28 июня 1559 г.

Ночь тянулась бесконечно долго, подобно траурному савану, наброшенному на изнуренное тело Лондона. Жасмин, чей сон был чутким и тревожным, как у затравленного зверя, забылась тяжелым забытьем лишь под утро. Флит-дич не знал тишины, ведь из темноты доносился шорох и наглый писк — огромные крысы, истинные хозяева этих сточных канав, деловито сновали вокруг неё. Их маленькие глазки-бусины мерцали в полумраке, а длинные хвосты то и дело задевали полы её дублета. Одна из них, самая крупная и облезлая, осмелилась обнюхать край её сапога, но Жасмин даже не шелохнулась; в её сознании, скованном усталостью, эти грызуны казались меньшим злом, нежели те крысы в бархатных дублетах, что заседали в Тайном совете. Когда первые лучи бледного, едва пробивающегося сквозь мглу солнца коснулись гнилой воды канала, Жасмин поднялась. Кости ныли от сырости, а одежда казалась пропитанной ядом этого места. Она нащупала под рукавом надежный холод стилета и спрятала мешочек с шиллингами в потайной карман.
— Ну что же, господин ворон, — прошептала она, бросая взгляд на пустое место, где сидела птица, — если судьба выдала мне этот аванс, было бы невежливо его не потратить.
Она направилась в сторону Вестминстера, туда, где за густыми туманами и величием дворцов скрывался район Уайтхолла. Её путь лежал к месту, которое лондонцы называли «Шотландским двором» — участку земли, отведенному когда-то для королей Шотландии, а ныне служившему пристанищем для иноземных посольств. Именно там, среди суеты чиновников и лязга оружия стражников, находилось представительство далекой и загадочной Московии. Жасмин шла, низко надвинув шляпу на глаза, стараясь слиться с толпой подмастерьев и торговцев.
— Русское посольство, — размышляла она, едва заметно шевеля губами, — может быть укрытием для той, кто привык к снегам, или ловушка для той, кто не знает местных правил? Екатерина... имя, звучащее как удар клинка о щит.
Она миновала Чинг-Кросс, чувствуя, как атмосфера вокруг меняется, на смену вони нечистот пришел запах дорогой кожи, свежевыпеченного хлеба и лошадиного пота. Впереди уже виднелись ворота, у которых стояли рослые люди в странных, непривычных английскому глазу длинных кафтанах с тяжелым шитьем.  Она знала, что её внешность — изможденного юноши с лихорадочным блеском в серо-голубых глазах — вряд ли внушит доверие суровым стражам, но иного пути не было.

Жасмин подошла к воротам, стараясь придать своей походке ту долю уверенности, которая присуща слугам знатных домов, даже если те пребывают в опале. У входа застыли двое. Рослые, широкоплечие люди в красных кафтанах, чьи бороды, казалось, впитали в себя холод северных ветров. Их бердыши тускло поблескивали под серым небом, а взгляды были тяжелы, словно свинец. Жасмин остановилась на почтительном расстоянии и слегка склонила голову, стараясь, чтобы рыжая прядь не выбилась из-под шляпы.
— Доброго дня вам, почтенные господа, — произнесла она, тщательно скрывая дрожь в голосе и придавая ему юношескую ломкость. — Простите смиренную дерзость путника, но нужда моя велика и не терпит отлагательств.
Один из стражей, чей шрам на щеке терялся в густой бороде, медленно перевел на неё взгляд, не меняя позы.
— Чего тебе, малый? — прогудел он голосом, напоминающим скрип вековых сосен. — Здесь посольство великого государя московского, а не приют для лондонских оборванцев. Ступай своей дорогой, пока бердыш не напомнил тебе о приличиях.
Жасмин не отступила. В её уме мгновенно сложился узор будущей фразы — тонкий, как шифр, и острый, как её стилет. Она позволила себе слабую, едва заметную улыбку.
— О, я ни в коем случае не претендую на ваше гостеприимство или милостыню, — ответила она, чуть выпрямившись. — Мой визит касается дела, которое вряд ли поймет страж, но которое наверняка заинтересует господарыню Екатерину Волкову. Будьте так любезны, передайте ей, что пришел человек, видевший, как трескаются зеркала и как кровь пишет имена на холодном полу.
При упоминании имени Волковой стражи переглянулись. Тень сомнения промелькнула в их суровых лицах. Тот, что был постарше, шагнул вперед, сокращая дистанцию.
— Екатерину Степановну? — переспросил он, прищурившись. — Откуда простому английскому недорослю знать это имя? И о каких зеркалах ты толкуешь, парень? Уж не дурмана ли ты наглотался в притонах Саутварка?

— Дурман — удел тех, кто боится истины, — Жасмин выдержала его взгляд, не моргнув. — Я же предлагаю ей весть, за которую многие в Уайтхолле отдали бы правую руку. Спросите её сами. Скажите: «Жасмин просит слова». И если она не прикажет гнать меня в шею — значит, шепот из-за зеркала был услышан не мною одной.
Страж хмыкнул, явно озадаченный такой речью, в которой сквозила образованность, никак не вязавшаяся с грязной одеждой.
— Ишь, заговорил, — проворчал он, оборачиваясь к напарнику. — Стой здесь, присматривай за этим вестником. А я пойду, доложу.
Он скрылся за тяжелыми дубовыми дверями, оставив Жасмин под пристальным, недружелюбным взором второго охранника. Ожидание потянулось, томительное и липкое.  В её голове шла лихорадочная работа. Она выстраивала фразы, взвешивала каждое слово на весах осторожности, зная, что одна-единственная ошибка в интонации может стоить ей не просто жизни, а забвения. Она видела перед собой изнанку политики — ту грязную, залитую кровью изнанку, где за великими идеями скрывались лишь алчность и страх перед неведомым.

«Итак, Жасмин, — нашептывал ей внутренний голос, пропитанный её обычным сдержанным цинизмом, — ты пришла к дверям чужеземцев, чтобы разделить с ними участь, которую не пожелала бы и крысам Флит-дича. Что ты скажешь этой женщине? "Простите, сударыня, но ваше имя было начертано кровью на полу сумасшедшего астролога"? Она либо сочтет тебя безумной, либо прикажет удушить прямо в этой приемной, дабы скрыть следы своей причастности к оккультным тайнам Сесила».
Она закрыла глаза на мгновение, и перед ней снова возникла та ночь, звон разбитого зеркала, шепот, от которого застывала кровь, и эта липкая, неестественная тьма, просачивающаяся в мир. «Цвет Изначальной Ночи»... Он пожирал не плоть, он пожирал смыслы.
«Мне нужна правда, облеченная в изящество, — решила она. — Правда, которая заставит её понять, что мы — два фрагмента одного разбитого зеркала».
Наконец, тяжелые двери вновь скрипнули, и показался страж со шрамом. Его лицо теперь выражало не столько угрозу, сколько глубокое, суеверное недоумение.
— Ступай за мной, малый, — буркнул он, освобождая проход. — Екатерина Степановна примет тебя. Но если ты лжец — молись своим английским святым, ибо наши подвалы не знают жалости.
Жасмин вошла в прохладную глубину посольства. Воздух здесь был иным — он пах ладаном, старым деревом и какими-то незнакомыми, тяжелыми пряностями. Её провели в комнату на втором этаже.

Жасмин скользнула взглядом по убранству комнаты, и её брови едва заметно приподнялись — этот интерьер был исполнен столь вопиющего, почти вызывающего миролюбия, что за ним невольно чудился запах засады. Стены, обшитые светлым деревом, и гобелены с пасторальными сюжетами — всеми этими невинными пастушками и кроткими агнцами — казались Жасмин декорацией, наспех воздвигнутой, чтобы усыпить бдительность простака. Она не спеша прошла по светлому паркету, чей скрип под её туфлями казался слишком громким в этой гулкой тишине, пропитанной густым, сладковатым ароматом плавленого воска. Взгляд её замер на большой птичьей клетке. В клетке сидел ворон, крупный и жирный, а её устройство заставило Жасмин внутренне подобраться, ведь хитроумный замок был сконструирован так, что его можно было отпереть как снаружи, так и изнутри. Она повернулась к столику, где в большом зеркале отражалась бледная фигура хозяйки дома, а затем перевела взор на противоположную сторону, где на другом столе томились пять закрытых шкатулок. Рядом возвышался тяжелый сундук, чья крышка была плотно пригнана, но не заперта — еще одно искушение для любопытных глаз.

Хозяйка комнаты, Екатерина Волкова, казалась изваянием, высеченным из цельного куска благородного малахита. Её платье, глубокого и сочного зеленого цвета, переливалось под светом канделябров подобно чешуе диковинного змея или мху, укрывающему вековые камни в недоступных глубинах гор. Особое внимание Жасмин привлек головной убор — причудливая рогатая шляпка, венчавшая чело Екатерины подобно короне из застывших слез северного моря. Под этой тонкой работой, достойной кисти лучшего мастера, покоились волосы цвета воронова крыла, заплетенные в тугую, тяжелую косу. Лицо Екатерины поражало своей бледностью — то была не та прозрачная фарфоровая кожа, которой гордилась сама Жасмин, но матовая, пугающая белизна первого снега, на котором глаза сияли двумя бездонными изумрудами. В этом взгляде не было ни тепла, ни притворства, в нем читалась древняя, как сам мир, мудрость существа, привыкшего повелевать тенями. Жасмин почувствовала, как по комнате разливается странный холод, не имеющий ничего общего с ночной прохладой Темзы. Ей показалось на миг, что на выступе камина, среди теней, мелькнула юркая ящерица, замершая в почтении перед своей госпожой.

