– Откуда будете?
Вот этот вопрос был ожидаем, ибо был обычен для ворот, особенно торговых: чужака следовало хотя бы спросить, кто он такой, прежде чем впускать внутрь. Необычным было скорее то, насколько невозможным окажется правдивый ответ. Объяснять человеку, честно стоящему на княжеской службе, что они несколько мгновений назад находились за пеленой и пришли сюда по Древу, казалось ненужной жестокостью.
– Из Шотландии.
Витязь моргнул.
– Это где?
– Далеко.
– Насколько далеко?
Райн задумался, потому что честный ответ «в другом мире» почти наверняка породил бы больше вопросов, чем хотелось отвечать у ворот.
– Если пешком, боюсь, не дойдёшь.
- Мы и не шли, - добавила Катриона с неприкрытым довольством, светло улыбнулась стражнику. - Очень удобно.
Седоватый кашлянул в кулак. Молодой бросил на него укоризненный взгляд, потом снова посмотрел на Райна, уже с подозрением, смешанным с невольным любопытством.
– Имена?
– Ранульф Бойд. Это жена моя, Екатерина.
На слове «жена» Райн сделал едва заметное ударение. Не потому, что считал необходимым объяснять семейное положение каждому встречному стражнику, а потому, что рассказ Греня о местных брачных порядках ещё слишком хорошо сидел в памяти. Если Смольград действительно имел привычку хватать подходящих мужчин и записывать их в состязание за княжну, Райн предпочитал расставить все необходимые камни на доске заранее. Стражник, однако, отреагировал совсем не так, как он ожидал. Взгляд витязя скользнул по его плечам, груди, мечу, задержался на лице, потом столь же внимательно оценил одежду, кольца и Катриону рядом. После этого мужчина почему-то посмотрел на седоватого. Тот медленно перестал улыбаться. Райн заметил обмен взглядами и мысленно выругался.

– Купец?
– Нет.
– Наёмный меч?
– Нет.
– Боярин?
Райн на мгновение задумался над наиболее близким соответствием.
– Лэрд.
Четверо витязей молчали.
– Землевладелец, – со вздохом пояснил Райн, не желая вдаваться в сложные  для понимания подробности типа «граф», «магистров сын», «богинев пасынок» и прочие полезные в жизни титулы. Понимание на лицах появилось немедленно, и Райну оно совершенно не понравилось. Седоватый медленно оглядел его ещё раз, теперь уже с выражением человека, у которого отдельные кусочки неожиданно сложились в весьма занятную картину.
– Земля есть?
Вот теперь Райн слегка прищурился. До этого всё укладывалось в обычный допрос у ворот, но владения чужеземца к безопасности смольградского рынка отношения имели мало, а значит, линия разговора неожиданно пошла куда-то в сторону.
– Есть.
– Много?
– Мне хватает. А тебе зачем?
- Но если у вас есть лишняя земля, - задумчиво заметила Катриона, - мы бы взяли, если цена подходящая окажется. И доставка в Шотландию - за ваш счёт.
Молодой витязь не смутился, только кивнул куда-то в сторону города, словно одного этого движения было достаточно, чтобы объяснить все странности мира.
– Порядок княжеский. Всякого приезжего достаточного состояния велено спрашивать. А земли нам самим не хватает.

И вот тогда Райн вспомнил Греня уже без всякого веселья. Не слова даже, а выражение лица торговца, когда тот советовал заранее объявлять о женатости, вспомнил рассказ о богатых приезжих, которых сначала записывали в состязание, а потом интересовались их желаниями, и понял, что эта совершенно идиотская история, которую ещё четверть часа назад приятно было обсуждать как чужую нелепость, внезапно обрела перед ним широкие плечи, пластинчатый доспех и княжеские полномочия. Седоватый между тем спросил:
– Здоров?
Райн медленно повернул к нему голову.
– Пока да.
– Оружием владеешь?
Райн посмотрел на эспаду у собственного бедра, затем на витязя.
– Нет. Ношу, чтобы штаны не сдувало.
Молодой всё-таки фыркнул, однако старший даже не улыбнулся. Он что-то прикинул про себя, посмотрел на Катриону, снова на Райна и спросил с той самой невозмутимостью, которая заранее делала вопрос особенно скверным:
– Лет тебе сколько?
Райн закрыл глаза на один удар сердца и очень спокойно ответил:
– Двадцать пять. И прежде чем ты задашь следующий вопрос – женат. Вот она жена. Живая, настоящая, законная. Стоит рядом, держит меня за руку и, если понадобится, готова подтвердить.
- Подтверждаю и без надобности лишней, - кивнула Катриона спокойно. - Женаты мы пред богами и людьми.
Райн ещё немного посмотрел на широкоплечего витязя, затем на седоватого, который, судя по выражению лица, успел увидеть эту сцену уже не единожды и потому относился к княжескому распоряжению с тем философским спокойствием, какое приобретают люди, не обязанные сами исполнять его на ристалище. Спорить здесь было не о чем. Отказ, если Грень не соврал, стоил половины имущества. Конечно, было бы интересно поглядеть, как здешний князь будет объяснять отцу, мачехе и дяде, что ему теперь принадлежит половина земель Бойдов, но… Участие пока не стоило ничего, кроме некоторого времени, а уж проиграть состязание при необходимости Райн как-нибудь сумеет, хотя одна мысль о намеренном поражении неприятно царапнула самолюбие. Впрочем, решать это сейчас не требовалось. Он вздохнул, будто соглашался принять ещё одну совершенно ненужную заботу, и кивнул седоватому.

– Ладно, записывай на своё состязание, так уж и быть. Ранульф Бойд, двадцать пять лет, женат, землёй владею, оружием пользоваться умею, здоровье пока позволяет совершать глупости по распоряжению чужих князей. И если там имеется отдельное место для примечаний, напиши крупно: жена присутствует лично. Чтобы потом никто не говорил, будто княжну я получил по недоразумению.
Седоватый хмыкнул, подозвал сидевшего возле ворот писца и принялся повторять ему имя, дважды переспросив непривычное «Ранульф», а Райн дождался, пока тот закончит царапать что-то на своей дощечке, и лишь тогда перешёл к вопросам куда более полезным. Солнце ещё стояло высоко, однако возвращаться в Даннотар в тот же день уже не хотелось: если они действительно собирались понять, куда исчезла Василиса Кащевна и почему возле Смольграда видели людей её неприятного батюшки, разумнее было хотя бы одну ночь провести здесь. Кроме того, появляться утром из ниоткуда и исчезать вечером туда же – хороший способ заставить стражу запомнить приезжих куда лучше, чем им хотелось бы.
– А теперь, раз уж я у вас почти жених и потому, надо полагать, человек благонадёжный, скажи лучше полезное. Где здесь можно переночевать так, чтобы утром обнаружить при себе кошель, меч, сапоги и ту же самую жену? Последнее особенно важно. Нам не нужны княжеские палаты, но и состязаться ночью с местными ворами за право владения собственными штанами я не расположен. Хорошая постоялая изба, чистая, с отдельной горницей, где хозяин не подмешивает сонное зелье в пиво и не продаёт сведения о богатых постояльцах через заднюю дверь. Есть такая?
- И где делают хороший сбитень, - добавила Катриона невозмутимо. - Это тоже важно.

Широкоплечий усмехнулся, седоватый же отнёсся к вопросу совершенно серьёзно и начал объяснять дорогу к какому-то двору возле пристани, принадлежавшему вдове бывшего дружинника, где останавливались состоятельные купцы и где, по его словам, воров не водилось хотя бы потому, что хозяйка однажды поймала такого в своей кладовой и сломала ему ухватом руку, а сбитень варили такой, что усы закручивались винтом. Да и не только усы.  Райн выслушал описание с одобрением: вдова ему заранее понравилась, а ещё больше понравилось расположение двора – достаточно близко к торгу, реке и пристани, чтобы слышать новости, но в стороне от самой шумной площади. Он уже собирался поблагодарить, когда вспомнил увиденное сверху и посмотрел в сторону левого края посада, хотя отсюда каменные столбы и клетки скрывались за крышами.

– И ещё одно. Мы сверху шли, с кряжа, оттуда весь посад видно. Возле капища на пригорке стоят камни, а между ними клетки. Большие. И люди возле них. Что там держат?
Вот теперь веселье с лиц витязей ушло слишком быстро, чтобы Райн этого не заметил. Не страх – скорее неловкость людей, которых спросили о вещи вполне обычной для них самих, но неприятной для объяснения чужаку. Седоватый перестал возиться с ремнём щита и посмотрел туда же, куда только что глядел Райн.
– Приговорённых, – ответил он наконец. – Да не всяких. Душегубов, святотатцев, колдунов чёрных, изменников, иной раз пленных, ежели кровь за ними большая. До Перунова дня держат.
Райн почувствовал, как Катрионина ладонь чуть изменила положение в его руке, и не стал спрашивать сразу, хотя продолжение уже угадывалось достаточно ясно. Каменные столбы, жертвенник, клетки не возле острога, а возле капища – линии складывались сами.
– А в Перунов день? – всё же спросил он.
Седоватый пожал плечом.
– Кого князь помилует – того выпустят. Кого волхвы богам назначат – того богам и отдадут. Иных на поединок выводят. Есть старый обычай: если обречённый выстоит против воина и Перун даст ему победу, значит, бог сам суда людского не принял. Тогда отпускать положено.

Райн невольно оглянулся на Катриону, потом снова на витязя, потому что Смольград за несколько минут успел предложить ему состязание за чужую княжну, гостиницу под управлением воинственной вдовы и клетки с людьми, которым позволялось отвоевать жизнь оружием. И всё это местные сообщали с совершенно будничным видом, словно речь шла о цене овса.
– Понятно, – произнёс он наконец. – Значит, к клеткам без надобности не лезем, в постоялом дворе ищем вдову с ухватом, а на состязание я уже записан. Хорошо устроились. Мы ещё на площадь не вышли, а у меня здесь появились жильё, обязанности и возможность получить вторую жену.
Он повернулся к Катрионе и мягко потянул её за руку к воротам, но, сделав первый шаг, всё же оглянулся на седоватого.
– Кстати, когда состязание?
Вот это следовало узнать непременно. Хотя бы затем, чтобы понимать, сколько времени у него осталось на то, чтобы выяснить здешние правила прежде, чем Смольград придумает для него ещё какие-нибудь. Седоватый витязь уже собирался махнуть им в ворота, но на последний вопрос Райна остановился и посмотрел на широкоплечего товарища, словно прикидывая, кому из них выпадет удовольствие объяснять чужеземцу, во что тот только что согласился ввязаться. Молодой ответил на взгляд коротким смешком и демонстративно отвернулся к подъезжавшей телеге, предоставляя старшему разбираться самому, отчего седоватый негромко обозвал его чем-то нелестным, а затем повернулся к Райну и опёрся локтем о край щита.
– Завтра с утра и начнут. Как солнце над лесом поднимется, у Перунова капища сбор, там имена сверят, жеребьёвку проведут и скажут, кому куда. Само состязание не одно, потому за день, может, и не управятся. Сперва обычные испытания: бег в доспехе, бревно, камень, лук, копьё. Не всё каждому, жеребий решает. Потом оружие. Меч, топор, копьё, кто с чем вышел и что судьи назначат. Насмерть биться не велено – князю женихи живыми нужны, да и Перуну, говорят волхвы, куда приятнее хороший бой, чем дурак, зарубленный на первом круге. Убьёшь нарочно – сам из состязания вылетишь, а там ещё вирой обложат. Случайно... ну, на то бой. Бывает.

Райн слушал уже внимательнее. Всё это оказалось гораздо ближе к обычному воинскому испытанию, чем к турниру, на который его позвала Елизавета, и потому даже любопытнее. В английском ристалище слишком многое зависело от того, как человек одет, чей герб несёт, кто смотрит с помоста и насколько дорого стоило железо, в котором он намеревался красиво доказать собственную доблесть. Здесь, судя по рассказу, собирались сперва заставить мужчину побегать, потаскать тяжести, пострелять, пометать, а затем ещё и проверить, способен ли он после всего этого драться. Грубовато, зато в подобной проверке имелся здравый смысл, хотя мысль о жребии Райну не понравилась: он предпочитал заранее знать правила пространства, в котором предстояло работать.
– А дальше? – спросил он. – Допустим, я не уроню бревно себе на ногу, не застрелю судью и каким-нибудь чудом переживу остальные ваши развлечения.
Седоватый усмехнулся.
– Тогда останутся лучшие. Их уже попарно сведут. Там проще: один против одного, пока не сдастся, не упадёт или судьи не остановят. Кто всех пройдёт, тот и победитель. Только одной силой там редко берут. В прошлом году один такой богатырь был – камень поднял, какого трое едва ворочали, копьё чуть не за ограду метнул, а в кругу его сухой китежградец минуты за две уложил. Большой очень долго думал, прежде чем повернуться. А сухой не ждал. Только жениться не захотел, жаль.

Это Райну понравилось настолько, что он невольно улыбнулся. Наконец в Смольграде обнаружился обычай, против которого он ничего не имел. Седоватый рассмеялся, а потом, вспомнив, кому именно всё это рассказывает, покачал головой.
– Тебе, женатому, оно и вовсе проще. Победишь – княжну брать никто силой не заставит. Просишь награду по достоинству и свободен. Проиграешь – тоже свободен. Главное, раз уж записался, утром явись. Вот не явишься – тогда сочтут отказом, и начнётся вся эта дурь с вирой и имуществом, про которую тебе, видно, уже рассказали. Значит, завтра с рассветом поешь, оружие возьми и к капищу приходи. Доспех можешь свой, можешь без него, смотря что назначат, на испытаниях скажут. Щиты там выдадут одинаковые, чтобы богатый не притащил дверь в железе, а бедный не вышел с доской от курятника. Клинки перед боем осматривают. Чары на себе иметь нельзя – ни на силу, ни на быстроту, ни на крепость тела. Волхвы проверяют. Обереги обычные не запрещены, пока они только берегут, а не помогают победить.
Вот на этом месте Райн чуть приподнял бровь. Правило было интересным уже хотя бы потому, что провести границу между «бережёт» и «помогает победить» в мире, где боги вполне могли вмешиваться в человеческие дела лично, казалось занятием неблагодарным.

– А оружие своё можно?
– Если подходит для круга и судьи дозволят – можно. Но скажешь заранее, чем владеешь. Завтра при записи оружия спросят ещё раз.
– Меч.
Седоватый кивнул, но молодой витязь, до сих пор изображавший чрезвычайную заинтересованность телегой, вдруг обернулся.
– Только меч?
Райн посмотрел на него.
– Для начала.
Тот осклабился, и по этой улыбке Райн понял, что завтра на площади у него, вероятно, появится хотя бы один искренне заинтересованный зритель. Старший тем временем махнул писцу, чтобы тот сделал ещё какую-то помету возле Райнова имени, после чего наконец отступил от прохода.
– Вот и всё. Завтра утром у капища. Не проспи. Княжна красавица.
Райн посмотрел на Катриону, всё это время стоявшую рядом, потом снова на седоватого и с совершенно серьёзным видом покачал головой.
– Не годится. Моя красивее. Придётся побеждать ради другого приза.
И уже проходя с женой в ворота, он подумал, что мир определённо обладал отвратительным чувством юмора. Через два дня ему предстояло выступать с мечом перед английской королевой, парадных лат у него по-прежнему не было, зато теперь совершенно неожиданно появилась возможность размяться накануне – в чужом мире, перед каким-то Перуном и ради права не жениться. Если завтра выяснится, что среди испытаний имеется ещё и чистка кольчуги, Райн будет вынужден признать смольградские состязания идеально устроенными.
– Душа моя, а кто такой этот Перун, собственно?
– Перун? — Катриона задумалась, подбирая слова. – Старый бог, громовник. До крещения ему молились воины, княжьи люди прежде всего. Гром его, молния его. Просили силы в бою, победы, оружие ему посвящали, и клясться его именем полагалось крепко: такую клятву не нарушают без расплаты. – Она досадливо повела плечом. – Только... У нас ведь его давно богом не зовут, хоть как гром загремит — иные всё равно вспомнят. Так что, если здешний Перун настоящий и сейчас где-нибудь тут бродит, всё, что я знаю, считай устаревшим, а то и неверным. Вряд ли, конечно, далеко от корня отошло, но ведь как знать.

Райн покивал, поглядывая поверх голов прохожих туда, где над крышами посада время от времени показывалась голова каменного воина. Громовник, покровитель воинов и княжьих людей, оружие, клятвы, победа – с каждым новым Катриониным словом незнакомое имя становилось понятнее, а вместе с тем уходило и лёгкое недоверие, которое неизбежно вызывал всякий новый бог, особенно если на следующий день предстояло явиться к его капищу и развлекать его состязанием. С таким, пожалуй, договориться будет проще. Не потому, что Райн считал всех воинских богов одинаковыми, после Бадб подобная самоуверенность была бы особенно глупа, но ремесло всё-таки создавало некоторую общность языка. Воину не требовалось объяснять, зачем человек берётся за меч, почему одна победа бывает достойнее другой и отчего клятва иногда весит больше жизни. Если же Перун ещё и предпочитал честную силу хитрым подношениям, то начинать знакомство можно было без мучительных попыток угадать, какие цветы ему нравятся и какого цвета козла следовало резать на рассвете.
– Значит, воин, – заключил Райн негромко. – Уже легче. С богом воинов я, пожалуй, скорее найду общий язык, чем с каким-нибудь покровителем мудрости, которому пришлось бы долго объяснять, почему я добровольно записался в состязание за чужую невесту в присутствии собственной жены.
Мысль постепенно складывалась во вполне практическую. Если завтра всё происходило перед Перуном, то относиться к состязанию как к балагану уже не стоило. Проиграть нарочно, как он ещё недавно предполагал, означало бы выйти перед богом воинов и устроить представление вместо боя, а вот это Райну не нравилось уже самому, независимо от того, заметит громовник обман или нет. Перед людьми можно было иногда покривляться. Перед богом, чьим именем клялись и которому посвящали оружие, лучше либо не выходить вовсе, либо делать то, зачем вышел, как следует.
– Только вот проигрывать нарочно теперь не буду, – решил он вслух. – Если уж завтра полезу к нему на площадь с мечом, дурить перед хозяином капища невежливо. Пусть сам решает, понравилось ему или нет. Бадб, во всяком случае, всегда предпочитала честную кровь красивым речам.
Он ненадолго задумался, вспоминая всё, что Катриона сказала о клятвах и посвящённом оружии, и большим пальцем провёл по костяшкам её руки. С богами у него вообще отношения складывались куда понятнее, чем с их служителями. Бог мог быть страшен, своенравен, даже жесток, но по крайней мере имел собственную волю. Люди же обладали отвратительной привычкой сначала объявлять эту волю известной, потом передавать толкование детям и внукам, а через несколько поколений уверенно объяснять друг другу, чего желает существо, которого никто из них никогда не спрашивал. Вчерашнее вмешательство мачехи продемонстрировало это достаточно наглядно.
- Случайно лучше тоже не проигрывай, - заметила Катриона, прижимая его руку к себе плотнее. - Княжна - княжной, а мне нужен живой и здоровый муж. Хм. Наверное, уже поздно о таком думать, но там, на рынке оно казалось забавным приключением, а здесь вот серьёзным и реальным стало. Состязание это, клетки, некромаги, пропавшая чародейка, на которую я похожа. Стража, к слову, не спутала, но речь не о том. Зачем именно мы здесь? Просто погулять, или всерьёз в местные беды втягиваемся, не потому, что просят, а потому, что они своими схожими бедами откликаются?

