Рукопожатие разомкнулось, но ощущение законченного дела осталось, и Райн позволил себе наконец отодвинуть в сторону ту часть внимания, которая всё это время считала условия, искала прорехи и держала перед глазами возможные последствия каждого обещания. Договор был несложный, мера определена, границы проведены, обе стороны знали, где заканчивается их право и начинается чужое. Остальное покажет первый же заход «Сороки». Он повернул голову к одному из людей Росса у двери и велел принести ещё вина, хлеба, сыра, холодного мяса и всего, что найдётся на кухне без необходимости ради восьмерых ирландцев переворачивать кладовую. Сделку следовало отметить хотя бы потому, что первый постоянный чужой корабль у ещё толком не существующей гавани был событием, а кроме того, Райн начинал подозревать, что если оставить Брендана за столом достаточно надолго без еды, стоимость договора может неожиданно возрасти на содержимое кухни.
Еда появилась быстрее, чем он ожидал: два больших каравая, ещё тёплых внутри, круг твёрдого сыра, холодная баранина, копчёная рыба, масло, лук, яблоки и новый кувшин вина, а следом ещё один с элем. Брендан при виде всего этого заметно оживился, чем подтвердил подозрения Райна, и некоторое время разговор распался сам собой, не на отдельные реплики, а на обычный шум людей, которым наконец позволили заняться делом более понятным, чем договоры.

Киаран отрезал себе хлеба, потянулся за сыром и уже как будто между прочим спросил:
– А вы сами из каких Бойдов? Я понял, что не из Килмарнока. В Ирландии о вашем новом владении ещё не успели толком наговорить, а Бойдов по эту сторону моря столько, что можно неделю выяснять, кто кому кузен.
Вопрос был вполне естественным, хотя Райн всё-таки задержал на нём взгляд. Киаран спрашивал не из праздного любопытства. Для человека, только что объяснившего выбор Даннотара именем Бойд, имело значение, с какой именно ветвью этого имени он заключил договор. В клане родство расходилось множеством линий, сходилось обратно браками, службой, землёй и обязательствами, и человек извне редко видел весь рисунок. Сам Райн видел его почти так же, как привычную фигуру дестрезы: не прямым древом, а системой расстояний и связей, где один человек мог стоять далеко по крови и совсем близко по долгу.
– Я сын Роберта Бойда, графа Портенкросса, – ответил он, отламывая кусок хлеба. – Если это поможет вам определить, какого именно Бойда вы только что наняли хранить ваши бочки.
Помогло. Киаран застыл с ножом над сыром. Фергус, до этого что-то негромко говоривший Шеймусу, оборвал себя посреди слова. Эйдан поднял голову. Даже Ниам перестала резать баранину и посмотрела на Райна уже иначе, словно он назвал не родственную ветвь, а имя, которое все восьмеро почему-то знали. Но сильнее остальных отреагировал Брендан.

Огромный ирландец медленно положил на стол хлеб, который уже собирался отправить в рот, и уставился на Райна.
– Роберта Бойда?
В его голосе исчезло всё прежнее добродушное веселье. Райн чуть нахмурился.
– Да.
Брендан посмотрел на Киарана, будто требуя подтверждения услышанного, хотя Киаран знал не больше его. Тот первым сообразил спросить:
– Циркона?
Райн замер уже сам.
Имя отца, титул графа, Портенкросс могли знать многие. Магистра Михаилитов знали меньше. Циркона – ещё меньше, и уж точно не так, как сейчас произнёс это Киаран: без вопроса о том, кто это, только с вопросом, тот ли это человек.
– Его, – сказал Райн и медленно положил хлеб обратно на доску. – Откуда вы знаете моего отца?
Восемь человек за столом на мгновение образовали совсем другую фигуру. До этого центром был Киаран, капитан и сторона договора, Ниам оставалась отдельной линией со своими неприятностями, остальные держались вокруг них свободно. Теперь все взгляды сошлись на Брендане. Не по приказу и не потому, что он собирался говорить, – просто движение прошло через них одновременно. Дестреза не требовалась, чтобы увидеть центр, но привычка всё равно отметила его сразу. История принадлежала великану.

Брендан медленно провёл ладонью по бороде.
– Я его хуже помню, чем они, – сказал он наконец. – Я тогда был мелкий.
Ниам коротко хмыкнула, посмотрев на его плечи.
– Когда-то это всё-таки случалось.
Брендан не отозвался на поддёвку. Он смотрел на Райна, и в его лице было странное для такого человека выражение – почти смущение от необходимости рассказывать о себе ребёнком.
– Мне было... сколько, Киаран? Восемь?
– Семь, – поправил тот. – Может, только исполнилось восемь. Мне было десять.
Райн перевёл взгляд на Киарана. Значит, тот тоже был там. Линия стала шире.
– Мы жили тогда в Лутоне, – продолжил Киаран, уже оставив сыр в покое. – Не все вместе, конечно. Наши семьи знали друг друга. Брендан полез туда, куда ему велели не лезть, что, как видите, осталось его главным жизненным правилом.
– Я не лез, – возразил Брендан, но без прежнего задора. – Я за собакой пошёл.
Фергус усмехнулся, но Райн не перебил. Что-то в самой памяти удерживало их от обычной перебранки, и он чувствовал, как рассказ приближается к точке, ради которой имя Циркона оказалось знакомо всей компании.
– Там были старые развалины, – сказал Киаран. – Даже не замок. Камни, половина башни, провалившиеся подвалы. Местные туда не ходили. Говорили всякое, но детям всегда говорят всякое, если хотят, чтобы они куда-нибудь не ходили. Бренданова собака сорвалась туда под вечер. Он пошёл следом. Собака вернулась одна.

Брендан опустил взгляд на свои руки.
– Не сразу. Визжала так, что мать услышала от дома. Вся в крови, но кровь была не её.
Райн перестал жевать. Не из-за крови. Из-за того, как Брендан произнёс последнее. Память семилетнего мальчика могла растерять годы, лица, расстояния, но некоторые вещи сохранялись без меры времени.
– За мной пошли искать, – продолжил он. – Киаранов отец, мой дядя, ещё несколько мужчин. А там уже темнело. Они меня слышали, но подойти не могли.
– Почему?
Брендан посмотрел на него.
– Твари.
Одного слова оказалось достаточно, чтобы Райн перестал воспринимать рассказ как детское приключение. Киаран чуть подался вперёд, опираясь предплечьями о стол.
– Мы потом узнали, что их называли по-разному. Я не знаю, как михаилиты их называют. Мелкие, на четырёх конечностях, но не звери. Кожа серая, почти без шерсти, пасть раскрывалась слишком широко. Они держались стаей. Пятнадцать или двадцать, может, больше. Мужчины пытались пройти с факелами – твари отступали, потом обходили с боков. Один человек получил по ноге и едва не остался там. А Брендан забился между камнями, куда они не могли пролезть все сразу.

Райн слушал и уже сам строил место, которого никогда не видел. Развалины давали узкие проходы, камень ломал линии движения, темнота сокращала меру зрения, стая имела преимущество числом и могла входить с нескольких направлений. Человек, запертый в такой фигуре, не мог держать один круг: его постоянно заставляли разворачивать центр. Если твари были достаточно быстры, пятнадцати хватало, чтобы обычных вооружённых мужчин не подпустить к ребёнку. Роб, напротив, не стал бы принимать их меру вообще. Вода, воздух, звери – отец всегда строил пространство под себя, а не соглашался на то, которое предлагал противник.
– И тогда появился ваш отец, – сказал Киаран. – Один. Верхом. Я не знаю, откуда он взялся. Может, ехал по своим делам, может, услышал людей. На нём был синий дорожный плащ, и я помню знак Михаила на застёжке. Он спросил, что случилось, выслушал ровно столько, сколько понадобилось понять, где мальчик, и пошёл туда.
– Не пошёл, – тихо поправил Брендан. – Сначала велел всем отойти.
Киаран кивнул.
– Да. Велел убрать людей от развалин и держать факелы снаружи. Мой отец начал спорить, потому что там ребёнок, а этот чужак собирался идти один. Циркон посмотрел на него и сказал что-то вроде: если хотите вытащить мальчика живым, не заставляйте меня ещё и вас вытаскивать.
Это звучало настолько по-отцовски, что на мгновение Райн почти услышал низкий голос Роба, спокойный именно в ту минуту, когда всем остальным уже следовало начинать бояться.
– А потом? – спросил он.

Брендан ответил сам.
– Потом они полезли на него.
Он замолчал, и Райн увидел, что огромные пальцы сжались вокруг кружки чуть крепче.
– Я почти ничего не видел из своей щели. Только слышал. Они визжали. Камни летели. Пыль. Потом одна тварь ударилась о стену прямо передо мной так, будто её из пращи выпустили. Вторая тоже. Потом сразу несколько. Я думал, там великан.
Райн опустил взгляд, пряча улыбку. Воздух. Конечно. Роб не стал бы возиться с каждой тварью клинком, если мог превратить подходы к ребёнку в пространство, через которое стая физически не способна пройти.
– Он поставил вокруг развалин ветер, – сказал Киаран. – Я такого больше никогда не видел. Не бурю. Буря беспорядочная. Там всё двигалось туда, куда хотел он. Пыль лежала на земле в одном месте и стояла стеной в другом. Твари прыгали – и их отбрасывало обратно. Потом Циркон вошёл внутрь, и началось уже совсем скверное для них.
Брендан неожиданно усмехнулся.
– Одну он утопил. Воды там было по щиколотку в старой яме. А потом её стало... много. Не знаю как. Тварь захлебнулась на сухом камне. Я тогда решил, что он святой.
Брендан махнул на него рукой, но взгляд его снова вернулся к Райну.
– Он меня вытащил. Сам. Я его укусил.

Райн моргнул.
– Что?
За столом впервые за несколько минут разразился настоящий смех. Даже Ниам, которая, очевидно, слышала эту историю прежде, закрыла рот ладонью.
Брендан нахмурился.
– Я не понял, кто меня схватил. Там кровь, темно, эти твари орут, потом огромный мужик лезет ко мне в щель. Я и укусил.
Райн посмотрел на руку Брендана, потом на его нынешние плечи и совершенно ясно представил семилетнюю уменьшенную версию этого бедствия, вцепившуюся зубами в Роба после того, как тот в одиночку разобрал стаю нечисти.
– И что сказал отец?
Киаран уже смеялся так, что вынужден был поставить кубок.
– Вот это я помню слово в слово. Он посмотрел на руку, потом на Брендана и сказал: «Хорошо. Значит, жить будешь».
Райн всё-таки рассмеялся. Не коротко и не из вежливости – от узнавания. Именно так. Роб мог только что убить два десятка тварей, вытащить перепуганного ребёнка из каменной щели, получить от него зубами в руку и первым делом оценить укус как признак удовлетворительного состояния пациента. Брендан между тем улыбался уже совершенно открыто.
– Потом он ещё вылечил мне ногу. Дал что-то горькое. Накричал на взрослых. Переночевал у нас. Утром уехал. Мать потом каждый год в день святого Михаила ставила за него свечу, хотя священник говорил, что свечи ставят святым, а не живым михаилитским колдунам.
Райн некоторое время ничего не говорил. Перед ним сидел огромный бородатый человек, которого отец когда-то держал на руках маленьким, окровавленным и перепуганным, а сам Роб, вероятнее всего, давно забыл этот случай или помнил его лишь как одну из сотен дорог михаилита: стая, ребёнок, работа, перевязка, дальше ехать. В этом тоже был отец. Для спасённого – событие на всю жизнь. Для Роба – вторник, разве что мальчишка кусался крепко.
– Значит, – произнёс Райн наконец, глядя на Брендана, – половина нашей сделки была решена ещё до моего рождения.
Киаран покачал головой.
– Не половина. Но когда мы узнали, что Даннотар отдали Бойду, я решил выяснить какому. Если бы знал сразу, что сыну Циркона, мы бы пришли ещё быстрее.
Брендан поднял кружку в сторону Райна.
– За вашего отца.
Райн взял свой кубок. На этот раз никаких расчётов, мер и скрытых линий в жесте не было.
– За Роба.
И выпил вместе с ними.

