгость бархата своим ярким, мятежным акцентом, ложился тяжелый шерстяной тартан клана. Плотная шотландская шерсть в крупную зеленую и синюю клетку, пересеченную тонкими белыми и красными линиями, широкой, богатой складкой ниспадала за его спину, волочась по полу подобно настоящему плащу. На плече этот кусок горской свободы был намертво приколот массивной серебряной брошью-фибулой — тяжелым кованым кольцом со сложным орнаментом, сменившим на этот вечер его любимый ведьминский череп ворона. Плотные суконные штаны угольного оттенка, облегающие ноги, были заправлены в высокие парадные сапоги из мягкой, безупречно начищенной черной кожи.
Райн осторожно, едва заметно повел плечами и услышал, как дорогая ткань натянулась с едва слышным, сухим и предупреждающим треском. Паршивое уравнение. В этой великолепной придворной броне, скроенной по эдинбургским лекалам, решительно нельзя было делать никаких резких движений. Стоило только попытаться зайти на классический выпад — и этот чертов бархат треснет по швам быстрее, чем Райн успеет кого-то заколоть.
— Истинный кабацкий клоун, дядя Джордан точно прослезится от умиления. Разрядили как фазана к королевскому столу.
Он вздохнул, стараясь не дышать слишком сильно. Райн толкнул тяжелую дубовую дверь их общей спальни. В комнате, залитой мягким золотом догорающих каминных поленьев и первыми сизыми вечерними тенями, его ждала Катриона. При взгляде на нее геометрия на секунду споткнулась, намертво заклинив все привычные шестеренки.
Она стояла у высокого стрельчатого окна, и весь её облик был безупречной, завораживающей декларацией того, что отныне русская купчиха окончательно и бесповоротно вошла в стаю Бойдов. На Катрионе было тяжелое, парадное платье, в котором изысканная роскошь Эдинбурга переплеталась с суровой архаикой шотландских равнин. Глубокий, матово-синий бархат верхней юбки и распашного роброна, расшитый по подолу массивным золотым позументом и речным жемчугом, плавно переходил в корсаж с плотной шнуровкой. Но главной деталью, от которой у Райна сладко заныло под ложечкой, была вставка на юбке и тяжелый плед-тартан, перекинутый через её левое плечо. Клетчатая шерсть клана — густые синие и зеленые полосы — ложилась на её фигуру так естественно, словно она носила этот тартан с самого рождения. На плече плед скрепляла массивная круглая фибула, точь-в-точь повторяющая ту, что прижимала тартан на дублете самого Райна.

На фоне этого сине-изумрудного великолепия её черные волосы казались крылом ночного ворона. Райн перевел дыхание, чувствуя, как воротник протестующе натянулся на шее.
— Ну надо же, Катриона, — с нежной усмешкой проговорил он. — Моя математика счастья только что выдала такую безупречную сумму, что против нее пасуют все расчёты Архимеда. Ты выглядишь так, словно способна одним поворотом головы заставить весь Тайный совет забыть свои праведные псалмы и начать платить нам налог за право созерцать тебя.
Он аккуратно, стараясь не делать резких движений руками, чтобы не лопнул бархат на плечах, подошел ближе и бережно коснулся кончиками пальцев её ладони, унизанной перстнями.
— Настоящая владетельница, душа моя, — негромко прошептал он. — Сама королева Елизавета через несколько минут лопнет от зависти. К слову, о королеве. И ее свите, во главе с архиепископом. Нет ли какого способа сделать их более веселыми и миролюбивыми? Как по мне, сочетание архиепископа, Роберта Дадли и фрейлин выглядит попыткой перевезти часть королевского гадюшника к нам.
Катриона прикусила губу, размышляя.
- Опий? Грибы, полынь? Нет, это отравление. Заметно. Очевидно. Ага. Знаю.
Она резко, как охотничья птица вскинула голову, обернулась к камеристке.
- Изабо! В подвале должна остаться монастырский стоялый мёд, который привезли из посольства с обозом. Нужно два полных кувшина и дюжина богатых чарок. Ещё - чистое полотенце, и каравай хлеба и плошка соли на деревянном подносе. Всё - к воротам, чтобы было у нас за спиной, когда прибудут гости.
Глянула на Райна глубокими зелёными глазами, пояснила, роняя быстрые слова:
- Бьёт в голову сильнее, чем бренди, но этого не замечаешь. Одной чарки непривычному человеку хватит. Настаивается в монастырях да на государственных подворьях, значит, просьба осушить чару - это не просто гостеприимство. Политика, и вера.