Вопрос был не из тех, на которые стоило отшутиться первой удачной фразой, хотя соблазн имелся: ещё утром он просто ушёл в лес, потому что не хотел видеть людей, а теперь оказался в другом мире, записанным в претенденты на руку чужой княжны. В другое время этого уже хватило бы для дурной песни. Райн тряхнул головой, раскладывая услышанное так, как привык раскладывать пространство перед схваткой: отдельно то, что было делом, отдельно то, что лишь напоминало знакомые беды, и отдельно – то, что пока вообще существовало только в виде слухов. Состязание уже стало делом хотя бы потому, что его туда записали, пропавшая Кащевна касалась Катрионы лишь странным сходством, происхождения которого никто не понимал, Кащеевы люди у пристани были тревожной подробностью, но ещё не поводом объявлять им войну, болезнь князя и Скородум пока оставались внутренней смольградской историей, сколько бы неприятно знакомых линий в ней ни виделось. А вот некромагия... она действительно отзывалась слишком знакомо, и это было хуже всего, потому что память отлично умела заставить человека принять чужую войну за продолжение своей.
– Сначала мы пришли просто погулять, – сказал он наконец негромко, не высвобождая руки из её объятий и даже немного повернув кисть, чтобы переплести пальцы с её пальцами. – И я не стану задним числом делать вид, будто с самого начала привёл тебя сюда спасать князей и разгадывать Кащеевы тайны. Мне было любопытно. Тебе тоже. Потом выяснилось, что место куда занятнее, чем выглядело, и да – кое-что здесь слишком похоже на то, что мы уже видели. Больной властитель, рядом человек, которому его слабость очень кстати, чёрная ворожба где-то на краю, мертвечина, пропавшая женщина, которая шла по тому же следу. Это всё цепляет меня не потому, что кто-то попросил, а потому, что я уже знаю цену тому моменту, когда все видят отдельные странности и каждый решает, что это пока не его беда. Так некромаги и становятся общей бедой – сперва у кого-то одного плохо спит покойник, потом у другого пропадает человек, потом третьему кажется, что холод среди лета просто погода, а через месяц приходится рубить две сотни мертвяков под чужой крепостью.
Он на мгновение замолчал, глядя вперёд, где между навесами снова показывался серый каменный бок Перуна. Мысль о Баркли пришла сама и тут же ушла, Райн не собирался позволять ей решать за него.
– Но это не значит, что теперь мы обязаны лезть во всё, что здесь плохо лежит. Я завтра выйду на состязание, потому что уже дал слово. Сегодня мы найдём ночлег, поедим, послушаем людей. И если в какой-то точке выяснится, что для тебя или ребёнка здесь есть опасность, которой я не могу ни понять, ни удержать, мы уйдём. Я не собираюсь расплачиваться вами за чужой город только для того, чтобы потом самому себе нравиться. Так что зачем мы здесь? Сейчас – смотрим. Потом, если увидим, что можем сделать что-нибудь полезное без безумной цены, вмешаемся. Если окажется, что это просто местная драка за власть, пусть местные и дерутся. А если под ней действительно сидит та же дрянь, с какой мы уже сталкивались, тогда, боюсь, пройти мимо мне будет трудно. Только не путай это с тем, что я решил спасать весь этот мир по дороге с рынка.

От капища они пошли к ярмарочной площади не прямо, а той дорогой, которая сама подхватывала человека и несла его вслед за толпой. Смольград действительно жил торговлей: сюда сходились речные пути с севера и юга. Поэтому Райн довольно скоро перестал пытаться определить по одежде, откуда взялся очередной встречный, и ограничился тем, что держал Катриону за руку и не позволял людскому течению разделить их.
Сама площадь оказалась широкой, настланной толстыми деревянными плахами, уже отполированными тысячами ног, с лавками по краям и десятками временных навесов, между которыми оставили проходы ровно такой ширины, чтобы две телеги могли разъехаться, если возницы окажутся людьми добрыми, терпеливыми и не слишком дорожащими собственным временем. Посередине над всем этим торгом возвышался тот самый Перун – огромный каменный воин с секирой, молчаливо взиравший на торговцев, покупателей, бродячих музыкантов, фокусников и зазывал; вокруг него теснились деревянные помосты, пахло медовухой, горячей едой, дымом и смолой. Райн, невольно подняв голову на громовника, решил, что место для бога воинов выбрано занятное: если тот действительно слышал всё происходящее у своих ног, то к вечеру должен был знать цены на мех, достоинства трёх сортов мёда и совершенно точно – кто в Смольграде с кем спит.

Рынок стоил того, чтобы сюда прийти хотя бы ради одного зрелища. У длиннобородого старика лежали горками восковые свечи толщиной с запястье, янтарные бусы, гребни из кости и маленькие резные идолы, рядом женщина с закатанными рукавами торговала холстом, льняными рубахами и поясами, убеждая каждого проходящего мужчину, что именно его нынешний пояс уже позорит род до седьмого колена. Дальше висели меха – беличьи, куньи, лисьи, соболиные, – соседствуя с ремнями, ножнами, кошелями и сапогами. Через два навеса начиналось железо: топоры, ножи, наконечники копий, кольца для кольчуг, пешни, крючья, серпы, подковы, и над всем этим стоял такой звон, словно маленький кусок кузницы решил перебраться на рынок и продолжить работу здесь. Ещё дальше продавали оружие уже не крестьянское: добрые мечи, круглые щиты, кольчуги, шлемы, копья и луки. Еда начиналась внезапно и сразу со всех сторон. На решётках шипела речная рыба, истекая жиром на угли; висели связки сушёных лещей, стояли кадушки с соленьями, горшки с творогом и сметаной, корзины репы, лука, чеснока, гороха, яблок и каких-то мелких жёлтых ягод, которые продавец настойчиво советовал есть с мёдом. Мёд здесь был отдельной державой: светлый, тёмный, густой, жидкий, с травами, ягодами, орехами, медовуха – ещё одной. Пекли лепёшки, продавали горячее мясо прямо с ножа, женщина в красном платке зачерпывала из огромного горшка кашу такой густоты, что деревянная ложка стояла в ней сама. Над всем этим тянуло дымом, рыбой, хлебом, конским потом, кожей, воском, дёгтем и нагретым солнцем деревом, а ближе к пристани в общую смесь снова врывался острый запах свежей смолы.

Но Райн довольно быстро понял, что главный товар сегодня продавали бесплатно. Слухи. Они были повсюду. Не произносились громогласно, не требовали отдельного места – переходили из рук в руки вместе с монетами, передавались над бочками, вплетались в торг, начинались у рыбницы, обрастали подробностями возле оружейника и к противоположному краю площади добирались уже совершенно иной историей.
– Князь-то наш совсем плох, – рассказывала толстая торговка соленьями покупательнице, выбирая для неё огурцы и понижая голос ровно настолько, чтобы слышали ещё человек шесть. – Третью неделю, почитай, из терема носа не кажет. Лекарей сколько перебывало – и здешние, и приезжие, и травник один с верховьев, который будто бы мёртвого на ноги ставил. Никто ничего сделать не может. А я тебе говорю: не хворь это. Хворь так человека не сушит.
- Любопытно, - задумчиво замутила Катриона, - а знахарку лесную, никому тут не ведомую, к князю допустят? Не спорю с местными лекарями, но вдруг и пригожусь. Не нравятся мне внезапные тяжелые болезни, особенно неизлечимые. - помедлила, рассмеялась, глядя на Райна. - Не стану спасать всех больных по дороге домой, но пройти мимо такого - трудно!
Райн пожал плечами.
– Мне рассказывали одну историю. Не знаю, сколько в ней правды, но сейчас она почему-то вспомнилась. Был король – старый воин, когда-то сильный, разумный, державший в руках большую землю. А потом словно угас. Состарился едва ли не за несколько лет разом, сидел согнувшись, едва говорил, ничего не решал, ни во что не вмешивался, а возле него всё это время находился советник. Очень заботливый. Настолько заботливый, что постепенно начал говорить вместо государя, решать вместо него и объяснять всем вокруг, чего государь якобы хочет. И чем слабее становился король, тем больше власти оказывалось у советника. Удобное совпадение.
Он покосился на Катриону, давая ей самой услышать сходство, и продолжил:
– Потом туда пришёл старик. Странник, чародей – называй как хочешь. Его, разумеется, попытались оставить без оружия прежде, чем подпустить к королю, и он с совершенно невинным видом согласился, только свой посох отдавать не захотел: мол, что вы, добрые люди, старика без палки оставите? Его пропустили. Зря, как вскоре выяснилось. Потому что король был не просто стар и болен. Его годами держали в чужой воле, травили не одним зельем, а страхом, словами, чарами – всем понемногу, пока человек сам не поверил, что превратился в дряхлую развалину. Чародей выгнал из него чужое влияние, и старик вдруг распрямился. Не сделался юношей, конечно. Просто снова оказался тем человеком, которым был всё это время под нанесённой на него дрянью.
Райн ненадолго замолчал. Теперь уже он смотрел в сторону дальнего города, стены которого время от времени проглядывали между крышами.
– А самое занятное даже не это. Советник при нём был не главным. За ним стоял другой чародей, которому нужен был не сам король, а его земля – желательно слабая, разобщённая и неспособная вовремя поднять людей. Потому не требовалось убивать государя. Мёртвый король иногда создаёт наследника, месть, войну, объединяет людей. А живой король, который ничего не решает, зато формально всё ещё сидит на своём месте, бывает гораздо полезнее. Особенно если рядом всегда имеется человек, готовый растолковать его волю.

Ориентировочно 23 июля 1559
https://www.youtube.com/watch?v=0JQ0xnJyb0A

Утро в Смольграде начиналось не с петухов, а со звона. Где-то у пристани били железом о железо, созывая людей к работе, ему отвечал колокол с дальнего берега, потом загремела телега по настилу улицы, во дворе постоялого двора заржала лошадь, и к тому времени, когда Райн с Катрионой вышли наружу, город уже окончательно проснулся. После вчерашней жары воздух казался прохладным, над рекой ещё лежала тонкая белёсая дымка, крыши были мокры от росы, но солнце уже поднялось над лесом и понемногу золотило верхушки домов. Райн шёл налегке, эспада на поясе, лук в налучье за плечом, колчан рядом, никаких лишних вещей. Вчерашние слова о том, что оружие можно принести своё, он запомнил, а оставлять хорошую новую покупку в горнице именно в тот день, когда судьба могла потребовать стрелять, казалось почти оскорблением здравого смысла.
Капище сверху выглядело куда меньше, чем вблизи. Каменные столбы поднимались на человеческий рост и выше, грубо вытесанные знаки на них были подведены красной краской, а посередине площадки стоял низкий жертвенник, почерневший от огня и старой крови. Пахло золой, можжевельником, свежескошенной травой и чем-то металлическим. За камнями темнели клетки, Райн намеренно не задержал на них взгляда, хотя заметил, что сегодня возле каждой стояло по дружиннику. Всё пространство вокруг капища уже заполнили люди. Сами участники держались ближе к ограде, зрители теснились дальше по склону, торговцы каким-то непостижимым образом успели поставить два навеса с питьём и едой, а мальчишки заняли все камни и деревья, откуда было видно происходящее. Смольград, похоже, собирался сделать из княжеского брачного затруднения хороший праздник и совершенно не видел в этом противоречия.
У входа участников встречали вчерашний седоватый витязь и двое писцов. Перед ними лежали дощечки с именами, и проверка шла обстоятельно: имя, происхождение, возраст, семейное положение, оружие, которым человек владеет. Последнее спрашивали особенно внимательно. Райн успел услышать топор, копьё, меч, лук, сулицу и даже палицу, прежде чем очередь дошла до него. Седоватый поднял глаза от дощечки и сразу ухмыльнулся.
– А, шотландец всё-таки явился, – приветствовал он Райна, отыскал нужную дощечку и, ведя пальцем по нацарапанным строчкам, начал читать вслух с тем особенным удовольствием, какое доставляет человеку хорошо записанная чужая нелепость. – Ранульф Бойд, двадцать пять лет, своей землёй владеет, здоров, к состязанию годен и, что писец вчера счёл необходимым отметить дважды, женат. Вижу, жена тоже никуда за ночь не делась, стало быть, тут ошибки нет. С оружием вот хуже: вчера сказал – меч, а сегодня ещё лук притащил. Что мне с тобой писать-то, шотландец? Чем на самом деле владеешь?
– Всем понемногу, но записывай меч и лук, – Райн невольно покосился на Катриону при слове «женат», потому что предусмотрительность вчера действительно оказалась почти пророческой, затем снял с плеча новый лук и протянул его витязю. – Лук вчера ещё лежал на прилавке, потому и хвастаться им было рано. Сегодня мой. Стрелял из него, мне подходит. А если вы всякому оружию, которое человек умеет держать в руках, отдельную черту ставите, до полудня отсюда не уйдём. Лучше оставим богам и судьбе возможность удивить меня чем-нибудь другим.
Седоватый хмыкнул и передал лук старшему лучнику, стоявшему возле стола. Тот осматривал оружие без разговоров и без той почтительной осторожности, с какой дорогую вещь берёт купец. Проверил плечи, места склейки рога и дерева, тетиву, несколько раз согнул лук, прислушиваясь не столько к звуку, сколько к тому, как он отдаётся в ладонях, после чего натянул примерно до половины и уже тогда бросил на Райна быстрый взгляд. Хорошее оружие знающий человек узнавал без цены и похвалы продавца. Мечу досталось не меньше внимания, его вынули из ножен, осмотрели клинок, провели пальцами вдоль долов, проверили гарду и рукоять, а потом передали человеку возле жертвенника, который, по всей видимости, искал уже не трещины и зазубрины, а чары. Райн следил спокойно. Ни на мече, ни на новом луке ничего такого быть не должно было, зато ему самому было любопытно посмотреть, насколько серьёзно здешние относятся к собственному правилу не помогать себе в состязании ворожбой.

Жребий тянули возле жертвенника, и вот здесь весёлый гомон постепенно стих сам собой. Высокий седой волхв бросил в огонь пригоршню трав, терпкий дым потянулся между камнями, ветер на мгновение прижал его к земле, потом поднял вверх, и Райн прислушался к короткой молитве с куда большим вниманием, чем ожидал от себя. Никаких просьб даровать любимцу победу он не услышал. Перуна просили увидеть силу без похвальбы, мужество без безрассудства и не позволить хитрости выдать труса за воина. Хорошие условия. С такими Райн был согласен, а потому, когда назвали его имя, вышел вперёд уже без вчерашней насмешки, коротко поклонился волхву и отдельно – каменному громовнику. Не как собственному богу и не изображая чужую веру, а так, как приветствовал бы хозяина, на чьей земле ему позволили выйти с оружием.
"Ма, мне бы лук и меч!"
Перед волхвом стоял широкий деревянный сосуд с костяными плашками. Райн сунул туда руку, пальцы сразу наткнулись на десяток совершенно одинаковых гладких граней, и привычка искать различие едва не заставила его начать перебирать их одну за другой. Он вовремя усмехнулся самому себе. Жребий именно потому и был жребием, что дестреза здесь ничем не помогала: ни линии, ни расстояния, ни положение тела не подсказывали, какой знак вырезан на скрытой от глаз стороне кости. Оставалось сделать то, что Райн вообще не любил, – довериться случайности. Он взял первую попавшуюся плашку и положил перед волхвом.
Тот перевернул её, увидел вырезанный знак и объявил:
– Лук. Стрельба после восхода, когда дымка сойдёт. Свой дозволен, коли уже проверен. Три расстояния, число стрел и цели узнаете на месте.
Райн посмотрел на лук у себя за плечом, затем через плечо на Катриону и медленно поднял бровь. Покупка, совершённая вчера почти из удовольствия, внезапно приобрела вид чрезвычайно своевременного решения.
– Хорошо, – только и сказал он и снова сунул руку в сосуд.
На этот раз выбирать вообще не стал. Пальцы коснулись кости – её и вытащил. Волхв перевернул вторую плашку, посмотрел на знак, затем на меч у Райнова бедра, и в морщинах возле его глаз появилось что-то очень похожее на улыбку.
– Меч. После стрельбы и первого отсева. Противника получишь отдельным жребием.
Седоватый витязь, стоявший неподалёку, громко заметил, что шотландец сам заявил оба оружия и теперь пусть не жалуется богам на последствия собственной болтливости. Райн посмотрел сперва на лук за плечом, потом опустил глаза к мечу на бедре. Из всего, что ему могли назначить, жребий выбрал ровно то, с чем он пришёл.
– Я и не жалуюсь, ­– ответил он, ловя кивок жены и понимая, что Лютень увешан чарами так, что светиться от них в пору.  – Пока мне кажется, что мы с вашим Перуном понимаем друг друга.
Волхв услышал. Посмотрел на него внимательнее, но ни обиды, ни неодобрения Райн в его лице не заметил. Только некоторое любопытство. Теперь утро обрело ясную форму: сперва лук, потом, если он не опозорится настолько, чтобы вылететь сразу, меч. Никаких брёвен, борьбы, камней и прочих способов выяснить, способен ли мужчина сделать руками то, для чего человечество давно придумало лошадей, телеги и нескольких крепких работников. Райн остановился возле жены, положил ладонь ей на поясницу и ещё раз посмотрел туда, где на другом конце площадки уже готовили место для стрельбы.
«Спасибо, ма».
Никакого ответа не последовало, но где-то на самом краю слуха прозвучал короткий женский смешок. Райн невольно усмехнулся в ответ.
– Душа моя, – сказал он с удовлетворением, – кажется, твой рассказ о громовнике был достаточно точен. По крайней мере, чувство приличия у него есть.
– Мне бы понравилось больше, если бы его присутствие ощущалось как-то иначе, чем туман, который постепенно тает под солнцем, – тихо ответила Катриона, обнимая его и прижимаясь к груди. – Словно... словно вот ты здесь побыл – и ушёл. И Лютень этот... один шепоток, просто показать – и он бы засветился на весь город, столько всего и на нём, и на броне, и на оружии. У меня много, много вопросов к волхвам этим.
Райн обнял её в ответ, и поверх Катриониной головы посмотрел туда, где у жертвенника ещё тянули жребий следующие участники. Впрочем, отсутствие бога ещё ничего не говорило о его жрецах, а вот Лютень говорил слишком многое.
– К волхвам у меня теперь тоже появились вопросы, – согласился он тихо, продолжая смотреть на людей возле капища. – Только я бы пока их не задавал. Если они действительно умеют видеть чары и пропустили его нарочно, то на прямой вопрос соврут. Если не умеют и просто изображают проверку — тоже соврут, только по другой причине. А если умеют, но не видят именно того, что сидит на Лютене, тогда они сами пока не знают ответа. Во всех трёх случаях спрашивать сейчас бесполезно. А на стрелковом ристалище, чисто случайно и оно само, никаких чар нет?
Он чуть отстранил Катриону, чтобы видеть её лицо, но рук не убрал. Именно последнее обстоятельство тревожило его больше остальных. Жрец мог быть куплен, запуган, ленив или просто глуп – всё это было привычно и потому не особенно интересно. Куда хуже, если защита Лютеня относилась к той разновидности ворожбы, которую здешние служители громовника не умели распознавать. Тогда состязание переставало быть просто устроенной Скородумом дорогой к княжеской дочери и становилось хорошим способом проверить, что именно способны видеть волхвы перед собственным богом.
Катриона кивнула, прикрыв глаза.
– Ты ведь можешь представить, что я сделала бы и с землёй этой - не только на стрельбище, – со столбами этими? Ну, если бы всерьёз хотела, чтобы победил кто-то нужный? Вот. Представь, что оно всё случайно здесь оказалось.
Райн посмотрел туда, куда Катриона словно бы указала ему не рукой, а самой мыслью: на утоптанную землю вокруг капища, на каменные столбы, обозначавшие границы священного места, на жертвенник, на дорожки, которыми участников разводили к разным испытаниям, на площадку для стрельбы дальше по склону. Ещё несколько мгновений назад всё это было для него просто пространством, устроенным людьми: столб поставлен здесь потому, что здесь требовалась граница, площадку выровняли потому, что по неровной земле неудобно состязаться, мишени вынесли туда, где за ними оставался безопасный склон. Теперь он заставил себя увидеть ту же фигуру иначе – так, как могла бы увидеть её Катриона, если бы заранее знала, кто должен победить, и имела время приготовить место. И тогда случайностей стало неприятно много.
– Могу, – произнёс он наконец, всё ещё глядя мимо неё. – И самое скверное, что для этого даже человека трогать не надо.
Райн говорил медленно, потому что мысль складывалась прямо сейчас, и привычная дестреза неожиданно помогала там, где речь шла вовсе не о клинках. Чтобы управлять схваткой, необязательно было толкать противника рукой. Достаточно изменить пространство, в котором тот принимает решения: дать ему на полшага больше места там, где это выгодно, заставить поставить ногу туда, куда нужно тебе, открыть одну линию и закрыть другую. Хороший противник до самого конца будет уверен, что двигался сам. Если ворожба Катрионы позволяла делать с землёй нечто подобное, только глубже, то приготовленное заранее ристалище становилось оружием не хуже меча.
– Но, душа моя, если бы ты хотела протащить одного человека через все испытания, ты ведь не стала бы навешивать на него столько чар, чтобы любой встречный колдун увидел. Это как выйти на поединок с верёвкой, привязанной к руке противника, и надеяться, что никто не заметит. Ты подготовила бы место. Землю под его ногами. Столбы. Границы. Может быть, даже сами мишени. Не заставила бы его стрелу попасть – сделала бы так, чтобы ветер чуть охотнее помогал ей, чем соседней. Не дала бы ему силы – позволила бы земле лучше держать именно его шаг. Не остановила бы чужой клинок – всего лишь заставила бы противника на одно движение раньше почувствовать усталость или на одно движение позже увидеть расстояние. Совсем немного. Столько, чтобы каждый отдельный случай оставался случаем. Лютень в такую тонкую работу не вписывается.
Райн наконец опустил взгляд на Катриону. Именно так выглядела бы хорошая подделка под честное состязание: не чудо, которое невозможно не заметить, а десятки ничтожных преимуществ, ни одно из которых само по себе ничего не решает. Один человек чуть удачнее вытянул жребий. Другому попался неудобный противник. Здесь подвернулась нога. Там стрела ушла на палец в сторону. Победитель всё равно должен быть достаточно хорош, чтобы воспользоваться подаренным преимуществом, а потому даже самому себе сможет сказать, что выиграл собственными руками.