За Роба выпили все, и Райн как раз поставил кубок, когда дверь большого зала открылась. Он повернул голову на движение прежде, чем успел подумать, кто ещё мог понадобиться Россу в разгар незапланированного пира, и увидел Катю. За время, проведённое в деревне, она успела переодеться. Вместо того наряда, который так озадачил Ниам на дороге, на ней было тёмно-зелёное платье, длинное, вышитое по лифу и рукавам, достаточно привычное здешнему глазу. Волосы тоже были прибраны заново после прогулки и ветра, а на шее лежала узкая бархотка с обсидианом, чёрным на фоне кожи. И всё равно никакой настоящей шотландской леди из неё не получилось. Не из-за платья. Катя носила одежду, а не позволяла одежде объяснять, кто она такая, и потому даже самое правильное платье на ней через несколько минут начинало казаться её собственной прихотью, а не уступкой обычаю. Райн поймал себя на том, что разглядывает её с удовольствием мужа, чья жена, как назло, только что доказала: традиционно она тоже умеет, просто до сих пор не считала необходимым. Родриго вошёл следом и остановился не у самой двери, но так, чтобы видеть и Катю, и большую часть зала. После недавнего рассказа Ниам Райн невольно отметил его положение точнее обычного. Испанец не приклеился к хозяйке, не полез следом туда, где ей ничто не угрожало, и всё же остался внутри нужной меры: несколько шагов, свободная линия между столом и дверью, незнакомые люди перед глазами. Восемь гостей изменили рисунок комнаты, и Родриго это уже учёл. Ниам тоже его заметила. Взгляд ирландки на мгновение ушёл за плечо Кати, нашёл телохранителя и вернулся обратно, словно она без всяких слов получила подтверждение собственному прежнему наблюдению.

Катя остановилась лишь на мгновение. Взгляд быстро прошёл по столу, по незнакомым лицам, по оружию, по остаткам еды и кубкам, задержался на Ниам едва дольше, чем на остальных, настолько мало, что человек менее привычный к жене мог бы вовсе этого не заметить. Райн заметил. Женщина среди семерых мужчин сама по себе выделялась достаточно, но Катя не стала ни разглядывать её, ни задавать вопросов. Только коротко кивнула гостям в общем приветствии и направилась к нему. Подойдя, Катя легко положила ладонь Райну на плечо. Прикосновение было мимолётным, привычным, почти домашним, и после разговора о незнакомой черноволосой женщине с дороги от него почему-то особенно хотелось улыбнуться. Для Ниам та была загадкой, нелепо разряженной дамой с подозрительно хорошим телохранителем. Для Райна – Катей, которая вошла в зал, нашла его взглядом и, подойдя, коснулась плеча так естественно, словно вокруг не сидело восьмеро впервые увиденных ею ирландцев.
– Не помешаю?
– Меня уже не спасти, – ответил он, накрывая её пальцы своей рукой всего на мгновение. – Я успел заключить договор с ирландскими пиратами, предоставить убежище подозрительной женщине и узнать, что отец когда-то спас вон того маленького мальчика.
Райн указал взглядом на Брендана, бородатого детину таких размеров, что слово «маленький» применительно к нему требовало либо очень богатого воображения, либо большого количества вина. Брендан, кажется, понял это одновременно с ней.
– Мне было семь, миледи, – счёл он необходимым пояснить.
– И он укусил отца, – добавил Райн.

– Семь лет – вполне уважительная причина кусаться, – спокойно кивнула Катя, усаживаясь на скамью рядом с Райном. – Особенно когда спасают.
Она взглянула на Брендана ещё раз, покачала головой.
– Кажется, магистров михаилитов очень полезно кусать в детстве. Хорошо растётся. Возможно, стоит запомнить.
Брендан перестал улыбаться. Райн успел увидеть, как Киаран медленно повернул голову к приятелю, как Эйдан замер с куском сыра в руке, а Ниам, до сих пор переживавшая собственное неудачное знакомство с леди Даннотара, перевела взгляд с Кати на Брендана и обратно. Для них последняя фраза могла означать только одно: хозяйка замка, которую они знали меньше минуты, спокойно рассматривала возможность раздобыть где-нибудь ребёнка и проверить на нём полезные свойства укуса магистра михаилитов. Причём произнесла это с такой рассудительностью, словно речь шла о крапивном отваре.
– Миледи, – осторожно сказал Брендан, – я всё-таки думаю, что вырос не поэтому.

Киаран опустил лицо к кубку. Плечи у него дрогнули. Райн повернул голову к жене, которая вполголоса давала распоряжения Каледонии, чтобы та освежила еду. Смысл последней фразы лёг на место сам, и на миг за шумом зала, ирландцами, договором и отцовской историей проступило совсем другое: маленький беловолосый мальчишка, которого ещё никто, кроме них двоих, здесь не знал, когда-нибудь достаточно подрастёт, чтобы Роб взял его на руки. Сын Райна. Внук Роба. И если нрав ему достанется хотя бы наполовину от родителей, укус действительно нельзя было исключать. Он опустил взгляд на Катину руку рядом со своей. Улыбка всё-таки полезла сама.
– Отца надо предупредить, – сказал Райн. – Дать ему время подготовиться.
За столом стало ещё тише. Ниам первой перевела взгляд с него на Катю. В отличие от Брендана, она не стала спрашивать сразу. Несколько мгновений смотрела на них, собирая неизвестные ей части разговора, но нужной части у неё не было. Брендан же терпением никогда особенно не отличался.
– Подготовиться к чему?
Райн взял кубок.
– К укусам.
Он отпил, оставив ирландцам разбираться с услышанным самостоятельно. Объяснять им сейчас, что леди Даннотара носит его сына, значило бы превратить её невинную шутку в объявление, которое она вовсе не собиралась делать. Пусть пока считают Бойдов людьми, заранее планирующими нападения неизвестных детей на магистров михаилитов. Репутация клана переживала и худшее.

– Определённо, – серьёзно согласилась Катя, когда Каледония, плеснув юбками, умчалась на кухню. – Человек имеет право знать, если его собираются использовать в продолжительном исследовании. Хм, – она обвела взглядом всех пиратов и едва заметно подняла бровь. – Я, похоже, вошла уже к концу истории, договора и всего прочего и всё пропустила, но... скажите, а как вас зовут? А то пока я знаю только человека, который кусал магистров в семь лет, и подозрительную женщину. Для таких разговоров – явно недостаточно, а раз мы ещё и видимся не в последний раз – получается совсем непорядок.
Брендан тяжело вздохнул. История, которую он, вероятно, много лет считал рассказом о чудесном спасении от стаи тварей магистром Цирконом, за несколько минут в Даннотаре успела превратиться в историю о том, как семилетний Брендан Мак-Махон кусал спасителя. Райн почти сочувствовал ему. Почти. Киаран отложил нож и чуть развернулся к Кате. Для представления всей компании он подходил лучше остальных хотя бы потому, что именно он привёл их сюда и говорил за «Сороку».
– Киаран О'Дрисколл, миледи. Капитан «Морской сороки». – Он коснулся ладонью груди, обозначив поклон ровно настолько учтивый, чтобы не превращать знакомство в придворную церемонию, затем указал на Брендана. – Брендан Мак-Махон. В детстве кусал магистров, ныне предпочитает людей попроще.
– Неправда, – проворчал Брендан. – Я вообще людей не кусаю.
– С возрастом испортился, – заметил Эйдан.

По столу прошёл смех, и Киаран воспользовался им, чтобы продолжить прежде, чем Брендан успеет объяснить товарищу преимущества собственного способа общения. Он назвал Фергуса О'Рурка – тёмноволосого, широкоплечего, с узорами татуировок, уходившими под рукава, затем Донала Фланнагана, корабельного плотника, на чьи руки Райн уже успел обратить внимание: широкие пальцы, въевшиеся в кожу смола и дерево, несколько старых порезов там, где у человека, постоянно работающего инструментом, они и должны были быть. Шеймус Кейн – рулевой  «Сороки», Коналл Магуайр – молчаливый ирландец со шрамами и холодным взглядом, который за весь разговор произнёс едва ли несколько фраз.
– А это Эйдан Бёрк, – закончил Киаран, кивнув на светловолосого мужчину, который всё это время ухмылялся над бедствиями Брендана. – Никакой полезной должности назвать не могу.
Эйдан приложил ладонь к груди с таким видом, словно услышал чудовищную несправедливость.
– Я поддерживаю на корабле бодрость духа.
– Он поджёг телегу, – пояснила Ниам.
– Один раз.
– Часовню тоже один раз.
– Часовню поджёг ветер.
Киаран поспешил закончить:
– И Ниам Келли вы уже знаете. Хотя, боюсь, Бойд представил её несколько предвзято.

Ниам оторвала взгляд от Эйдана, которому явно ещё не простила часовню, и посмотрела на Катю. Женщины встретились глазами уже прямо, без дорожного расстояния между ними и без необходимости делать вид, что каждая просто случайно заметила другую. Ниам чуть наклонила голову.
– Я бы предпочла «Ниам». «Подозрительная женщина» звучит так, будто мне следует либо украсть серебро, либо кого-нибудь отравить, чтобы не разочаровать вас.
Катя действительно пришла к самому концу. Для неё за этим столом пока не сходилось почти ничего: восемь ирландцев, корабль, договор, неизвестно откуда взявшаяся связь с Робом, женщина, которой зачем-то требовалось пребывание в Даннотаре, и, судя по всему, сгоревшая часовня. Райн положил руку на стол и решил хотя бы немного привести фигуру в порядок, прежде чем Катя начнёт восстанавливать пропущенное сама.
– Если очень коротко: «Морская сорока» будет заходить в нашу гавань за водой, припасами и для ремонта, а ещё пользоваться отдельным складом. За деньги, – добавил он, потому что эту часть следовало сообщить жене прежде, чем она заподозрит его в внезапной благотворительности по отношению к пиратам. – Ниам некоторое время поживёт здесь и будет вести их склад. В Ирландии у неё возникло небольшое затруднение.
– Двенадцать человек пытались меня убить, – уточнила Ниам.
Киаран потянулся за вином, а Райн, глядя на всю компанию за столом, подумал, что оставалась ещё часовня. И телега. И английский осведомитель с перерезанным горлом. И украденная книга с недостающими страницами. Если Катя действительно хотела узнать всё, что пропустила, у Каледонии было достаточно времени не только сходить на кухню, но и вернуться оттуда несколько раз.
Не пытаясь углубляться в тему, хотя глаза у неё и блеснули, жена просто кивнула Ниам.
- Добро пожаловать в Даннотар.
Перевела взгляд на Райна, покачав головой.
- Надо сказать, у меня день... - пауза, - последняя его часть была куда прозаичнее. Темнота, сырость, кладовые, полотно и историческая безалаберность - увлекательно, но вызывает искушение что-то съесть. И поговорить не с книгами.

Значит, прогулкой по деревне дело не закончилось. Утром Райн оставил жене ткачих, Родриго, Малкольма с Джин и остаточные следы вчерашней дряни, а к вечеру получил её обратно в тёмно-зелёном платье, с заново прибранными волосами, запахом замковой сырости в рассказе и каким-то полотном, успевшим вклиниться между кладовыми и книгами. Алистер наверняка знал, куда именно она полезла и зачем.  Райн подвинул к Кате доску с холодной бараниной, хлебом и сыром, освободив перед нею место локтем. Несколько часов над пороховыми записями и ему самому хватило, чтобы понять ценность живого голоса после столбцов цифр, старых пометок и чужих почерков. У Кати к этому прибавились сырые подвалы, а значит, сначала стоило дать ей поесть, а потом выяснять, какую ещё часть Даннотара прежние хозяева умудрились оставить будущим поколениям в качестве загадки.
– С людьми тебе повезло больше, – сказал он, наливая ей вина. – Здесь их восемь, и ни один пока не оказался книгой. Правда, Ниам крадёт опасные записи, а Эйдан жжёт часовни.
Эйдан, уже протянувший руку к копчёной рыбе, остановился.
– Я не жгу часовни. Я поджёг телегу.
Киаран даже не повернул головы в его сторону. Он неторопливо отрезал ещё сыра и пояснил Кате с видом человека, которому приходилось делать это не впервые:
– Часовня стояла рядом.
– В двадцати с лишним шагах, – возразил Эйдан. – И между нами был двор.