Райн хмыкнул. Идея с монастырским стоялым медом ложилась в его оборонительную геометрию как идеальный, точный контрвыпад, против которого у просто не существовало готовой защиты. Камеристка Изабо, шурша юбками, тенью выскочила из спальни выполнять приказ, а Райн перевел взгляд на жену.
— Ты до безумия, до судорог в горле красива, душа моя. Я видал немало благородных леди на приемах в Эдинбурге, но ни одна из них не несла шотландскую шерсть с такой хищной, королевской статью, как ты. Твои темные волосы и эти зеленые глаза на фоне сине-изумрудных полос Бойдов — это чистая, безупречная геометрия совершенства, от которой у любого сердце остановится на третьем ударе.
Он бережно, едва ощутимо коснулся пальцами тяжелой жемчужной нити на её шее, переводя взгляд на аккуратный бархатный берет с белым пером, сдвинутый набок.
— Елизавета может сколь угодно мнить себя непревзойдённой. Но как только она переступит порог и увидит мою жену, вся её свита покажется стайкой общипанных уток. Ты затмишь их всех, Катриона, одним движением ресниц. А теперь — пойдем. Пора показать этой английской короне, как выглядит настоящая шотландская графиня.
- Странное у меня ощущение, что мы ждём не визита, а штурма, муж мой любимый, - Тихо заметила Катриона с улыбкой, глянув на Райна искоса. - И ещё более странное подозрение, что пушек приобрели недостаточно. Впрочем, ты так хорош, что должен сразить наповал всех фрейлин до того, как они успеют меня проклясть, а это, верно - половина войска. У меня и самой дыхание захватило, когда увидела. К слову, о дыхании. Дышать в этом так же неудобно, как в корсете?
- Никогда не носил корсет, - Райн попробовал вздохнуть поглубже, снова услышал легкий треск ткани и отбросил попытки приучить к себе дублет. – Но думаю, что он более неудобен. В нём китовый ус. Знаешь, я старался избегать придворной жизни. Хотя как один из наследников самого крупного приграничного клана, имеющего немалый вес, должен был присутствовать при всяческих церемониях. К счастью, двора в Эдинбурге как такового почти нет, королева юна и замужем во Франции. Никогда бы не подумал, что теперь двор придёт в дом.
- Я вовсе никогда о таком не думала даже, куда мне... - Катриона помедлила, прислушиваясь к надвигающемуся медленно грохоту колёс по мостовой. Легко пожала плечами. - Без гордости, конечно, тоже не обходится. Королева в гости к нам едет, каприз там, или нет! Архиепископ едет - хоть ещё неделю назад разве что Стерлинг заглянул бы, пёс бешеный. И за само это гордость, и особенно, вдвое, многократно за то, что в цветах семейных встречаю, с тобою рядом. Глупо? А кажется, нет.
- Когда ты довольна и счастлива, Эван молчит особенно тихо, душа моя.
Райн дёрнул плечами, чувствуя, как сырость пробирается под сукно дублета. Пальцы привычно, едва заметно перебирали витки стальной проволоки на эфесе эспады — чистая геометрия, успокаивающая нервы лучше любого эля. Из глубины подворотни доносилось глухое, утробное ворчание Хэмиша, который, кажется, до сих пор проверял, плотно ли сидят в ножнах клинки у парней. Райн скосил глаза на стоявшую рядом супругу. Его Катриона. Два дня как жена, и каждый раз, когда он смотрел на неё, внутри утихало то застарелое эхо, которое нашептывал призрак покойного брата-близнеца.
- Поэтому постараюсь воздержаться от дуэли с Дадли, даже если он начнёт вести себя, как gawkit. Cамонадеянно полагаю, что ты будешь несчастна, если королева отрубит мне голову за царапину на щеке её фаворита.
- Если будет вести себя как gawkit, - пробурчала Катриона. - То царапай, но так, чтобы никто не смог за это отрубить голову. И ещё включи в список причин для моего несчастья твоё заточение в тюрьмы. К слову, любовь моя, есть ли у нас дом недалеко от Лондона, который скучал бы без хозяйки? Не к визиту этому спрашиваю - не выгнала бы меня королева из дома, и уж точно не дуэлям к Дадли, горы упаси. Просто - хочу, утром поняла.
- Моё домашнее имя - Feannagag, Воронёнок., - под приближающийся грохот копыт, улыбнувшись, ответил Райн. - Потому что мачеха - Ворона сражений. И в Беддгелерт, почти у самых корней Сноудона, есть дом, который отец подарил мне в день, когда я стал мужчиной. Nead Feannagaige. Гнездо Воронёнка.