– Не вписывается, – согласилась Катриона, хмурясь. - С этими чарами Лютню не нужно бы вообще ничего. Получается, или те, кто его зачаровывали, не верят в эту ристалищную ворожбу, или не доверяют тем, кто её раскидывал... а раскинули хорошо, раскинули славно, от единого центра. Умельцы... мягкие, да.
Райн медленно кивнул, не отрывая взгляда от площадки. Вот теперь фигура становилась ещё интереснее именно потому, что в ней появлялось лишнее. В хорошо устроенной засаде лишнего не бывает: если человеку заранее расчистили путь, нет смысла нагружать его припасами так, будто дорога впереди совершенно неизвестна, если же всё-таки нагрузили, значит, либо один устроитель не знает, что делает другой, либо знает – и не доверяет. Он чуть повернул голову, вновь рассматривая Лютеня. Тот стоял в стороне среди своих людей, спокойный, самодовольный, сияющий для Катрионы чарами, которых Райнов глаз не видел вовсе, и оттого сейчас казался не столько главным участником хитрости, сколько ходячим свидетельством чьей-то предусмотрительности, доведённой почти до трусости.
– Вот это мне уже нравится, – негромко произнёс Райн. – Не доверяют. Значит, возможно, здесь работает не одна рука. Тот, кто опутал место, уверен в своей работе, иначе не стал бы возиться со всем капищем. А тот, кто готовил Лютеня, либо ничего об этом не знает, либо знает, но считает недостаточным. И если второе –между ними нет настоящего доверия. Есть общее дело, но каждый хочет иметь собственную страховку…
Закончить мысль Райну не дали. Со стороны стрельбища протрубил короткий рог, перекрыв и голоса вокруг капища, и смех зрителей, и далёкий гомон уже проснувшегося Смольграда. Почти сразу следом раздался голос распорядителя –сильный, привычный докрикиваться через площадь и ветер.
–Лучники! Первый жребий – к рубежу! С луками и стрелами! На изготовку!
Райн повернул голову на зов и увидел, как от общей толпы начали отделяться люди, которым выпала та же плашка. Кто-то уже снимал лук с плеча, кто-то на ходу проверял тетиву, один торопливо перетягивал ремень колчана. Разговоры вокруг них изменились тоже: ещё мгновение назад люди обсуждали жеребьёвку и участников, теперь внимание потекло к дальнему краю площадки, где перед земляным склоном стояли мишени и дружинники освобождали место перед чертой.
– Вот и всё, – тихо сказал Райн, ещё раз взглянув на Катриону. – Умельцы подождут. Пора выяснить, насколько мягко они умеют промахиваться чужими руками.

Нет, Ро определённо нельзя было оставлять одного. Фамильяр, пролетевший над идолом, когда Райн уже двигался на стрельбище, отожрался до размером сарыча. Ещё немного - солнце начнёт заслонять. Гаруда чёрная. Хмурясь, Катя смотрела одним глазом на занимавших рубеж лучников, а другим - на них же, только сверху, и думала о том, что Ро вместе с клеткой нужно перенести в Даннотар, и горы с ней, со скоростью передачи новостей. Проще ещё одно зеркальце зачаровать, а так - глядишь, и чаек меньше станет... только как отреагируют на появление ворона у чародейки?
Лютень. Недоверие всё равно не объясняло этих наглых чар. Воин буквально светился, словно чародеи хотели, чтобы эти чары заметили, и им было всё равно, заметят ли. Ну и правда - волхвы вот не заметили, или не захотели, а кто с ними спорить будет? Точнее, Катя бы поспорила, но в этом не было никакого смысла.
В чём был смысл - так это в том, чтобы отменить эти чары. Вот уж умельцы, и правда, но то и хорошо - умение это было Кате знакомо хорошо, и по сути, и по исполнению. Сама она, как с домами делала, не стала бы зачаровывать всё отдельно - зачем? Проще было работать от единого центра - и он нашёлся на макушке статуи, посвящённой Перуну. Катя едва удержалась, чтобы не покачать головой - та и так кружилась с непривычки. Делать статую бога источником чар, суть которых была в искажении всего, за что этот бог стоял... Катя не была жрицей, но от такой тонкой издевки даже её покоробило.
Ромб, сажей нарисованный, и внутри - руна взращивания, развития, помощи. Ромб и статуя как символ - граница. Руна внутри - помощь... кому? Как эти чары должны отличать нужного? Чем Лютень или кто другой отличались... и вот тут Катя поняла, что не шло речи о недоверии или недопонимании. Лутень светился воинскими зачарованиями как костёр именно для того, чтобы его заметили другие чары. Что ж.
Пока лучники становились у своих шестов, проверяли оружие, пока зрители смотрели на них, Ро метнулся вниз, выхватил из жаровки уголёк и взмыл обратно в небо. Быстро и просто. И что лучше сгодится здесь, чем огонь, над которым говорили молитвы, пусть даже не искренние?
Тяжко было ворону рисовать, но Катя не торопила - к чему? Ей и самой было нужно сосредоточиться, набрать в грудь побольше воздуха, где чувствовалось ещё присутствие громовника, пусть и таяло. Простое намерение, простые чары, которые звучали как молитва Перуну. Если кто и услышит, так и пусть. Такой речи и волхв правильный не постыдился бы, а уж с гостьи какой спрос? И пока Ро чертил резкими штрихами косую молнию поперек руны, от верхнего угла ромба к нижнему, Катя говорила:
- Не победу даруй, право заслужить её.
Не руку веди, путь перед нею храни честный.
Перед Громовником все, кто на поле вышли, равны.
А кто победит - решат рука, глаз и сердце его.
Договорила одновременно с единым "ах!" зрителей, когда стрелы сорвались с тетив и либо свистнули мимо мишеней, либо ударили в них с глухим стуком. Подняла взгляд и первым делов взглянула на Райна, а затем - на местного чемпиона. Попали оба - но стрела Райна дрожала оперением в самом центре зелёного яблока, а Лютень, пусть и попал, но - ближе к краю, отколов кусок. На Райна он глядел с внезапной опаской, и Катя мысленно погладила себя по голове. Портить чужие гадости ей всегда было приятнее, чем творить собственные, а уж когда в итоге получалось не испортить, а исправить под то, как самой казалось правильно - вдвойне. И божественное присутствие стало хоть чуть, но ярче, и... и свекровь присутствовала тоже.
Райн взглянул на неё, и она ответила гордой и довольной улыбкой, дав понять, что с умельцами пока - всё. И что выстрел отменный - оценила.
Пока оставшимся стрелкам готовили новые мишени - жёлуди?.. Они тут что, издеваются? - Катя прислонилась к изгороди, чтобы унять кружение в голове, и огляделась уже своими глазами.
Волхвы стояли невозмутимо, словно ничего не изменилось - хотя не почувствовать изменения не могли. Князю - они с дочерью сидели в креслах, поднятых на щитах дюжими воинами - тоже было всё равно - хотя здесь Катя знала причину. Зато прекрасная княжна Радомила переживала за всех. Раскраснелась, прикусывала губу, стискивала руки. Что ж, и это можно было понять, учитывая, какой приз предполагался на соревновании этом.
Издевались устроители или нет, а и правда вторую стрелу пускали по желудям - от изгороди, без ворожбы Катя их даже не видела. Вот тут она и сама задержала дыхание, пока стрелки тянули тетивы.
Свистнули стрелы - и она выдохнула, когда мальчишка вскинул руку, показывая, что Райн попал в цель. Катя, улыбаясь с неприкрытой гордостью, захлопала в ладоши вместе с толпой. А пока хлопала, Ро, сидевший на дереве, каркнул, и Катя повернула голову к подошедшему парубку. Молодой мужчина в кольчуге, но без оружия, с соломенными кудрями, пригожий настолько, что небось все девицы городские по нему вздыхали, остановился и глянул на неё голубыми глазами, обрамлёнными пышными ресницами.
- А вы не Василиса ли свет Кащевна, добрая женщина?
Голос у него оказался под стать - мягкий, бархатистый. Приятный настолько, что ведьма в Кате сразу подозрительно подняла голову. Сначала Грень, теперь здесь... и здесь-то оно могло оказаться опасным. Учитывая, что Василиса то ли не дошла, то ли сгинула. Может, как раз после такого вот вопроса.
- Нет, - отозвалась она спокойно, и продолжила так же, как тогда, на рынке: - Не Василиса я, не Кащевна. Екатериной меня зовут, а отца - Степаном. А что, так похожа?
- Уж не знаю, Екатерина Степановна, похожа ли, а надеждой это было моей последней, - вздохнул юноша. - Честимиром меня нарекли, Световоровичем. Люблю я Радомилу пуще жизни, да и она меня любит. А достанется, похоже, белобрысому. Ну хоть не Лютеню.
- Белобрысый, - ответила Катя, вскинув бровь, - это супруг мой, Ранульф Бойд. И я тебе, Честимир Световорович, прямо скажу, что второй жены ему не надобно. А что до надежды - я всё никак не пойму: и вправду рука княжны здесь призом будет? И коли так, отчего же ты сам не среди тех, кто за неё состязается? - Она помедлила, с изумлением глядя на новое состязание, которое казалось вовсе невозможным. Стрельба по листьям, которые несёт невесть куда и как ветер?..  - Впрочем, погоди. А Василиса-то тут при чём? Отчего она была последней твоей надеждой?
- Так ведь помогает Василиса Кащевна тем, кто Правды лишен. Кручинного - утешит да ободрит, кривду - побьёт, любящих - поженит, зло - накажет, - пояснил Честимир. - А княжна по роду своему высокому только первой да единственной женой будет, коли витязь согласием своим да победой возьмет её. Жаль, не пускают меня состязаться, уж я бы живота ради Милушки не пожалел!
- Не пускают? - Уточнила Катя, глядя на то, как к доске крепят второй лист. По первому не попал никто, а сейчас наступала очередь Райна, и становилось не до парубка и его любовных страданий. Пока что - пусть говорит, всё на пользу пойдёт. - Отчего так?
- Боится боярин Скородум Хитропозадович, что я одолею всех. Лютень-то Тьмумстиевич племянник его.
- Допустим, боится, - согласилась Катя, не отрывая взгляда от стрельбища, где Райн застыл, готовясь к выстрелу. - А мешает-то как? Неужели все стражи да волхвы, что на состязание записывают, у него в руке?
"Зачем вообще мешать, когда вся земля такими чарами накрыта?"
Честимир закручинился еще пуще.
- Прогоняют меня по слову его. Нет у меня ни земли, ни богачества, одна надежда на Василису была!
Райн отпустил тетиву, и Катя в наступившей тишине прищурилась, пытаясь разглядеть листок - пробила его стрела, или просто упал в траву? А когда мальчишка поднял стрелу за оперение, она присоединилась к крикам, которыми взорвалась толпа. Муж повернул к ней голову и приподнял лук в коротком салюте, и сияющая Катя коснулась пальцами губ, потом прижала их к сердцу и улыбнулась: видела, едва глазам поверила с этим невероятным выстрелом! Люблю и горжусь!
Она повернулась обратно к Честимиру, сложила руки на груди. Сейчас, после третьего выстрела Райна, можно было подумать и о другом. И вот ведь как: не больно-то ей хотелось приза этого, а вот чтобы Райн побил этого чемпиона, который полагался на чары - ой, да. Вот этого хотелось, бесспорно. Ну и чтобы всех остальных побил тоже, конечно.
- М-м, - согласилась она снова, уже серьёзнее. - Понимаю. Скверно тебя загнали. Но погоди... А что будет, если победитель от княжны откажется?
"И почему, раз так любите, просто не сбежите?"
- Сызнова начнут игрища, и будут они длиться, покуда Лютень не победит.
А Лютень меж тем рассёк стрелой край листочка. Даже без чар - которые, небось, восстановят к следующему состязанию - он оставался противником вполне достойным. Если, конечно, тут можно было говорить о достоинстве.
- И это всё князь придумал? - Уточнила она, оглянувшись на правителя города и его дочь, которая нежно взирала на Честимира. - Или боярин?.. К слову... слышала я, что никто его хворь прогнать не может. А будь князь здоров - изменилось бы что-нибудь?
- Я зятем был бы, - с гордостью сообщил Честимир. - Поелику хоть бедны мы, да рода древнейшего, Лучетаевых!
- М-м, - протянула Катя. Глянула на Райна, идущего к ним через поле, потом снова на князя, убеждаясь в том, что увидела правильно. Вот уж, хворь... - По правде говоря, может, и не Василиса я, а в хворях кое-что понимаю. Обещать, конечно, не могу и не стану, но поглядеть на князя поближе стоило бы. Да пустят ли к нему никому не известную знахарку?
- Отчего ж не пустить, всех пускают. Да никто излечить не может.
Всех - это было уж слишком подозрительно удобно. Знать, неведомые пока колдуны либо считали, что никто эти заговоры распознать и снять не сможет, либо каким-то образом контролируют результат. Ни тот, ни другой вариант ей не нравились категорически.
А к ристалищу - это Катя видела глазами сидевшего на берёзе Ро - уже волокли клетку с высоченной страховидлой, которую, видимо, предполагалось рубить. Морщинистая высохшая кожа, длиннющие лапы с когтями как кинжалы, пасть, полная острых зубов...
- Всех пускают, значит... - ответила она. - Что ж, это уже проще. Обещать тебе ничего не стану, Честимир - ни что помочь сумею, ни что ваша с Радомилой беда оттого разрешится. Но князя посмотрю. А дальше буду судить по тому, что увижу.
- Вот и Василиса, по словам, таково ж говорит, - согласился Честимир.
- Василиса? - подошедший Райн обнял Катю за плечи, в упор глядя на Честимира, отчего тот поежился и отступил на пару шагов. - Жена, ты умудрилась за это время Василису отыскать?
Катя вместо ответа повернулась в его руках, потянулась и поцеловала — коротко, но с удовольствием, которое не собиралась ни от кого скрывать.
- Василису? Разве что в себе - да и то немного. Пока. Зато видела твой последний выстрел. Любовь моя, это было великолепно!
Только после этого она глянула на парубка.
- А это - Честимир Световорович. Возлюбленный княжны. Как раз рассказывал, что к князю целителей любых пускают... ну и о последней надежде на решение всех невзгод по имени Василиса - тоже, конечно. Честимир, это, как и помянала уже - мой муж, Райн Бойд.
- Честимир Световорович, - повторил Райн вслух с той обстоятельностью, которая обычно означала, что сейчас последует нечто совсем не обстоятельное, и оглядел парубка уже с новым интересом. - Постой. Честимир - это, стало быть, что-то вроде «честь миру» или «мир чести»? А Световор... Нет, вот тут мне непременно надо знать. Твоего батюшку действительно звали Световором? И что это значит на вашем языке? Потому что я слышу «свет» и «вор» и начинаю подозревать, что у вас здесь человека могут всю жизнь величать по тому единственному случаю, когда его отец удачно вынес солнце из чужого амбара.
Честимир моргнул. Потом посмотрел на Катю, словно надеялся определить по её лицу, шутит ли чужеземный воин. Катя ответила спокойным и почти утешающим взглядом. Выученный таким методом язык и правда тяготел к излишней буквальности, но с этим было ничего не поделать - только ждать. Со временем рассосётся.
- Световором батюшку моего и вправду зовут, добрый человек, - осторожно подтвердил юноша. - Только не вор он.
- Это хорошо, - одобрил Райн. - Уже многое проясняет. Но недостаточно. Какой именно свет он тогда украл?
- А соревнуешься ты с Лютенем Тьмумстиевичем, - рассудительно добавила Катя, добавляя ещё немного странного в языковую копилку, чтобы быстрее осознавалось. - А управляет тут всем, пока князь болен, боярин Скородум Хитропозадович.
Райн перевёл взгляд с Кати на Честимира, потом туда, где среди прочих участников маячил Лютень, и некоторое время молчал.
- Значит, мой главный соперник - человек, чей отец мстил тьме. Или мстил тьмой? Вот тут, чувствую, разница существенная. Если первое - достойное занятие. Если второе - мне хотелось бы знать подробности до того, как нас выпустят друг против друга с железом. Хотя самого Лютеня назвали достаточно предусмотрительно. Сразу предупредили окружающих и тем самым исполнили родительский долг. Однако начинаю понимать, отчего вы так охотно называете отцов при знакомстве. У нас это сообщает, чей ты сын. У вас, похоже, заодно даёт человеку первые сведения для следствия. Вот ты, Честимир Световорович, оказался совершенно приличным юношей, а твой отец, к моему некоторому разочарованию, даже свечки не украл. Зато вокруг тебя ходят Лютень Тьмумстиевич и Скородум Хитропозадович. Я бы на твоём месте уже одним именем гордился. Душа моя, если сейчас выяснится, что здешнего некромага зовут Мертвославом Могиловичем, предлагаю перестать искать тайные смыслы. Здесь они, похоже, считаются дурным тоном.
- Тьма - это ещё и много, - подсказала Катя. - То есть, возможно, он просто очень много мстил.
Честимир выслушал всё это с терпением человека, которому любовь к княжне уже успела преподать гораздо более суровые уроки, чем необходимость объяснять чужеземцу собственный язык. Несколько раз по его лицу проходило отчётливое желание возразить немедленно, особенно на Хитропозадовиче, однако он дождался, пока Райн закончит, вздохнул и только тогда заговорил.
- Не так ты наши имена слышишь. Честимир - не «честь миру» и не «мир чести», хотя совсем уж далеко ты не ушёл. Честь тут - почёт, слава добрая, а мир - и люди, и земля, где люди живут, стало быть, родители мне желали жить так, чтобы среди людей честь иметь. Световор - тоже не свет воровать, - тут Честимир всё-таки покосился на Райна с укором, потому что эта часть толкования, очевидно, задела его сыновнюю гордость сильнее прочих. - Световор - тот, кто свет обращает, ведёт, несёт его, дед говорил ещё - «светом ворочающий», но не в смысле украсть, а в смысле поворотить, направить. Батюшка потому и Световор. Тьмумст тоже не тот, кто тьмой мстит. Тьму мстить - значит тьме воздавать за зло, против неё стоять, и имя это старое, воинское. Так что отец Лютеня по имени своему как раз человек достойный, и сын за отцово имя не отвечает. А Лютень... тут проще. От лютого. Родители желали ему быть лютым к врагам, сильным, страшным в бою. Не могли же они знать, что он решит быть лютым со всеми подряд. Скородум - быстро думающий, сметливый. А Хитропозад... «Позад» в старой речи не задница. Это то, что позади лежит, что другим глазом сразу не видно. Хитропозад - тот, кто хитрое за видимым разглядит, скрытый умысел распознает. Дед мой говорил бы - «зрящий хитрость позади явного». Хорошее имя. Я б сына так назвал.
Сквозь толпу пробирались двое княжьих дружинников. Не стражники капища, эти были в одинаковых красных кафтанах поверх кольчуг, с серебряными бляхами на поясах, и люди перед ними расступались без понуканий. Один что-то спросил у распорядителя стрельбы, получил ответ и почти сразу повернул голову в их сторону. Оба подошли прямо к ним. Старший остановился в нескольких шагах, сперва посмотрел на Райна, потом на лук в его руке, словно желая удостовериться, что нашёл именно того человека, которого искал, и поклонился - без подобострастия, но почтительно.
- Ранульф Бойд, князь Радомысл Святополкович видел твою стрельбу. Последнюю стрелу особенно. Желает поглядеть на меткого стрелка поближе и словом с тобой перемолвиться, прежде чем мечное испытание начнётся. Если согласен - проводим.
- Согласен, - сказал Райн и, прежде чем дружинник успел развернуться, спокойно добавил: - Жена идёт со мной. И этот... боги, как тебя? Честимир, во.
Тот лишь скользнул взглядом по Кате.
- Князь велел привести стрелка. Про жену не говорил. И про Световоровича - тоже.
- Значит, не запретил.
Несколько мгновений дружинник разглядывал Райна, потом угол его рта дрогнул.
- Не запретил.
- Вот и славно.