Райн невольно представил место так, как его описывали раньше: дорога, канава, изгородь, горящая телега поперёк узкой линии, преследователи, которым перекрыли прямой путь. Для самой погони решение было неплохим. Эйдан только ограничил фигуру дорогой и людьми на ней, забыв, что огонь играет на большем поле. Двадцать с лишним шагов до часовни ему показались расстоянием. Для искры по ветру это была почти прямая атака без противодействия.
– Не оправдывайся, – посоветовал ему Райн. – Чем дольше рассказываешь, тем больше мне кажется, что часовня действительно была твоей.
Эйдан посмотрел на него с искренним возмущением, зато Брендан захохотал так, что скамья под ним отозвалась деревом. Напряжение первых минут давно ушло. Киаран сидел свободнее, Коналл перестал следить за каждым движением людей Росса у дверей, Донал с Шеймусом переговаривались вполголоса. Сделка перевела восьмерых вооружённых чужаков из одной части рисунка в другую. Не в друзья и даже не в своих, но уже не в людей, чьё следующее движение требовалось просчитывать прежде, чем они его сделают.
Райн повернулся к Кате. Её слова о полотне всё ещё цеплялись за мысль. После найденного мальчишкой пороха он уже не мог слышать «кладовая» как невинное хозяйственное слово. Даннотар достался ему вместе со всем накопленным беспорядком прежнего владельца: дверями, ключами, забытыми помещениями, вещами, которые кто-то когда-то перенёс «на время», а потом перестал помнить. Порох показал, насколько легко в таком хозяйстве предмет мог выпасть из книги, не исчезнув из замка. Если Катя провела остаток дня в старых записях и сырых помещениях, она могла наткнуться на что угодно.

Он положил ладонь на край стола рядом с её рукой и чуть склонил голову.
– Ешь сначала. А потом расскажешь мне про полотно и историческую безалаберность. С порохом я сегодня уже познакомился достаточно близко, поэтому слово «кладовые» начинаю воспринимать как угрозу.
Ниам, собиравшаяся отломить хлеба, задержала руку и посмотрела сначала на Райна, потом на Катю.
– Вы осматривали склады?
– М-м, – кусочек сыра, который Катя уже взяла было, повис в воздухе, и она пожала плечами. – В числе прочего. Пока что просто собираю воедино всё, что и как лежит, движется или тратится. Где лишне, где неудобно, где «потому, что так было, пока к замку не пристроили вон то крыло». Сегодня день идёт под знаком полотна, так уж сошлись звёзды, и там собственные уникальные и интересные порядки, но – да, конечно, всё связано. А что?
Ниам смотрела на Катю поверх куска хлеба, и Райн заметил, как в её лице изменилось внимание. До сих пор новая хозяйка «Сороки» знала о его жене немногое: странный наряд на дороге, испанец, державшийся рядом с ней как хороший телохранитель, несколько шуток за столом. Теперь к этому неожиданно прибавились сырые кладовые, старые книги и попытка проследить движение всего хозяйства замка, причём Катя говорила об этом так, словно вопрос, почему полотно лежит именно там, где лежит, совершенно естественно продолжал всё остальное, чем она занималась сегодня.
– Просто спросила, – наконец сказала Ниам, чуть поведя плечом. – Вы сказали «кладовые», а мне предстоит сидеть на одной из них. Стало любопытно, насколько глубоко вы туда уже закопались.
Райн повел бровью. «Просто спросила» у Ниам, похоже, означало примерно то же, что у Кати «в числе прочего»: слова были скромнее стоявшего за ними интереса. Впрочем, обе пока только присматривались друг к другу, и мешать этому не стоило. Он взял кубок и оставил разговор там, где тот находился, не пытаясь заранее угадывать, куда женщины его повернут.
- Ах, вот в чем дело. Понятно, - Катя все же откусила сыр, прожевала с видимым удовольствием. - Нет, пока что - совсем не глубоко. Можно считать, только начинаю, главное удовольствие ещё предстоит.

Ниам повела краем губ и стряхнула крошку с пальца.
– Тогда вам повезло, миледи. Не каждой женщине достаётся целый замок, чтобы выяснять на досуге, что где лежит и почему.
Райн перевёл на неё взгляд. Слова были безукоризненно учтивы, даже титул стоял на положенном месте, но лезвие из них торчало достаточно далеко, чтобы не требовалось щупать пальцем. Не хозяйство, которое нужно принять и привести в порядок, а занятная забава молодой леди. Не работа – досуг. И «достаётся» Ниам выбрала тоже не случайно.
За столом ничего не изменилось настолько, чтобы разговор следовало останавливать. Райн лишь чуть склонил голову, разглядывая Ниам уже внимательнее. Несколько минут назад она называла Катю нелепо разряженной, теперь попробовала определить ей место за собственным столом. Любопытно. Но это была Катина реплика, Катин замок и Катина колкость, если она захочет вернуть её обратно. Влезать между двумя женщинами после первого же укола означало бы скорее обидеть жену, чем защитить.
Катя тонко улыбнулась, но не Ниам, не Райну, а словно самой себе, развлекаясь за собственный счёт. Съела ещё кусочек сыра.
- Ох, Ниам, - согласилась она светло. - Вы даже не знаете, насколько правы! И не каждой, и очень, невероятно повезло. И вот все везёт и везёт, не знаю, что и делала без этой удачи.
Райн опустил глаза в кубок, пряча улыбку. Он-то как раз знал достаточно, чтобы оценить всю непристойность этого «везёт и везёт». Если вынуть из Катиной жизни несколько лет, несколько смертей, людей, которые распоряжались ею без спроса, Морвен и ещё добрую горсть вещей, которыми приличные люди не украшают застольные рассказы, оставалось и впрямь одно сплошное везение. Но и списать всё на пережитое было бы столь же нелепо. Катя умела хвататься за то, что ей выпадало, и каким-то образом превращать это в своё. Даннотар достался ей вместе с Райном, без завоевания, наследства и каких-либо заслуг перед его стенами. Выскочка – если Ниам хотелось именно этого слова, спорить было трудно. Только выскочка оказалась на редкость неудобная: быстро училась, не боялась выглядеть несведущей, совала нос куда хотела и, обнаружив собственное незнание, не прикрывала его достоинством леди, а шла искать того, кто знал лучше.

Ниам чуть прищурилась. Улыбка Кати не дала ей ни обиды, ни смущения, которых можно было ожидать после такого укола, и повторить его теми же словами означало бы уже не поддеть, а настойчиво добиваться ссоры. Ирландка вместо этого отпила вина, продолжая рассматривать хозяйку Даннотара с тем выражением, с каким прикидывают вес вещи, оказавшейся в руке совсем не такой лёгкой, как показалось издали.
– Удивительная полоса, – протянула Ниам, пригубив вино. – Красивый лэрд, замок, титул, а теперь ещё можно выбирать, чем занять свободный день. Пожалуй, на вашем месте я бы тоже не стала слишком придирчиво выяснять, за что мне всё это досталось.
Райн поднял на неё глаза. Это было уже точнее и злее. Ниам не просто назвала Катю счастливицей – она аккуратно вычеркнула из уравнения всё, кроме удачно подвернувшегося мужчины, а заодно предложила считать хозяйственные заботы развлечением женщины, которой настоящих забот не досталось. И сделала это всё тем же ровным тоном гостьи, которую формально пока ещё не за что выставлять за дверь.

29 июля 1559 г

Три дня Даннотар жил войной, которой пока не было. Новые кулеврины и полукулеврины поднимали от берега по одной, и каждая требовала людей, канатов, катков, ворота, лошадей, крепких настилов и такого количества ругани, словно железная тварь могла услышать и из одного оскорблённого достоинства сделаться легче. Райн успел несколько раз обойти батареи с Россом и пушкарями, проверить, куда лягут новые линии огня, заставить пересчитать порох уже не по книгам, а бочонок за бочонком, отделить старое от привезённого, разобрать фитили, ядра, свинец, ручное оружие, инструмент и всё остальное, что королевский барк вывалил на берег вместе с весьма недвусмысленным напоминанием о том, что Елизавета не прислала бы двенадцать пушек ради красоты морского вида. На дорогах появились дополнительные дозоры, на побережье – наблюдатели, рыбакам объяснили, какие паруса следует запоминать, а в Стоунхейвене теперь полагалось знать о чужом судне несколько больше, чем имя капитана и цену привезённой сельди. К вечеру второго дня Райн обнаружил, что способен одновременно обсуждать французов, глубину бухты, запас овса и треснувшее колесо лафета, а к утру третьего перестал считать это достижением.
Сегодня утром он отправил Катю в Лондон, поэтому стоял у самой воды, сунув руки за пояс, и смотрел в противоположную сторону – на Даннотар. Снизу замок всегда казался больше и старше, чем изнутри, где стены распадались на комнаты, лестницы, двери, людей, обязанности и бесконечное количество вещей, которые почему-то лежали не там, где ожидалось. Отсюда всего этого не существовало. Была огромная серая скала, море у её подножия и крепость наверху, настолько сросшаяся с камнем, что трудно было понять, где кончалось одно и начиналось другое. По дороге двигались люди, крохотные с такого расстояния, над стеной мелькнула фигура часового, ветер трогал знамя, а где-то за зубцами уже стояло привезённое Елизаветой железо, ради которого последние три дня Даннотар гудел от рассвета до темноты.

Двадцать три дня назад всё это вообще ему не принадлежало. Теперь почему-то было домом, и именно этот дом он с утра счёл достаточно опасным, чтобы отправить из него жену. Решение оставалось правильным, сколько ни смотри на него с разных сторон. Москва всё равно требовала Катиного внимания, дела её компании нельзя было вечно вести через чужие руки и письма, а Лондон был естественной точкой дороги туда и обратно. Письмо Уолсингема лишь прибавило к прежним причинам ещё одну, зато такую, которую Райн не собирался игнорировать: если на восточном берегу действительно начинало пахнуть французскими парусами и новой войной, беременной женщине нечего было сидеть в крепости, где её муж заранее расставлял пушки именно потому, что допускал необходимость ими воспользоваться. Катя могла быть ворожеей, могла выдержать то, от чего иной мужчина лёг бы и больше не встал, могла в случае нужды оказаться опаснее половины его гарнизона, и всё это ни на волос не меняло простого расчёта. Пока существовала возможность убрать её с линии, на которой мог прийти удар, Райн этой возможностью воспользовался.

Только расчёт, как обычно, ничего не говорил о том, что делать после. Последние трое суток это не имело значения. Всегда находился человек с вопросом, груз, который следовало принять, батарея, которую нужно осмотреть, бумага, которую требовалось прочесть, или Росс, возникавший рядом с очередной причиной немедленно куда-нибудь идти. На берегу впервые за эти дни никто ничего от Райна не хотел, и усталость, до сих пор терпеливо шедшая следом, наконец его догнала: тяжёлыми стали плечи, глаза резало от недосыпа, даже ветер с моря не бодрил, а только холодил лицо. И вместе с этой усталостью обнаружилась непривычная пустота там, где за последние двадцать дней успело завестись постоянное ожидание другого человека – не обязательно рядом, не обязательно говорящего с ним, просто находящегося где-то в пределах того же замка, куда можно вернуться. Райн смотрел на Даннотар и с некоторым раздражением признавал, что успел привыкнуть к жене гораздо быстрее, чем собирался привыкать вообще к чему бы то ни было. Отправить её было хорошей мыслью. Именно это раздражало сильнее всего.