«Боже мой, — подумала Жасмин, и тонкая ироничная улыбка едва коснулась её губ, — если наши лорды полагают, что могут купить эту женщину за горсть индийских пряностей, то они слепы так же, как и их соглядатаи. У неё вид женщины, которая скорее превратит своего собеседника в камень, чем позволит себе лишнее слово. Какое восхитительное отсутствие английского лицемерия! Она носит свой холод как горностаевую мантию, и, признаться, этот наряд идет ей куда больше, чем подобало бы простой смертной».
Жасмин отвесила легкий, почтительный поклон — не слишком низкий, чтобы не выдать нужды, и не слишком краткий, чтобы не показаться дерзкой. Когда она выпрямилась, её лицо было маской спокойствия.
— Здесь пахнет свежим воском и тайной, которую не решились доверить даже бумаге, — она посмотрела прямо в изумрудные глаза Екатерины. — Вы не находите, что для лета здесь слишком много предчувствий и слишком мало покоя? Воздух густеет. И если эти шкатулки не содержат в себе способ остановить то, что видит Джон Ди в своем зеркале, то боюсь, ваш прекрасный паркет скоро покроется инеем, который не отмоет ни одна служанка. Мое имя — Жасмин, и я была той тенью, что копировала фрагменты «Девяти Узлов» в кабинетах Уильяма Сесила. Я слышала, как разбилось зеркало Джона Ди, и видела, как он впал в транс, чертя ваше имя на полу.
Екатерина Волкова окинула её прищуренным взглядом, склонила кику. Веснушчатая служанка выскользнула за дверь, тихо прикрыла её за собой. Хозяйка же поднялась, проплыла к окну, выглядывающему на ворота.
- Неужели? А город полнится слухами, что Джон Ди уже ничего не видит. К слову, пахнет здесь скорее оружием. Не люблю.
Жасмин не шелохнулась, хотя замечание об оружии достигло цели. Она позволила себе тонкую, едва уловимую улыбку.
— Острое обоняние — опасный дар для дамы, живущей в Лондоне. Здесь всё пахнет оружием, от молитвенника королевы до роз в саду Хэмптон-Корта. Что же до почтенного доктора Ди... Если он ослеп, значит, он просто слишком долго смотрел на солнце, которое никогда не заходит над его Изначальной Ночью. Вы знаете, кто такой Ранульф Бойд? Это было второе имя, которое я успела прочесть.
Жасмин сделала шаг к окну, останавливаясь на почтительном, но уверенном расстоянии от Екатерины.
- О-о, Ранульф Бойд, - протянула та. - Какое имя! Слышите, Жасмин, как оно перекатывается на языке, точно льдинка? В нем чудится скрежет стали и холод северных ветров, пусть и не тех, в чьих объятиях росла я сама. Но куда интереснее то, что пока не имеет имён. В этом - кроется настоящая загадка, настоящая опасность, что страшнее римских легионов. О, вовремя. Госпожа Жасмин, хм, да, Линдли, Аниса считает, что ваша ванна готова. А еда - готовится. Питьё - тоже. И пожалуйста, не берите стилет хотя бы в воду - заржавеет. В этом доме нечего бояться тем, кому я не желаю зла.
Жасмин замерла, и на мгновение её маска беспристрастности дала трещину — едва заметную, как волосок на дорогом хрустале. То, как Екатерина Волкова произносила имя шотландца — с этой ленивой интонацией — выдавало в ней игрока, знающего не только масти карт, но и то, чем помечена каждая из них.
— Вы произносите это имя с таким изяществом, сударыня, будто пробуете на вкус старое вино из погребов Ватикана, — отозвалась Жасмин, быстро вернув себе голос. — Вы правы. Нет ничего страшнее того, чему еще не придумали слова, ибо как можно призвать к ответу то, что не имеет названия в наших реестрах?
Слова Екатерины о ванне и заботе служанки Анисы застали Жасмин врасплох, что случалось крайне редко. Она привыкла к допросам, к погоням, к холодному поту в застенках Тауэра, но предложение теплой воды и ужина  прозвучало почти как изощренная пытка. Жасмин понимала, что это русское посольство — не просто убежище, это алхимический тигель, и ей очень не хотелось бы стать в нем лишь одним из ингредиентов. Жасмин на мгновение прикрыла глаза, вдыхая густой аромат. Усталость, эта верная спутница последних недель, внезапно навалилась на её плечи свинцовой тяжестью. Скитания по грязным притонам Уайтчепела, ночевки в каретных сараях и вечный страх обнаружить за спиной тень человека Сесила выпили её силы досуха. Ей казалось, что пыль лондонских дорог въелась не только в её платье, но и в сами мысли.
— Вы удивительно великодушны, госпожа. Нищие не привередничают, а я слишком долго была наемницей собственной памяти, чтобы отказываться от такой роскоши.
Она сделала паузу, и губы едва заметно дрогнули.
— И даже если в вашем вине найдется капля яда, а в воде для омовения — настойка, отправляющая к праотцам, я приму этот дар с улыбкой. По крайней мере, я покину этот мир чистой и в покое, а не в сточной канаве под хохот пьяных матросов. Если у вашей Анисы найдется платье темно-синего цвета — цвета глубоких сумерек, которые я так люблю, — я сочту, что небо окончательно решило сменить гнев на милость.

Пар в купальне стоял такой густой, что пасторальные гобелены на стенах казались подернутыми утренним туманом где-нибудь в долине Луары. Жасмин стояла посреди комнаты, позволяя Анисе раздевать с той царственной неподвижностью, с какой античная статуя принимает поклонение жрецов. Усталость ныла в костях, но здесь, в оплоте московитов, Жасмин не могла позволить себе даже минутной слабости.
— Осторожнее, милочка, — процедила Жасмин, когда пальцы служанки чуть сильнее, чем нужно, задели узел в волосах. — Эти ленты видели больше государственных тайн, чем твоя хозяйка — снежинок за зиму. Если ты их порвешь, мне придется заставить тебя вышивать новые твоими собственными волосами. Они у тебя такого забавного рыжего оттенка... напоминают мех лисицы, за которой я как-то охотилась в Уэльсе.
Аниса, чьи веснушки на переносице забавно сморщились, промолчала, лишь ниже склонила голову. Жасмин с наслаждением ступила в горячую воду, чувствуя, как жар проникает под кожу, выгоняя оттуда лондонскую сырость и липкий страх погони. Она откинулась на край медной ванны, вытянув свои белые, тонкие руки. На кончиках пальцев всё еще темнели пятна «Девяти Узлов» — клеймо, которое не брало ни мыло, ни щелок.
— Ну, чего ты замерла, точно соляной столп? — Жасмин лениво приоткрыла один глаз. — Возьми ту щетку и терпентинное масло. И постарайся не содрать мне кожу вместе с этими чернилами. Хотя, признаться, я сомневаюсь, что в твоем распоряжении есть состав, способный смыть грехи, совершенные ради английской короны. Твоя госпожа, верно, учила тебя молчанию? Это похвально. В Лондоне длинный язык обычно заканчивается петлей, а в Московии, как я слышала, — плахой. Выбирай, что тебе ближе по фасону.
Служанка принялась за работу, и Жасмин, несмотря на свою язвительность, почувствовала, как блаженное тепло разливается по телу. Она наблюдала, как Аниса аккуратно раскладывает на скамье обещанное темно-синее платье. Бархат был превосходен — тяжелый, глубокий, он манил своим покоем.
— Подойди ближе, Аниса, — Жасмин вдруг перехватила руку девушки, когда та потянулась за кувшином. — Скажи мне, твоя хозяйка всегда так гостеприимна к бродягам с большой дороги? Или она просто надеется, что я растаю в этой воде, как сахар в дешевом эле, оставив ей только свои тайны?
Не дожидаясь ответа, Жасмин с ироничным вздохом отпустила руку служанки и указала на полотенца.
— Подавай их сюда. И проследи, чтобы платье село идеально. Если я обнаружу хоть одну лишнюю складку на талии, я сочту это личным оскорблением со стороны русского царя. А теперь ступай, проверь, не пережарил ли ваш повар то, что твоя хозяйка называет ужином. Надеюсь, он не забыл добавить туда достаточное количество противоядия — я ужасно не люблю портить аппетит изжогой от мышьяка.
Когда Аниса, в очередной раз присев в глубоком поклоне, скрылась за дверью, Жасмин осталась одна. Она посмотрела на свои руки — чернила по-прежнему были на месте, напоминая о том, кто она есть на самом деле.
«Ну что ж, Жасмин, — прошептала она себе под нос, надевая тяжелый шелк сорочки, — ты вымыта, одета в чужое платье и идешь на ужин, который может стать последним. Какое изысканное завершение дня».
Её забавляло собственное безрассудство. Она знала, что за этим гостеприимством, за мягкостью ковров и услужливостью Анисы кроется стальной капкан. Екатерина Волкова не была спасительницей, она была силой, столь же стихийной, как зимний шторм. Но в этом и заключалась прелесть момента, Жасмин чувствовала, что впервые за долгое время она не просто жертва обстоятельств, а необходимый элемент в чьем-то грандиозном и пугающем замысле.
«В конце концов, — мелькнула ироничная мысль, — лучше быть отравленной в бархате и при свечах, чем сгнить заживо в туманах Саутуорка.».
Она бросила последний взгляд в зеркало и поправила воротник. Пора было идти на завтрак. Жасмин была готова встретить и яд, и истину — при условии, что они будут поданы с подобающим изяществом.

Жасмин вошла в малую гостиную, и шуршание её темно-синего бархата по светлому паркету показалось ей самой предупредительным шипением змеи. Она ожидала увидеть Екатерину в уединении, но комната, казалось, стала теснее — не от обилия мебели, а от присутствия того, кто сидел за столом напротив хозяйки.
При первом же взгляде Жасмин поняла, что перед ней не просто очередной наемник или придворный щеголь, какими кишит Уайтхолл. Этот человек обладал той пугающей и притягательной мощью, которую природа дарует лишь хищникам высшего порядка. Его рост был поистине исполинским — даже сидя, он казался выше многих лондонских лордов, стоящих на цыпочках. Широкие плечи, казалось, едва вмещались в пространство между резными спинками стульев, а под кожей его рук, покоившихся на столе, угадывался перекат стальных мышц, готовых к мгновенному, смертоносному броску. Но более всего Жасмин поразило его лицо. Ему едва ли можно было дать больше двадцати пяти лет, но в чертах его читалась древность, не имеющая отношения к возрасту. Правильные, мужественные линии чела и твердый подбородок могли бы послужить моделью для изваяния Марса, если бы не странная, едва уловимая тень, лежащая в глубине его взора. Его глаза смотрели на мир с аналитической холодностью шахматиста, просчитывающего партию на десять ходов вперед, однако за этой ледяной коркой Жасмин почуяла бездну — глубокую, зияющую пустоту человека, который навсегда потерял свою половину и теперь ищет её в каждом шорохе ветра. Одеяние мужчины было вызовом самому духу Лондона — дерзким, варварским и в то же время исполненным какой-то первобытной, пугающей логики. На нем была просторная туника цвета спелой охры, напоминающая по оттенку запекшуюся кровь или закатное солнце над вересковыми пустошами. Плотная ткань была оторочена темным сукном по низу, а широкий ворот украшала искусная вышивка — переплетение причудливых зверей и трав, заставлявшее вспомнить легенды о временах, когда боги еще ходили среди людей. Особое внимание Жасмин привлек пояс: массивный, дважды обернутый вокруг талии, он был расшит узорами, в которых читался не только орнамент, но и скрытая мощь оберегов. Ниже виднелись невероятно широкие, тяжелые штаны темного, почти угольного цвета, заправленные в сапоги-гилли на шнуровке. Этот наряд не стеснял движений, он был создан
для прыжка, для удара, для того, чтобы бесшумно скользить по вереску или по дворцовым гобеленам.

«Боже мой, — мелькнула ироничная мысль в голове Жасмин, пока она совершала свой безупречный реверанс, — если Екатерина решила окружить себя такими мужчинами, то Сесилу понадобится целая армия, чтобы просто постучать в её дверь. В этом человеке столько же скрытой угрозы, сколько в неразорвавшейся бомбе, и, судя по тому, как он контролирует каждый вздох своего тела, он прекрасно знает, когда именно должен случиться взрыв».
Она заметила, как свет свечей играет на его коже, подчеркивая странные, пульсирующие узоры на руках, напоминающие черные перья. Они казались живыми, точно вороново крыло, застывшее в полете. Этот человек был таким же зашифрованным посланием, как и те манускрипты, что она крала из тайников королевы.
— Добрый вечер, господа, — произнесла Жасмин, и её голос, окрепший после омовения, прозвучал подобно чистой ноте клавесина в тишине перед бурей. — Я вижу, состав нашей компании обещает беседу куда более содержательную, чем чтение псалмов. Екатерина, вы не упомянули, что у вашего стола найдется место для... столь внушительного аргумента в пользу молчания.
Её взгляд невольно задержался на том, как уверенно и просто он распоряжается своим пространством. Он не старался казаться изящным — он был воплощенной целесообразностью.
— Признаться, Екатерина, — произнесла Жасмин, обращаясь к хозяйке, но не сводя глаз с её гостя, — ваш собеседник одет так, будто ожидает начала Великого Потопа или, как минимум, штурма Тауэра прямо в этой гостиной. Это освежающее зрелище. В городе, где мужчины тратят часы на укладку воротников, встретить того, чья одежда пахнет не духами, а свободой и солью, — это поистине редкая удача. Может быть, вы нас представите?
Мужчина медленно, с тягучей неохотой, словно клинок, выходящий из старых кожаных ножен, поднял взгляд на Жасмин.
— Дайег, — бросил он, даже не подумав встать. — И я не аргумент в пользу молчания, госпожа Линдли. Я тот, кто обычно это молчание обеспечивает, когда аргументы заканчиваются.
Он лениво поправил серебряную фибулу на плече, и та тускло блеснула в свете свечей.
— Что до моего платья, то оно пахнет дождем и скверным характером, а не вашими столичными метафорами. В Хайленде нас учат одеваться так, чтобы в любой момент можно было либо перерезать глотку врагу, либо умереть с достоинством, не запутавшись в собственных кружевах.
Дайег перевел взгляд на Екатерину, ловя её кивок и его взгляд на мгновение потеплел.
—  Теперь, когда госпожа убедилась, что я не плод её воображения, порожденного сыростью Темзы, может быть, она расскажет, зачем нам тратить на неё время?