До щитоносцев идти было недолго, и к счастью так, потому что ристалище уже размечали для потехи с мечами. Завидев их приближение, княжна нетерпеливо стукнула каблучком о щиты, и её осторожно опустили наземь. Сошла, глянула на Катю прямо, благо, такого же невеликого роста оказалась.
- Василиса Кащевна, ты ли это?
Катя на мгновение прикрыла глаза, а когда открыла, то первым делом взглянула на князя, который, по виду, едва ли мог приказывать кого-то к себе звать. Даже не взглянул на них. И как по Кате, отмерено ему было едва ли несколько дней - а после того разума не останется вовсе, а за ним и тело уйдёт. Честимир или нет, а мимо такого она всё же пройти не могла. Не хотела.
- Екатерина я, - проворчала она, наконец. - Степановна...
Вздохнула и добавила покорно:
- А так, конечно, хоть горшком назови... может, и Василиса, кто нас знает. Надо только чем-то тяжелым обзавестись. - Она покосилась на князя и посерьёзнела. - А Честимир правду сказал, что отца вашего здесь всякому целителю показывают? Я бы взглянула, если позволите. Только когда? Не прямо же на ристалище... хотя, если прямо здесь, мне тоже годится.
- Прежде чем жена окончательно смирится с новым именем, - проговорил Райн, - мне кто-нибудь всё-таки расскажет, кто такая эта Василиса и отчего её здесь хотят буквально все? Вчера торговец увидел Катю и вспомнил Василису. Сегодня Честимир вспомнил Василису. Теперь вы. Я начинаю чувствовать себя единственным человеком в Смольграде, которому забыли объяснить самое важное. Пока я знаю только, что она Кащевна, что она ведьма или чародейка, что её почему-то нет там, где она всем нужна, и что моя жена достаточно на неё похожа, чтобы люди раз за разом принимали одну за другую. Для женщины, которую я ни разу не видел, Василиса занимает в нашей жизни уже неприлично много места.
Радомила быстро обернулась к щитоносцам.
- Опустите батюшку. Осторожно! Не стойте же с ним, словно он хоругвь на празднике. Щиты на землю положите, поверх плащ постелите. Да не этот, дурень, пряжкой к спине! Вот так. Голову выше... выше, говорю.
Воины подчинились с той сноровкой, которая показывала, что подобное проделывалось уже не впервые. Щиты один за другим легли на траву, образовав широкий помост, сверху бросили сложенный в несколько раз плащ, другой свернули под голову, и только после этого князя перенесли вниз. Даже это короткое движение оказалось для него тяжёлым. Голова бессильно качнулась, пальцы на груди дрогнули, но глаза так и не открылись. Радомила присела возле отца, поправила край плаща у его плеча, задержала там руку на мгновение дольше необходимого и лишь затем поднялась. Когда она снова повернулась к Райну, в лице её уже почти не осталось девичьего нетерпения, с которым она несколько минут назад спрыгивала со щитов.
- Василиса Кащевна - дочь Кащея, - сказала она так, словно одного этого должно было хватить. - Кащея Бессмертного. У нас всякий ребёнок знает, кто она. Василиса Премудрая. Кащей ей отец, только она не в него нравом пошла, и зло отцовское на неё не клади. Умна она так, что иной волхв возле неё учеником покажется. Ведает старые слова, знает травы и хвори, понимает зверя и птицу, видит чары, умеет их распутывать, а где силой ничего не возьмёшь - умом возьмёт. Про неё сказывают, что если есть у беды решение, Василиса его сыщет, а если решения нет - первой поймёт, что его нет, и зря людей губить не станет. Потому и Премудрая.
Она осеклась и посмотрела на Катю. Теперь сходство, видимо, уже не радовало её так, как в первое мгновение. В нём появилась почти болезненная надежда, которую княжна старалась задавить прежде, чем та успеет снова обмануть.
- Я видела Василису только однажды, издали, - призналась она. - Невысокая. Тёмноволосая. Лицом... похожа. А когда ты подошла, я подумала, что всё-таки пришла. Глупо, наверное.

Райн коротко коснулся пальцами Катиной руки, оставляя её возле Радомилы и больного князя, передал ей лук и пошёл обратно к огороженному месту, на ходу проверяя перевязь эспады. Катя проводила его долгим взглядом, покачивая на руке лук - достаточно тяжелый, чтобы удобно было бить по излишне упрямым головам в случае чего, потом перевела взгляд на княжну.
- Надежда глупой не бывает, - сказала она просто. - Что же. В мудрости излишней меня никогда не обвиняли, и могу лишь повторить то, что уже сказала Честимиру: не обещаю ничего, но батюшку твоего - посмотрю.
"Жаль только, тогда не получится смотреть на ристалище, по крайней мере, не своими глазами..."
- Посмотри, добрая Вас... Екатерина свет Степановна! - обрадовалась княжна. - А я уж дядьке своему, - она кивнула головой в сторону седоватого, - воеводе Дубыне Гавковичу велю Скородума задержать.
Катя кивнула, уже доставая из кошеля зеркальце, шагнула ближе к князю и опустилась на колени в изголовье. Заодно запомнила имя и отчество воеводы, передать Райну.
- А что, давно ли хворь эта случилась? Сразу ли заметили? Если да, то не случалось ли в тот день чего необычного? Дары какие-то внезапные, или, напротив, пропажи?
- А вот как Морвана у Скородума поселилась, так и началось. Третий год уж, выходит, - Радомила нежно глядела на Честимира, тот ей отвечал тем же.
Проследив за этим обменом взглядами, Катя едва заметно улыбнулась, несмотря на произнесённое имя. Здесь Честимир явно не преувеличивал. Впрочем, улыбка прожила недолго - зеркальце уже послушно показывало волосок в княжеской бороде как объект, через который пришла порча эта. Слишком просто, настолько, что с таким справился бы любой ворожей, даже не слишком сильный. Просто удалить объект - и действие проклятья должно прекратиться. Просто, безопасно. Если бы не Морвен. Эта ведьма была явно умнее - и знахари-то не справились, вот он, результат - лежит с закрытыми глазами и даже не стонет. Чего ещё остаётся-то, коли разум пьют, а заодно подчинение вкладывают. И если проклятье легко снималось, значит, оно так же легко восстанавливалось. Но для уверенности она всё же спросила у Радомилы:
- А что, другие знахари - они волосы выдирали, или ошибаюсь я? А если ошибаюсь, то что тогда делали?
И только тут пришло внезапное осмысление: три года? Здесь прошло три года, пока в её мире - несколько дней?! Да стоит ли там ещё замок?.. Эту мысль Катя думать отказалась, оставила на потом. Всё равно уже ничего не изменить, что прошло, то прошло. Сейчас перед ней стояла другая задача, пока Райн... - она моргнула - да, пока Райн рубился со страховидлой, которую Ро видел в клетке. Вот же мерзость когтистая!
- Не выдирали, Василиса Степановна. Мыли батюшку, отварами поили, шепотки шептали, в глаз плевали, в лоб посохом били...
Катя моргнула, оторвала взгляд от зеркальца, чтобы посмотреть княжне в лицо. Та говорила совершенно серьёзно.
- Посохом. В лоб. Понятно.
Не понятно было ничего. Допустим, местные колдуны были достаточно умны, чтобы сразу понять, как и она поняла, что и выдирать волосы, и брить князя бесполезно. Тогда омывание чтобы снять порчу, шепотки - это ладно, разумно, хотя первое должно было работать как бритьё, то есть никак. Даже плевки она могла бы понять, хотя и не в глаза. Ну, может, это так местные чародеи силой делятся, как она - кровью. Но посох?.. Разве, напугать порчу, чтобы сбежала за тридевять земель?
Но хорошо. Шептали, значит, и не вышептали. Пошепчет и она. Отстранившись от всего, включая ристалище и страхолюдло, Катя положила ладонь на высокий княжеский лоб, и заговорила так, словно закрывала от самой себя, со всей своей поганостью ведьминской:
- Что твоё - твоим пребудет. Что с тобою связано - против тебя не обратится, - общие слова, и магия не имела понятия, что такое против, что за, что есть вред, что польза. Зато это знала сама Катя - и как лекарка, и как ведьма, долгое время подчинявшая себе чужую волю. - Не ранит, не подчинит, не погубит. Связи не трогаю - путь вреду закрываю, путь вреду запираю. Волей своей, силой своей, да будет так.
Порой проще было не снять проклятье, а закрыть ему дорогу. Конечно, Морвен может придумать и ещё что-то - универсальной защиты не существовало, любой оберег можно взломать, - но это уже другая задача, а сейчас Кате было довольно и того, что снятое проклятье не сумеет вернуться прежним или даже сходным путём. А что совсем иное придумать можно - не всякая ведьма почувствует сразу такое вот закрытие пути, так что, может, Морвен и не сразу поймёт, что привычная вещь вдруг перестала работать. Всё - время. А вот если выдирать такое с корнями - тут лесная ведьма узнала бы сразу. Может даже, узнала бы - кто вмешался, чья сила проклятье сломала.
Договорив, она медленно вдохнула, выдохнула, выравнивая дыхание и успокаивая ворожбу, которой хотелось большего, более яркого, сильного. Глянула на ристалище и на внезапно замершую толпу глазами фамильяра и нахмурилась: Райн подчинил тварь своей воле, и это было правильно, но... а за Кащея-то не примут ли? Катя не имела понятия, как здесь полагается поступать с Кащеями, и проверять на Райне не хотела категорически. Поэтому щёлкнула языком - и Ро тяжело вспорхнул с ветки, чтобы приземлиться на плечо Райна. Ну а удерживать духа от карканья она даже не собиралась. Милость богов же!
Слабое движение под рукой заставило снова взглянуть на князя, и Катя к немалому своему изумлению увидела, что тот уже открыл глаза - хоть и был слаб почти как покойник после трёх-то лет этой дряни.
- Василиса?! - Даже голос звучал пусть слабо, хрипло, но уверенно.
Второй раз уже за считаные минуты Катя на миг прикрыла глаза, вздыхая тяжело, но мысленно. Ну, конечно, как без этого.
- Василиса, Василиса, - проворчала она, перекладывая ладонь на грудь княжескую, чтобы вставать и не думал. - Лежите уж. Три года помирали, потерпите ещё немного, пока закончу.
И снова взялась за зеркальце, чтобы быстро стереть с отражения князя мерзких чернильных червей, обвившихся вокруг тела и головы. К счастью, удерживать князя взаправду не пришлось.
- Батюшка!
Радомила бросилась отцу на грудь так быстро, что Катя едва успела убрать ладонь. Иначе руку отдавили бы.
Под быстрый-быстрый, захлёбывающийся пересказ событий она успела и дочистить проклятье, и чуть-чуть выгладить, разогнать застоявшийся медленный ци, и даже шепотом влить в князя малую толику силы - не жаль. Впрочем, настоящего лечения и отдыха это не заменяло, так что на то, как князь, сурово хмурясь поднимается на ноги, смотрела Катя без особенного одобрения. Почему эти люди всегда так торопятся, словно только что не лежали на смертном одре?.. Ладно. Лишь бы не отправился драться на ристалище сам, вот прямо сейчас.
Самой подниматься пока что не хотелось, но она неохотно поднялась тоже, опёршись на лук, который под её весом только едва заметно спружинил. Нелегко было вот так закрывать людей поперёк потока порчи. Всё равно что бегучую реку собой запруживать. Более грубый способ, пожалуй, был бы проще, но Катя не жалела о потраченных силах. Просто счёт к Морвен ещё немного вырос.
А князь меж тем, поднявшись, вложил руку дочери в руку Честимира, соединяя их, а затем повернулся к Кате и поклонился ей в пояс.
- Здрава буди и благодарствуй, Василиса, что беду отвела. Проси награду потребную.
Катя склонила голову, принимая приветствие и благодарность, но на последних словах князя только вздохнула - уже вслух.
- Погодите с наградой, княже. Беду от вас я отвела, да только не извела ведь. Злое чародейство чем плохо - раз его изведёшь, да завтра новое появиться может, хотя, конечно, сложнее теперь будет. Но раз волк дорогу на двор помнит - ходить будет, пока не успокоят. Не стану я просить награду за половину работы. Сперва закончить бы, а уж потом считаться.
Договаривала почти обречённо, понимая, что эти слова означают одно: придётся теперь вложиться во все местные чернокнижные беды. Как знать, не связаны ли Морвен, боярин и те некромаги? А если даже и не связаны, если просто решили подгрызть то, что плохо лежит - всё равно часть той же беды.
"Ох, а ещё же время это бегучее! И вроде бы здесь получается медленнее - но ведь как знать..."
- А как ристалище закончится, княже, поговорить бы нам с вами. Без лишних ушей.
"Совершенно точно - после ристалища. Оздоровевшего князя от боярина всё равно уже не спрятать ведь. Насторожится - так насторожится, Морвен предупредит - значит, предупредит. А здесь говорить не хочу. Кто знает, кто тут боярину наушничает, а так я ведь ничего определённого и не сказала, никого не обвинила. И, думаю, во время ристалища, боярин с Морвен всё равно ничего делать не станут. А у меня что в начале состязаний лучников, что на страхолюдине - сплошная ворожба, а я хочу на Райна посмотреть своими глазами, а не фамильярными! А то вон даже как зрители Перуна на победе его славят, слышать - слышала, а видела только через Ро".

После стрельбы Райн ожидал человека. Может быть, Лютеня, если жребий решит сразу сделать утро интересным, может быть, кого-нибудь из незнакомых бойцов. Поэтому, увидев клетку, которую шестеро мужиков с руганью волокли к дальнему краю ристалища, Райн сначала решил, что тварь предназначена для какого-нибудь следующего испытания. Потом волхв велел ему войти внутрь ограды, а клетку поставили напротив. Райн остановился.
За толстыми дубовыми прутьями сидело нечто высотой почти с двух рослых мужчин, если бы смогло распрямиться. Оно было человекообразным лишь настолько, чтобы сходство делало его особенно мерзким: длинные руки доставали почти до земли, высохшая морщинистая кожа туго облегала суставы, пальцы заканчивались чёрными кривыми когтями длиной едва ли не с кинжал, а из раскрытой пасти в несколько рядов торчали зубы. По плечам и спине тянулись какие-то кожистые складки, похожие на сложенные перепонки. Тварь сидела неподвижно, только голова следовала за Райном, и в этой неподвижности было куда больше разума, чем ему понравилось.
Райн посмотрел на эспаду. Потом на тварь. Потом на волхва.
– Я правильно понимаю, что это мой противник?
– Правильно понимаешь, Ранульф Бойд! – Волхв повернулся к зрителям и поднял посох, дожидаясь тишины. – Второе испытание – меч! Не с человеком нынче силу мерить будет пришлый воин, а со страховидлой упырьской поганой, из северных болот добытой! Мёртвое мясо железа не страшится, боли не ведает, устали не знает. Одолеет – проходит далее. Не одолеет – ворота откроем, коли успеет до них добраться!
Толпа одобрительно загудела. Райн медленно повернул голову к зрителям.
– Хорошие у вас состязания, – сообщил он совершенно искренне. – Особенно мне нравится предусмотренное отступление.

Когда засов подняли, страховидла не выскочила, как ожидала толпа. Она выбралась медленно, сначала поставив на траву одну длинную руку, затем вторую, и это неожиданное отсутствие спешки заставило Райна отнестись к ней гораздо серьёзнее. Совсем тупая нежить рвалась к живому сразу, эта же распрямилась настолько, насколько позволяла чудовищная длина конечностей, повела головой, принюхалась и начала обходить его по дуге. Значит, видела, выбирала расстояние, возможно, даже понимала, что за блестящая штука находится у человека в руке. Райн позволил ей пройти несколько шагов, сам смещаясь навстречу так, чтобы не отдавать середину площадки, и постепенно находил в уродливом теле знакомое. Как бы ни вытянулись руки, они всё равно вращались в плечах, как бы ни были вывернуты ноги, вес приходилось переносить с одной на другую, пасть могла оказаться шире человеческой, но прежде чем она достанет горло, туда должна прийти голова. Дестреза никогда не требовала от противника быть человеком. Ей требовались расстояние, направление, движение и точка, вокруг которой это движение строится, а всё это у страховидлы имелось.

Первый бросок она сделала почти без предупреждения, и вот скорость оказалась неприятным открытием. Длинная лапа метнулась к лицу раньше, чем существо такого роста имело право преодолеть разделявшее их пространство, однако Райн уже ждал движения и не стал спорить с силой. Шаг в сторону увёл тело с линии когтей, эспада прошла снизу вверх по внутренней стороне предплечья, рассекла серую кожу почти до кости, и сразу вслед за этим Райн довернул кисть, собираясь закончить движение у локтя. На человеке этого хватило бы если не для победы, то для очень серьёзного разговора о её неизбежности. Страховидла даже не посмотрела на собственную руку. Она довернула весь корпус и ударила второй лапой назад, совершенно не заботясь о том, что открывает бок, так что Райну пришлось отказаться от продолжения атаки и уйти ещё на шаг. Когти просвистели перед лицом, а из рассечённого предплечья на траву плеснула густая почти чёрная кровь.
Вот тогда стало ясно, почему волхв так подчёркивал отсутствие боли. Беда была даже не в том, что страховидла её не чувствовала, а в том, что вместе с болью у неё отсутствовали все ограничения, которые живое тело само накладывает на движение. Ей было безразлично, порежется ли она о клинок, вывихнет ли сустав, сломает ли собственную кость, пытаясь достать противника, она могла отдать руку за возможность приблизить пасть к горлу и не считала обмен невыгодным.