За спиной захрустела галька. Шаги были человеческие, неторопливые и достаточно уверенные, чтобы не принадлежать посыльному, который бежал бы с очередной бедой, поэтому Райн не обернулся сразу. По звуку человек шёл один, сверху, от дороги, выбирая между мокрыми камнями более удобные места, и не пытался приблизиться незаметно. Уриана рядом не было, меч висел там, где и полагалось, а после трёх дней среди пушкарей, грузчиков и гарнизона сам Райн выглядел так, словно Даннотар каким-то образом сумел откопать под скалой последнего язычника и назначить его лэрдом: просторная коричневая туника с широкой тёмной каймой и вышивкой, перехваченная тяжёлым кожаным поясом, широкие штаны, собранные у голеней над сапогами, серебряные косы по затылку и борода, которой сегодня ещё не досталось никакого внимания. Пожалуй, не хватаело только топора и желания сжечь монастырь. Первое можно было найти. Со вторым следовало быть осторожнее: в здешних краях монастырей было достаточно.
– Если это ещё одна пушка, – сказал Райн морю, – столкните её обратно. Я сделаю вид, что ничего не видел.
– Боюсь, я несколько легче пушки.

Голос он узнал и только тогда повернул голову. Ниам остановилась в нескольких шагах от него, и на одно короткое мгновение Райн действительно не узнал в ней вчерашнюю женщину с «Морской сороки». Не потому, что перемена была особенно хитрой. Напротив, всё оказалось до смешного просто: исчезла одежда человека, привыкшего жить на палубе среди мужчин, исчезли ремни и дорожная небрежность, а вместо них было длинное шерстяное платье густого красного цвета, тёмное по краям от отделки, с узорной тесьмой у ворота, рукавов и подола. Талию охватывал широкий кожаный пояс-корсаж с несколькими застёжками, удобный скорее своей прочностью, чем красотой. Волосы Ниам тоже уложила иначе: виски открыты, верхние пряди убраны назад и переплетены, остальная масса спускалась по плечу длинными косами и свободными прядями. Никаких драгоценностей, ничего придворного, ничего такого, что потребовало бы объяснять себя на здешней дороге. И вдруг выяснилось, что объяснять действительно нечего.

Ниам была высокой. Райн вчера это видел, разумеется, но на фоне Брендана, Фергуса и остальных ирландцев рост терялся среди более насущных подробностей вроде оружия, рук и того, кто первым доберётся до кого, если переговоры внезапно перестанут быть переговорами. Теперь рядом не было никого, с кем её следовало сравнивать, и фигура читалась целиком: высокая, прямая, длинноногая, с хорошими плечами и той естественной уверенностью в собственном теле, которая редко приобретается перед зеркалом. Лицо тоже оказалось красивым – не мягкой красотой, которую хотелось рассматривать за праздничным столом, а ясной и довольно строгой: высокий лоб, прямой нос, хорошо очерченные скулы, светлые глаза. Вчера Райн прежде всего видел тень, укравшую книгу у доносчика, женщину, за которой отправили двенадцать человек, а затем человека, решившего почему-то потыкать палкой Катриону и посмотреть, что получится. Сегодня перед ним стояла просто Ниам Келли. И на этом берегу она смотрелась совершенно как своя.

Даже странно было вспоминать, что вчера она приплыла сюда на ирландском пиратском корабле и попросила убежища. Красная шерсть, кожа, косы, высокий рост, ветер, который тянул подол и перебирал волосы, серое море за спиной – всё складывалось без усилия. Поставь её сейчас выше на дороге, дай корзину или плащ, и человек из деревни скорее спросил бы, из какого она рода, чем из какой страны. Ирландское море разделяло берега куда хуже, чем короли любили изображать на картах. Райн скользнул взглядом по платью ещё раз и чуть наклонил голову.
– Вчера я поселил в Даннотаре ирландскую тень, разыскиваемую неизвестно кем за украденную книгу. Сегодня обнаружил на берегу добропорядочную местную женщину. Если так пойдёт дальше, завтра Росс поклянётся, что ты родилась здесь и просто двадцать лет не заходила домой.
Он развернулся к ней полностью, упёрся пятками в гальку и посмотрел на Ниам с ленивым любопытством. Вчерашняя неприязнь к Кате из памяти никуда не делась, как и её совершенно искреннее потрясение при упоминании Джека. А ещё Райн помнил Финтана О'Кроули, три недели наблюдения, вычисленного связного, украденную книгу и двенадцать человек, которых пришлось оставить позади. Ниам могла оказаться заносчивой, завистливой и временами удивительно банальной женщиной, но дурой она точно не была. Поэтому к морю она едва ли спустилась ради того, чтобы продемонстрировать новое платье. Спрашивать, зачем пришла, Райн не стал.

Ниам рассмеялась – легко, без вчерашней колкости, будто мысль о том, что к завтрашнему дню Росс может приписать ей двадцать лет местной жизни, действительно показалась забавной. Потом огляделась, выбрала среди камней один покрупнее и поудобнее, подобрала длинный подол, чтобы не посадить хорошую шерсть прямо в мокрый песок, и села лицом к морю. Несколько мгновений ушло на поиски подходящего камешка. Первый она взвесила на ладони и отбросила, второй отправила над водой низким движением кисти. Камешек один раз коснулся серой поверхности, подпрыгнул, ударился снова и исчез между волн.
Райн остался стоять. Ниам явно не торопилась ни с признанием, ни с заговором, ни с сообщением о двенадцати новых людях, явившихся её убивать, а потому торопить её не было никакой причины. Она нашла ещё один плоский камень, потёрла большим пальцем край и бросила. На этот раз получилось три касания. Море приняло камешек без малейшего уважения к достигнутому результату.
– Я соскучилась, – сказала Ниам.
Райн повернул к ней голову. Из всех объяснений её появления это занимало почётное место где-то рядом с французской эскадрой, пришедшей к Даннотару торговать репой. Он посмотрел на Ниам, потом на море, куда она уже примеривалась отправить следующий камешек, и чуть приподнял бровь.
– Мы знакомы со вчерашнего дня.
Ниам бросила. Камень подпрыгнул дважды. Райн подумал ещё немного и добавил:
– Причём большую часть этого времени ты провела, объясняя моей жене, как неправдоподобно ей повезло выйти за меня. Я польщён, но несколько удивлён скоростью привязанности.

Ниам легко пожала плечами, словно в словах Райна не было ничего, что требовало объяснений или оправданий, и ещё некоторое время вертела между пальцами подобранный камешек, большим пальцем стирая с него песок. Потом подняла глаза. Она не улыбнулась, не изменила позы, даже голову не склонила, и всё же Райн с некоторым запозданием заметил, что теперь смотрит она иначе, чем вчера в большом зале. Там каждый взгляд был пробой: на него, на Катю, на людей вокруг, на слабое место, которое можно нащупать и посмотреть, что случится, если слегка надавить. Сейчас никакого нажима не было. Светлые глаза задержались на нём спокойно, тепло, с едва заметным интересом, который ничего не требовал взамен и потому почему-то удерживал внимание лучше откровенного кокетства. Ниам вообще, похоже, прекрасно знала старую истину, которую многие женщины и почти все мужчины постигали слишком поздно: человека легче заставить приблизиться, если не тянуть его к себе.
– Не по тебе, – сказала она и наконец бросила камень. Тот четыре раза легко чиркнул по воде и исчез под пятой волной. – По этому соскучилась. По морю. По берегу. По возможности сесть и никуда не бежать.
– Это несколько утешает.

Она рассмеялась и принялась искать следующий камешек, не пытаясь ни продолжить шутку, ни объяснить сказанное подробнее, и Райн остался рядом, глядя, как её пальцы перебирают серую гальку. Странное дело, но с Ниам оказалось очень легко молчать. Не возникало ощущения, что паузу непременно следует заполнить или что за ней уже ждёт следующий вопрос, способный через три фразы привести куда-нибудь к устройству человеческой души, справедливости мироздания или очередной вещи, о существовании которой Райн ещё утром не подозревал. Катя умела превратить разговор о сушильне для полотна в исследование устройства замка, а вопрос о подарке богине – в спор о природе благодарности, и Райн любил эту её способность почти так же сильно, как иногда от неё уставал. Ниам ничего никуда не вела. Она просто сидела на камне, бросала камешки в море и позволяла словам заканчиваться там, где они закончились.
Райн сел рядом прежде, чем успел придумать, зачем ему непременно нужно продолжать стоять. Камень оказался холодным даже через плотную ткань широких штанов, ветер тянул полы коричневой туники, трепал свободный конец косы за спиной и прижимал красную шерсть платья к ногам. Со стороны они, должно быть, смотрелись совершенно уместно на этом берегу: высокая светловолосая женщина и огромный бородатый шотландец, одетые так, будто оба несколько веков добирались сюда с одного и того же северного корабля и по дороге успели пропустить разграбление всех приличных монастырей. Ниам, видимо, пришла к сходному выводу, потому что скользнула взглядом по его широченному поясу, просторной тунике, штанам и сапогам, затем поднялась к косе и улыбнулась.

– А ты, я смотрю, решил помочь мне сойти за местную, – заметила она, и в светлых глазах уже собирался смех.
Райн опёрся руками о камень позади себя и вытянул ноги. Спорить было трудно. Если сейчас сверху спустится кто-нибудь из деревенских, ирландку в Ниам придётся ещё доказывать, зато его самого можно было без труда обвинить в том, что он только вчера вытащил корабль на берег и ещё не решил, кого здесь следует ограбить.
– Я стараюсь. Если спросят, скажем, что только вернулись из набега.
Ниам подобрала очередной камешек, оценила плоский край и прищурилась на него.
– Удачного?
Райн посмотрел на её хорошую красную шерсть, потом на собственную просторную тунику, на которой не было ничего, способного убедить взыскательного грабителя в богатстве добычи, и сокрушённо покачал головой.
– Боюсь, монастырь оказался бедный.

Ниам прыснула, всё-таки бросила камешек и проследила, как тот запрыгал по серой воде, а Райн улыбнулся вслед ему. Разговор не требовал ни цели, ни правильного ответа, ни даже продолжения. Можно было сказать глупость, услышать в ответ другую и позволить морю несколько мгновений говорить вместо обоих. Ниам засмеялась снова, уже громче, и протянула ему найденный плоский камешек. Сделала это без всякой подчёркнутой медлительности, но и не бросила его на колено, хотя могла. Райн взял камень из её пальцев, на краткий миг коснувшись кожи, и только после этого понял, насколько точно она рассчитала движение. Не настолько долго, чтобы прикосновение стало обещанием, и не настолько быстро, чтобы его можно было вовсе не заметить. Это напомнило хорошую работу клинком – не удар, а приглашение на дистанцию, причём решение войти в неё оставалось за противником. Вчера Ниам показывала совсем другие умения, и мысль о том, что тень, способная три недели следить за человеком, вычислить его связного, забраться в дом и украсть книгу, должна не хуже уметь управляться с собственным лицом, голосом и вниманием собеседника, пришла слишком поздно, чтобы не вызвать у Райна тихого веселья. Он пустил камень над водой. Тот ударился раз, другой, третий, четвёртый, пятый и на шестом касании исчез.
– Пять, – сказал Райн.
– Я умею считать.
– Вчера я ещё не был уверен.