Грохот копыт по мокрой брусчатке разорвал туманную пелену. Из серой хмури, точно чудовищный жук, выплыла громоздкая, лакированная венецианская карета, украшенная золоченой резьбой и королевскими гербами. Вокруг нее гарцевали гвардейцы в тюдоровских колетах, их лошади тяжело дышали, выбрасывая из ноздрей белые хлопья пара. Колесница Тюдоров остановилась у самых ворот с грубым, протяжным скрипом тормозных колодок.
Райн прищурился, оценивая геометрию пространства и расстановку сил. Слишком много стражи для простого визита вежливости. Елизавета не доверяла шотландцам, даже если те были женаты на богатых лондонских невестах. Лакей в расшитом ливрее с поклоном распахнул тяжелую дверцу кареты, и из лакированного нутра, шурша немыслимым количеством юбок, на подножку ступила Глориана. Повелительница Англии. Её глаза — маленькие, цепкие, лишенные ресниц и темные, как болотная вода — скользнули по фасаду особняка, задерживаясь на окнах, будто выискивая засаду или тайных стрелков. Райн почувствовал, как этот взгляд прошёлся по его лицу, взвесил его, оценил длину эспады и ширину плеч, после чего переместился на Катриону. В этом взгляде не было женской мягкости — там была холодная, расчетливая государственная мудрость, смешанная с изрядной долей подозрительности.
Королева сделала первый шаг по мокрому ковру, который слуги поспешно бросили ей под ноги, и туман над Блэкфрайерс словно стал еще гуще, впитывая в себя тяжелый аромат её духов, призванных заглушить запах старой шерсти, пота и немытого королевского тела. Из лакированного чрева венецианского монстра, вслед за королевой, на землю ступил мужчина, чье появление заставило Райна перенести вес тела на носки сапог. Граф Лестер. Роберт Дадли. Королевский фаворит, шталмейстер и, судя по слухам, добравшимся даже до туманных шотландских нагорий, человек, умевший пускать кровь врагам с такой же изящной улыбкой, с какой он подносил Ее Величеству перчатки на балах.
Райн окинул его быстрым, оценивающим взглядом бывалого дуэлянта. Дадли был хорош породистой, лощеной красотой. Густые, коротко подстриженные темные кудри обрамляли холеное лицо, а аккуратная, ухоженная бородка клинышком подчеркивала волевой подбородок. На нем был роскошный колет из черного, как безлунная ночь, лионского бархата, до того плотного, что он казался матовым. Каждый шов, каждая линия этого одеяния были выверены с точностью, которая пришлась бы по душе любому мастеру дестрезы — ни единой лишней складки, сковывающей движение, ни единой детали, способной помешать руке лечь на эфес. В левой руке, обтянутой тончайшей лайковой перчаткой, Лестер небрежно держал вторую, снятую перчатку из мягкой коричневой кожи. Правая же его ладонь, украшенная массивными перстнями, покоилась на сложной, витой гарде придворной рапиры. Райн приметил эту ладонь сразу: пальцы длинные, сильные, привыкшие не только к шелку королевских юбок, но и к хорошей толедской стали. От этого господина пахло не просто дорогим мускусом и амброй — от него веяло тонким, едва уловимым ароматом амбиций, пороха и придворных интриг, способных удавить человека быстрее, чем пеньковая веревка.
Дадли остановился на полшага позади Елизаветы, бросив на Райна и Катриону быстрый, цепкий взгляд. В них сквозило легкое, едва прикрытое вежливостью высокомерие южанина, смотрящего на диких шотландцев, которых волею судеб занесло в приличный лондонский дом. Он не смотрел как враг — он смотрел как хозяин положения, оценивающий качество новой гончей, приведенной на псарню.
«Ну что за павлин. Столько золота на одном колете, что если я случайно задену его своей эспадой, мы сможем безбедно жить в Эдинбурге до конца дней».
Лестер тем временем чуть заметно улыбнулся кончиками губ, и эта улыбка была сколь любезной, столь и холодной, словно лед на зимней Темзе.

Следом за венецианской колесницей, тяжело покачиваясь на кожаных рессорах, подкатила вторая карета — строгая, обтянутая черной кожей, лишенная вычурной позолоты, но дышащая той зловещей, вековой властью, которая Райну всегда казалась куда опаснее королевских гвардейцев. Из неё, опираясь на резной деревянный посох с набалдашником, неторопливо выбрался человек, при виде которого хотелось выругаться. Архиепископ Кентерберийский. Примас всей Англии. Райн подобрался, чувствуя, как внутри ворохнулась застарелая шотландская неприязнь к англиканским прелатам. Архиепископ был стар, но та особая сухая крепость, с како