Райн перестроился под это довольно быстро и перестал ждать человеческой осторожности, зато начал пользоваться её противоположностью. Следующую атаку он почти пригласил, оставив справа слишком красивое пространство, чтобы разумная тварь им не воспользовалась, и, когда длинная лапа пошла туда, где только что находилось плечо, провалился внутрь движения, рубанул по локтевому суставу, развернулся за спиной чудовища и успел полоснуть по задней стороне бедра прежде, чем оно обернулось. Кисть повисла под странным углом, нога подломилась, толпа за оградой взревела, а Райн уже отходил, вполне довольный тем, что нашёл способ разбирать эту мерзость постепенно, пока не увидел, как разрез на первом предплечье медленно закрывается.
– Нет, – пробормотал он, искренне возмутившись подобной наглостью. – Так мы не договаривались.
Страховидла, разумеется, никаких договорённостей не признавала. Она снова бросилась вперёд, и дальше бой на некоторое время превратился именно в ту честную рубку, ради которой Райна сюда и выпустили. Честную, правда, только с его стороны. Он рубил суставы, потому что мёртвой плоти было всё равно на потерю крови, дважды доставал шею, постепенно понимая, насколько глубоко придётся войти клинком, чтобы действительно отделить голову, однажды остриё прошло между рёбрами туда, где у живого находилось бы сердце, и не дало вообще ничего, кроме необходимости поспешно вытаскивать оружие, пока тварь не сомкнула на нём лапы. Страховидла отвечала когтями, пастью и неожиданными бросками всем телом, а потом раскрыла кожистые складки за плечами, и Райн с некоторым запозданием понял, что это всё-таки крылья. Не для настоящего полёта, во всяком случае здесь, зато одного мощного взмаха хватило, чтобы чудовище прыгнуло дальше и выше, чем позволяла прежняя геометрия боя. Райн ушёл от пасти, но не вполне от лапы: когти чиркнули по плечу, и сила удара развернула его так, что пришлось коснуться земли ладонью, пропустить над собой следующий взмах и подниматься уже из поворота, встречая приблизившуюся тварь остриём. Эспада вошла снизу под челюсть почти до гарды. Страховидла застыла, дёрнулась, и на одно прекрасное мгновение Райн решил, что наконец нашёл достаточно важное место. Потом она рванула голову назад, стащила себя с клинка и снова оскалилась.

Райн отступил, восстанавливая дыхание, и впервые за весь бой позволил себе не искать немедленно следующую линию атаки. Плечо ныло, эспада от гарды почти до острия покрылась чёрной дрянью, а напротив стоял мертвец с рассечённой шеей, повреждённой рукой, разрубленным бедром и дырой в голове, причём половина этих повреждений уже затягивалась. Можно было снять ему голову. Это даже становилось вопросом профессионального упрямства: поймать на броске, уйти наружу, дать пройти мимо и вложиться в шею двумя руками, благо эспада позволяла. Райн уже видел движение целиком и ждал только подходящего начала, когда мысль, до того занятая исключительно мечом, наконец зацепилась за одно слово из объявления волхва.
Мёртвая.
Он ещё несколько мгновений смотрел на страховидлу, и понимание пришло настолько нелепое, что захотелось рассмеяться прямо посреди ристалища. Всё это время он честно, старательно, со всем искусством, которому его учили десятилетиями, пытался убить то, что уже было мёртвым. Причём именно он — человек, которому мёртвое подчинялось совсем по иным законам.

Горница была просторной, но не парадной, с широкими окнами, тяжёлым столом, резными лавками вдоль стен, несколькими сундуками и большой печью, изразцы которой складывались в целую охоту – всадники, звери, птицы, лес. У окна стояли кресла, и к ним Радомысл направился с той же решимостью, с какой только что штурмовал собственные лестницы. Одно он указал Катрионе, другое Райну, после чего сам опустился напротив и лишь тогда впервые позволил телу сказать правду. Не рухнул, не застонал, просто слишком медленно откинулся на спинку и на несколько вдохов прикрыл глаза. Райн видел, как дрожат пальцы старика на подлокотнике, и ничего не сказал. Иногда уважение заключалось именно в том, чтобы не замечать усилия, которое человек желает оставить своим.
Радомила с Честимиром вошли следом, но князь, открыв глаза, посмотрел сначала на дочь, потом на их всё ещё соединённые руки. Райн проследил эту линию взгляда и едва удержал улыбку: Честимир тоже её заметил, потому что пальцы его дёрнулись, словно разум предложил немедленно отпустить княжну, а сердце наложило запрет. Радомысл ничего не сказал. Только чуть поднял седую бровь, и этого оказалось достаточно, чтобы парень за какие-то два удара сердца успел мысленно жениться, овдоветь и быть казнённым за дерзость. Наконец князь махнул рукой в сторону двери.
– Радомила, ступай. И Световоровича своего забери, пока он у меня от одного взгляда не помер. Я только встал, мне второго больного сегодня не надобно.

Радомила вспыхнула, но Честимира действительно увела, причём руку его так и не отпустила. Дверь за ними закрылась, слуг Радомысл тоже выставил, оставив лишь кувшин, кубки и еду, которую успели принести, пока они рассаживались. Радомысл некоторое время молчал. Он смотрел на Катриону совсем иначе, чем прежде на ристалище: без восхищённого благоговения, которое Райн уже успел возненавидеть за это утро, и без подозрения. Скорее с тяжёлым вниманием человека, который прекрасно понимает, что ему только что вернули не просто здоровье, а время, и потому намерен распорядиться хотя бы ближайшими минутами разумно. Наконец он положил обе ладони на подлокотники и произнёс:
– Ну вот, Екатерина Степановна. Чужих здесь нет. Ты, когда меня от хвори вытаскивала, сказала, что говорить со мной хочешь с глазу на глаз, да не на ристалище и не при людях. Я тогда мало что разумел, однако это запомнил. – Он чуть повернул голову к Райну и добавил без тени вопроса: – Мужа твоего за чужого не считаю. Если бы хотела от него таиться, сюда бы с ним не пришла.
Райн едва заметно шевельнул бровью. Радомысл ему нравился всё больше: старик не стал устраивать нелепого состязания между супружеской близостью и тайной княжеской беседы, а просто провёл границу там, где она действительно проходила. Князь снова посмотрел на Катриону, и теперь в его лице проступила усталость, которой он до сих пор упрямо не позволял себе показывать.
– Так о чём ты хотела поговорить со мной, когда велела всех удалить? Говори прямо. После того, что ты сегодня из меня вынула, меня трудно испугать словами. А если речь о том, кто это со мной сделал, – Радомысл помедлил, и пальцы на подлокотнике медленно сжались, – тем более говори.
Катриона спокойно кивнула.

- Порча эта - рук чародейки Морвен, что, говорят, третий год при боярине Скородуме живёт. Мы её знаем, княже. Не здешняя она, издалека, да и там доброй славой не пользовалась. Нави служит, - Она помедлила. - Почерк чар её я знаю тоже. Потому и говорю не "похоже" и не "может быть". Её рука. Потому и говорила там, что не завершено дело ещё. Нет такой защиты, которую не пробить при должном упорстве, а упорства там - на десятерых.
Радомысл выслушал её, не перебив ни разу, и чем дольше говорила Катриона, тем меньше в его лице оставалось недавней усталости. Не потому, что возвращались силы, Райн видел, как тяжело старик по-прежнему держит спину и как время от времени едва заметно подрагивают пальцы на резном подлокотнике. Просто князь перестал быть больным человеком, которого обсуждают другие, и снова сделался тем, кто привык принимать решения сам. Слова о Скородуме не вызвали ни удивления, ни поспешного возражения, при имени Морвен он лишь слегка сузил глаза, а вот когда Катриона сказала про Навь и уверенно, без единого «может быть», назвала чародейку виновницей, Радомысл медленно кивнул, словно последняя недостающая линия наконец легла между уже известными точками. Райн невольно отметил эту перемену: князь не спрашивал, насколько жена уверена, не потребовал доказательств, не начал защищать боярина, при котором Морвен прожила три года. Он услышал заключение человека, только что вытащившего его из собственной головы ту дрянь, которую не сумели распознать здешние волхвы, сопоставил его с чем-то своим – и принял.
– Стало быть, Морвана, – произнёс Радомысл негромко и на мгновение задумался, глядя куда-то мимо них, будто перебирал в памяти последние три года и теперь заново примерял к ним одно имя. – При Скородуме. Третий год. А я, выходит, всё это время держал под рукой бабу, служащую Нави, и ещё позволил ей жить при человеке, которому оставил власть, когда начал слабеть. Хорошо. С этим после разберёмся. А пока всё проще.
Он перевёл взгляд на Катриону, и Райн вдруг увидел в старике не больного князя и даже не верховного жреца Перуна, а человека из тех времён, когда власть ещё не успела обрасти таким количеством слов, чтобы простое решение непременно требовало длинного объяснения. Радомысл чуть пожал плечами.
– Нет человека – нет проблемы. Колдовок в Ясноградье казнить умеют.
Князь повернул голову к двери и рявкнул так, что от прежней немощи в голосе не осталось ничего:
– Дружина!

За дверью загрохотало почти немедленно. Судя по звуку, люди там и без того стояли наготове, а теперь одновременно попытались войти несколько человек, столкнулись в проходе и всё-таки разобрались между собой прежде, чем Радомысл успел окончательно потерять терпение. В горницу вошли трое, старший поклонился, но князь не дал ему ни спросить, ни приблизиться.
– Морвану, чародейку, что живёт при боярине Скородуме, взять живой. Немедля. Дом оцепить, никого не выпускать. Самой ни слова сказать не дать, руками ничего трогать не позволять, смотреть ей в глаза без нужды тоже не советую. Коли станет колдовать – оглушить. Не убивать. Привезти сюда, распять и сжечь. Скородума – тако ж. Исполняй.
– Будет, княже.
Дружинник развернулся, и Райн услышал, как уже за дверью короткий приказ разрастается в действие: окрик, тяжёлые шаги, звон оружия, кто-то побежал вниз по лестнице. Всё произошло настолько быстро, что даже он, привыкший к отцовской манере командовать без лишних слов, несколько мгновений просто смотрел на закрывшуюся дверь. В геометрии разговора только что исчезла целая область возможностей. Ещё минуту назад существовали Морвен, Скородум, порча, неизвестные цели, необходимость выяснить связи между ними, а Радомысл одним приказом провёл через всё это прямую линию от причины к костру и, кажется, был совершенно удовлетворён найденным решением.
Райн потёр большим пальцем подбородок.
– Княже, – произнёс он наконец, – я человек простой и в отношении Морвен испытываю столь мало добрых чувств, что при иных обстоятельствах охотно помог бы дрова складывать. Но сейчас вынужден сказать неприятное.
Радомысл вопросительно поднял бровь под согласное кивание Катрионы.
– Ты только что приказал сжечь людей, которые точно знают, зачем тебя заколдовали.
Князь замер. Райн чуть развёл руками. Именно этого он и опасался: Радомысл великолепно нашёл кратчайшую линию, но кратчайшая линия не всегда была правильной мерой. В дестрезе тоже можно было броситься прямо к центру противника и обнаружить уже на полпути, что тот именно этого и хотел.
– Поймать – прекрасно. Распять... оставим пока как средство убеждения. А вот сжечь я бы предложил после разговора. Морвен три года живёт при твоём боярине. Потом ты получаешь её порчу. Вокруг ристалища жена находит чужую ворожбу. И всё это происходит как раз тогда, когда решается, кто получит княжну. Слишком много линий сходится в одном месте, чтобы первым делом рубить их единственный узел.
Радомысл смотрел на него несколько долгих мгновений, потом медленно перевёл взгляд на Катриону, будто проверяя, разделяет ли она мужнино желание сначала разговаривать с ведьмой и только потом разводить костёр. Наконец князь шумно втянул воздух и снова рявкнул в сторону двери:
– Вернуть старшего!
Шаги снаружи остановились, затем загрохотали обратно.
– И быстро! – добавил Радомысл, после чего сердито посмотрел на Райна. – Не люблю я, Кащей, когда человек успевает оказаться прав прежде, чем мой приказ дошёл до ворот.
Райн позволил себе усмехнуться.
– А я, княже, очень люблю. Особенно когда приказ касается костра. После него исправлять ошибки гораздо труднее.

Старшего дружинника вернуть не успели. За дверью сперва послышался топот – не размеренный шаг караула и не суета слуг, а тяжёлый быстрый бег нескольких вооружённых людей, которым уже поздно заботиться о тишине в княжеских покоях. Потом кто-то коротко приказал посторониться, створка распахнулась, и в горницу вошёл тот самый старший, которого Радомысл отправил за Морвен. Вид у него был такой, что князь, уже открывший рот для нового распоряжения, ничего не сказал. За дружинником появились ещё четверо, и между ними – не столько ведомая, сколько крепко удерживаемая за обе руки женщина. Райн узнал её прежде, чем успел разглядеть лицо. Запах пришёл первым – вереск и те самые белые ночные цветы, невозможные среди жаркого ясноградского лета, слишком знакомые после леса возле Даннотара, следом пространство вокруг неё обнаружило ту едва уловимую неправильность, которую он уже научился замечать. Не удар чар, не готовое заклятие, всего лишь присутствие человека, привыкшего обращаться с миром так, будто всякая вещь вокруг может оказаться дверью, петлёй или приманкой. Дружинники, надо отдать им должное, тоже не расслаблялись, кисти Морвен были туго стянуты за спиной, на шее висела грубая железная цепь, волосы растрепались, на платье темнела дорожная грязь, однако ни избитой, ни испуганной она не выглядела. Скорее раздражённой тем, что утро внезапно перестало складываться по её замыслу. Она вошла, увидела Радомысла и остановилась.

Это было совсем небольшое движение. Дружинники даже не натянули рук, удерживавших её, однако Райн заметил, как на один короткий миг нарушилось равновесие: вес ушёл назад, подбородок едва приподнялся, дыхание задержалось. В дестрезе подобного мгновения хватило бы, чтобы понять, что противник впервые увидел клинок там, где был уверен встретить пустоту. Морвен ожидала чего угодно, но только не князя, сидящего в собственном кресле с ясными глазами и очень недобрым выражением лица.
– Княже, – выдохнула она. Радомысл ответил ей молчанием. И тогда Морвен увидела Райна. Перемена оказалась такой полной, что даже старший дружинник покосился на пленницу, не понимая, что произошло. Изумление исчезло с её лица, будто его стёрли ладонью; глаза расширились, губы разошлись в улыбке, и Морвен буквально просияла. Не обрадовалась спасению, на дружинников, цепь и князя она словно перестала обращать внимание вовсе. В комнате осталась только одна линия, и вела она от неё к Райну с той неприятной прямотой, которую он слишком хорошо помнил.
– Ранульф.
Райн медленно откинулся в кресле.
– Морвен.
Она засмеялась – тихо, почти счастливо, и качнула головой, будто никак не могла поверить в столь щедрый подарок судьбы.
– Ты всё-таки пришёл.
Вот это Райну не понравилось. Не слова сами по себе, Морвен всегда умела придать самому обыкновенному совпадению вид исполненного пророчества. Не понравилось направление мысли, которое они предлагали. Три года здесь. Порча на князе. Скородум. Исчезновение Василисы. И теперь искренняя, слишком искренняя радость женщины, которая смотрела на него не как на неожиданно появившегося врага, а как на человека, которого ждала. Линии, ещё недавно расходившиеся в разные стороны, вдруг получили возможный центр, и Райн не собирался принимать его только потому, что Морвен очень хотелось этот центр ему показать.
– Не обольщайся, – спокойно сказал он. – Мы на рынок пошли.

Радомысл, которому, похоже, было глубоко безразлично, на рынок пришёл Райн или на зов судьбы, перевёл взгляд на старшего дружинника.
– Скородум где?
Вот теперь выражение лица воина объяснилось окончательно. Он переступил с ноги на ногу, бросил короткий взгляд на Морвен и ответил без украшений, как докладывают человеку, которому сейчас совершенно ни к чему загадки:
– Мёртв, княже. Когда мы двор окружили, боярин заперся в своей горнице. Дверь выбили. Он к тому времени сам себе брюхо располосовал и кишки выпустил. Жив был ещё, когда вошли, да недолго. Сказать ничего не успел.
В горнице стало тихо. Радомысл не пошевелился, однако лицо его словно окаменело. Райн почувствовал, как весь рисунок происходящего снова изменился. Только что существовало несколько возможных центров: Морвен, Скородум, неизвестный замысел за княжеской порчей. Теперь один из них исчез, слишком вовремя, слишком окончательно и именно тогда, когда к нему направили людей. Смерть боярина могла быть признанием вины. Могла быть страхом перед допросом. Могла быть способом не дать чему-то заговорить его устами. А могла означать, что кто-то просто убрал фигуру с доски и позаботился, чтобы её смерть выглядела добровольной. Райн посмотрел на Морвен. Она не улыбалась.
– Сам себе? – переспросил Радомысл, и в двух словах оказалось столько холода, что дружинник выпрямился ещё сильнее.
– Так выглядит, княже. Оружие при нём, дверь изнутри заперта, окна закрыты. Но я лекаря оставил и двух волхвов позвал. Ничего трогать не велел.

Райн одобрительно кивнул. Этот человек ему нравился: приказ получил простой – взять ведьму, но рядом обнаружил смерть боярина и не стал превращать место смерти в проходной двор.
– Хорошо сделал, – сказал Радомысл и снова посмотрел на Морвен. – Значит, боярин мой умер, ведьма его здесь, а я почему-то всё ещё жив. Утро становится занятнее с каждым часом.
Морвен наконец отвела взгляд от Райна и встретилась с князем глазами. Удивление уже исчезло, лицо снова стало спокойным, почти надменным, но прежней уверенности в нём не было. Райн видел слишком много поединков, чтобы не узнать момент, когда человек пересчитывает дистанцию после неожиданного движения противника. Морвен тоже пересчитывала. Только противников у неё теперь оказалось больше, чем она ожидала: князь, который должен был угасать, сидел перед ней здоровым разумом, Катриона стояла рядом и, судя по всему, уже узнала её почерк, Скородум умер прежде, чем успел стать прикрытием или свидетелем, а Райн, которого она почему-то так радостно приветствовала, смотрел на неё без малейшего намерения соответствовать приготовленной для него роли. Он поднялся из кресла не торопясь и подошёл к Катрионе, остановившись рядом с ней. Не впереди, закрывать жену собой от связанной женщины было бы смешно, а именно рядом. В рисунке комнаты это положение казалось ему единственно правильным: князь оставался центром собственной власти, дружинники держали Морвен, а они с Катей составляли одну линию, которую ведьме следовало увидеть и понять без дополнительных объяснений.