Ниам повернула к нему лицо, и на этот раз смех сперва появился в глазах, лишь потом добрался до губ. Красивое лицо, отметил Райн снова. Красивое и удивительно живое, когда она не пыталась кого-нибудь уколоть.
– А я вчера не была уверена, что ты умеешь шутить без жены, – сказала Ниам.
– Осторожнее. Ещё несколько таких открытий – и к вечеру выяснится, что я самостоятельно ем ложкой.
– Не поверю.
Она сказала это с такой спокойной серьёзностью, что Райн фыркнул и покачал головой. И именно тогда понял, что ему приятно сидеть здесь. Не потому, что Ниам была красива – красивых женщин ему доводилось видеть достаточно, чтобы одно это давно перестало быть событием, и даже не потому, что она совершенно сознательно умела сделать собственное внимание почти осязаемым. Дело было в лёгкости. Рядом с ней сейчас ничего не требовалось решать. Не нужно было защищать, убеждать, удерживать, понимать раньше, чем будет сказано, или поспевать за мыслью, которая уже успела свернуть туда, где он ещё не видел дороги. Любовь к Кате никуда от этого не девалась и не делала Катю проще. Она вошла в его жизнь со всем своим неудобным умом, бесконечным любопытством, привычкой задавать вопросы там, где остальные считали вопрос уже закрытым, и способностью за один вечер принести мужу одновременно государственную тайну, хозяйственную проблему и рассуждение о том, почему люди вообще поступают правильно. Райн любил именно эту женщину, а не удобную её разновидность, которой никогда не существовало. Но после суеты вдруг оказалось почти роскошью сидеть рядом с человеком, возле которого можно было на несколько минут перестать за чем-нибудь успевать. Ниам тем временем нашла ещё один камешек, прищурилась, оценивая его форму, и протянула Райну. На этот раз пальцы встретились уже совершенно буднично, словно так и следовало.

– Этот на семь.
Райн повертел камень, проверяя плоский край, и покосился на неё.
– Если будет шесть?
Ниам встретила его взгляд спокойно, с лёгкой полуулыбкой, которая ничего не обещала и потому оставляла слишком много места для воображения.
– Тогда попробуешь ещё раз.
Райн ещё раз повертел обещавший семь касаний камешек между пальцами, примерился к воде и бросил. Камень пошёл низко и быстро, почти не теряя хода на первых ударах, подпрыгнул раз, другой, третий, ещё и ещё, а на седьмом всё-таки ткнулся ребром в волну и пропал. Ниам проводила его глазами, но ничего не сказала, и Райн тоже не стал требовать признания победы. Ветер доносил сверху и немного сбоку стук дерева о дерево, скрип ворота, голоса людей, работавших у дороги, где продолжали растаскивать привезённые припасы. Кто-то затянул песню, остальные подхватили нестройно, каждый на своей высоте, зато с тем счастливым единодушием, которое появлялось у мужчин, когда тяжёлую работу хотелось заставить идти в одном ритме. Мелодию Райн знал. Старую, из тех, которые не спрашивали, кто первым её придумал и сколько раз она меняла слова, пока переходила из одного края в другой. Он ещё слушал, выбирая следующий камешек, когда вдруг поймал нижнюю ноту и совершенно без намерения присоединился к далёким голосам.

Собственный голос он почти не замечал. Тот просто лёг под остальные, как ложился всегда, когда приходилось петь вместе с людьми. Через несколько строк он заметил, что Ниам больше не бросает камешки. Она сидела боком к морю и смотрела на него. Не так, как смотрела прежде, играя расстоянием между ними, и не с той ленивой полуулыбкой, в которой можно было при желании найти обещание, а можно было не находить ничего. На этот раз она просто слушала. Райн допел фразу вместе с людьми наверху, потом голос сам собой сошёл на нет, потому что петь под таким пристальным наблюдением становилось несколько нелепо. Он нашёл у сапога новый камешек и уже собирался проверить, сможет ли повторить семь, когда Ниам негромко сказала:
– У тебя красивый голос.
Камешек остался у Райна в пальцах. Похвала была простой, почти обыкновенной, и именно поэтому застала его врасплох. Он слышал о своём голосе разное. В детстве – главным образом требования дышать как следует и не задирать подбородок. Позднее – предложения петь громче, тише, ещё одну, ту старую, ту непристойную, которую Роб запрещал при женщинах и потому все особенно хорошо помнили. Катя слушала его пару раз, иногда совсем близко, когда глубокий звук между ними ощущался почти телом, но сказать просто и прямо, что у него красивый голос, ей почему-то ни разу не приходило в голову. Ниам тем временем чуть сощурилась, словно первое определение её не удовлетворило и теперь она разбирала услышанное внимательнее.

День становился всё содержательнее.

Потом пришёл Гилберт, которого Райн успешно отпугнул от собственного обеда и который, судя по всему, решил возместить потерянное время. С ним пришлось снова идти на батареи. Новые орудия уже переставали выглядеть чужими. Вокруг них появлялись пирамиды ядер, инструмент, банники, ведра, ящики и прочая мелочь, без которой большая красивая пушка оставалась просто чрезвычайно тяжёлой железной трубой. Райн заставил расчёты несколько раз пройти порядок действий без заряда: к орудию, откат, обслуживание, зарядка, наводка, отход. На третьем повторении обнаружилось, что у одной амбразуры двое людей постоянно мешают друг другу, у другой ящики поставили именно там, куда при откате должно было прийти колесо, а на третьей запас воды находился достаточно далеко, чтобы во время настоящей стрельбы за ним пришлось бегать. Это и было причиной учений. Не научить пушкаря тому, что пушкарь знал лучше лэрда, а позволить крепости заранее показать, где она собирается попытаться кого-нибудь убить по глупости.

С Гилбертом они прошли каждую новую позицию. Райн становился возле казённой части, смотрел через амбразуру на море и прикидывал не красоту вида, а сектор, который оставляли каменные щёки, возможность вести огонь вдоль подхода, мёртвое пространство под скалой и то, насколько легко соседняя батарея сможет подхватить цель. В нескольких местах старые стены диктовали свои условия лучше любого инженера. Их строили задолго до нынешних пушек, и камню было глубоко безразлично, что спустя столетия людям захотелось стрелять через него иначе. К середине дня Райн уже успел выучить главную особенность подготовки к возможной войне: девять десятых её состояли не из войны.

Нужно было считать овёс. Проверять, сколько соли осталось в кладовых. Выяснять, сколько муки можно купить вокруг, не оставив без хлеба собственных крестьян. Смотреть, в каком состоянии телеги. Считать стрелы, болты, фитили, ядра, свинец и запасные древки. Спрашивать, сколько сапог можно починить, прежде чем сапожнику потребуется новая кожа. Узнавать, у какого колодца уменьшается вода после нескольких сухих дней и сколько людей он сможет поить, если население крепости внезапно возрастёт. Проверять, есть ли в лазарете чистое полотно, уксус, мёд, крепкое вино, иглы, нити и достаточно коек. Разбираться, куда поставить боевых догов так, чтобы они охраняли замок, а не терроризировали кур, конюхов и людей, которые просто неудачно повернули за угол. И всё это следовало делать сейчас, когда никакой войны ещё не было, потому что заниматься овсом после появления неприятеля под стенами было несколько поздно.

К полудню предупреждение Уолсингема уже существовало в Даннотаре не письмом, а сотней мелких изменений. Возле ворот спрашивали незнакомцев строже. Ночью их должны были освещать двумя дополнительными фонарями. В караульне появился второй рог на случай тревоги. На восточной стене сложили сухие дрова для сигнального огня, но пока не зажигали. В Стоунхейвен ушёл человек с распоряжением сообщать о вооружённых чужаках, пытающихся нанять лошадей или проводников. Кузнец, он же тесть, получил список работ, где военное теперь стояло выше хозяйственного, кроме того, без чего хозяйство действительно вставало. Конюший начал отдельно откладывать овёс для разъездов. Алистер получил приказ считать запас еды не только на нынешнее число ртов, но и на случай, если за стены придётся впустить людей из ближайших поселений.

Последнее привело к новому кругу расчётов. Если побережье действительно окажется под угрозой, оставлять крестьян по хуторам было нельзя. Если собрать всех слишком рано, Даннотар за несколько дней сожрёт собственные запасы, забьёт дворы скотом и превратит проходы в рынок. Следовало заранее решить, по какому сигналу люди уходят с земли, что берут с собой, куда ведут скот, кого крепость принимает прежде всего и кто отвечает за размещение. Райн велел старостам прислать число дворов, детей, стариков и тех, кто сам быстро не дойдёт. Не потому, что собирался завтра загонять всех за стены, а потому, что не хотел выяснять количество телег в тот день, когда они понадобятся. Постепенно у него сложилось довольно ясное ощущение, что владение приграничной крепостью представляет собой особую форму наказания за грехи, большую часть которых он ещё не успел совершить.

И посреди всего этого во дворе Алистер уже искал людей, которым предстояло копать фундамент оранжереи.
Райн увидел его издали с двумя каменщиками и мерной верёвкой, остановился на лестнице и некоторое время наблюдал, как троица идёт к выбранной утром стене. Один из каменщиков что-то доказывал, размахивая рукой в сторону кузницы, Алистер отвечал и показывал на землю. Райн отвернулся и пошёл дальше, к складам.
По крайней мере, оранжерея вряд ли вторгнется с моря.

Честера нашли не сразу. Рыжий адмирал обнаружился у складов, где спорил с корабельным плотником о бочках смолы, и явился во двор минут через десять, всё ещё пахнущий дёгтем и с засученными до локтей рукавами. Слово «адмирал» к нему пока подходило примерно так же, как корона к корабельному коту: Томас Честер по-прежнему выглядел человеком, который скорее сам полезет проверять повреждённую обшивку, чем пошлёт туда другого, а тридцать с лишним лет моря успели оставить на нём куда больше следов, чем недавнее повышение. Рыжая борода, выгоревшие волосы, обветренное лицо, крепкие руки моряка. Райн ждал его над картой, разложенной на той же доске между бочками, где совсем недавно они с Россом считали коней для сухопутных разъездов.
– Звали, милорд?
– Звал. Подойди, адмирал.
Честер сделал ещё два шага, прежде чем слово догнало его. Остановился, посмотрел на Райна, затем через плечо, проверяя, не появился ли во дворе за время его отсутствия кто-нибудь ещё, кому могло предназначаться обращение. Позади шёл только мальчишка с охапкой щепы и никакого отношения к командованию флотом явно не имел.
– Простите, милорд. Кто?
– Ты.
Райн прижал ладонью край карты, который поднимал ветер, и указал Честеру место напротив. Моряк не подошёл. Несколько мгновений он стоял посреди двора, прищурившись на Райна, потом всё-таки приблизился и опёрся обеими руками о доску.
– У нас три корабля, – Райн постучал пальцем по карте, словно три судна можно было обнаружить именно там. – Этого достаточно, чтобы у них появился один старший.
– Три корабля не флот, милорд, – возразил Честер. Он всё-таки подошёл к доске, но на карту пока не смотрел, продолжая с подозрением изучать Райна. – Это три корабля.
– Хорошо. Четыре уже флот?
Честер фыркнул.
– Тоже нет.
– Пять? Шесть? Давай сразу установим число, после которого я получаю право назначать адмирала, и я куплю тебе недостающие.

Рыжий моряк некоторое время смотрел на него, явно решая, стоит ли объяснять шотландскому лэрду устройство флота или безопаснее позволить ему перебеситься самостоятельно.
– Вы сейчас шутите или действительно сделали меня адмиралом?
– Одно другому не мешает. – Райн подтянул карту ближе и прижал ладонью угол, который снова пытался поднять ветер. – Мне не нужен адмирал ради золотого шитья, герба на корме и человека, который будет важно стоять на палубе. У меня есть три корабля и три капитана. Каждый прекрасно знает собственное судно, но если я оставлю всё как есть, при тревоге один решит выйти, второй решит ждать, третий решит, что первому нужна помощь, а узнают они о решениях друг друга, когда встретятся в море. Поэтому с сегодняшнего дня над ними стоишь ты. Капитаны командуют своими кораблями, ты командуешь тем, что делают корабли вместе.
Честер наконец перестал смотреть на него как на человека с внезапной горячкой и перевёл взгляд на карту. Палец лёг на Даннотар, затем медленно двинулся вдоль берега.
– То есть если «Ястреб» выходит вместе с вашими судами, я уже не просто его капитан.
– Именно. На самом «Ястребе» должен быть человек, способный командовать им, пока ты занят всеми тремя. Кто – выберешь сам. Если остаёшься на берегу, всё равно решаешь ты: какое судно идёт в дозор, какое остаётся готовым выйти следом, какое можно поставить на починку, сколько людей и припасов им нужно. Мне нужен один человек, которого я спрашиваю о море, а не трое, у каждого из которых будет свой совершенно разумный ответ.