Жасмин тонко улыбнулась. Этот человек не просто говорил — он ставил клейма, и каждое его слово было тяжелым, словно булыжник, брошенный в стоячую воду. Его пренебрежение к этикету, его нежелание даже изобразить светскую вежливость — всё это вызвало у Жасмин не гнев, но острое, как бритва, любопытство.
— Дайег, — повторила она, пробуя имя на вкус, и в её устах оно прозвучало мягко, почти интимно, словно шелест страниц в тишине архива. — Имя, которое пахнет сталью и двенадцатью ударами сердца. Понимаю.
Жасмин не спеша опустилась в кресло, расправляя складки темно-синего бархата с такой грацией, будто находилась не в логове царицы севера под присмотром угрюмого горца, а в приемном покое королевы. Она не отвела глаз, когда Райн заговорил о молчании. Напротив, она подалась чуть вперед, так, чтобы свет свечей подчеркнул белизну её шеи и глубокий, сумеречный блеск бархата на груди.
— Обеспечиваете молчание? — повторила она, и в её голосе теперь не было иронии — лишь вкрадчивая, почти осязаемая мягкость, от которой по коже собеседника мог пробежать холодок, не имеющий отношения к сквознякам. — Значит ли это, Дайег, что вы знаете цену каждому сорвавшемуся слову? В Лондоне говорят, что молчание — это золото, но я всегда считала, что это — прикосновение. Оно может быть тяжелым, как ваш клинок, или... невесомым, как тень воронова крыла на снегу.
Она медленно, с той самой ленивой грацией, которую он только что демонстрировал сам, положила свои руки на стол. Тонкие, изящные пальцы с темными отметинами чернил оказались в опасной близости от его широкой ладони, покрытой шрамами. Жасмин позволила себе задержать взгляд на его руках — руках человека, который привык брать то, что хочет, не спрашивая позволения у судьбы.
— Вы сказали, что пахнете дождем и скверным характером, — Жасмин чуть склонила голову, и одна темная прядь, выбившаяся после омовения, коснулась её щеки. — Но мне кажется, вы лукавите. В этом запахе есть нечто от старой верности и... долгого одиночества. Вы ищете свою потерянную половину в каждом встречном взгляде, не так ли? Как печально, что вы привыкли видеть в людях только цели для ликвидации. Вы рискуете пропустить момент, когда кто-то захочет не украсть ваш кошелек, а... прочитать вашу душу без шифра.
Она улыбнулась — на этот раз не губами, а одними глазами. Её взгляд скользнул по его губам, задержался на мгновение дольше, чем того требовали приличия, и вернулся к его глазам.
Жасмин пригубила вино, которое как раз в этот момент подала бесшумная Аниса, и поверх края кубка послала Дайегу взгляд — прямой, дерзкий и обещающий куда больше, чем просто политический союз.
— Зачем тратить на меня время? Затем, господа, что тьма уже не просто ищет вас. Она начала вписывать ваши имена в свой черный реестр Изначальной Ночи. И если Дайег обеспечивает молчание мертвых, то я — я обеспечиваю жизнь слов. Я пришла, чтобы предложить вам не только свой шифр, но и свои глаза. Потому что пока вы готовитесь перерезать глотку врагу, враг уже готовит чернила, которыми перечеркнет всё ваше прошлое и будущее.
Жасмин откинулась на спинку кресла, и её взгляд замер на лице Дайега.
— Теперь ваша очередь, Екатерина. Скажите своему... аргументу, чтобы он не рычал на гостью хотя бы до того, как подадут вино. Иначе нам будет крайне неудобно обсуждать, как именно мы собираемся обрезать нити, которые уже накинуты на ваши шеи.
- Вино уже подали, - тихо заметила Екатерина. - Ты его пьёшь, Жасмин. Пьёшь вино, пытаешься соблазнить моего гостя, разливаешься словами, как последняя маруха на понтах гнилых. И пока тебе слова эти поперёк горла не встали - и не искушай меня, потому что и так уже наискушалась с самого утра, - советую тебе ответить. Зачем нам тратить на тебя время? Только конкретно. Не снисходительно, потому что не тебе здесь снисходить. И подумай дважды прежде чем снова начнёшь угрожать, прежде чем сочтёшь себя здесь хозяйкой, перед которой ответ держать должны. Не искушай, а, впрочем... давай. Искушай.
Слова Екатерины упали в тишину гостиной со звоном льда, разбивающегося о сталь. Резкий, почти площадной оборот, вырвавшийся из её уст, подействовал на Жасмин как ушат ледяной воды, маска томной обольстительницы не сползла, но под ней мгновенно проступил холодный расчет. Жасмин медленно поставила кубок на стол, не сводя взгляда с изумрудных глаз хозяйки. Она поняла, что зашла слишком далеко в своей игре, забыв, что перед ней не лондонские денди, а люди, чьи жизни измеряются не сонетами, а кровью и правдой. Она выпрямилась, и её стан приобрел ту самую жесткость, которая бывает у пера, готового проткнуть пергамент. Она перевела взгляд с Екатерины на Дайега, не скрывая более того острого, почти хищного интереса, что вспыхнул в ней.
— О, сударыня, — произнесла Жасмин, и в её голосе зазвучал чистый, неразбавленный яд иронии, смешанный с искренним восторгом. — Умоляю, не тратьте этот драгоценный холод на меня. Ваша ревность — это такой лестный комплимент господину Дайегу, что мне почти неловко прерывать эту немую сцену. Но я вас понимаю. Признаться, этот горец, пропахший диким дождем и честной смертью, выглядит в сто крат заманчивее этих ваших бородатых истуканов. В его угрюмом молчании жизни больше, чем во всем Вестминстерском аббатстве, и если за право обладать этим скверным характером вы готовы выставить мне счет, то цена, полагаю, оправдана.
Она чуть склонила голову набок, и её серо-голубые глаза блеснули холодным вызовом.
— Однако не бойтесь за свою территорию. Я не привыкла воровать чужих мужчин. Я здесь ради дела, а не ради того, чтобы путаться в подолах ваших пасторальных гобеленов. Но должна признать, что у вас отличный вкус на... аргументы. Жаль будет, если Садовник превратит эту мощную стать в пепел только потому, что мы заспорили о праве первой ночи на этом тонущем корабле.
Жасмин перевела взгляд на Дайега, задержав его на мгновение дольше, чем позволяло приличие, и в этом взгляде читалось: «Ты действительно стоишь этой бури, горец».
— Вы ведь читали хотя бы один дневник Ди? Так вот, я принесла вам «то, что шьет, но не имеет нити». Мой разум. Если судьба бастардов, секреты Садовника и тот факт, что через три дня само Время в этом городе может дать трещину, не стоят вашего внимания, то мне не остается ничего, кроме как откланяться.
Она сделала легкий, безупречно вежливый жест рукой в сторону стола, где еще стоял её недопитый кубок.
— Благодарю за омовение и этот поистине изысканный обед. В мои времена чистое белье и горячая пища ценятся куда выше, чем верность короне. И, разумеется, спасибо за шиллинги, — она едва заметно коснулась пальцами кошелька у пояса. — Для той, кто привыкла скитаться, это целое состояние. По крайней мере, я смогу оплатить свой последний ночлег в какой-нибудь приличной таверне прежде, чем игла Тьмы, о которой так настойчиво предупреждал доктор Ди, зашьет мне рот навсегда.
Тишина, воцарившаяся в гостиной, казалась наэлектризованной.
— Вы закончили свою исповедь, госпожа Линдли? — голос Дайега прозвучал пугающе тихо. — Весь этот театр, все эти шпильки в адрес Катрионы и ваши неуклюжие попытки измерить мою стать... это очень утомительно. У меня к вам всего один вопрос, и я советую вам ответить на него без поэзии, если вы действительно хотите дожить до утра в приличной таверне.
Он на мгновение замолчал.
— Что именно вы увидели в тот момент, когда зеркало Ди разорвалось изнутри? Что там было такого, от чего вы теперь разливаетесь здесь в этой истерике, кусая руку, которая вас кормит? Оставьте в покое мою душу и ревность Катрионы. Расскажите о Тьме, которая заставила вас, такую умную и острую на язык, прятаться под мостом, словно побитую собаку.

Жасмин замерла. Она медленно повернулась к Дайегу.
— Вы хотите знать, что я увидела? — её голос сорвался на хриплый шепот, лишенный всякой поэзии. — Хорошо. Забудьте о метафорах. Когда обсидиан лопнул, время не просто остановилось — оно вывернулось наизнанку. Я увидела не Тьму в привычном смысле, не отсутствие света. Я увидела Пустоту, которая обладает сознанием.
Жасмин невольно коснулась своих чернильных пальцев, которые теперь мелко дрожали.
— В центре зеркала на мгновение возник зазор. Там не было ни демонов Ди, ни ангелов. Там была огромная, бесконечная Пустот, состоящая из лиц тех, кто еще не родился, и тех, кто уже давно истлел. И все они кричали беззвучно. Но страшнее всего было то, что я увидела нас. Не как людей, а как... чертежи. Мы все были прошиты черными нитями, которые уходили в это разверстое нутро.
Она посмотрела прямо в глаза Райну, и в её взоре больше не было соблазна — только ледяная правда.
— Я увидела, как Садовник — Сесил — стоит на краю этого разлома. Но он не управлял им. Он сам был лишь... перчаткой на руке чего-то гораздо более древнего и голодного. Эта Тьма не хочет нас убить, Дайег. Она хочет нас переварить, превратить в часть своего вечного, неподвижного узора. Я увидела, как ваша стрела, Дайег, попадает в это зеркало и вместо того, чтобы разбить его, становится его частью. Я увидела, как Екатерина превращается в соляной столб, а я... я просто стираюсь, как неудачная строчка в реестре.
Жасмин судорожно вздохнула, прижав руку к груди, где под синим бархатом бешено колотилось сердце.
— Я пряталась под мостом не от ищеек Сесила. Я пряталась от тишины, которая начала со мной разговаривать после того взрыва. Каждая тень в Лондоне теперь кажется мне пальцем этой Пустоты, который ищет меня, чтобы вернуть на место в схеме. Я пришла сюда, потому что вы — единственные, чьи нити еще не до конца затянуты. И если вы думаете, что я истерю, то это лишь потому, что я видела финал. Там нет ни ада, ни рая. Только серая, бесконечная плесень смыслов, которая поглощает всё, что мы называем душой.
Она замолчала, обессиленно опершись о край стола.
— Вот вам моя исповедь без прикрас. Теперь вы понимаете, почему я кусаю руку, которая меня кормит? Потому что эта рука тоже пахнет тем самым обсидиановым пеплом. И если мы не найдем ловца, чьи пальцы способны распутать эти нити... то мы все станем лишь тишиной в чьем-то очень старом и очень холодном сне.
- Вы выбрали очень странный способ убедить нас помогать, Жасмин, - сухо ответила Екатерина, отламывая кусок мясного пирога. - Но, допустим, мы найдём этого Ловца - что именно он должен сделать? Что именно должны сделать мы? Ну вот я - чтобы не превратиться в этот соляной столп.