Катя некоторое время молча разглядывала Морвен. Цепи были, стража была, боярин мёртв, князь жив и поправится - а вот страха перед мучениями и костром в каледонской ведьме она не видела.
- Здравствуй, Морвен. Давно не виделись. - Она чуть склонила голову. - Князя я от твоей порчи закрыла. Скородум мёртв. Ты - в цепях. А смотришь так, будто ничего особенно дурного не случилось. Чего ты ждёшь?
– Жду? – наконец переспросила Морвен, и в её голосе мелькнуло почти настоящее удивление. – Нет, сестрица. Теперь уже почти ничего. Три года назад я ждала. Потом ждала меньше. Потом поняла, что ждать следует не человека, а дорогу, потому что люди опаздывают, ошибаются, сворачивают, умирают, а дороги всё равно однажды сходятся там, где должны. Ты говоришь: князь закрыт. Хорошо. Скородум мёртв. Тем лучше. Я в цепях... – Морвен чуть повела кистями за спиной, и железо негромко звякнуло. – А вот это, Катриона, и вовсе обстоятельство столь малое, что мне неловко было бы делать из него трагедию. Ты думаешь, что победила меня, потому что перечислила всё, чего я лишилась. Но Скородум никогда не был моим. Он был удобен. Князь никогда не был мне нужен мёртвым, иначе, поверь, за три года я нашла бы средство проще порчи. А цепи... цепи нужны тому, кто хочет уйти. Мне незачем. Потому что пришёл он. И я убедилась окончательно, что судьбою, роком он предназначен мне, а не тебе.
Взгляд Морвен наконец переместился на Райна окончательно.
– Он оказался в мире, где ждала три года. Потом ты, Катриона, сняла мою работу с человека, без которого к Ранульфу было бы куда труднее подобраться. Потом он вышел на ристалище, подчинил мертвеца перед Перуновым капищем, и ворон сел ему на плечо так вовремя, что целый город увидел в нем бога. Вот только с костром вы просчитались. Пламя не может сгореть.
Катя только фыркнула.
- Тоже мне, жар-птица.
Способы не сгореть или переродиться, конечно, существовали - зачем ещё ворожба, как не для срезания углов, недоступного прочим? Но на всё это были и противодействия. Обереги можно снять, якоря найти и уничтожить, да и огонь может быть не простым, а священным, таким, который обрывает все связи. Особенно если князь - жрец Перуна не только по имени. Вполне возможно, потому что стоило снять с него чары, и чувство, что громовик близко, усилилось.
Поднявшись, она коротко поклонилась князю.
- Если позволите, княже, мы бы взглянули на тело боярина Скородума. Допрашивать и судить чародеек - не моё дело, а вот смерть его слишком уж вовремя случилась. Хотелось бы убедиться, что помер он своей смертью и своей волей.
"Тем более, что волхвам после ристалища этого веры у меня мало".
- Взглянуть надо, - согласился Райн и лишь после этого повернулся к Морвен. - А ты, пожалуй, права в одном. Костёр может оказаться не концом. Ты можешь не сгореть. Можешь спрятать часть себя так хорошо, что её не найдут здешние волхвы. Можешь уйти через смерть, родиться снова, проснуться в другом теле, в другом мире или через сотню лет. Знакомая история. Но пойми одну вещь сейчас, Морвен, потому что второй раз объяснять я не стану. Ты можешь пережить этот костёр. Можешь умереть и возродиться. Можешь прожить ещё десять жизней и в каждой из них снова найти меня, если дороги позволят. Можешь стать прекраснее, мудрее, сильнее, чем теперь, можешь заставить богов спорить за право тебе помогать. Ничего это не изменит. Потому что сколько бы жизней ни оказалось у тебя впереди и сколько бы их ни оказалось у меня, сердце моё принадлежит одной женщине. Не до смерти - это было бы слишком короткое обещание для людей вроде нас. Просто принадлежит.
Улыбка с лица Морвен не исчезла, но изменилась в самоуверенную, насмешливую, почти хищную.
- Думаешь, я этого не вижу, Ранульф? - спросила она тихо. - Думаешь, три года сделали меня слепой? Или прежде была слепа? Я вижу, как ты на неё смотришь. Вижу и ненавижу. Её - потому что оказалась там, куда хотела я. Тебя - потому что ты выбрал. Себя - потому что всё равно не ушла. Так что не надо объяснять мне, кому принадлежит твоё сердце. Я не глухая и не дура. Только ты всё ещё думаешь, будто я ждала здесь три года, чтобы отнять тебя у жены. Какая же это была бы жалкая причина. Украсть мужчину у любимой женщины можно приворотом. Развести - ложью. Овдовить - ножом. Всё это дешёвое ремесло деревенских колдовок. Нет, пасынок великой богини. Я хотела тебя - и хочу. Тут лгать не стану. И если в следующей жизни встречу тебя прежде неё, может быть, попытаю счастья раньше. - Морвен перевела взгляд на Катю и вдруг чуть склонила голову, признавая за ней какую-то одной ей понятную победу. - А в этой опоздала. Я умею считать. Я ждала не твоей любви, Ранульф. И даже не тебя самого. Я ждала, когда ты приведёшь сюда её.
"Крутит слова, как ведьма".
Катя даже не очень встревожилась. Не успела, потому что Райн спокойно шагнул к Морвен и свернул ей шею. В тишине, наступившей после её слов, сухой щелчок прозвучал особенно громко и окончательно, хотя, конечно...
- Простите, - заметила Катя одобрительно кивавшему князю. - Кажется, она угрожала. Так легко она не умрёт, так что оставляем Морвану вам, а сами всё-таки пойдём посмотреть на боярина.
"И не только на него".

Первым в горнице боярина Катю встретил запах - густой, железный запах крови, а под ним другой, куда более мерзкий: тяжёлый, нутряной, с явной примесью дерьма. Катя невольно задержала дыхание на пороге. Одного запаха хватало понять, что кишкам тоже досталось. Живот был распорот основательно, Скородум явно не дал себе времени передумать.
Катя переступила порог и на мгновение остановилась. Взгляд скользнул по телу боярина, по страшной тёмной луже вокруг него - и почти сразу ушёл дальше: высокий худой мужчина в дорогом парчовом халате как раз прятал в небольшой мешочек окровавленный нож. Катя мысленно кивнула сама себе. Должно быть, волхв. Стражник говорил, что их уже позвали. И, судя по тому, что он не хватал клинок голыми руками и не бросил обратно возле покойника, совсем уж дураком этот волхв не был. Нож мог бы рассказать многое о последних мгновениях жизни хозяина. Правда...
- А что вы будете с ним делать? - Спросила она с искренним любопытством, пока Райн внимательно разглядывал пространство над боярским телом.
- Уберу в хранилище, - грассируя ответил волхв. - Равиль, к вашим услугам.
- Екатерина. Ну или Василиса... Взаимно, - Катя кивнула на мешочек. - А что за хранилище такое? Нож ведь не просто на память туда отправится? Читать его будете?
- Василисы не существует, - грустно сообщил Равиль. - Собирательный архетипичный образ. То есть, если по-вашему, по-дикарски, всякая Василиса ко своему времени является. А что с ножом буду делать, уж не ваша забота, любезная. Государственная тайна.
- Ну и ладно, - охотно согласилась Катя, которой нож был, по правде, без надобности, а такое отношение к Василисам казалось очень разумным и правильным, - пусть государственная тайна.
На дикарское - не обижалась. Опять же, хоть горшком назови... Прислонившись к стене у окошка, она достала зеркальце и первым делом нашептала простой вопрос про Лютеня. Где он, что он. В конце концов, этот человек только что потерял дядьку, и вести, наверное, уже дошли. Не собирался ли мстить? А то, может, он-то и связан с некромагами, о которых слухи ходили?
Отражение пошло рябью и открыло картину разгульной радости с танцами, девками, друзьями и морем ставленного мёда. Нет. Тут пока что тайными планами и не пахло, горем от потери родича - тоже. Скорее уж - ожиданием наследства.
- Душа моя, - негромко сказал Райн, всё ещё глядя поверх лежащего Скородума, - боюсь, осмотр тела в нашем случае становится несколько избыточным. Хотя посмотреть всё равно стоит. Значит, так. Молодой человек возле покойника живой, если тебя это интересует. Боярин на полу - мёртвый. Боярин над боярином - тоже мёртвый, но пока с этим решительно не согласен. А женщина рядом с ним, насколько я понимаю, пришла объяснить ему, что согласия никто не спрашивал. Похоже, убивать Скородума никому не понадобилось. Когда он узнал, что князь очнулся, а дружина идёт сюда, он решил, что Радомысл сейчас выяснит его участие во всём происходящем, испугался княжеского суда и сам распустил себе живот. Теперь утверждает, что совершил это сгоряча, передумал и требует вернуть всё обратно. Жнец возражает, довольно убедительно.
Катя взглянула на тело и кивнула. Возражения тут были крайне убедительными, глубокими. И так, конечно, узнавать истину про боярина было значительно проще - недаром даже волхв вон на Райна уставился с нескрываемым интересом учёного, которому внезапно встретился интересный объект для изучения. Поэтому она даже не стала уточнять ничего сама, спросила о другом.
- Зеркальце чистое, зеркальце светлое...
Руну на макушке статуи рисовала Морвен лапами нескольких белок. Никаких неведомых некромагов, никаких волхвов. Только Морвен, князь и боярин, который старался для себя и для племянника.
- Еще Скородум утверждает, будто Морвен обещала, что князь уже не очнётся, - добавил Райн. - Снова очередная попытка  доказать жнецу, что самоубийство, совершённое в состоянии сильного душевного волнения, должно считаться чем-то вроде временного соглашения со смертью, которое одна из сторон вправе расторгнуть. Угрожает, что будет жаловаться. Душа моя, теперь он пытается меня купить. Предлагает серебро и земли за возвращение к жизни. Что особенно щедро, учитывая, что минуту назад Жнец сообщила ему, что и серебро, и земли уже не его.
Волхв, отложив мешочек, старательно записывал всё сказанное, а Катя убрала зеркальце в кошель, начиная подозревать, что не было здесь никакого второго или третьего дна. Просто такой вот план по избавлению от князя, за власть. Дополнительный план здесь был только у Морвен, но что именно она собиралась делать, понимать следовало не в этой горнице, полной запахом плохой смерти, а в опочивальне самой ведьмы. Если, конечно, она, в отличие от Кати, не оборудовала себе место для работы где-то ещё. Судя по отражениям - нет. Что ж, удивляться очередному сходству не стоило.
- Пожалуй, стоит оставить боярина жнецу? - Спросила она у Райна. - Сдаётся мне, от опочивальни Морвен пользы будет больше, по словам боярина и по тому, что я сама увидела.
- Да, - Райн утомленно зевнул. - У нас со жнецом от него голова болит.

В опочивальне Морвен пахло воском, травами и ей самой, и следом её ворожбы. Сейчас Катя предпочла бы снова оказаться там, где пахло грязной, но честной смертью. Ещё от дверей было видно висевшую на стене зелёную мужскую рубашку, аккуратно расправленную на двух деревянных колышках. Очень праздничная рубашка, даже аляповатая, шитая разноцветным шёлком, и, судя по плечам - шитую на Райна. Других таких богатырей Катя здесь не встречала. Разве что один из лучников, но она даже не знала, прошёл ли он дальше, и очень сомневалась, что Морвен выбрала бы другого мужчину.
- Рукава слишком длинные, - заметил Райн, и Катя кивнула. Рубашка была шита так, словно Морвен не знала вкусов Райна - а может, ей было всё равно. В конце концов, надеть её можно было и насильно, и тогда сработали бы вплетённые в вышивку чары - сильный, надёжный приворот на её мужа. И какая тогда разница, нравятся вышитые цветы, или нет?
Она шагнула через порог и немедленно остановилась. Словно тетива щёлкнула, пуская не стрелу, а ворожбу чёрную.
Обереги даже не шелохнулись, но спустя миг Катя поняла, почему - чары были направлены не на неё, на Райна. Но он тоже был защищён, причём защищён именно от Морвен, что придавало оберегам лишнюю силу здесь... и тут Катя заметила стол. На нём лежал её портрет - пугающе точный, а поверх, на животе нарисованной Кати лежал маленький восковой куклёныш, мальчик. Сквозь него была пропущена тонкая спица с загнутым крючком. Такими дурные бабки убивали плод. Здесь, впрочем, чары были тоньше. Для такого достаточно было бы просто портрета и иглы в живот, а с отдельной куклой всё складывалось иначе. Мерзостнее.
- Она собиралась через тебя оборвать связь ребёнка со мной, с тобой, с родом, - ледяным голосом пояснила Катя Райну, глядя с прищуром на то, как сумрачные щупальца пытаются преодолеть обереги, и не могут. Пока не могут. Как вообще Морвен это планировала? Сначала рубашка, чтобы Райн потом сам снял обереги? А хватило бы её, чтобы сломать и шнурок, и браслет? Или сначала как-то снять это всё с Райна, а потом приворожить, и... ай, что тут думать. Здесь нужен был огонь, но... трогать самой это всё не хотелось - мало ли, какие ловушки там кроются. - Забрать.
- Надо позвать этого грамотея, пусть для князя все запишет и в печи сожжёт, - спокойно проговорил Райн. - При нас сожжёт. И не бери в голову, иначе оно туда заползет. У нас будет десять... или даже двенадцать детей, включая этого. Ты ещё будешь вспоминать это проклятье со всем теплом замученной отпрысками матери.
- Двенадцать? - Катя вскинула бровь, кивая стражнику, чтобы тот звал волхва, - Придется рожать двойнями и тройнями, кажется, иначе это план до старости. Или мне тоже придётся стать менее смертной, чем сейчас.
- Можно и двойнями, - покладисто согласился Райн. - Придется, конечно, удвоить усилия, но потерплю, уговорила.
Катя фыркнула и одарила мужа взглядом, в котором, как надеялась, ясно читалось обещание непременно припомнить ему эти слова. Впрочем, намерение портила улыбка.
- Какая жертва, - пробормотала она. - Ужас просто. Я непременно постараюсь оценить твои удвоенные усилия по достоинству.
Продолжить ей не дали: вернувшийся Равиль остановился перед столом и долго, почти скорбно смотрел то на них с Райном, то на свидетельства чужой ворожбы. По выражению его лица Катя без труда поняла, что сжигать всё это волхв считал примерно таким же варварством, как пустить старую рукопись на растопку. Спорить он, впрочем, не стал, вздохнул и принялся за роажиг огня.
Печь затрещала не сразу, но потом огонь разгорелся, загудел в трубе, и Равиль, один за другим, отправил туда портрет, воскового куклёныша и Райнову рубашку.
Катя следила не за пламенем, за ворожбой.
Тёмные нити ещё тянулись от горящих вещей к Райну, бессильно ощупывая границу, очерченную оберегами. Потом дрогнули. Одна лопнула, следом другая; остальные заметались, словно вдруг лишились опоры. Воск растёкся, бумага свернулась чёрным лепестком — и последнее сумрачное щупальце истончилось, оборвалось и исчезло.
Вот теперь — всё. Впрочем, всё ли? Морвен сгорит в огне, но потом вернётся, и Катя понимала - не отступится даже в новом воплощении. Не отступится, пожалуй, никогда. Но по крайней мере сейчас - всё. Собирательный архетипичный образ свою работу выполнил, порядок навёл, а поженятся как-нибудь уж без неё.
- Пожалуй тогда, что и - всё, - сказала она вслух. - Пойдём домой, сердце моё? Только покупки не забыть. Особенно - деревце. Думаю, оно будет чудесно смотреться в оранжерее, которую мы построим над замком.
- Домой, - согласился Райн. - Через королевский турнир. Как думаешь, победа над страховидлой может быть зачтена за пару-тройку поединков с рыцарями?
Катя задумалась с таким видом, словно вопрос действительно требовал самого серьёзного рассмотрения.
- Победа была великолепная, сердце моё. Даже Ро впечатлился, а он-то себя центром вселенной считает. Но есть одна беда: даже я эту победу своими глазами не видела. - Она развела руками, словно ничего поделать уже было нельзя. - А значит, для королевского турнира она совершенно не считается. Придётся тебе всё-таки победить пару-тройку рыцарей.
- Заболеть, что ли...
Катя сочувственно покивала, глядя на печь, в котором огонь свободно горел - и где не осталось уже ни следа чародейных предметов.
- Конечно. Непременно заболей. Я тебя уложу, укрою, отвар сварю, возле постели посижу... - Она помедлила. - А потом внимательно осмотрю и решу, достаточно ли ты болен, чтобы не выходить на ристалище. Сердце моё, я тебя сегодня на ристалище почти и не видела. Не лишай удовольствия посмотреть, как ты бьёшь этих... всех этих вот, и тех тоже.

24 июня 1559

После короткого обеда Райн успел лишь вернуться в зал, усесться в проклятое кресло и найти для левого плеча положение, в котором оно ныло терпимо, а не с изобретательностью брата Янтаря, подробно перечисляющего последствия непослушания, когда у дверей появились трое.
Финлей Мак-Керрах вошёл первым – чисто одетый, причёсанный и с таким лицом, словно нисколько не приблизился к мысли, что решение лэрда было разумным. Следом шла Мхэри. Коса оставалась при ней, что Райн отметил с некоторым удовлетворением, сама девушка тоже выглядела иначе. Всё ещё напряжённая, всё ещё настороженная, но уже не та неподвижная фигурка с побелевшими на юбке пальцами, которая вошла в этот зал, заранее приготовившись терпеть всё, что взрослые мужчины сочтут справедливым.
Третьим был, стало быть, Эван Мак-Лейш. Девятнадцать лет. Высокий, но ещё не вполне доросший до собственной ширины плеч. Крепкий не от оружия и не от праздного махания тяжестями, а от работы. Руки сразу выдавали кузницу: крупные ладони, мелкие старые ожоги, въевшаяся возле ногтей чернота, которую парень явно пытался отскрести перед походом в замок и победил лишь отчасти. Тёмно-русые волосы были приглажены водой с такой старательностью, что уже начали восставать против насилия, одежда – лучшая из имевшейся, но небогатая: добротная шерсть, аккуратно заштопанный рукав, старые сапоги, вычищенные почти до оскорбления их почтенного возраста. И боялся парень отчаянно. Это тоже было видно сразу – по слишком прямой спине, по напряжённой челюсти, по тому, как он один раз едва не сбился с шага, заметив взгляд Райна. Однако стоило ему покоситься на Мхэри, как страх почему-то становился меньше: девушка встретила его взгляд всего на мгновение, и Эван расправил плечи, словно вспомнил не только зачем пришёл, но и ради кого собирается выдержать всё последующее. Вот это Райн отметил особенно. Бедность иногда проходила, трусость перед будущим тестем тоже была вполне излечима. Гораздо важнее было понять, что останется от этой внезапной храбрости, когда разговор дойдёт от поцелуев в сарае до крыши, хлеба и первой зимы.
Перед помостом Финлей остановился и поклонился с мрачным достоинством человека, который исполнил приказ лэрда, но вовсе не обещал от этого стать сговорчивее, Мхэри присела рядом, а Эван на мгновение запоздал, спохватился и поклонился с таким усердием, что Райн едва удержал угол рта на месте. Финлей уже набрал воздуха и начал: «Лэрд, как вы велели, я привёл...», когда Эван вдруг шагнул на полшага вперёд и выпалил:
– Я люблю Мхэри, лэрд. Пламенно люблю. Больше жизни, и жениться на ней хочу. Я знаю, господин Мак-Керрах считает, что я ей не пара, потому что у меня нет своей земли и своего дома, и тут я врать не стану – нет пока. Но я не бездельник. Я у дяди в кузнице работаю с рассвета и столько, сколько нужно, и у Финлея денег просить не собираюсь. У Мак-Наба пустой дом стоит, я про него уже спрашивал: крыша там течёт и очаг надо перекладывать, зато стены крепкие, а это я своими руками поправлю. Землю рядом можно взять в аренду. Я заработаю на неё и на дом заработаю, и Мхэри у меня голодать не будет. Я её с детства знаю, милэрд, и другой мне не надо. Только она. Я её люблю.