Честер потёр рыжую бороду, оставив на ней тёмный след дёгтя, и снова посмотрел на Райна.
– И этого человека вы решили назвать адмиралом.
– Я решил не называть его «Томас, который главный над остальными капитанами». Слишком длинно кричать во время боя.
Честер всё-таки рассмеялся, и напряжение окончательно ушло из его плеч. Он придвинул карту к себе, но прежде чем заняться ею, задержал на Райне прищуренный взгляд.
– А жалованье у человека, которого удобно кричать во время боя, тоже адмиральское?
– Вот теперь я совершенно уверен, что выбрал правильно. Ты ещё не успел принять должность, а уже выясняешь, сколько она стоит. Жалованье обсудим. Сначала сделай так, чтобы мои три корабля действовали как три корабля одного хозяина, а не как случайная встреча в море.
– Значит, всё-таки адмирал.
– Смирись, Томас. Я лэрд. Мне положено портить людям жизнь титулами.
После этого Честер наконец склонился над картой уже без всяких попыток оспорить повышение, и Райн подвинул ему письмо Уолсингема. После этого титул перестал занимать. Палец капитана лёг на Даннотар, прошёл севернее вдоль берега, вернулся и двинулся к югу. Райн наблюдал, не вмешиваясь. На бумаге побережье выглядело гораздо послушнее настоящего: линия берега, несколько названий, бухты, дороги, устья. В море не было нарисовано ни течения, ни ветра, ни тумана, ни мелей, ни внезапной перемены погоды, и именно поэтому напротив него стоял Честер.
– Уолсингем предупреждает о возможном движении французов и прочих людей, которых в ближайшее время лучше замечать раньше, чем они постучат в ворота, – Райн положил рядом письмо, но не стал пересказывать моряку политическую часть. – Мне нужны глаза в море. Не морская война. Если увидишь один корабль и уверен, что можешь проверить его без глупостей, проверяй. Если увидишь пять – считай, запоминай курс и возвращайся. Если увидишь двадцать, даже не думай выяснять, насколько хорошо они стреляют.

Честер провёл ногтем по береговой линии.
– Насколько далеко хотите смотреть?
– Вот это ты мне и скажешь. На суше я могу отправить человека на тридцать миль и примерно понимать, когда он вернётся. На море тридцать миль сегодня и тридцать миль завтра, подозреваю, две разные вещи.
Томас наконец поднял на него взгляд, и в нём мелькнуло что-то похожее на одобрение. Видимо, он успел приготовить объяснение для сухопутного лэрда, который сейчас ткнёт пальцем в воду и потребует, чтобы корабль непременно находился вот здесь к полудню.
– Разные. Ветер решает больше нас. Если заставите ходить по кругу вокруг Даннотара, однажды получите корабль там, где приказано, но без возможности быстро вернуться. Я бы не задавал патрулю круг. Задал бы участки и срок возвращения с известиями. «Ястреб» может держаться ближе к берегу, у него малая осадка. Остальные два я сначала хочу вдумчиво посмотреть сам, вместе с капитанами. Скорость, ход против ветра, сколько людей действительно умеют работать с парусами, а не просто числятся в команде. Потом решу, кого куда ставить. Возможно, как их переделать под наши нужды.
– Смотри.
– И не выпускать все три одновременно.

Райн указал ему на карту двумя пальцами.
– Об этом я как раз хотел сказать. Один смотрит. Один готов выйти. Третий занимается тем, чем кораблям приходится заниматься, когда их хозяин не требует немедленно спасать королевство: груз, ремонт, вода, снасти. Меняете их так, чтобы возле Даннотара всегда оставался корабль, способный выйти быстро. Как именно – решай сам.
Теперь Честер уже полностью склонился над картой. Он передвинул письмо Уолсингема, освободил себе место и попросил уголь. Райн протянул тот самый огрызок, которым утром проектировал оранжерею, и некоторое время наблюдал, как на бумаге появляются первые морские отметки. Честер рассуждал вслух, но не для того, чтобы испросить разрешение на каждый галс. Северный участок удобнее смотреть одним образом, южный – другим. В ясную погоду кораблю вовсе не обязательно подходить к каждой бухте. Рыбаки могут дать больше сведений, чем дорогой патруль, если заранее условиться, что именно спрашивать. При плохой видимости дальний выход теряет половину смысла. Если ветер прижмёт судно к берегу, нужно заранее знать две-три точки, где оно сможет переждать, не возвращаясь к Даннотару. «Морской ястреб» с его небольшой осадкой и перестроенным для манёвренности корпусом годился для такой прибрежной работы особенно хорошо.     

Райн слушал и задавал вопросы там, где ответ влиял уже не на корабль, а на крепость. Сколько времени пройдёт между обнаружением чужого паруса и известием в Даннотаре. Как передать предупреждение, если «Ястребу» нельзя тратить часы на возвращение. Какие сигналы с берега действительно можно различить с моря. Сколько разных сигналов человек способен помнить в тревоге, прежде чем начнёт путать один с другим. На последнем Честер немедленно предложил ограничиться тремя: опасность, подходи и уходи. Райн согласился. Всё остальное можно было сообщить словами после того, как люди окажутся достаточно близко, чтобы эти слова услышать. Они долго возились с сигнальными огнями. Один костёр ночью ничего не значил: костры жгли рыбаки, пастухи, крестьяне и любой замёрзший человек. Два в заранее известном месте уже можно было считать сообщением. Днём вместо огня требовался дым, а ещё лучше – флаг или полотнище там, где его не заслонят стены. Честер предложил определить несколько береговых точек, известных и кораблям, и наблюдателям, чтобы сообщение не приходилось угадывать по всей линии побережья. Райн велел согласовать это с Россом: морская система должна была соединяться с сухопутной, а не существовать рядом с ней отдельным изобретением.

Когда с сигналами разобрались, Райн вернулся к тому, что считал важнее всех галсов и огней.
– И договоримся об одной вещи заранее. Я не собирал три корабля ради того, чтобы однажды получить красивый рассказ о том, как храбро они погибли. Если отправляю тебя смотреть, ты смотришь. Увидел то, что мне следует знать, – возвращаешься с известием или отправляешь его на берег. Не берёшь француза только за то, что он имел несчастье оказаться французом, не гонишься до Абердина за судном, которое показалось тебе подозрительным, и не лезешь на троих, чтобы проверить, действительно ли «Ястреб» так хорош, как ты о нём рассказываешь. Я уже поверил. Можешь больше не доказывать.
Честер перестал чертить. Уголь остался у него между пальцами, а взгляд сделался задумчивым и слегка укоризненным. Райн почти видел, где именно его распоряжение вступило в столкновение с пятилетней привычкой капера считать встреченное в море чужое судно одновременно источником сведений, возможной угрозой и, при удачном стечении обстоятельств, будущей собственностью.
– Бывает, милорд, что хороший приз сам просится в руки, – сказал он наконец. – Один, далеко от помощи, идёт плохо, вооружён хуже нас, а ветер уже отрезал ему удобный отход. В такой день пройти мимо труднее, чем взять.
– Тогда бери. Я не нанимал тебя затем, чтобы превратить капера в монаха. Но сначала спроси себя, выполнил ли ты то, зачем вышел. Если взятый корабль задержит известие на полдня, мне не нужен этот корабль. Если ради него придётся потерять из виду то, за чем ты наблюдал, он мне тоже не нужен. Если можешь взять его быстро, не подвергая патруль ненужному риску и не бросая основную задачу, решай сам. – Райн постучал пальцем по карте и посмотрел на Честера поверх неё. – Только помни, что теперь за тобой будут смотреть ещё два капитана. Стоит адмиралу один раз погнаться за добычей вопреки приказу, и через неделю каждый из них найдёт превосходную причину поступить так же.

Честер повертел уголь, разглядывая чёрные пальцы, и усмехнулся.
– Значит, титул вы дали мне, чтобы испортить удовольствие.
– Чтобы тебе стало стыдно раньше, чем мне придётся делать это самому. Должность должна приносить пользу.
Томас рассмеялся и снова склонился над картой. Спорить он больше не пытался, зато провёл ногтем вдоль одной из намеченных линий патруля, словно уже примерял новое правило к настоящему морю.
– Тогда так и запишем. Разведка прежде добычи. С превосходящими силами не связываемся. То, что можно взять без ущерба для разведки, остаётся на моё решение. Если я вижу крупное соединение, считаю корабли, смотрю курс и вооружение, насколько смогу различить, после чего отправляю известие и не изображаю из трёх судов королевский флот.
– Именно. А если увидишь высадку, корабли меня уже интересуют меньше людей, которых они привезли. Мне нужно знать, сколько их вышло на берег и что вышло вместе с ними. – Райн придвинул карту обратно и провёл пальцем от побережья к дороге на Даннотар. – Двести человек без лошадей и обоза далеко за день не уйдут. Те же двести с конями, проводниками и припасами – совсем другой разговор. Смотри оружие, знамёна, сколько спустили лодок, выгружают ли лошадей, есть ли телеги или хотя бы груз, похожий на запас для похода. И главное – куда люди двинулись после высадки. Если остались возле кораблей, я хочу знать это. Если пошли в глубь страны, хочу знать ещё больше.

Честер уже сам потянул к себе уголь и поставил возле берега несколько новых знаков. Он предложил в таком случае не держать корабль возле места высадки дольше необходимого: крупный парус слишком легко заметить с берега, а наблюдать за людьми, ушедшими от воды, всё равно удобнее всаднику. Лучше сразу послать шлюпку к ближайшему условленному месту, передать известие сухопутному дозору и позволить Россу подхватить наблюдение. Райн согласился. Так линия начинала замыкаться: Честер видел то, что приходило с моря, береговые люди принимали его сообщение, конные разъезды следили за тем, что происходило дальше, а Даннотар получал сведения прежде, чем неизвестный отряд успевал превратиться в людей под воротами.
– Только не высаживай своих матросов следом за солдатами ради разведки, если можешь передать их Россу, – добавил Райн, пока Честер отмечал место для передачи донесений. – Твои люди нужны тебе на корабле. У меня есть ноги на суше. Я пытаюсь сделать так, чтобы каждая из них занималась своей работой.
Честер посмотрел на карту, где морские линии теперь сходились с сухопутными, и согласно кивнул.
– С этим я спорить не стану. Особенно теперь, когда я адмирал и обязан подавать хороший пример.
– Не увлекайся. Ещё немного, и я начну подозревать, что повышение пошло тебе на пользу.
– Тогда прибавка к жалованью станет неизбежной.

Когда с делами закончили, Честер свернул карту, сунул её под мышку и направился через двор к кораблям. Райн позволил ему пройти несколько шагов и окликнул:
– Адмирал.
Томас обернулся сразу, без привычки сперва проверить, не обращаются ли к кому-нибудь другому, и Райн не удержался от усмешки.
– Быстро привыкаешь.
– К вечеру потребую собственный флаг, – пообещал Честер, пятясь ещё шаг по направлению к воротам. Вид у него был уже вполне довольный новой должностью, хотя час назад он доказывал, что три корабля не дают Райну права издеваться над морской терминологией.
– К вечеру получишь два списка, разговор с Россом и необходимость объяснить трём капитанам, почему каждый из них теперь должен спрашивать тебя прежде, чем делать то, что ещё вчера решал сам. Если после этого останется желание получить флаг, обсудим цвет.
Честер остановился, прикинул предложенные преимущества адмиральского звания и скорчил такую мину, будто только сейчас обнаружил в договоре мелкий шрифт.
– Начинаю ненавидеть повышение, милорд.
– Тогда всё идёт как надо. Ступай, пока я не вспомнил ещё что-нибудь.
На этот раз Томас ушёл заметно быстрее, а Райн проводил его взглядом и вернулся к оставшимся бумагам.