Жасмин почувствовала, как последние крохи воли, поддерживавшие её спину прямой, окончательно истаяли. Она не просто опустилась в кресло — она словно опала, как промокший под лондонским дождем стервятник. Темно-синий бархат, еще недавно казавшийся броней, теперь тянул её к земле непосильным грузом. Она закрыла лицо руками.
— Что делать? — её голос прозвучал так тихо и надломленно, что в нем не осталось и следа от недавней властной иронии. — Вы спрашиваете меня, Екатерина, будто я — само Провидение, а не женщина, чьи сны пахнут горелой бумагой. Я не знаю. Видит Бог, я не знаю.
Она медленно подняла голову, и её серо-голубые глаза выглядели теперь совсем прозрачными, выцветшими от запредельного напряжения.
— Я видела узор, но я не видела инструкции к нему. Всё, что у меня есть — это фрагменты, обрывки фраз, которые я крала со стола Ди, пока Сесил не смотрел. Чтобы понять, как именно ловец должен вонзить свою иглу, чтобы не убить нас всех, мне нужны оригиналы. Семь дневников Джона Ди. Семь книг, в которых он запер свои разговоры с ангелами и крики своей совести. Они спрятаны. Один — в Мортлейке, другой, возможно, в подвалах Тауэра, остальные... Бог весть. Но пока мы не добудем их все, пока я не прочитаю их и не сопоставлю даты с движением планет, мы будем лишь слепцами, бредущими к обрыву под музыку Ди.
Она с трудом сглотнула, ощущая горечь вина, ставшего на вкус как пепел.
— Нам нужно добыть эти книги. Прочитать их. Понять, какой именно узел Ди завязал неправильно в ту ночь, когда зеркало решило, что пора ужинать нашими душами. Без этого... без этого любой мой совет — лишь пустой звук, — она бессильно уронила руки на колени. — Я устала быть умной, господа. Я просто хочу, чтобы завтра наступило. Но без этих дневников оно будет пахнуть только солью и пустотой.
- Аниса сейчас принесёт травы, - благостно ответила Екатерина, наливая себе чай. Подумала, добавила ложку мёда. - Будете пить настой каждое утро. А пока что советую тоже взять чай. С мёдом. Сладкое - оно хорошо успокаивает, а вот вино стоит отложить. Разве что вы предпочтёте более радикальный способ не бояться. Тогда скажите. А пока нет - пейте чай, пейте успокаивающий настой. И ешьте, Жасмин. У вас вид такой, словно вы голодали неделю. Люди подумают, что московиты негостеприимны. А дневники мы поищем.

Жасмин поняла, что сказала достаточно, что зерна тревоги брошены в благодатную почву, а её собственная слабость, явленная столь искренне, стала лучшим доказательством правдивости её слов. В этом доме не прощали фальши, но ценили отчаяние, ставшее твердым, как алмаз. Она медленно, с достоинством, которое возвращалось к ней вместе с ощущением тяжести темно-синего бархата, поднялась со своего места. Усталость всё еще туманила её взор, но спина вновь обрела ту стальную вертикаль, что была её единственной опорой все эти годы. Она посмотрела на Екатерину, затем перевела взгляд на Дайега — теперь уже без иронии и вызова, а с той холодной, деловой учтивостью, которая предшествует заключению самых кровавых союзов.
— Что ж, господа, — произнесла Жасмин, и её голос, хоть и тихий, вновь обрел чистоту и глубину. — Моя исповедь закончена, а ваше терпение, полагаю, на исходе. Я сказала вам то, что не решилась бы доверить даже Господу Богу на последней исповеди. Теперь мяч на вашей стороне этого пыльного лондонского поля.
Она сделала шаг назад, и её платье скользнуло по светлому паркету с едва слышным шелестом, напоминающим вздох.
— Еще раз благодарю за ужин, за чистое белье и за эти несколько мгновений тишины, которых я была лишена слишком долго. Это было... освежающе. Особенно ваше гостеприимство, Екатерина. В городе, где всё продается, получить столь изысканный прием — это роскошь, которую я не забуду.
Жасмин замерла и, глядя прямо в изумрудные глаза Волковой, медленно опустилась в безупречном, глубоком реверансе. То был жест истинной леди, знающей цену каждому движению, в нем не было подобострастия, лишь дань уважения силе, равной её собственной. Поднимаясь, она едва заметно коснулась пальцами кошелька с шиллингами.
— Я уйду так же тихо, как и пришла. Если вы решите, что семь дневников Ди стоят того, чтобы рискнуть своими душами — вы знаете, где искать. А если нет... что ж, тогда пусть соль на ваших губах будет хотя бы из хорошего мясного пирога, а не из слез об утраченном будущем.
Она еще раз кивнула Дайегу — коротко, почти по-мужски, признавая в нем ту мощь, которую не смогла сломить её ирония, — и направилась к выходу, чувствуя на своем затылке тяжесть их взглядов, точно два обнаженных клинка.

Лондонское небо, тяжелое и серое, точно плита на забытой гробнице, низко нависло над крышами посольского квартала, когда Жасмин переступила порог русского представительства. Холодный воздух, пропитанный запахом речной гнили и дыма, ударил ей в лицо, принося мимолетное облегчение после удушливой, пропитанной ароматами восточных благовоний и невысказанных угроз атмосферы покоев Екатерины Волковой. Жасмин шла по неровной мостовой, и шорох её  платья вторил её неспокойным мыслям. Беседа с Волковой оставила на губах горький привкус меди. Эта женщина, чья мудрость напоминала вековой лед, а за левым плечом, казалось, всегда стояла тень чего-то древнего и голодного, была слишком опасным игроком в той партии, которую затеял Уильям Сесил.
«Она вяжет узлы из сделок и теней, — мелькнуло в голове у Жасмин, — и, боюсь, моя шея — не последняя в её списке».
Жасмин решительно тряхнула головой, отгоняя навязчивый образ русской красавицы, чьи глаза светились холодным пламенем. Ей нужно было место, где разум мог бы обрести покой, а тело — защиту. В кошеле, пристегнутом к поясу под складками тяжелой ткани, приятно звякнули одиннадцать золотых соверенов — достаточная сумма, чтобы купить себе право на уединение в этом городе греха и амбиций. Таверна «Золотой Якорь» встретила её привычным гулом, запахом жареного мяса и дешевого эля, но стоило Жасмин бросить на стол золотую монету, как шум чудесным образом приутих, а ей была предложена лучшая комната на втором этаже, окна которой выходили в тихий внутренний дворик.
— Подайте обед в комнату, — распорядилась она, приподнимая край юбки, чтобы не коснуться сомнительной чистоты ступеней. — И проследите, чтобы меня не тревожили. Даже если сам Лорд-Канцлер решит почтить ваше заведение визитом, я буду занята... спасением своей души.
Хозяин, ошеломленный блеском золота и ледяным тоном гостьи, лишь низко поклонился, бормоча заверения в полнейшей преданности. Оказавшись в комнате, Жасмин первым делом проверила запоры и убедилась, что стилет в рукаве на месте. Обед — добрый кусок телятины, белое вино и свежий хлеб — был поглощен механически. Её разум уже был далеко, в заваленной свитками обсерватории Мортлейка. Она закрыла глаза, позволяя своей памяти развернуть перед ней страницы третьей части дневника Джона Ди.

29.06.2026 г.

Воздух Лондона в это утро двадцать девятого июня тысяча пятьсот пятьдесят девятого года был тяжелым, словно пропитанным испарениями сточных канав и горьким дымом угольных жаровен. Жасмин, едва дыша под тяжестью своего дорожного плаща цвета глубокой синевы, спешила прочь от проклятого дома вдовы, ставшего для неё  каменным мешком.  Ей удалось совершить невозможное — выскользнуть из-под надзора вдовы, чье гостеприимство было столь же удушающим, как и запах засохших роз в её гостиной. Сердце колотилось в унисон с далеким звоном колоколов, возвещавших заутреню, но в этом ритме не было страха — лишь холодный расчет и неукротимое желание достичь Хемптон-корт прежде, чем ищейки обнаружат пустую постель в её темнице. Она чувствовала каждое движение своих мышц, каждый шорох подола о булыжную мостовую. Мысли её были заняты недавним прошлы,  звон разбитого зеркала Джона Ди всё еще отдавался в её ушах, словно предупреждение о надвигающейся буре. Жасмин знала, что за ней охотятся не просто люди, а сама судьба в лице великого государственного секретаря, и всё же она находила в себе силы для горькой иронии, размышляя о том, как нелепо выглядит её побег в час, когда честные горожане только переворачиваются на другой бок в своих теплых постелях.

Но гнойники на теле города не отпускали своих жертв так легко.  Она лишь ощутила укол холодного цинизма, ведь судьба, столь милостивая к ней в доме вдовы, решила посмеяться, бросив её в объятия обыкновенных стервятников. Её волокли по грязным переулкам, где крысы были смелее людей, и наконец швырнули в зловонное чрево подвала.