Райн чуть сполз в кресле набок, бережно оставляя раненое плечо в покое, подпер подбородок костяшками здоровой руки и принялся разглядывать Эвана с живым, почти мальчишеским любопытством. Немного помолчал, давая юноше постоять под взглядом, потом вдруг поднял брови.
– Хорошо. Допустим, я тебе верю. Ты любишь её пламенно, больше жизни, другой тебе не надо… Всё это прекрасно звучит, особенно пока Мхэри хорошенькая, ты молод, а в сарае темно. Теперь представим другое. Прошло три года. Крыша твоего дома опять течёт, работы у дяди стало меньше, денег нет, Мхэри беременна вторым ребёнком, первый орёт всю ночь, вы оба не спали, она устала, зла на тебя и уже неделю не похожа на девушку, ради которой ты сегодня готов умереть. А Финлей приходит к тебе, кладёт на стол деньги и говорит: «Признай, что я был прав. Отдай мне дочь, я заберу её с детьми домой». Что ты сделаешь?
Эван сперва растерялся. Видно было, что к такому повороту он не готовился: ждал вопросов о заработке, доме, земле, может быть – о том, что именно происходило в сарае, и на всё это успел придумать ответы. А Райн одним вопросом выдернул его из нынешнего лета и поставил туда, где от пламенной любви уже мало проку, если за нею ничего больше нет. Парень посмотрел на Мхэри. На этот раз не в поисках поддержки, скорее так, словно впервые попытался увидеть поверх её светлого лица, косы и знакомой с детства улыбки ту женщину, о которой говорил Райн: усталую, сердитую, с ребёнком на руках и ещё одним под сердцем. Потом перевёл взгляд на Финлея, помолчал и наконец ответил, уже без прежнего пыла, медленнее и серьёзнее:
– Если она сама захочет уйти к отцу, лэрд, я её не удержу. Ни за руку, ни детьми, ни тем, что она мне жена. А если не захочет... денег я у него не возьму. И Мхэри ему не отдам, потому что она не моя корова, чтобы я мог её отдать. – Эван сглотнул, явно понимая, что сравнение получилось не самое изящное, но исправлять его не стал. – Если крыша течёт – починю. Если у дяди работы мало, найду другую. В кузнице умею, лошадь подковать умею, обод поставить, петли сделать, топор поправить; руки у меня есть. Если первый ребёнок орёт, пока она со вторым тяжёлая, значит, я возьму первого. Не знаю, сумею ли заставить его не орать, – признался он после короткой заминки, – наверное, нет. Но носить-то сумею. А если она будет злая на меня неделю, значит, пусть будет. Может, я заслужил. Может, она просто устала. Моя мать на отца тоже сердилась, и не раз, а он не возвращал её деду из-за этого. – Тут Эван всё-таки покраснел снова, но взгляд не отвёл. – Я не говорю, что знаю, как всё будет, лэрд. Не знаю. И не могу обещать, что у нас никогда не будет голодно или что Мхэри никогда не пожалеет, что вышла за меня. Это было бы враньё. Но если она станет моей женой, я не собираюсь любить её только тогда, когда у нас есть деньги, дети молчат и она на меня улыбается.

Ответ был не безупречен,  в девятнадцать лет безупречные ответы на такие вопросы вообще следовало считать подозрительными, зато парень хотя бы не пообещал, что любовь каким-то чудом починит крышу, наполнит кладовую и заставит младенцев молчать по ночам. Он признал, что не знает будущего, и при этом совершенно естественно включил в это будущее работу, голодные годы, детский рёв и право Мхэри самой решать, оставаться ей с мужем или уходить. Для начала годилось. Райн перевёл взгляд на Финлея и на мгновение приподнял бровь, словно без слов предлагая тому самому найти в услышанном обещание бросить его дочь с первым же ребёнком. Потом посмотрел на Мхэри.
– Ну, жениха мы послушали. Теперь тебя. Ты говорила, что хочешь за него замуж, но перед тобой стоял выбор между Эваном и наказанием, которое отец уже для тебя придумал. Сейчас никто не собирается ни ставить тебя к позорному столбу, ни раздевать перед деревней, ни резать тебе волосы. Поэтому забудь на минуту, чего хочет отец, чего хочет Эван и чего они оба от тебя ждут. Я спрашиваю только тебя, Мхэри: чего хочешь ты?
Мхэри не ответила сразу. Молчание у неё было обороной, она будто пряталась внутри него, зная, что каждое неосторожное слово может обернуться против неё.
– Я хочу за него замуж, лэрд. Не потому, что отец запрещает. И не потому, что Эван меня целовал. Я хотела этого раньше, чем отец узнал, что мы встречаемся. – Она помедлила и, набравшись решимости, продолжила уже твёрже. – Я знаю, что у него нет земли. Знаю про дом Мак-Наба, я его видела. Там не только крыша течёт: у задней стены сырость, а дверь перекошена так, что зимой её, наверное, придётся подпинывать ногой. Эван почему-то считает, что если говорит «стены хорошие», то всё остальное перестаёт существовать.
У Эвана слегка вытянулось лицо. Мхэри заметила и впервые улыбнулась.
– Но стены и правда хорошие. И я умею работать не хуже, чем он. Я не думаю, что он должен один заработать мне дом, словно я буду сидеть внутри и ждать, когда он принесёт всё готовое. Я умею держать хозяйство, шить, прясть, делать сыр, ухаживать за птицей и коровой. Отец сам меня всему этому учил. Если мы возьмём тот дом, я тоже буду его ставить на ноги. Если будет трудно, значит, будет трудно нам обоим.
Теперь она посмотрела на Финлея, и голос её стал тише, но не слабее.
– Я понимаю, чего ты боишься, отец. Правда понимаю. Ты не хочешь отдать меня человеку, который сегодня говорит, что любит, а через год оставит меня с ребёнком и пустым горшком. И я не сержусь на тебя за это. Я сердилась за то, как ты меня назвал. И за то, что ты решил наказать меня так, будто я уже сделала то, чего не делала. Но за то, что ты хочешь мне хорошей жизни, я не сержусь.
Финлей отвернулся на мгновение, тяжело проведя ладонью по бороде. Мхэри снова посмотрела на Райна.
– Я только не хочу, чтобы хорошую жизнь за меня выбирали так, будто я сама ничего не понимаю. Может быть, Эван окажется плохим мужем. Я не могу знать наверняка. Но и мужчина с домом и двадцатью акрами может оказаться плохим мужем. Земля ведь не делает человека добрым. – Она чуть нахмурилась, подыскивая точные слова. – Я знаю Эвана давно. Я видела его не только тогда, когда он меня целует. Видела злым, уставшим, больным, видела, как он работает, как говорит с матерью, как помогает братовой вдове, хотя ему за это никто не платит. Видела, как он однажды три дня на меня сердился и всё равно пришёл чинить отцу тележное колесо, потому что обещал. Поэтому я хочу за него. Не потому, что думаю, будто с ним всегда будет легко. А потому, что думаю: когда легко не будет, с ним всё равно можно жить.
Она перевела дыхание, покосилась на Эвана и добавила уже с неожиданной суховатой практичностью:
– Только если ребёнок будет орать всю ночь, носить его Эван действительно будет сам. Он это сейчас при свидетелях сказал.

Райн задержал взгляд на Мхэри, и уголок его рта чуть дёрнулся. Про ребёнка она запомнила сразу и, судя по всему, намеревалась хранить это обещание надёжнее любого брачного договора. Хорошо. По крайней мере, из двоих один уже начинал понимать, зачем при важных заявлениях нужны свидетели. Потом он повернул голову к Финлею. Тот всё это время стоял мрачнее грозовой тучи, но прежней жёсткой уверенности в его лице уже не было. Он выслушал Эвана, выслушал дочь и теперь явно обнаружил себя в гораздо менее удобном положении: распутницы перед ним больше не было, безответственного мальчишку Эван тоже изображать отказался, а потому оставался настоящий вопрос – тот самый, который с самого начала прятался за криками о позоре, сарае и расстёгнутой рубахе. Райн чуть наклонился в кресле, устраивая плечо удобнее, и посмотрел на Финлея снизу вверх с тем почти простодушным любопытством, за которым уже начинала проступать улыбка.
– Ну вот. Дочь мы услышали. Жениха тоже. Оба, к моему некоторому разочарованию, оказались способны говорить не только о любви, – произнёс он и лениво повёл здоровой рукой в сторону Финлея. – Теперь твоя очередь. Только давай без распутницы, позорного столба и прочего, с этим мы закончили. Скажи мне то, что ты действительно думаешь об Эване Мак-Лейше и почему не хочешь отдавать за него дочь. Говори ему, Мхэри и мне прямо. Я слушаю.
Финлей тяжело втянул воздух, посмотрел сначала на Эвана, потом на дочь, задержался на её лице и наконец заговорил, уже без вчерашнего гнева, но оттого слова его прозвучали куда тяжелее.
– Я не думаю, что ты плохой парень, Эван. И бездельником тебя не называл. Голодранцем называл – это было, – признал он с суровой честностью. – Потому что так оно и есть. Не обижайся, но своей земли у тебя нет, дом чужой, работа у дяди, а не своё ремесло под своей крышей. Сегодня дядя тебя держит, завтра старший сын подрастёт и скажет отцу, что кузница ему самому нужна, и куда ты пойдёшь? К Мак-Набу просить ещё земли? К другому хозяину наниматься? А рядом Мхэри, и хорошо ещё, если одна. Через год ребёнок, через два второй. Вот этого я не хочу.

Эван дёрнулся было ответить, но Финлей поднял ладонь, не грубо, просто прося дать ему договорить. Потом потёр большим пальцем костяшки другой руки и продолжил уже медленнее:
–Ты сейчас сказал, что будешь работать больше. Верю. Я видел, как ты работаешь. И что крышу починишь, тоже верю. Ты руками не дурак. Только жизнь, парень, не спрашивает, хороший ли ты кузнец, прежде чем сломать тебе руку. Не спрашивает, любишь ли жену, прежде чем корова сдохнет. Не спрашивает, пламенно ты её любишь или кое-как, когда зимой зерно дорожает вдвое. Ты говоришь: найду другую работу. А если не найдёшь? Ты говоришь: возьму землю. А если не дадут? Что тогда? Вот чего я от тебя хотел услышать, а вместо этого поймал свою дочь у тебя на коленях с расстёгнутой рубахой и понял, что вы оба уже решили, будто одного вашего желания достаточно.
При этих словах Мхэри вспыхнула, но Финлей лишь коротко взглянул на неё и больше к вчерашним обвинениям не вернулся.
– У меня одна дочь, – сказал он после паузы. – Одна. Я ей приданое собирал не затем, чтобы купить богатого мужа и потом рассказывать соседям, как хорошо устроил Мхэри. Я хотел, чтобы если меня завтра не станет, у неё была крыша, которую никто не отнимет, земля, с которой можно прокормиться, и муж, которому не приходится каждую зиму гадать, будет ли у него весной работа. Я знаю, что земля человека добрым не делает. Ты права, Мхэри. Только если добрый муж останется без заработка, добротой детей не накормишь.
Он замолчал, и Райн увидел, как Мхэри медленно разжала пальцы, которыми до сих пор держалась за юбку. Финлей тоже это заметил, лицо его дрогнуло, и когда он продолжил, говорил уже не лэрду и почти не Эвану – дочери.
– А я испугался. Вот тебе вся правда. Увидел вас и подумал не о том, что было, а о том, что будет потом. Что ты забеременеешь прежде свадьбы, он испугается или не сможет тебя содержать, а ты вернёшься ко мне с ребёнком. И люди будут говорить. Я разозлился и наговорил того, чего не должен был. Распутницей тебя называть не следовало. И волосы... – Финлей отвёл глаза и сжал челюсть. – Не следовало. Лэрд прав: если я боюсь, что люди испортят тебе имя, глупо самому выводить тебя перед всей деревней и делать так, чтобы они запомнили это до старости.
Признание далось ему заметно тяжелее всего остального. Финлей помолчал, снова посмотрел на Эвана и теперь уже обратился прямо к нему:
– Но то, что я был неправ, ещё не делает тебя правым. Я слышу, что ты любишь её. Хорошо. Я даже верю тебе. Только мне мало знать, что ты готов жениться на моей дочери. Я хочу знать, что ты готов быть её мужем, когда окажется, что это не одно и то же. И если ты хочешь, чтобы я отдал тебе Мхэри, покажи мне не то, как сильно ты её любишь. Покажи, как вы собираетесь жить. Не когда-нибудь. С первой зимы. Где будет ваш дом, сколько Мак-Наб хочет за него, сколько ты зарабатываешь у дяди, что останется после платы за землю и что вы будете делать, если кузница перестанет тебя кормить. Тогда я сяду, выслушаю и, если увижу, что ошибался, скажу это тебе в лицо.

Он нахмурился, будто следующая уступка была уже почти чрезмерной, однако всё-таки договорил:
– А если дом Мак-Наба действительно можно привести в порядок и ты способен содержать хозяйство... тогда я не стану запрещать ей выходить за тебя только потому, что хотел для неё человека побогаче. Но благословлять свадьбу на одном «пламенно люблю» я тоже не буду. Я её отец. Мне положено думать о том, о чём вы двое сейчас думать не хотите.
Финлей закончил, Эван молчал, Мхэри тоже, и несколько долгих мгновений Райн смотрел куда-то между ними, рассеянно проводя большим пальцем по краю подлокотника. Мысль, в сущности, была простая, и именно поэтому он не понимал, отчего никто из троих до неё до сих пор не дошёл. Финлей боялся отдать единственную дочь в дом, которого у жениха нет; Эван собирался надрываться, чтобы этот дом раздобыть. Мхэри собиралась надрываться вместе с ним. Все трое исходили из того, будто после свадьбы непременно требовалось взять девушку из отцовского хозяйства и унести куда-нибудь в отдельную нору, желательно вместе с собственной землёй, крышей, коровой и запасом зерна на Страшный суд. Между тем перед Райном стоял крепкий хозяин без сына-наследника и рядом – молодой кузнец с руками, головой и очевидным желанием работать. Геометрия получалась настолько нелепой, что хотелось взять мел и нарисовать её им на полу.
– Финлей, объясни мне одну вещь. У тебя ведь нет сына?
– Нет, лэрд.
– И Мхэри – единственный ребёнок?
– Единственный.
– Значит, – протянул Райн, – ты боишься отдать единственную дочь бедному кузнецу потому, что у кузнеца нет дома и земли, хотя у тебя есть дом и земля, но нет сына, которому всё это после тебя оставлять.
Финлей нахмурился, уже понимая, куда тот ведёт. Райн приподнял брови.
– Я ранен в плечо, Финлей, не в голову. Поэтому, может быть, чего-нибудь не понимаю, но почему бы тебе не взять работящего зятя примаком? Не отдавать Мхэри в пустой дом Мак-Наба, а привести Эвана к себе. Он работает, дочь остаётся рядом, ты несколько лет собственными глазами смотришь, способен ли этот пламенно влюблённый молодой человек вставать утром после того, как ребёнок действительно орал половину ночи, а потом всё равно идти работать. И если он окажется дураком, ты узнаешь об этом гораздо раньше меня.
Эван моргнул. Мхэри быстро посмотрела на отца, а Райн, заметив выражение лица Финлея, усмехнулся и продолжил уже серьёзнее:
– Всё равно после тебя хозяйство пойдёт Мхэри, а потом твоим внукам. Земля не обидится, если между двумя поколениями ею будет помогать управлять зять. Зато тебе не придётся гадать, голодает ли дочь где-то под дырявой крышей, а Эвану – начинать семейную жизнь с попытки одним задом усидеть одновременно в кузнице, на арендованном клочке и на собственной гордости.
Он помолчал, но мысль о кузнице уже зацепилась за другую. Райн чуть сощурился, посмотрел на руки Эвана и вдруг улыбнулся той самой своей странной, почти мальчишеской улыбкой, которая обычно означала, что в голове у него только что сошлись две до этого совершенно отдельные линии и которая немедленно вызвала смешок у Хэмиша.

– Впрочем, с работой у нас может оказаться ещё проще. Я собираюсь ставить в доках кузню. Хорошую и большую: корабельное железо, скобы, гвозди, цепи, крепёж, ремонт всего, что моряки умудряются сломать быстрее, чем плотники успевают построить. Кораблей будет больше, значит, кузнец там без дела не останется. Если ты действительно хорош, Эван, я готов взять тебя туда. И дом для кузнеца возле доков поставить тоже могу.
Эван открыл рот, но Райн поднял палец, не давая ему успеть ни обрадоваться, ни поблагодарить.
– Нет. Вот теперь начинается неприятная часть. Я понятия не имею, хороший ли ты кузнец. Пока я знаю только, что ты умеешь целовать Мхэри, расстёгивать её рубаху и очень убедительно рассказывать мне о своей трудовой добродетели. Первые два умения моей верфи совершенно не нужны, а третье я предпочитаю проверять.
Он перевёл взгляд с Эвана на Финлея и обратно.
– Поэтому место ты получишь только после экзамена. И принимать его буду не я.
На этот раз улыбка стала шире.
– Мой тесть. Если сумеешь поработать перед ним, ответить на всё, что он спросит, и после этого он скажет мне: «Да, Райн, этот парень годится», – кузня и жалованье твои, а когда поставим дом, будет тебе и дом. Если скажет, что не годишься, значит, не годишься. И можешь утешаться тем, что после такого испытания разговор с Финлеем покажется тебе удивительно приятным способом провести день.

Райн уже собирался откинуться на спинку кресла, считая вопрос решённым хотя бы настолько, насколько вообще можно было решить за один день судьбу двух влюблённых, одного упрямого отца и ещё не построенной кузницы, но тут новая мысль заставила его снова посмотреть на Эвана.
– Впрочем, нет. Я поторопился. Одного моего тестя тебе недостаточно.
По лицу Эвана прошло то особенное выражение, какое появляется у человека, только что увидевшего берег и обнаружившего, что это был ещё один мыс. Райн заметил его и чуть приподнял брови.
– Кузнец в доках должен не только знать железо. Железо, по крайней мере, честное: сколько весит, столько и весит. Моряки устроены сложнее. Один принесёт тебе сломанную скобу и будет клясться, что заплатил за новую ещё во вторник, другой объяснит, что три десятка гвоздей почему-то входят в стоимость двух, третий возьмёт работу для капитана, а платить предложит боцману, который внезапно окажется в море. И если через полгода я обнаружу, что моя кузня работает от рассвета до ночи, железо уходит возами, а денег в сундуке столько, будто вы всё это время подковывали чаек, я буду очень недоволен.
Он покосился на Катриону.
– Поэтому тебе придётся уметь считать. Не только монеты на ладони, а стоимость железа, угля и своего труда, понимать, где тебе действительно должны, где пытаются сбить цену, а где улыбаются, хлопают по плечу и самым дружеским образом тебя обжуливают. Причём последнее моряки умеют особенно хорошо: человек может назвать тебя братом, выпить за здоровье твоей будущей жены и одновременно обсчитать на два шиллинга, не меняя выражения лица.
Теперь Райн повернулся к Катрионе уже всем корпусом, насколько позволяло плечо, и с церемонной серьёзностью протянул к ней здоровую руку, словно передавал не слово в домашнем споре, а заседание королевского совета.
– Сердце моё, кузнечное ремесло с него спросит мой тесть. А вот выяснить, способен ли этот молодой человек вести дело так, чтобы через месяц не обнаружить себя владельцем прекрасной кузницы, полного списка должников и ни одного пенни, я доверяю тебе. Проведи ему экзамен по купеческому делу. Только, прошу, помни: мне всё-таки нужен кузнец. Постарайся оставить от него достаточно, чтобы потом было кого отправить к твоему отцу.
- Книги, - задумчиво заметила Катриона, глядя на парня. - Расписки, счёт, долги и проценты, закупки. Своя кузня требует этого всего, и ещё больше. Думаешь, справишься? Чего, как сам думаешь, не хватает?
– Не хватает знаний, миледи, – сказал Эван и поднял на Катриону глаза. – Считать я умею. Не только до цены подковы. Дядя посылает меня покупать уголь и железо, я знаю, сколько чего взяли, сколько заплатили и сколько осталось. Если человек должен за работу, тоже запомню. Книги тоже я веду. А проценты... – Он замялся, однако отступать от уже выбранной честности не стал. – Простые посчитаю, если дадут время. Если там что-нибудь хитрое, могу ошибиться.
Райн  повёл бровью. Вот это было уже интереснее. Парень второй раз за сегодняшний день отказался изображать человека, умеющего всё на свете, когда от него как раз очень легко было ожидать хвастовства. Эван тем временем задумался ещё сильнее.
– И цен мне не хватает, миледи. Не тех, что у нас. Я знаю, сколько дядя берёт за подкову, обод, петли, нож, починку инструмента. Но корабль я никогда не обслуживал. Не знаю, сколько должно стоить корабельное железо и сколько его уходит. Не знаю, какое выгоднее покупать сразу много, а какое нельзя держать без дела. И ещё... – Он покосился на Райна, словно припомнив его предупреждение о моряках. – Наверное, мне не хватает умения понять, когда человек действительно не может заплатить сейчас, а когда просто увидел молодого дурака и решил, что заплатит никогда.
На последних словах у него появилась неловкая усмешка.
— И если кузня будет лэрда, я должен знать, что вообще могу решать сам. Кому дать в долг, кому отказать, сколько могу потратить без спроса, могу ли менять цену, если железо подорожало. И кто имеет право прийти и сказать: «Лэрд велел сделать бесплатно», чтобы я не поверил первому человеку, который достаточно уверенно произнесёт имя лэрда. – Эван помолчал и добавил, уже глядя прямо на Катриону. – Смогу ли научиться? Думаю, что смогу.