После разговора с Честером море хотя бы на бумаге обрело порядок, и Райн вернулся к крепости. Гилберт ждал его возле лестницы на батарею с железной скобой от лафета в руках. Кузнец предлагал перековать её, главный пушкарь требовал новую, оба уже успели привести доводы и теперь почему-то полагали, что последнюю истину обязан извлечь из треснувшего железа лэрд. Райн осмотрел скобу, спросил, сколько времени займёт каждый способ, сколько есть запасных и насколько задержится работа, если кузнец начнёт новую сегодня, после чего велел менять. Четверть часа спора закончились меньше чем за минуту. Иногда власть состояла именно в этом: двое людей прекрасно знали своё ремесло, но одному всё равно приходилось решать, какой из двух разумных вариантов станет приказом.

Поднимаясь следом за Гилбертом на батарею, Райн вспомнил книгу, которой Роб когда-то испортил ему несколько превосходных зимних вечеров. Отец раздобыл неведомо где редкий перевод старого китайского трактата, написанного человеком по имени Сунь Цзы, сунул сыну и велел читать. После первого раза спросил, что тот понял. Райн ответил. Роб вернул книгу. После второго Райн, уже раздражённый, сообщил, что китайец слишком любит рассказывать очевидные вещи о местности, припасах, дорогах, сведениях, людях и необходимости выигрывать сражение прежде, чем оно началось. Роб удовлетворённо заметил, что сын наконец заметил хотя бы слова, и велел читать третий раз. Но трактат оказался лишь началом. Роб вообще обладал скверным свойством брать чужую мысль, разбирать её до основания, а потом собирать заново так, что исходный автор едва ли узнал бы собственное детище. От Сунь Цзы осталось главное: войну следовало выигрывать прежде боя, лишая противника возможностей и себя – причин для поражения. Дальше отец пошёл куда-то совершенно своим путём. Он никогда не учил Райна просто держать крепость. Он учил устраивать её так, чтобы она продолжала исполнять своё назначение после того, как привычный порядок начнёт разваливаться.

В двенадцать лет Райн этого не понимал и искренне считал отцовские занятия разновидностью пытки. Роб рисовал ему крепость, давал людей, ворота, воду, продовольствие, конюшни, лекаря, гонцов, склады и начальников, позволял мальчишке всё красиво устроить, а затем принимался портить. Сгорел склад – что будешь делать? Убит начальник стражи – кто принимает командование? Завален проход между дворами – каким путём пойдут люди? Колодец непригоден – где возьмёшь воду? Гонец не вернулся – откуда узнаешь, дошёл ли приказ? Лекарь ранен – кто умеет хотя бы остановить кровь? Ночью одновременно пожар и нападение – кто тушит, кто остаётся на стенах и кто имеет право решить, куда отправить людей? Стоило Райну придумать хороший ответ, как отец согласно кивал и отнимал ещё что-нибудь. Однажды он не выдержал и спросил, сколько бед Роб намерен обрушить на одну несчастную крепость, прежде чем признает её достаточно несчастной. Тот ответил, что будет продолжать до тех пор, пока крепость не перестанет зависеть от того, что он у неё отнимает.

Тогда хотелось запустить в отца дощечкой. Теперь Гилберт шёл вдоль новых кулеврин и называл людей каждого расчёта, а Райн спрашивал, кто заменит каждого, если тот окажется ранен, заболеет или просто не успеет добраться до батареи. На третьем орудии Гилберт запнулся, и Райн прошёл дальше уже медленнее, глядя не столько на людей, сколько на связи между ними. Всё было устроено разумно: у каждого своё место, своё дело, свой старший. Именно так и следовало служить в спокойный день. Но достаточно было убрать из расчёта одного нужного человека – наводчика, того, кто знал меру заряда, старшего,  и возле совершенно исправной пушки оставались здоровые мужчины, порох, ядра, банники, фитили и внезапная необходимость на ходу выяснять, кто теперь делает чужую работу.
– К вечеру назначь замену каждому, – сказал Райн, когда Гилберт закончил перечислять людей. – Не одного человека на весь расчёт. Если выбывает первый, второй занимает его место, а кто-то должен знать работу второго. И прогони часть людей через соседние орудия. Не надо делать из каждого пушкаря. Мне нужно, чтобы при потерях они продолжали стрелять, а не знакомились с чужой пушкой посреди боя.

Гилберт прикинул количество людей и заметил, что тогда учить придётся заметно больше, чем требуется для обычной службы, причём половине это знание, возможно, никогда не понадобится. Райн ответил, что именно на это и надеется, после чего спросил уже о самом Гилберте: кто принимает батареи, если главный пушкарь не может командовать? Ответ нашёлся, но следом Райн потребовал назвать следующего человека после заместителя и велел сделать так, чтобы эту последовательность знали сержанты и расчёты. Роб называл это цепью, и цепь, по его мнению, была устроена скверно, если исчезновение одного звена заставляло остальных собираться вокруг и решать, кто теперь главный.

Порох потребовал того же взгляда, только уже не на людей. После истории с мешочками, сумевшими когда-то потеряться между выдачей и возвратом, Райн больше не считал слова «должно быть здесь» сведениями, но одного хорошего учёта было мало. Главный запас оставался отдельно, на батареи выдавали необходимое, каждую выдачу записывали и остаток возвращали, однако теперь Райн заставил Гилберта представить не недостачу, а пожар. Если весь запас, без которого батареи не могут сражаться, находится в одном месте, одного удачного огня достаточно, чтобы лишить крепость пороха. Разбрасывать бочки по Даннотару было ещё глупее, поэтому они долго ходили между помещениями, прежде чем выбрали второе защищённое место для небольшого запаса. Не настолько большого, чтобы его потеря стала бедствием, но достаточного, чтобы батареи не замолчали сразу, если основной склад окажется недоступен.

Следом Райн заставил проверить фитили, банники, инструменты и воду для расчётов. Гилберт уже перестал удивляться вопросам и сам начал смотреть на привычное имущество иначе: не сколько его имеется, а что произойдёт, если исчезнет именно это. Выяснилось, что часть нужного хранилась чрезвычайно аккуратно – и именно поэтому чрезвычайно неудачно, всё вместе. Несколько вещей разнесли по разным местам. Райн не требовал удваивать каждый гвоздь в крепости. Роб и этому учил достаточно жёстко: попытка защитить всё одинаково хорошо кончалась тем, что по-настоящему не защищено ничего. Сначала следовало определить, без чего люди ещё смогут продолжать работу, а без чего вся работа остановится, и только второе заслуживало лишних людей, запасного места, обходного пути или второго человека, умеющего делать то же самое.
С батареи Райн спустился уже вместе с Алистером, которого пришлось выдернуть из хозяйственных дел и строительства оранжереи. Управляющий явился с тем терпеливым выражением лица, которое постепенно становилось его обычной реакцией на лэрда, и первым вопросом получил не «сколько у нас воды», а «что произойдёт, если один водосбор завтра станет непригоден». Они подняли старые записи, прошли колодцы, цистерны и желоба, посчитали обычный расход, затем прибавили гарнизон, слуг, людей из ближайших дворов, которых придётся укрывать за стенами, детей, стариков, лошадей, собак и скот, который крестьяне непременно попытаются привести с собой. Получившаяся цифра оказалась скверной. Пересчёт почти ничего не изменил, и Райн, помнивший ещё одно отцовское правило – неприятный итог не становится ошибкой только потому, что тебе не нравится,  велел не подгонять число, а менять условия.

«Она моя, следовательно, вы не можете делать с ней что хотите».

Разница была не маленькой. Дом принадлежал хозяину не только затем, чтобы тот мог в нём жить. Если дом сгорит, хозяин останется без крова. Если украдут коня, хозяин должен искать вора. Если люди лэрда голодают, дурно приходится не какому-то отвлечённому понятию власти - дурно приходится лэрду, который не запас зерно. Чем больше человеку принадлежало, тем длиннее становился список того, за что с него спрашивали. Странная мысль для Кати, вероятно. Для Райна - настолько привычная, что прежде он её почти не замечал. Жена в этот порядок входила и не входила одновременно. Райн поморщился, пытаясь подобрать слова хотя бы для самого себя. Вещью Катриона не была. Даже произнести это про неё всерьёз показалось бы идиотизмом. У вещи не было имени, рода, чести, родни, наследственных прав, приданого, собственной воли перед Богом, права требовать защиты Церкви и способности привести за собой людей, которые однажды явятся выяснять, почему с их дочерью или сестрой обращаются неподобающим образом. Вещь нельзя было обесчестить, потому что у сундука не было чести. Жена её имела. Именно поэтому оскорбление жены становилось оскорблением мужа. И всё-таки хозяином семьи считался он. Не потому, что Катя превращалась в разновидность особенно разговорчивого домашнего имущества, а потому, что последнее слово вместе с правом распоряжаться приносило ему счёт за последствия. Его жена, его дом, его люди, его земля, его гарнизон. Чем чаще за день Райн произносил это мысленно, тем меньше слово «его» напоминало владение и тем больше - обязательство.

Сегодня это особенно хорошо чувствовалось.
Его батареи - значит, он должен позаботиться, чтобы смерть Гилберта не заставила их замолчать. Его люди - значит, они должны знать, куда идти при пожаре. Его крестьяне - значит, если с моря придёт война, он обязан заранее придумать, куда деть их детей и скот. Его корабли - значит, нельзя позволять Честеру красиво угробить их ради славы. Его крепость - значит, недостаточно сидеть в ней и пользоваться доходами.
Его жена. Райн отпил наконец вина и задумался уже серьёзнее. Здесь начиналась та часть, о которую они с Катей время от времени ударялись лбами, потому что говорили на двух языках даже тогда, когда оба говорили по-английски. Для него утверждение, что муж отвечает за жену, не было способом сделать её меньше. Напротив. Оно поднимало её до его собственного места. Человек мог быть старше Катрионы, богаче её, мужчиной, офицером, дворянином - и всё это само по себе не давало ему права ею распоряжаться. Слуга Райна был её слугой. Его люди должны были оказывать ей то же почтение, какое оказывали ему, с той поправкой, что командование гарнизоном оставалось у тех, кому он его поручил. Человек ниже лэрда не становился выше леди только оттого, что родился мужчиной. В отсутствие Райна всё становилось ещё нагляднее. Катя не превращалась в женщину, которой следовало дождаться ближайшего мужчины и спросить, что делать. Дом оставался её домом. Слуги - её слугами. Она могла распоряжаться хозяйством, деньгами, запасами, принимать людей, отдавать множество приказов от имени семьи, а если понадобится защищать то, что принадлежало им обоим, никто не должен был удивляться тому, что леди заняла место отсутствующего мужа.

Зато если она натворит какую-нибудь чудовищную глупость... Райн прикрыл глаза. Вот здесь мир был устроен особенно изящно. Катя могла явиться к торговцу, заказать что-нибудь дорогое, назвать имя мужа и уйти чрезвычайно довольной собой. А потом торговец явился бы к Райну. Потому что договориться с женой мог кто угодно, но взыскивать долг следовало с главы дома. И если денег не окажется, неприятный разговор предстоял тоже ему. Он представил Катю, совершенно невинно объясняющую, что оранжерея была жизненно необходима. Потом вспомнил, что оранжерею тайком строит как раз он. Угол рассуждения стал заметно менее удобным.
С уголовными делами всё бывало ещё занятнее. От женщины ожидали повиновения мужу, а потому это самое повиновение при случае превращалось в защиту: если супруги вместе влезли в преступление, жена могла утверждать, что исполняла волю мужа. И тогда человек, которому общество вручало больше власти, обнаруживал приложенный к ней оборотной стороной больший кусок вины. Не всегда, не везде и не за всякое преступление - право любило исключения едва ли меньше, чем священники любили спорить о праве, - но сама мысль никого вокруг Райна не удивила бы. Катю, пожалуй, удивила бы. Она слишком легко видела в подчинении только потерю свободы и слишком редко - передачу бремени.