Внутри царил полумрак, едва разгоняемый чадящими сальными свечами. За длинным дубовым столом, изъеденным временем и пятнами вина, сидел человек. Его фигура, скрытая под тяжелым, не по сезону теплым кафтаном, казалась неестественно искривленной. Огромный горб на его спине отбрасывал на стену тень, напоминающую притаившегося паука.  Он медленно поднял голову, и Жасмин увидела его лицо, бледное, с глубокими складками у рта, выражающее странную, почти отеческую печаль.
— Садитесь, милостивая государыня, в ногах правды нет, — проскрипел он голосом, в котором слышался звон ржавых цепей. — Мы ведь люди не дикие, у нас тут, можно сказать, свой порядок, свое благородное собрание.
Жасмин медленно выпрямилась, поправляя сбившийся капюшон. Её взгляд скользнул по присутствующим головорезам, прежде чем остановиться на горбуне. Она почувствовала, как внутри просыпается её привычная одержимость деталями, она заметила и щербинку на его кубке, и то, как его люди стараются не смотреть своему предводителю в глаза.
— Благодарю за приглашение,  — ответила она с легким поклоном, в котором сквозила явная насмешка. — Право, я не ожидала, что прием в Саутуорке будет столь... торжественным. Хотя запах здесь, признаться, уступает даже королевским конюшням в разгар лета.
Горбун слегка прищурился, и в его глазах блеснул огонек интереса.
— Ишь, какая гордая... Птица высокого полета, сразу видать. Ты мне, девка, зубы не заговаривай. Мы ведь знаем, что ты из тех мест, где стены ушастые, а люди — немые. Куда же ты так спешила, что даже с каретой не подгадала? Неужто в Хемптон-корт, к самой королеве-девственнице?
— Вы на редкость проницательны для человека, проводящего жизнь под землей, — Жасмин позволила себе тонкую, едва заметную улыбку. — Но боюсь, мои дела столь скучны, что ваше почтенное собрание уснет прежде, чем я закончу первое предложение. Я всего лишь бедная сирота, ищущая защиты у старых друзей своего отца.
Горбун не ответил на её иронию, лишь посмотрел на неё так, словно видел насквозь — до самых потайных карманов её синего платья.
— Сядь, милая, — проскрипел он, и голос его, низкий и хриплый, наполнил комнату тяжестью. — В ногах правды нет. Мы ведь не звери какие, мы — люди сочувствующие. Видим: идет барышня, спотыкается, спешит куда-то в такой ранний час... Решили подсобить.
— Ваше сочувствие  весьма специфично, — Жасмин изящно опустилась на край колченогого стула, демонстративно разглядывая чернильные пятна на своих пальцах. — Обычно оно заканчивается либо кошельком в чужом кармане, либо ножом под ребрами. Какую же долю этого христианского милосердия вы припасли для меня?
Человек с горбом слегка подался вперед, и свет масляной лампы выхватил его бледный, почти мертвенный лоб.
— Ты мне, дочка, про ножи не пой, — он вздохнул, и этот вздох показался Жасмин стоном из самой бездны. — Ножи — это для тех, у кого ума нет. А у нас тут дело тонкое.  В наших краях люди часто забывают даже то, как дышать, если задают слишком много вопросов. А ты, милая, в последнее время была больно любопытной. Мои ребята нашептали, что в тавернах какой-то ладный малый — точь-в-точь как ты, если с тебя это синее платье скинуть да в штаны обрядить — всё про Ловца выспрашивал.
Жасмин почувствовала, как внутри всё заледенело. Её маскировка, её тщательная игра в юного подмастерья была раскрыта этим калекой с проницательностью, достойной самого Сесила. Ловец — имя, которое должно было стать ключом к её спасению.
— Ловец? — Жасмин вскинула бровь, и её изящная ирония зазвучала подобно щелчку взводимого курка. — Должно быть, вы путаете меня с кем-то, кто увлекается охотой на фазанов. Я же предпочитаю более интеллектуальные развлечения. Хотя, признаться, ваше воображение делает вам честь.

Горбун не сводил с неё взгляда, и Жасмин поняла, что его терпение истощается.
— Не крути хвостом, — отрезал он. — Ловец лишних встреч не ищет, и уж точно не с такими фифами, у которых чернила на пальцах не просохли. Он — тень, он — укол иглы в предутреннем сне. И заказы на его работу проходят только через эти руки. Так что выкладывай, красавица, зачем тебе Ловец, пока я не решил, что твоя голова в корзине палача принесет мне больше выгоды, чем твои тайны.
Жасмин медленно выдохнула. Она знала, что ни в коем случае нельзя выдавать свою истинную цель — найти элемент из схемы Ди. В этом мире искренность была кратчайшим путем к могиле. Она поправила воротник, придавая лицу выражение холодного, высокомерного расчета.
— Раз уж вы настаиваете на такой прямоте, которая более уместна в мясной лавке, чем в светской беседе... — она сделала паузу, наслаждаясь минутным замешательством в глазах собеседника. — Мне нужен не Ловец, а исполнитель. Человек, чьи пальцы столь же быстры, сколь и безжалостны. Я здесь не ради знакомств. Я здесь, чтобы заказать жизнь.
Горбун замер, и даже тени на стенах, казалось, перестали плясать.
— Жизнь? — переспросил он тише. — И чья же голова стоит того, чтобы ты рискнула залезть в самое пекло Саутуорка?
— Одной высокопоставленной госпожи, которая возомнила, что может диктовать условия самой судьбе, — Жасмин едва заметно улыбнулась, и в этой улыбке не было ни капли тепла. — Имя я назову только тому, кто будет держать кинжал. Надеюсь, ваш Ловец не боится запаха крови, смешанного с ароматом дорогого парфюма? Или он только по курятникам?
Она видела, как желваки заиграли на бледном лице горбуна.

Горбун тяжело вздохнул, и этот звук, похожий на свист выходящего из мехов воздуха, заставил пламя свечей дрогнуть. Он медленно потянулся к столу, взял кусок черствого хлеба и принялся крошить его своими узловатыми пальцами, не сводя с Жасмин немигающего, почти скорбного взгляда.
— Жизнь заказать, говоришь? — он снова вздохнул, и в его голосе прорезалась та самая вкрадчивая, пугающая доброта, за которой скрывается бездна. — Все вы, благородные, одинаковы. Приходите к нам, когда руки в чужой крови испачкать жаждете, а сами — чистенькие, в шелках... Ты мне, девка, в глаза смотри. Ты думаешь, Ловец — это циркач, который за медный грош тебе спляшет? Он общество от лишних людей избавляет. А ты... ты ведь сама лишняя.
Он внезапно подался вперед, и его лицо оказалось в дюйме от лица Жасмин. Она почувствовала запах чеснока и застарелой хвори.
— Кого убить хочешь? — голос его упал до шепота. — Не лги мне, красавица. У нас в Саутуорке лжецов долго не держат — их Темза прибирает. Хочешь, я прикажу ребятам проверить, как ты на дыбе петь будешь? Или, может, щекотки боишься?
Жасмин не отвела взгляда.  Внутри неё всё кричало о близости Изначальной Ночи, но её сдержанный цинизм, отточенный в архивах Ватикана, не позволил дрогнуть ни единому мускулу.

— Ваша забота о моем вокальном образовании трогательна, сударь, — произнесла она с той изящной колкостью, которая всегда была её щитом. — Но боюсь, мой голос слишком слаб для ваших просторных подвалов. Вы хотите стать еще одной пешкой в игре, где правила написаны невидимыми чернилами? Если так — пытайте. Но знайте, что мертвые не выдают заказов, а Ловец, полагаю, не слишком жалует тех, кто лишает его достойной оплаты.
Горбун долго молчал, вглядываясь в её лицо, словно пытаясь найти там хоть тень страха. Наконец, он откинулся назад, и на его губах появилась кривая, похожая на шрам, ухмылка.
— Ладно... — прохрипел он. — Будет тебе Ловец. Видать, ты и впрямь из тех, кто не боится в ад заглядывать. Жди завтра к ночи. Он сам тебя найдет. Он время любит, секунды считает... Не опаздывай на встречу со смертью.
Жасмин хотела было ответить колкостью на это пафосное прощание, но не успела. Резкий, сокрушительный удар обрушился на её затылок. Мир вокруг вспыхнул мириадами искр, похожих на те, что разлетались от зеркала Джона Ди, и мгновенно погрузился в непроглядную, липкую тьму.
...Она пришла в себя от того, что холодная капля росы упала ей на щеку. Голова раскалывалась, во рту стоял металлический привкус крови. Открыв глаза, Жасмин вздрогнула и невольно прижала ладонь к губам.
Над ней качались всё те же ветви старой яблони, а в воздухе разливался приторный, удушающий аромат увядающих роз. Она была в саду вдовы. Тот самый забор, через который она с таким трудом перелезла на рассвете, возвышался неприступной стеной. Всё её бегство, весь её путь через туманный Лондон к Хемптон-корту обернулись прахом. Она снова была в своей клетке.
Лишь одно говорило о том, что всё это не было бредом лихорадочного ума, в складках её синего платья, прямо у самого сердца, она нашла маленькую медную монетку — пенни. И на этой монетке острым клинком была выцарапана цифра: «24».

30.06.1559 г.

Лондонское утро в Блэкфрайерс не имело ничего общего с благословенным рассветом; оно просачивалось в комнату серой, липкой немочью, пахнущей горелым углем и застоявшейся речной тиной. Жасмин сидела у окна, чьи мутные стекла едва пропускали свет, и созерцала свое временное пристанище с тем холодным презрением, которое обычно приберегала для плохо составленных донесений Уильяма Сесила. Дом почтенной вдовы, куда Дайег определил её с деликатностью тюремщика, вручающего узнику ключи от его же кандалов, дышал тленом и лицемерным благочестием. Тяжелые дубовые панели стен, потемневшие от времени и сырости, казалось, сжимались вокруг неё, превращая комнату в душный каменный мешок.
Где-то в недрах квартала, за лабиринтом покосившихся крыш, истошно, на одной высокой и надрывной ноте, завизжал человек. Звук этот, напоминавший предсмертный крик недорезанной свиньи, вспорол ватную тишину утра, заставив Жасмин лишь слегка повести бровью. Она не вздрогнула, в этом городе, охваченном лихорадкой перемен, крики были такой же частью пейзажа, как и вопли чаек над Темзой.
На коленях её лежал лист плотной бумаги, по которому с пугающей точностью скользило перо. Под её пальцами, отмеченными несмываемыми чернильными пятнами — этой печатью вечного служения словам, — оживал образ. Это была Екатерина. Жасмин изобразила её в монументальном, почти византийском величии: в невероятном кокошнике, напоминающем корону древних богинь, украшенном речным жемчугом и изумрудами, что так походили на блеск её глаз. Тяжелые складки парчового летника, расшитого причудливыми травами, казались живыми, а полупрозрачная изумрудная вуаль за спиной вилась, точно дым от магических благовоний.
Жасмин отложила перо и позволила себе горькую усмешку.

— О, мистер Ловец, — прошептала она, и в её голосе зазвучал чистейший яд, — вы оказались куда более утомительным персонажем, чем я смела предположить. Какая досадная метаморфоза — ассасин, возомнивший себя аристократом духа. Редкий негодяй с гонором, который подошел бы скорее испанскому гранду, чем вору.
Мысль о том, что она осталась должна этому негодяю за ложный вызов, жгла её сильнее, чем возможная погоня ищеек короны. Долг подонкам был пятном на её профессиональной чести, ошибкой в шифре, которую следовало немедленно исправить. Но куда больше её занимал Дайег. Этот человек, чья походка выдавала хищника, а взгляд — безумца, знающего кратчайший путь к бездне, явно был связан с Екатериной узами куда более прочными, чем простая купеческая дружба.
— Эта дикая русинка... — Жасмин задумчиво коснулась нарисованного лица Екатерины. — Она — центр крошечной вселенной.
Она поднялась, и её темно-синее платье, в полумраке казавшееся черным, зашуршало, точно потревоженная змея. Под юбками привычно и успокаивающе тяжелела перевязь с метательными ножами. Жасмин знала, что оставаться здесь, в этой благочестивой конуре, слушая вопли из подворотен, означало признать поражение. Ей нужно было снова увидеть Екатерину Степановну. Поговорить с ней не как с женой богатого купца, а как женщина, видевшая изнанку мира, с той, кто умеет заговаривать саму судьбу.
Жасмин подошла к зеркалу, поправила строгий воротник и взглянула на свое бледное отражение.
— Что ж, господа, — промолвила она, обращаясь к невидимым оппонентам, — если вы решили превратить это в игру с высокими ставками, я приму вызов. Но помните, что чернила, которыми я пишу свою историю, не смываются даже кровью.