- Кто имеет право прийти? Никто, - Катриона чуть улыбнулась. - "Лэрд велел" для тебя вообще ничего не значит, пока ты не увидел подпись и печать. Нет записи - значит, платит как все, даже если клянётся, что пять минут назад говорил с лэрдом лично. Но это очень хороший вопрос, он мне нравится. Пределы твоей власти стоит записать так, чтобы и ты знал, и любой желающий прикрыться именем лэрда знал тоже. Что до цен и железа... - она коротко пожала плечами, не сводя взгляда с Эвана. - Таких знаний и у нас пока не хватает, не скрою. Никто здесь не знает корабельное железо настолько хорошо, чтобы просто посадить тебя рядом и велеть повторять. Значит, придётся учиться - и скорее всего на ошибках. Это ничего, Эван, если ошибку признаёшь, исправляешь и второй раз той же ценой за неё не платишь. Вот что главное. А со счётом помочь можно, и цены собрать тоже, хотя бы для основы.
Эван слушал очень внимательно, и Райн видел, как первоначальное напряжение понемногу уступает место совсем другому выражению.  Парень кивнул, но при словах о подписи и печати нахмурился, словно уже примерял правило к будущей кузне.
– Значит, если даже сам лэрд придёт без записи, я должен взять с него деньги? – спросил он совершенно серьёзно.
Райн медленно перевёл на него взгляд. Потом – на Катриону. И вновь на Эвана.
– Беру, – сказал он наконец. – До экзамена у тестя. Человек, который через минуту после объяснения правила уже придумал, как применить его против хозяина, имеет задатки, которые нельзя терять.
Эван растерянно моргнул, не сразу сообразив, шутит лэрд или нет, а Райн позволил ему помучиться этим вопросом ещё мгновение и едва заметно улыбнулся.
– И да. Именно так. Если я сам приду в кузню, закажу работу и заявлю, что «лэрд велел не брать с меня денег», можешь сообщить мне, что лэрд установил другой порядок. Желательно вежливо. Я всё-таки твой лэрд.
- А если лэрд действительно велел не брать с лэрда денег, - невозмутимо добавила Катриона, - лэрд может тут же написать об этом, поставить лэрдову печать, и записка пойдёт в книги вместо денег. Так что всё правильно. Нет записи - нет приказа. А заодно нет будущей путаницы.

– Вот видишь, – заметил Райн Эвану, – всё становится ещё хуже. Мало того что тебе придётся требовать с меня деньги, тебе придётся заставлять меня оформлять собственное нежелание платить.
Эван всё-таки улыбнулся, но Катрионино правило, судя по его лицу, воспринял совершенно всерьёз.
– А если записка есть, миледи, я кладу её в книги как долг лэрда перед кузней?
Райн прищурился. Вот теперь вопрос был действительно хорош: парень уже перестал думать о записке как о волшебной бумажке, разрешающей отпустить работу даром, и начал думать о том, куда исчезает её стоимость.
Он медленно повернул голову к Катрионе и с любопытством поднял брови.
– Сердце моё, твой ученик обнаружил, что даже бесплатная работа кому-нибудь да стоит денег.
Катриона, улыбаясь, покачала головой и села поудобнее.
- Не совсем. Если лэрд обещал заплатить потом - тогда в долг. Если приказал сделать бесплатно и отнести расход на кузню, а денег не брать вовсе - в расходы хозяина, но стоимость всё равно пишется: сколько железа ушло, сколько угля и сколько стоила бы работа. И записку сохранишь. Иначе через год мы будем знать, что денег в кузне почему-то меньше, а почему - уже никто не вспомнит. Но пойми и то, что лэрду нужна работающая кузня и кузнец, который не проклинает хозяина всякий раз, когда покупает уголь, а не пустота в кассе, которая не может оплатить уголь и железо для оплачиваемых заказов. И если мы говорим о собственности, то лэрд не может быть должен сам себе, и... - она взглянула на Райна и вздохнула. - Пожалуй, деталями и бумагами мы займёмся попозже. В кабинете.
Райн глянул Катриону и решил, что купеческое испытание действительно пора прекращать, пока они не дошли до вопроса, может ли лэрд украсть у себя собственное железо и кому в таком случае надлежит подавать жалобу. К тому же Эван уже показал главное: он не пытался угадать приятный ответ, не скрывал того, чего не знает, задавал вопросы там, где видел дыру, и, получив правило, сразу пробовал понять, что из него следует. Для человека, которому предстояло иметь дело одновременно с раскалённым железом, моряками и деньгами Бойдов, начало было недурное.

– Хорошо, – сказал Райн, обводя взглядом всех троих. – Тогда подведём счёт, пока миледи не заставила нас открыть книги на кузню, которой ещё даже нет. Финлей прав в одном: на одной любви хозяйство не держится. Эван прав в другом: отсутствие земли в девятнадцать лет ещё не означает, что человек обречён умереть безземельным. Мхэри, к счастью, оказалась способна сама решить, за кого хочет замуж, и, к ещё большему счастью, понимает, что муж – это не готовый дом с приложенным к нему мужчиной. А мы только что выяснили, что можем предложить вам дорогу, на которой всё это проверяется делом, а не обещаниями.
Он перевёл взгляд на Финлея и слегка прищурился.
– Ты подумаешь насчёт примака. Именно подумаешь, а не решишь по дороге домой, что я велел тебе поселить Эвана у себя завтра к ужину. Это твой дом. Но если твоя главная забота, чтобы дочь не начинала жизнь под дырявой крышей без земли и запаса за спиной, то не вижу причины отвергать решение только потому, что оно оказалось слишком близко и всё это время стояло у тебя под носом. Сядете дома и обсудите втроём, как люди, которые собираются стать одной семьёй. Желательно без сарая.
Последнее он произнёс с таким невинным видом, что Мхэри вспыхнула до ушей, а Эван немедленно обнаружил нечто чрезвычайно интересное на собственных сапогах. Райн позволил себе короткую усмешку и посмотрел на парня.
– А ты отправляйся к моему тестю. Скажешь, что я прислал тебя показать, чего ты стоишь как кузнец. Ничего ему заранее доказывать не пытайся и особенно не рассказывай, что я почти обещал тебе место: он решит, что я пытаюсь повлиять на его суждение, и тогда экзамен станет раза в два длиннее исключительно из воспитательных соображений. Делай то, что скажет, отвечай на вопросы и, если чего-нибудь не знаешь, говори, что не знаешь. Сегодня это тебе уже помогло.
Райн помолчал, посмотрел на его обожжённые, въевшейся кузнечной чернотой помеченные руки и добавил уже без насмешки:
– Если он скажет, что ты хороший кузнец или способен им стать, место в доках будет твоим. Счёту и книгам научим. Цены будем узнавать вместе. Ошибки переживём, если ты их не прячешь и не повторяешь. А вот если выяснится, что ты плохой кузнец, придётся тебе искать другой способ кормить жену. Жениться на Мхэри я тебе за плохую поковку не запрещу. Это, слава Богу, разные испытания.
Он повернулся к Мхэри. Утром она стояла перед этим креслом, приготовившись лишиться волос, доброго имени и, пожалуй, права самой распоряжаться собственной жизнью, сейчас рядом с ней были всё тот же упрямый отец и всё тот же бедный парень, только расстояния между ними изменились настолько, что прежняя линия к позорному столбу теперь казалась особенно нелепой.
– А ты, Мхэри, если после всех этих экзаменов, расчётов, крыш, угля, железа и будущих орущих младенцев всё ещё решишь выйти за него, позови нас с миледи на свадьбу. Мне теперь необходимо лично убедиться, что после стольких хлопот вы действительно поженились. Иначе я потребую возмещения судебных расходов.
Райн отпустил их движением руки и наконец позволил себе откинуться глубже в волчьи шкуры. Плечо немедленно напомнило, что всё это время у его владельца вообще-то имелись предписания куда разумнее председательствования над любовными делами, кузнями и семейным наследованием.
– А теперь, – произнёс он, – пока у нас ещё не наступил вечер и Малютка не успела съесть половину моих конюшен, пригласите сюда Дугала Мак-Нейра, Иана Фрейзера, его жену Агнес, старшего сына и Малкольма-плотника. Свидетелей, надеюсь, держали порознь, как я велел. И свинью тоже. Раз уж Малютка является предметом спора, будет невежливо разобрать её судьбу в её отсутствие.

Снаружи послышался глухой мужской голос, затем другой, раздражённый, потом сердитое женское «Иан, да замолчи ты хоть теперь», после чего в общий спор вмешалось глубокое, совершенно недвусмысленное хрюканье. Райн чуть поднял голову. По крайней мере, вещественное доказательство было доставлено и, судя по голосу, намеревалось принять участие в разбирательстве не менее деятельно, чем владельцы.
Первым вошёл Алистер, а за ним Дугал Мак-Нейр, державший в руке кожаный ремешок. На другом его конце шествовала Малютка – розовая, круглая, тщательно вычищенная и настолько благополучная на вид, что само название начинало казаться издевательством над мерой и весом. В конюшне её, очевидно, не обидели. Свинья переступила порог с уверенностью создания, которое уже однажды посетило лэрда, осталось довольно приёмом и теперь возвращалось по делу. Дугал, напротив, выглядел так, словно вёл к судье не свинью, а единственное существо в мире, чья дальнейшая судьба действительно могла разбить ему сердце; он поклонился Райну и Катрионе, подтянул Малютку поближе к ноге и немедленно наклонился, чтобы что-то тихо сказать ей в ухо. Следом появился Иан Фрейзер, коренастый, рыжеватый, крепкий мужчина с тем тяжёлым выражением лица, какое бывает у человека, заранее уверенного, что его собираются обмануть и потому намеренного не уступить ни единого слова. Он увидел Дугала, увидел Малютку и поджал губы. За ним вошла Агнес, его жена, и Райну хватило одного взгляда, чтобы заподозрить: если история о половнике была правдой, то Иану следовало благодарить судьбу за то, что жена ограничилась кухонной утварью. Агнес держалась прямо, смотрела сердито и, встретив взгляд мужа, едва заметно качнула головой — предупреждение, которое тот понял мгновенно. Старший сын вошёл после матери. Парень был уже достаточно взрослым, чтобы понимать, зачем его вызвали, и достаточно молодым, чтобы ужасно желать оказаться где угодно ещё. Он старательно не смотрел ни на отца, ни на Дугала. Последним появился Малкольм-плотник, широкоплечий, с седыми волосами и руками, на которых дерево оставило свои следы не хуже, чем железо на руках Эвана. Малкольм поклонился, окинул собравшихся спокойным взглядом и встал в стороне. Если его и тревожило обвинение в дружбе с Дугалом, по лицу этого заметно не было.

Райн оглядел их по очереди. Пятеро людей, одна свинья и один спор о том, можно ли передумать насчёт платы спустя несколько месяцев после того, как плата откормлена, приручена и три ночи проведена в постели нового владельца. После разговора о браке, наследстве, кузне, процентах и хозяйственных книгах это даже обещало некоторое облегчение. Малютка тем временем обнаружила волчьи шкуры, подняла рыло, втянула воздух и совершенно определённо двинулась к возвышению.
– Дугал.
– Да, лэрд.
– Если вещественное доказательство ещё раз попытается съесть моё кресло, я начну учитывать это при вынесении решения.
Дугал поспешно натянул ремешок.
– Она не съест, лэрд. Она только нюхает.
Райн посмотрел на Малютку, которая с явным сожалением позволила отвести себя на шаг назад.
– Я сегодня уже слышал достаточно обещаний от влюблённых, Мак-Нейр. Этому тоже пока поверю лишь условно.
Где-то сбоку кашлянул Алистер, слишком поздно пытаясь скрыть смешок. Даже у Агнес дрогнули губы, однако Иан остался каменным. Хорошо. Значит, шутками дело не решится, но Райн на это и не рассчитывал. Он устроился удобнее, бережно оставляя раненое плечо в покое, и снова оглядел собравшихся. Теперь взгляд его задержался на каждом чуть дольше.
– Вас держали порознь не потому, что я считаю кого-нибудь из вас лжецом. Я хочу услышать, что каждый помнит сам, прежде чем вы начнёте помогать друг другу вспоминать. Поэтому сейчас никто никого не перебивает, не подсказывает и не возражает. Особенно ты, Иан. И особенно ты, Дугал. Малютке замечание делать не стану: подозреваю, что судебной дисциплины от неё мы всё равно не добьёмся. Начнём с человека, который утверждает, что свинью никому не отдавал. Иан Фрейзер, выходи вперёд. Расскажи мне всё с того дня, когда Дугал чинил тебе крышу. Своими словами и до сегодняшнего дня. Остальные пока молчат
.
Иан выступил вперёд с таким видом, будто уже одним этим делал суду значительную уступку. Он поклонился Райну, затем Катрионе – и вот тут Райн заметил перемену. Поклон Катрионе вышел глубже. Не настолько, чтобы его можно было назвать неприличным, но достаточно, чтобы Райн сразу заинтересовался. Иан выпрямился, посмотрел на бантиэрну, словно впервые как следует её разглядел, и на лице его возникло выражение человека, которому внезапно пришла в голову мысль: если лэрда убедить трудно, возможно, Провидение предусмотрело другой путь к правосудию.
– Лэрд, миледи, – начал он. – Я прежде всего скажу, что рад предстать перед вами обоими, потому что вся округа знает: миледи Катриона не только прекраснейшая женщина, какую доводилось видеть в наших краях, но ещё и...
Райн чуть склонил голову. Иан запнулся на долю мгновения, однако был человеком мужественным и продолжил:
– ...мудрейшая. Это всякий скажет. Такая красота редко соединяется с таким умом, а у миледи, видно, Господь решил не выбирать между дарами и отсыпал оба полной рукой. И потому я уверен, что миледи сразу поймёт...
А-а. Теперь Райн окончательно понял избранную стратегию и даже почувствовал некоторое уважение к её отчаянности. Иан не просто льстил Катрионе. Он возводил перед ней мост, по которому собирался провести свою свинью обратно домой. Иан, приняв отсутствие немедленной кары за успех, воодушевился.
–...поймёт, что честный человек не станет требовать чужого. Особенно женщина столь благородная и проницательная, у которой один взгляд, должно быть, видит человека насквозь. Я вот смотрю на вас, миледи, и думаю: перед такой женщиной солгать невозможно. Да и как можно? У вас глаза...
Райн медленно поднял брови. Иан увидел.
– ...очень проницательные, лэрд.

Где-то позади него Агнес шумно вдохнула через нос. Райн посмотрел на неё. Агнес смотрела на мужа так, что история с половником внезапно приобрела в его глазах дополнительную достоверность.
– Продолжай, Иан, – мягко сказал он. – Ты дошёл до глаз моей жены. До крыши, насколько я понимаю, ещё далеко.
Малкольм опустил голову. Старший сын Иана внезапно заинтересовался потолочными балками. Дугал прижал губы друг к другу и сделал вид, будто поправляет ремешок Малютки. Иан покраснел, но отступать было уже поздно.
– Я только хотел выказать миледи должное почтение.
– И выказал. Очень обстоятельно. Теперь попробуй оказать такое же почтение свинье и добраться наконец до обстоятельств её передачи.
На этот раз Агнес всё-таки издала короткий звук, подозрительно похожий на смешок, и Иан бросил на жену оскорблённый взгляд. Потом кашлянул, расправил плечи и заговорил уже о деле, хотя взгляд его время от времени всё равно возвращался к Катрионе, словно надежда на женскую красоту как высшую судебную инстанцию ещё не окончательно умерла.
– Осенью Дугал помогал мне с крышей, это правда. Три дня работал, и доски его были. Я ему за это благодарен и тогда был благодарен. А поросят у моей свиньи было семь, тоже правда. Дугал увидел их и сказал, что один ему приглянулся. Маленькая тогда была, слабее остальных, я и подумал: пусть возьмёт, выкормит до весны. Договорились, что за его работу я дам ему поросёнка на откорм, а когда вырастет и пойдёт под нож, разделим мясо. Так я это помню.

Дугал рядом с Малюткой едва заметно дёрнулся, но приказ Райна помнил и промолчал.
– Никакого «теперь твой» я не говорил, – продолжал Иан, уже увереннее. —Зачем мне было отдавать целого поросёнка за три дня работы? Доски его, да, но не столько же они стоят. Если бы я хотел расплатиться поросёнком совсем, мы бы так и сказали. А весной я пришёл посмотреть, как она выросла, и Дугал вдруг объявил, что свинья его. Я ему напомнил про половину мяса, он стал кричать, что никакой половины не было. Потом ещё Агнес прибежала...
Иан осторожно покосился на жену.
– ...и, будучи женщиной весьма решительной, прекратила наш спор.
Райн едва удержал улыбку. «Прекратила наш спор» было удивительно изящным названием для избиения обоих участников половником.
– А теперь он привёл сюда мою свинью и хочет оставить её себе. Я не желаю ему зла, лэрд. И цену за корм готов учесть. Пусть скажет, сколько потратил за зиму, по справедливости сочтём. Но свинья родилась у меня, от моей свиноматки, и я её Дугалу навсегда не дарил.
Он помолчал, а затем совершил ошибку.
– И я уверен, что столь прекрасная и рассудительная миледи Катриона...
Агнес закрыла глаза. Райн же медленно повернул голову к жене. На лице его появилось почти детское, чрезвычайно заинтересованное выражение.

– Нет-нет, – сказал он. – Теперь обязательно договори. Мне уже самому интересно, что именно столь прекрасная и рассудительная миледи Катриона должна сделать с твоей свиньёй.
Иан понял, что отступить уже не получится. На мгновение он словно даже обиделся на Райна за то, что тот заставил его закончить фразу, которую сам же Иан совершенно добровольно начал. Затем кашлянул, одёрнул тартан и вновь обратился к Катрионе с той обречённой решимостью, с какой человек продолжает переправу по мосту уже после того, как услышал под ногами первый треск.
– Я хотел сказать, миледи, что столь прекрасная и рассудительная женщина наверняка поймёт: человеку тяжело, когда у него отнимают то, что принадлежит ему по праву. Особенно когда он сам вырастил свиноматку, кормил её, дождался приплода и уже знал, что с этих поросят будет его семье зимой. Вы ведь хозяйка, миледи. Вы знаете цену запасам. И цену труду знаете. Лучше многих, я уверен. Стоит вам только взглянуть на это дело своим ясным умом, и вы увидите, что...
Он снова посмотрел на Катриону, и Райн почти физически ощутил, как Иан принимает очередное роковое решение.
– ...что женщина такой редкой красоты не может одобрить несправедливость.