Раздумья Жасмин были бесцеремонно прерваны скрипом дверных петель, звуком столь же сухим и неприятным, как кашель самой хозяйки дома. На пороге возникла Бетти, камеристка. Она замерла, сложив руки под фартуком, а её глаза принялись с жадностью обшаривать комнату, задерживаясь на рисунке и на дорожном плаще Жасмин, уже переброшенном через спинку стула.
— Неужто вы вознамерились покинуть сию обитель в столь ранний час, госпожа Жасмин? — прощебетала Бетти, и в её голосе послышалось то специфическое сочетание подобострастия и скрытой угрозы, которое всегда отличает доверенных слуг в домах, где ханжество возведено в ранг добродетели.
Жасмин медленно повернула голову, одарив камеристку взглядом, способным превратить в лед даже кипящий эль.
— Моя дорогая Бетти, — произнесла она с той обманчивой мягкостью, что предшествует удару кобры, — ваша забота о моем благополучии трогает меня до глубины души. Однако я всегда полагала, что свежий воздух, даже если он густо приправлен ароматами лондонских стоков, способствует ясности мыслей куда лучше, чем пыль этих почтенных портьер. Вы правы, я ухожу. Хочу повидать Екатерину Волкову. Надеюсь, этот факт не слишком расстроит пищеварение вашей госпожи?
Бетти поджала губы, отчего её лицо стало похоже на затянувшийся узел.
— Я обязана доложить госпоже, — буркнула она, пятясь к двери. — Порядок в этом доме нерушим, и ни одна душа не покидает его стен без её ведома.
— О, разумеется, летите же, — Жасмин изящным жестом руки, всё еще державшей перо, указала на дверь. — Не смею препятствовать исполнению вашего священного долга. Доложите, что я отправилась на поиски крупиц смысла в этом царстве благочестивого уныния.
Камеристка исчезла, оставив после себя лишь слабый запах крахмала. Жасмин подошла к окну и прислонилась лбом к холодному стеклу. Ей казалось, что незримые нити, сплетенные Дайегом, стягиваются всё туже. Этот дом действительно был тюрьмой, а почтенная вдова — лишь надзирательницей в чепце. Ожидание затягивалось, и Жасмин уже начала прикидывать, не стоит ли ей воспользоваться окном, несмотря на приличную высоту, когда дверь снова отворилась. Бетти вернулась, но на этот раз в её осанке появилось нечто новое — не то недоумение, не то затаенная обида на провидение, которое оказалось слишком милостиво к постоялице.

— Госпожа велела передать, что она не возражает против вашей прогулки, — начала она, старательно избегая взгляда Жасмин. — Более того, она находит ваше намерение весьма похвальным. Русская купчиха, о которой вы упоминали, изволила переехать. Весьма удачно для вас, не так ли? Её экипажи и слуги теперь занимают дом всего в двух кварталах отсюда, в самом сердце Блэкфрайерс. Госпожа говорит, что соседство с особой столь высокого достатка, пусть и иноземного происхождения, облагораживает наш район.
Жасмин замерла, и её сердце пропустило удар. Екатерина здесь, в Блэкфрайерс? Совпадение было слишком совершенным, чтобы быть случайным.
— Как предусмотрительно со стороны госпожи Волковой, — Жасмин позволила иронии скользнуть в свой голос, скрывая за ней нахлынувшее волнение. — Переехать из посольского двора в этот уютный вертеп — поистине экстравагантный поступок. Благодарю тебя, Бетти. Передай своей госпоже, что её проницательность уступает лишь её милосердию.
Бетти, не дожидаясь ответа Жасмин, выплыла из комнаты и через мгновение вернулась, набрасывая на плечи тяжелую шерстяную шаль. В её движениях сквозила та неумолимая исполнительность, что лишает человека воли эффективнее любых цепей.
— Госпожа также изволила заметить, что отпускать вас одну в чрево Блэкфрайерс было бы сродни искушению Господа нашего, — произнесла камеристка, и её голос наполнился неприятным торжеством. — Я сопровожу вас. А чтобы лондонская чернь не приняла вашу бледность за признак доступной немощи, за нами пойдут люди из пристроя.

За спиной Бетти, точно две тени, рожденные из серого кирпича и застоявшегося эля, выросли дюжие лакеи. Их лица, вырубленные словно из дубовых пней, не несли на себе и следа мысли, зато обладали той специфической печатью жестокости, что свойственна бывшим стражникам Ньюгейта, сменившим алебарды на господские ливреи. Жасмин взглянула в их пустые, навыкате глаза и поняла, что эти не станут задавать вопросов, если им прикажут свернуть шею или удержать за руки.
— Какая трогательная свита, — процедила Жасмин, ощущая, как внутри закипает холодная ярость, скрытая за маской светской скуки. — Надеюсь, ваши верные псы обучены не только рычать на прохожих, но и не падать в обморок от ароматов, которыми нас сейчас одарит этот район.
Они вышли за порог, и Блэкфрайерс немедленно сомкнул над ними свои челюсти. Этот район был шрамом на теле Лондона, оставшимся после разорения монастырей. Некогда величественные стены монастыря Черных братьев-доминиканцев теперь представляли собой не менее величественные руины, внутри которых, подобно личинкам, обжились самые разные слои общества. Это была свободная зона, неподвластная юрисдикции лондонского Сити — рай для тех, кто хотел скрыться от закона, и для тех, чьи занятия требовали тишины и отсутствия лишних свидетелей. Воздух здесь был густым, почти осязаемым. Он пах прогорклым жиром из свечных мастерских, кислыми испарениями красилен и неизменным смрадом Флит-Дитч — зловонной канавы, несшей нечистоты всей столицы к Темзе. Жасмин шла, стараясь не смотреть под ноги, где в глубоких колеях между неровными булыжниками застаивалась черная жижа, в которой плавали объедки, дохлые крысы и обрывки тряпья.

Дома здесь нависали над улицами так низко, что их верхние этажи почти целовались, превращая небо в узкую, грязную полоску серого шелка. Из полуподвалов доносился звон наковален и резкие выкрики на дюжине наречий — от фламандского до португальского. На углах, под выцветшими вывесками таверн, грелись у костров подозрительные личности в лохмотьях, которые с нескрываемым интересом провожали взглядами процессию.
— Смотрите, госпожа, — прошептала Бетти, поджимая губы при виде того, как одна из дам ночи, кутаясь в облезлый мех, демонстративно сплюнула им под ноги, — это место проклято. Здесь за каждым углом прячется папист или вор. А чаще всего — и то, и другое сразу.
Жасмин не ответила. Её память уже фиксировала детали, вот промелькнула фигура в плаще, подозрительно похожая на связного Сесила, вот мальчишка-рассыльный юркнул в узкую щель между домами, которую обычный человек принял бы за тень. Она чувствовала, как город наблюдает за ней.
Однако Блэкфрайерс был местом столь же контрастным, сколь и душа грешника, взыскующего прощения на смертном одре. Стоило процессии Жасмин миновать зловонные тупики у Флит-Дитч, как ландшафт начал преображаться с той причудливой театральностью, на которую способен лишь Лондон. Здесь, на месте бывших монастырских садов и келий, высились особняки знати — великолепные и грозные гибриды, воздвигнутые на костях поверженного католичества.
Это была архитектура торжествующего грабежа. Жасмин вглядывалась в стены, где суровая серая кладка древнего доминиканского аббатства соседствовала с наглым красным кирпичом тюдоровской эпохи. Огромные стрельчатые окна бывших трапезных, в которых когда-то звучали смиренные молитвы, теперь были застеклены драгоценным венецианским стеклом, в чьих ромбовидных переплетах дрожало скупое солнце. За ними скрывались залы, обитые кожей и увешанные гобеленами, изображающими охотничьи подвиги новых хозяев этих земель.
Особняки Блэкфрайерс напоминали крепости, окопавшиеся внутри города. Их каменные крыльца, вытесанные из плит монастырских алтарей, были высоки и неприступны, словно защищали владельцев не только от уличной грязи, но и от призраков прошлого. Внутренние дворы, некогда служившие местом уединенных прогулок братьев-проповедников, превратились в пышные регулярные сады, где даже в июньскую хмарь благоухали завозные розы. Жасмин ощущала, как эта роскошь, взращенная на руинах, давит на неё своей тяжестью. Эти камни помнили шепот Джона Ди и лязг цепей, они знали цену предательства и величие веры. Теперь же здесь царила Екатерина.

Особняк, ставший пристанищем для Екатерины Степановны в Блэкфрайерс, являл собой внушительное зрелище — причудливый плод брака монастырского прошлого и тюдоровского настоящего. Это было здание, чьи корни уходили в глубокое средневековье, когда здесь еще возносились молитвы братьев-доминиканцев, но чей облик был решительно перекроен новыми временами. Над мощным каменным фундаментом, сложенным из серых известняковых глыб, возвышались надстройки из темного дуба и белой штукатурки, чьи перекрещенные балки напоминали кости скелета, обтянутые кожей.
В центре этой архитектурной сумятицы высилась массивная квадратная башня с зубчатым парапетом, некогда служившая колокольней или оборонительным пунктом аббатства.  Башня придавала дому вид неприступной цитадели, готовой выдержать не только осаду лондонской черни, но и натиск невидимых сил. Крыши особняка, покрытые потемневшей от времени черепицей, громоздились друг на друга, образуя лабиринт скатов, щипцов и дымоходов, из которых тонкими струйками курился сизый дым, пахнущий березовыми поленьями — запах, столь неуместный в этом царстве угольной гари. Фасад здания был испещрен множеством окон, от узких, похожих на бойницы, сохранившихся в каменной кладке первого этажа, до широких эркеров верхних покоев, чьи мелкие стекла-ромбы ловили скупые блики света, превращая их в подобие драгоценной чешуи.

Перед входом раскинулся ухоженный сад, чья изумрудная зелень казалась вызывающе яркой среди серости Блэкфрайерс. Кусты сирени и лаванды, бережно высаженные вдоль дорожек, пытались перебить лондонское зловоние своим нежным ароматом, создавая вокруг дома своеобразный оазис покоя.  Жасмин чувствовала, как за этими стенами пульсирует иная жизнь — более горячая, более опасная и бесконечно далекая от холодных расчетов Уильяма Сесила. Она знала, что за этим резным порталом её ждет не просто беседа, а столкновение миров, где каждое слово может стать либо спасением, либо смертным приговором.

Ожидание в приемной Екатерины превратилось для Жасмин в изощренную пытку, облаченную в атлас и вежливость. Прошло три часа — время, за которое в Тауэре успевали допросить узника, а в Уайтхолле — решить судьбу графства. Блэкфрайерс за окнами жил своей шумной, грязной жизнью, но здесь, за толстыми стенами бывшего монастыря, время словно завязло в густом меду.
Бетти и дюжие лакеи, чье присутствие Жасмин теперь воспринимала как неизбежное зло, застыли у дверей и окон подобно соляным столпам. Их неподвижность лишь подчеркивала абсурдность ситуации. Жасмин же, верная своей привычке извлекать пользу из любого хаоса, расположилась в тяжелом кресле с резной спинкой, обнаружив на небольшом столике томик «Об учтивости нравов».
— Как трогательно, — пробормотала она, перелистывая страницы, пахнущие лавандой и сухим пергаментом. — Оказывается, благородной даме не подобает чесать голову за столом и плевать в колодец. Боюсь, мистеру Ловцу стоило бы выучить этот трактат наизусть. Его гонор явно не прошел цензуру Эразма Роттердамского.
Когда чтение наскучило, а Бетти начала издавать звуки, подозрительно похожие на скрежет несмазанных петель, в залу вошел дворецкий. Это был человек с лицом столь непроницаемым, что Жасмин невольно задалась вопросом, не обучался ли он искусству шифрования у самого сэра Фрэнсиса Уолсингема.
— Милейший, — обратилась к нему Жасмин, захлопнув книгу, — скажите, этот напиток, который вы предлагаете гостям, действительно происходит из виноградников Гаскони, или же вы черпаете его прямиком из Флит-Дитч, надеясь, что московские холода притупили мой вкус?
Завязалась беседа о винах. Дворецкий сдержанно, но обстоятельно поведал о преимуществах рейнского над анжуйским. Жасмин слушала, вставляя едкие замечания о букете и послевкусии, пока монотонный голос слуги не стал действовать на неё усыпляюще. В конце концов, устав от борьбы с духотой и неопределенностью, Жасмин откинула голову на расшитую подушку и, к собственному удивлению, погрузилась в легкую дрему. Ей снились чернильные птицы, кружащие над заснеженными куполами, и Дайег, указывающий ей путь через лабиринт из битых зеркал.
Пробуждение было резким. Скрип тяжелой двери заставил её мгновенно выпрямиться, рука привычно скользнула к рукаву, где покоился холодный стилет.

Дверь распахнулась, впуская в душную залу запах морозной хвои и раскаленного воска.
— Жасмин. Нежданный визит. Зачем бы? — голос Екатерины прозвучал мягко, но в этой мягкости ощущался холодный блеск сабли, спрятанной в меховых ножнах. — Вам недостаточно общества в новом уютном пансионе?
Жасмин сделала шаг вперед, и шорох её платья по каменным плитам, устланным толстыми коврами, прозвучал вызывающе громко. Она обернулась через плечо на застывшую в дверях Бетти и её костоломов, чьи тени ложились на ковер длинными, уродливыми кляксами.
— О, вы правы, Екатерина, пансион очарователен, — Жасмин изящно сложила руки, прижимая кончики пальцев, всё еще хранивших следы утренних чернил, к складкам юбки. — Моя хозяйка столь набожна, что я начинаю опасаться за спасение...
Екатерина вскинула руку — властный, почти мужской жест оборвал изящные периоды Жасмин так же легко, как острый нож обрывает нить на ткацком стане.
— Коротко. Чётко. По делу. Пожалуйста, — произнесла она, и это «пожалуйста» прозвучало весомее, чем приказ королевы Елизаветы в Звездной палате.
Жасмин коротко кивнула, принимая правила игры. Она подалась вперед, и её голос стал сухим, как треск старого пергамента.
— Сайлас Вейн. Алхимик Марии Кровавой. Его называют «Стеклянным человеком». Он мертв внутри уже тридцать лет, с тех пор как отец отдал его демонам в обмен на тайны. Он не чувствует ни тепла, ни боли, Екатерина. Он питается чужим отчаянием, чтобы ощутить пульс.
Она сделала паузу, взглянув за окно.
— Его лаборатории скрыты в криптах церкви Святого Варфоломея, среди плесени и костей. Сегодня утром по соседству с моим пансионом нашли тела — такие же бледные и пустые, как сам Вейн. Это его дети. Я знаю это, потому что собственноручно переписывала доносы и рецепты, где его имя стояло рядом с вещами, от которых чернила закипают на пере. У меня в голове сотни таких имен и адресов. Я — полезная.
Жасмин выдохнула и на мгновение опустила взгляд.
— Извините за мое поведение. Я была неправа.

- Если я верно помню, то по твоим словам сегодня - последний день до бездны. Что ты думаешь де... нет.  Что мне с тобой делать, Жасмин? Чего ты жаждешь? Что у тебя внутри, кроме этого страха? Посадить в просторную клетку и задавать вопросы? Спрашивать жадно, зачем эти бледные дети добывают пустоту особняков для какого-то купца, потом - кто этот купец? Я могла бы, верно, это сэкономило бы мне время и силы. Но ты же - живой человек, а не инструмент. Не зеркало, которое отразит ответ, если прочитать ему стишок. Или?
Екатерина замолчала, и в наступившей тишине было слышно лишь, как в углу комнаты уютно и зловеще потрескивает пламя в тяжелом бронзовом светильнике. Жасмин стояла неподвижно, чувствуя, как слова московитки слой за слоем снимают с неё привычную защиту, обнажая то, что она годами прятала даже от собственного отражения. Вопрос о просторной клетке не испугал её — она и так жила в ней всю жизнь; её задел вопрос о жажде.
— Вы спрашиваете, что у меня внутри, кроме страха? — Жасмин произнесла это тихо, и её голос больше не напоминал сталь, скорее — шорох пепла. — Пустота, Екатерина. Та самая, которую бледные дети ищут в чужих домах. Я переписывала чужие жизни так долго, что моя собственная стала похожа на черновик, залитый чернилами.
Она взглянула на свои пальцы, на эти вечные пятна, которые не мог отмыть ни один щелок в мире.
— Вы правы, я не зеркало. Зеркала правдивы, а я — ложь, облеченная в каллиграфический почерк. Чего я жажду? Не спасения, нет. Я жажду поставить точку в конце этой главы, прежде чем Бездна, о которой я говорила, поглотит Лондон. Этот купец, для которого Вейн собирает жатву... его имя написано на страницах, которые я сожгла, но не забыла. Его зовут сэр Томас Грешем, и он строит свою биржу не на золоте, а на фундаменте из теней.
Жасмин сделала шаг к Екатерине.
— Не сажайте меня в клетку. В клетке я замолчу, как и любая певчая птица, которой вырвали язык. Сделайте меня своим пером. Я живой человек лишь до тех пор, пока я действую. Инструмент? Пусть так. Но я инструмент, который знает, как вскрыть нарыв на теле этого города, не убив пациента. Если сегодня — последний день до бездны, то позвольте мне встретить её не в ожидании вопросов, а с ответами, которые я добуду для вас.
Она замолчала, тяжело дыша. Ирония, её верная спутница, на мгновение покинула её, оставив лишь бледную женщину в темно-синем платье, которая слишком много знала и слишком мало жила.
— А насчет «что со мной делать»... — Жасмин горько усмехнулась. — Просто позвольте мне быть рядом, когда начнется пожар. Я умею читать знаки на пепелищах.
- Инструмент, - Екатерина усмехнулась, качая головой. - Ох, не знаешь ты, о чём просишь, перо певчее, иначе не просила бы, страх или не страх. Подумай вот о чём. Коли ты - перо, то тобой и пишет любая рука, какая возьмёт да макнёт в чернила, так? Сегодня - я, завтра - кто-то ещё, кому ты будешь полезность продавать. Любой купец знает, что инструменту веры нет, потому что какой с него спрос? И ещё о другом подумай, что - как по мне - важнее. Подумай, Жасмин, что ты будешь делать, если бездна эта - возьмёт и не победит? Не сожрёт мир? Подумай, и если надумаешь - то возвращайся.
Жасмин почувствовала, как краска стыда — редкий гость на её лице — коснулась скул. Сравнение с безликой вещью, которую передают из рук в руки, ударило по её гордости сильнее, чем угрозы Сесила. Она привыкла считать себя кукловодом, держащим нити из слов, но Екатерина одним точным ударом показала ей истинное место: трость в чужих пальцах. Это был приговор, облеченный в форму милосердия. Екатерина не гнала её плетьми, не звала лакеев-костоломов. Она сделала нечто худшее — заставила Жасмин заглянуть в завтрашний день, которого та так старательно избегала, прячась за пророчествами и паникой. Что делать криптографу, если шифры больше не нужны? Чем жить летописцу, если история продолжится без драм и катастроф?
Жасмин медленно отступила на шаг. Её пальцы судорожно сжали складки темно-синего платья.
— Если Бездна не победит, Екатерина, — тихо, но с прежней язвительной искрой произнесла, — то мне придется совершить самое страшное преступление в моей жизни. Мне придется научиться просто жить. А это, согласитесь, куда сложнее, чем расшифровать «Девять Узлов».
Она сделала безупречный, глубокий реверанс, в котором сквозила вся её придворная выучка, и повернулась к выходу. Она уходила побежденной, но не сломленной. У нее было время — те самые три часа, что она прождала в приемной, теперь казались ничтожно малыми по сравнению с вечностью, которую ей предложили обдумать.
- Жасмин, не откладывай на завтра преступление, которое можно совершить сегодня. Особенно - страшное. Потому что, если ты уже пуста, если нечем себя наполнить хоть наполовину, если тебя нет - так получается, в случае себя ты всю работу за бездну уже сделала. Об этом тоже подумай. И вернись, когда... сосуд будет хоть наполовину полон тобой.
Жасмин замерла, так и не переступив черту, отделявшую душный, пахнущий воском покой московитки от сырого лондонского полумрака. Её рука, уже коснувшаяся тяжелого дубового косяка, дрогнула. Подобные речи не вели в Уайтхолле; там люди торговали графствами, подписывали смертные приговоры и мерили жизнь шагами к престолу, но никто и никогда не заглядывал в чужую душу с такой пугающей купеческой дотошностью, словно пересчитывал тюки со шёлком в подвалах Тауэра.
«Всю работу за бездну уже сделала», — эхом отозвалось в её мыслях. Это было не просто оскорбление, это был диагноз, поставленный с пугающей точностью. Жасмин привыкла считать себя жертвой обстоятельств, Хранительницей, чей удел — нести бремя чужих тайн, но Екатерина содрала с неё эту позолоченную маску, оставив лишь пустоту, затянутую паутиной из чернильных строчек.
Она не обернулась. Обернуться сейчас означало бы признать, что стрела попала в цель, что маска дала трещину. Вместо этого Жасмин лишь сильнее выпрямила спину, так что жесткий накрахмаленный воротник болезненно врезался в подбородок.
— Благодарю за урок богословия, Екатерина.
Они вышли на крыльцо, и сырой воздух Блэкфрайерс принял их в свои объятия. Жасмин шла впереди, игнорируя торжествующий взгляд Бетти.

Дорога обратно к дому почтенной вдовы казалась Жасмин бесконечным, изнурительным спуском в один из самых мрачных кругов дантова ада, где вместо стенающих грешников обитали её собственные, вырвавшиеся на волю и безжалостно терзающие душу мысли. Она шла по скользким булыжникам Блэкфрайерс, почти механически обходя грязные лужи, подернутые радужной маслянистой пленкой, в которых отражалось серое, набрякшее влагой лондонское небо. А за её спиной, точно глухие маятники неумолимой судьбы, тяжело и мерно ухали сапоги дюжих лакеев, чей конвой теперь казался ей не защитой, а позорными кандалами. Ей впервые в жизни было по-настоящему не по себе от собственного молчания, которое прежде служило ей надежным щитом, но теперь превратилось в душную пыточную камеру. Жасмин привыкла высокомерно считать себя искусным гроссмейстером в этой зловещей лондонской партии, величаемой жизнью. Она мнила себя истинной хранительницей слов, той единственной, кто держит в своей памяти ключи к чужим судьбам, безвестным могилам и высоким смертям. Однако нынешнее утро с пугающей очевидностью показало, что весь её тонкий стратегический расчет оказался лишь жалким детским лепетом перед лицом стихийной, корневой и сокрушительной правды Екатерины Степановны. Жасмин ведь направлялась на эти переговоры, тщательно планируя использовать изящную придворную дипломатию, завуалированные угрозы и свой главный, как ей казалось, козырь в виде зловещих тайн алхимика Сайласа Вейна. В ответ же её без лишних церемоний просто-напросто лишили права быть мыслящим игроком, безжалостно низведя до ничтожного статуса гусиного пера — неодушевленного, безвольного предмета, который любая сильная и властная рука может по своему усмотрению макнуть в чернила и использовать для собственной выгоды. Эта мысль жгла её гордость сильнее, чем раскаленное клеймо, и ранила глубже, чем возможная встреча с безжалостными палачами из тайной канцелярии Уильяма Сесила.
Но самым страшным и опустошающим откровением стали для неё слова московитки о бездне, которую Жасмин, сама того не замечая, уже давно и безвозвратно впустила в собственное сердце. Анализируя теперь каждую крупицу своего прошлого, Жасмин с возрастающим ужасом сознавала, насколько эта чужеземная купчиха оказалась права в своем безжалостном приговоре. Годы, бесплодно проведенные за безмолвным копированием чужих безжалостных приказов, чужих фальшивых любовных писем и чужих кровавых заговоров, капля за каплей вымыли из неё всё живое, личное и человеческое. Её память цепко хранила сотни чужих адресов и тайных явок, но у нее самой не было даже крошечного угла, который она могла бы с полным правом назвать своим домом. Ей были досконально известны самые потаенные ночные страхи сэра Томаса Грешема, но она совершенно не помнила, когда в последний раз в её груди рождалось простое человеческое тепло или когда она искренне, без затаенной горечи радовалась бледному утреннему солнцу. Жасмин с леденящей ясностью поняла, что действительно совершила всю самую грязную работу за наступающую бездну, она собственноручно стерла собственную душу, оставив от себя лишь изящную фарфоровую оболочку, умеющую лишь искусно язвить, подделывать чужие почерка и крепко держать стальной стилет в кружевном рукаве.

1 июля 1559 г.
Тяжелые лучи полуденного солнца безуспешно пытались пробиться сквозь плотные суконные занавеси, отчего в комнате стоял удушливый, золотисто-пыльный полумрак. Жасмин открыла глаза, чувствуя, как знакомая свинцовая тяжесть сковывает её тело. Каждый раз, пробуждаясь в этой роскошной, но глубоко постылой неволе, она первым делом устремляла взгляд на кончики собственных пальцев, где несмываемые, едва заметные чернильные пятна напоминали ей о том, кем она была на самом деле — хранительницей чужих тайн, запертой в золотую клетку. В её душе боролись леденящий страх забвения и томительное, граничащее с безумием желание разорвать эти невидимые путы. Стены, обитые потемневшим от времени дубом, казались ей безмолвными стражами, а шорох сквозняка за гобеленами то и дело воскрешал в памяти звон разбитого зеркала Джона Ди и тот пугающий, вкрадчивый шепот изначальной ночи, который с тех самых пор настойчиво звал её по имени.
Скрип дверных петель заставил Жасмин мгновенно подобраться. Её рука привычным, почти неосознанным движением скользнула под подушку, проверяя, на месте ли верный стилет.

В комнату неторопливой, царственной походкой вошла хозяйка этого дома, вдова, чье любезное гостеприимство служило для Жасмин самой надежной тюрьмой. Жасмин окинула её холодным взглядом, подмечая каждую деталь с той дотошностью, которая не раз спасала ей жизнь. Перед ней стояла женщина увядающей, но всё ещё гордой красоты. Её золотисто-рыжие волосы были уложены искусными, безупречно симметричными локонами, напоминающими застывшие морские раковины, обнажая высокий бледный лоб. На этом лице, тронутом первыми тонкими морщинами, ярче всего выделялись глаза — прозрачные, как лед северных морей, в которых читалась хитрая, проницательная мудрость человека, искушенного в придворных интригах. Тонкие губы вдовы застыли в едва уловимой, полупрезрительной улыбке, словно она заранее знала исход любой шахматной партии, которую вела против целого мира. Строгое черное платье из тяжелого шелка выгодно подчеркивало её осанку, а на шее тускло поблескивала массивная серебряная цепь крупного плетения, напоминающая не то дорогое украшение, не то изящные кандалы.
— Вы изволили проспать утреннюю мессу, дитя мое, — произнесла вдова, и её вкрадчивый, тихий голос эхом разнесся по сумрачной спальне. — Впрочем, для девицы вашего ума излишнее усердие в молитвах могло бы показаться подозрительным.

Жасмин слегка приподнялась на ложе, тщательно скрывая бурю, бушевавшую в груди.
— О, сударыня, — отозвалась Жасмин, и в её интонации зазвучала тонкая, едва заметная ирония, — Всевышний столь милостив, что наверняка простит мне это маленькое упущение. К тому же, в вашей благословенной обители время течет столь причудливо, что полуденное солнце здесь легко спутать с утренней зарей. Кажется, именно это называют истинным уединением?
Вдова сделала шаг вперед, и серебряная цепь на её груди тихо звякнула. Ложь в голосе этой женщины Жасмин умела распознавать так же легко, как ошибки в самых запутанных шифрах Уильяма Сесила.
— Боюсь, вашему уединению пришел конец, — сухо оборвала её хозяйка дома, внимательно вглядываясь в лицо пленницы. — Этим утром от сэра Фрэнсиса Уолсингема пришло особое распоряжение, скрепленное его личной печатью. Ваши… уникальные таланты засиделись без дела.
Сердце Жасмин пропустило удар, но ни один мускул не дрогнул на её лице. Имя всесильного главы тайной службы королевы Елизаветы всегда пахло порохом и кровью эшафотов.
— Неужели сэр Фрэнсис наконец-то вспомнил о моем скромном существовании? — Жасмин изящно наклонила голову, пряча за этой грацией лихорадочную работу мысли. — Я полагала, что государственные заботы совершенно лишили его сна, не оставляя времени для заботы о бедных сиротах. И какая же участь мне уготована? Плаха в Тауэре или сырой каземат, где я смогу поупражняться в каллиграфии на стенах?
— Вы слишком драматичны, как и все девицы вашего возраста, Жасмин, — вдова прищурила свои ледяные глаза, и её улыбка стала еще более проницательной. — Государство бывает не только суровым, но и практичным. Сэр Уолсингем распорядился направить вас в качестве компаньонки к госпоже Екатерине Волковой. Вы немедленно отправляетесь в её дом.

Жасмин мысленно повторила это имя, не зная радоваться или огорчаться.
— Компаньонкой? — Жасмин тихо, но искренне рассмеялась, и этот смех прозвучал контрастом в душной тишине комнаты. — Какое изысканное милосердие! Из заключенной — в приживалки.
— Советую вам поберечь свое остроумие для новой хозяйки, — холодно отрезала вдова, разворачиваясь к выходу. — Приведите себя в порядок и не забудьте, что за каждым вашим шагом по-прежнему наблюдают.
Когда тяжелая дверь за вдовой захлопнулась и щелкнул замок, Жасмин откинулась на подушки. Опасность приближалась, но вместе с ней возвращался и смысл жизни.

2 июля 1559 г.

Свинцовая тяжесть небытия медленно, точно неохотно, отступала, оставляя во рту липкий, тошнотворный привкус полыни и незнакомых кореньев. Когда Жасмин впервые приоткрыла веки, мир вокруг нее казался зыбким, колышущимся маревом, сквозь которое проступали суровые очертания высоких каменных сводов. Над ней склонилось лицо, сотканное из самой ночи — мавританка с глазами, блестевшими словно полированный агат, безмолвно и властно прижала к её губам холодный обод серебряной чаши. Горькое, обжигающее зелье хлынуло в горло, и сознание Жасмин, едва успев затрепетать на грани пробуждения, вновь безвольно обрушилось в бездонную, темную пропасть.

Повторное возвращение к жизни было иным. Солнечный свет, густой и золотистый, как майский мед, щедро лился сквозь переплеты высокого стрельчатого окна, дробясь мириадами пылинок в прохладном воздухе просторных покоев. Было далеко за полдень. Жасмин обнаружила себя покоящейся на невероятно мягком ложе, утопающем в тяжелых складках бархатных балдахинов глубокого изумрудного и лазурного оттенков. Каждое её движение отзывалось непривычной легкостью: её тело было тщательно отмыто, а кожа благоухала тонкими эссенциями роз и миндаля. Жасмин принялась методично изучать обстановку, фиксируя каждую деталь с дотошностью. Вокруг ложа, на гладко выструганных дубовых досках пола, были небрежно брошены пуховые подушки, обтянутые узорчатой парчой, и дорогие шкуры заморских зверей. В глубине комнаты, за монументальной каменной аркой, угадывались очертания купальни, откуда еще веяло теплым паром. Все здесь дышало не просто богатством, но утонченным, почти королевским величием, столь непохожим на сырую убогость прежнего заточения.
Память возвращалась к ней неторопливыми, но отчетливыми мазками, восстанавливая разорванную нить событий. Особняк вдовы... Душные, пахнущие плесенью стены, где её держали под замком, точно редкую птицу в клетке. Её должны были перевезти. Перевезти тайно, к Екатерине Волковой — женщине, чье имя вплелось в паутину Джона Ди столь же прочно, как и её собственная судьба.
Жасмин приподнялась на локте.
— Ну что ж, — тихо прошептала Жасмин, и её голос прозвучал подобно шелесту старинного пергамента в тишине этих великолепных стен. — Если госпожа Волкова полагает, что чистое платье и шелковые простыни заставят меня забыть, ради чего я все еще дышу на этом свете, то её проницательность явно уступает её расточительности. Птица сменила клетку, но когти её остались прежними.

Тяжелая портьера, сотканная из плотного лионского бархата, бесшумно раздвинулась, и в покой вошла та самая мавританка, чье ночное появление едва не показалось Жасмин причудливым сновидением. В ярких лучах полуденного солнца её кожа отливала благородным темным деревом, а белоснежная чалма, украшенная крупной жемчужиной, придавала этой безмолвной служанке вид величественный и грозный. Она приблизилась к ложу без единого звука, точно тень, скользящая по гладкому паркету, и остановилась у самого изголовья, скрестив руки на груди.
— Позвольте узнать, милая черная ласточка, — промолвила Жасмин, лениво потягиваясь среди кружевных подушек и намеренно придавая своему голосу томность изнеженной сирены, — входит ли в ваши обязанности нарушать покой утомленных девиц в столь неподходящий час? Мои глаза едва привыкли к этому ослепительному свету, и, признаться, я нахожу, что это одеяло выказало мне куда больше гостеприимства, нежели все обитатели сего дома. Я намерена продлить свое знакомство с ним еще на пару часов.
Мавританка не удостоила эту колкость ни единым словом, но её отказ был красноречивее любых витиеватых речей. С решимостью, не терпящей возражений, она протянула свои сильные руки и одним резким, но удивительно бережным движением увлекла Жасмин прочь из теплого плена шелковых простыней. Ноги коснулись прохладного ковра, и легкая дрожь пробежала по телу, заставив ум мгновенно сбросить остатки сонной неги.
— Какая поразительная учтивость, — с легким вздохом иронии добавила Жасмин, позволяя увлечь себя к мраморной чаше купальни. — Ваша любезность буквально сбивает с ног. Полагаю, у госпожи Волковой все слуги обладают столь же деликатными манерами дипломатов?
Служанка оставалась безмолвной, точно мраморное изваяние. Её ладони, пахнущие мускусом и горьким миндалем, принялись за привычный ритуал. Омовение чистой, ключевой водой, сменилось искусным расчесыванием густых волос Жасмин. Гребень из черепахового панциря мягко, но уверенно распутывал пряди, пока мавританка укладывала их в сложную, высокую прическу, открывающую тонкую шею. Жасмин внимательно следила за движениями рабыни в отражении полированного медного зеркала, тщетно пытаясь уловить в её лице хоть каплю сочувствия или страха. Но перед ней была лишь живая машина, исполняющая чужую волю с точностью часового механизма.