Райн потёр большим пальцем край кубка. И здесь он уже не был уверен, кто из них видел больше. Потому что плата существовала с обеих сторон. Муж получал власть над женой, но общество требовало, чтобы он её содержал, представлял, защищал и отвечал за дом. Жена получала защиту его имени и положения, но расплачивалась частью самостоятельности. Хороший муж превращал это в союз, где каждый действительно получал что-то ценное. Дурной мог превратить ту же систему в клетку, и тогда все рассуждения о долге звучали для женщины весьма слабым утешением. Церковь хотя бы признавала предел. Муж мог наказывать жену, но не имел права калечить её по прихоти, а жестокость могла стать делом церковного суда. Забавно, что обратная сторона почти не работала: мужчина, которого колотила жена, теоретически обладал достоинством мужа и главы дома, практически же прежде закона встречался с гораздо более страшным судом - хохотом соседей. Жаловаться означало публично признать, что собственной властью он распорядиться не способен. Райн представил себя входящим к Россу с заявлением, что Катя его побила. На этом месте пришлось поставить кубок, чтобы не расплескать вино. Росс, пожалуй, выслушал бы. Хэмиш - нет. Хэмиш умер бы прямо там. Возможно, несколько раз.

И всё-таки за смешным оставалось главное. Брак держался не на том, что одна сторона получила все права, а другая все обязанности. Такое устройство долго не прожило бы даже в крестьянской хижине, не говоря уже о замке. Оно держалось на неравных, но встречных обязательствах, привычке договариваться и множестве вещей, которых никто не записывал в брачном договоре именно потому, что они считались само собой разумеющимися. Катя приехала из мира, где, судя по её словам, многое из этого разобрали и собрали иначе. Поэтому она слышала «муж - хозяин» и видела прежде всего власть одного человека над другим. Райн слышал то же самое и первым делом думал: если с ней что-нибудь случится, отвечать мне.
И в этом, пожалуй, скрывалась причина многих их ссор. Он хотел оградить её от опасности и считал, что исполняет обязанность. Она порой видела человека, который пытается решить за неё. Он говорил «моя жена» и вкладывал туда обещание любому другому человеку держать руки подальше. Она могла услышать притязание на право распоряжаться ею самой. А уличный муж из той дурацкой комедии как раз нашёл удивительно точный способ показать разницу. Он перечислял дом, амбар, коня, вола, жену - звучало отвратительно, если остановиться на перечне. Но затем доставал оружие не против жены. Против всех остальных.
Райн ещё немного посидел у окна, слушая море и далёкие голоса во дворе. Пожалуй, если когда-нибудь этот разговор с Катей всё-таки состоится, начинать его словами «ты моё имущество» определённо не следовало. Даже ради научного интереса. Отец учил заранее устранять очевидные способы проиграть. Некоторые уроки Сунь Цзы прекрасно подходили и для брака.

Если в доме зимой нечего есть, никто не спрашивал жену, почему она плохо заработала. Спрашивали хозяина, почему он не обеспечил дом. Если нечем заплатить долг, неприятности ждали его. Если король созывал людей на войну, седлал коня он. Если приходил неприятель, на стену поднимался он. Если на дороге на жену нападали, от неё не ожидали, что она докажет своё равенство, честно разделив с мужем драку пополам. От него ожидали, что он встанет между нею и опасностью. А от неё ожидали совсем другого. Райн вырос среди людей, для которых это не было ни тайной, ни предметом особенных рассуждений. Мужчина трудился для дома, добывал деньги, нёс службу, платил, судился, воевал, отвечал перед вышестоящими и принимал на себя то, что приходило снаружи. Женщина устраивала то, ради чего всё это вообще имело смысл: дом, детей, пищу, одежду, тепло, порядок, родственные связи, хозяйство и ту удивительную вещь, которую невозможно было записать ни в одной расходной книге, но отсутствие которой превращало возвращение домой просто в возвращение в здание.
В богатом доме она сама не варила каждый котёл и не штопала каждую рубаху. Тем более леди не обязана была становиться прачкой, кухаркой и ключницей одновременно. Но всё это оставалось её царством. Муж мог владеть домом, однако именно жена делала его домом. И потому равенство между ними вовсе не требовало, чтобы Катя завтра взяла меч, отправилась с Россом в дозор, сама заработала половину семейных денег, отслужила половину военной повинности, а затем вернулась и потребовала, чтобы Райн родил второго ребёнка для окончательного торжества справедливости.

От этой мысли он усмехнулся. Это Катю стоило бы однажды спросить. Желательно из-за стола, чтобы между ними находилось что-нибудь достаточно широкое. Но за шуткой оставалась простая вещь: у женщины не было мужских прав именно в том мире, где на неё не возлагали мужских обязанностей. Её доля могла казаться человеку из другого времени несправедливой, тесной, даже унизительной. Райн этого времени не знал и потому видел прежде всего обмен. Мужчина получал больше власти вовне - и вместе с ней обязанность выходить наружу, зарабатывать, служить, воевать, платить, отвечать, принимать удар. Женщина получала меньше самостоятельности вовне - и вместе с тем право требовать, чтобы всё это мужчина делал за неё и ради неё.
Не свобода с одной стороны и рабство с другой. Разные права за разные обязанности. А ещё была вещь, о которой Катя, пожалуй, вообще никогда не думала так, как думал шотландец. Роб объяснил её Райну задолго до того, как у того появилась женщина, на которой он всерьёз мог захотеть жениться. Кажется, Райну было лет пятнадцать или шестнадцать, и поводом послужила чья-то свадьба. Он уже успел узнать достаточно девушек, чтобы разговор о браке вызывал у него главным образом весёлые мысли, мало связанные с браком. Роб дождался окончания какого-то особенно остроумного рассуждения сына о сеновале и спросил, понимает ли тот вообще, что происходит с женщиной, когда её выдают замуж.

Райн тогда ответил что-то насчёт брачной постели. Получил подзатыльник. Потом Роб заставил его представить другое. Девушка родилась в одном доме. Там была её мать. Отец. Братья, сёстры, тётки, кузены, знакомые слуги, собаки, комнаты, в которых она знала каждую щель, люди, к которым можно было прибежать в слезах, привычная церковь, соседи, земля её рода. Она прожила среди них пятнадцать, восемнадцать, двадцать лет. А потом появился мужчина. Пусть даже знакомый и любимый. Пусть даже такой знакомый и любимый, что, как выразился тогда Роб, они уже успели проверить на прочность половину сеновалов в округе.
В день свадьбы это ничего не меняло. Мужчина возвращался домой. Женщина же из дома уходила. Она оставляла отца и мать, родных, привычный порядок, иногда свою землю, иногда даже язык, и входила в чужой дом, где всё принадлежало его семье, где слуги прежде служили его матери, люди знали его с детства, родственники любили его и вовсе не обязаны были любить её. Она становилась единственным человеком среди них, который пришёл извне, и именно муж был причиной, по которой она там оказалась.
Роб тогда сказал сыну вещь, которую Райн запомнил лучше половины наставлений о браке. Если ты увёл женщину от её людей, ты больше не имеешь права требовать, чтобы перед твоими людьми она оставалась одна. Неважно, кто стоит напротив неё. Женщина могла быть неправа. Могла вести себя отвратительно. Могла поссориться с его роднёй по собственной вине. Муж не обязан был объявлять её святой и всякий раз становиться на её сторону в самой ссоре. Но разбираться с ней следовало ему самому. Никому в его доме не позволялось унижать его жену, давить на неё числом, напоминать, что она здесь чужая, или требовать от неё покорности только потому, что они были роднёй её мужа.

Она оставила своих и пришла к нему. Значит, первым из её новых своих обязан стать он. Райн тогда слушал гораздо внимательнее, чем хотел показать. Роб добавил, что особенно это относится к матери мужа, потому что матери имеют прискорбную склонность считать сына своей собственностью значительно дольше, чем это полезно его браку. Если когда-нибудь жена Райна и Робова собственная жена сцепятся так, что искры полетят по дому, Райн должен будет сначала вывести свою жену из-под удара, а уже потом выяснять, кто был неправ.
– Даже если неправа она?
– Особенно если она неправа. Когда права, защищать легко.
Тогда Райн этого не до конца понял. Теперь понимал. Защита не означала согласия. Она означала границу. Никто не получал права ломать его жену только потому, что она ошиблась. Он мог спорить с ней за закрытой дверью, ругаться, требовать, убеждать, иногда запрещать то, что считал гибельным, и потом выслушивать всё, что Катя думает о его запретах. Но перед остальными существовало сначала «мы» и только потом «кто из нас двоих прав». И вот здесь слово «моя» приобретало совсем иной вес.

Моя жена - не вещь, которой я могу распорядиться, но человек, за которого прежде других отвечаю я. Которого обязан кормить, одевать, содержать в соответствии со своим положением, защищать своим именем и телом, чью честь должен считать продолжением собственной. Женщина, которой не следует добывать себе место в его доме, потому что в день свадьбы он уже отдал ей это место. Если она рожает его детей, ведёт его дом, ждёт его с войны, принимает его усталым, злым, раненым или испуганным и делает так, чтобы ему было куда возвращаться, она исполняет свою половину договора ничуть не меньше, чем он, когда садится на коня и уезжает туда, где его могут убить.
И Катя, пожалуй, особенно плохо понимала именно эту часть. Она привыкла доказывать право на существование собственной полезностью. Умением заработать. Умением защититься. Способностью самой решить, самой сделать, самой расплатиться за последствия. Даже заботу иногда принимала настороженно, словно вместе с ней ей незаметно вручали счёт. Для Райна счёта не было. Если завтра Катя никогда больше не заработает ни пенни, она не станет должна ему ни пенни. Если ей вообще не захочется заниматься ничем, кроме ребёнка, сада, своих книг, дома и ожидания мужа к ужину, она не станет от этого меньшей хозяйкой Даннотара. Райн медленно провёл большим пальцем по краю кубка и подумал, что именно здесь они, пожалуй, расходились сильнее всего.

Катя могла услышать в старом порядке: «Ты не имеешь права сама».
Райн слышал: «Ты не обязана сама». Разница между этими двумя фразами была огромной. И обе, что особенно неприятно, могли быть правдой одновременно. Поэтому тот мужчина из лондонской пьески и мог перечислить жену вместе с домом, конём и амбаром, а затем немедленно полезть драться с целым городом. И Райн вдруг подумал, что именно это ему следовало бы когда-нибудь объяснить Кате. Не доказывая, что старый порядок справедливее её собственного. Не убеждая её жить так, как жили его мать или бабка. Катриона всё равно не станет женщиной, которая покорно сидит у очага и ждёт мужа, а попытка добиться этого закончится, вероятнее всего, пожаром, государственным переворотом и каким-нибудь совершенно новым видом ворожбы. Просто объяснить, что когда он говорит «моя жена», он не ставит клеймо собственности.
Он принимает сторону.

Мысль о том, что Катрионе следовало бы когда-нибудь всё это объяснить, продержалась в голове недолго. Усталость, весь день державшаяся где-то за плечами, наконец добралась до глаз. В кубке ещё оставалось вино, ветер из окна холодил щёку, Уриан тяжело вздохнул у двери и переставил морду с одной лапы на другую, а Райн обнаружил, что уже некоторое время смотрит на одну и ту же звезду над тёмным морем и никак не может решить, одна она там или две. Спальня находилась совсем рядом. Чтобы добраться до неё, требовалось встать. Именно это обстоятельство постепенно приобретало непреодолимую сложность. Он прикрыл глаза лишь затем, чтобы дать им немного отдохнуть, откинул затылок на каменный откос окна и почти успел провалиться в тот приятный промежуток, где ещё слышишь ветер, но уже не обязан на него реагировать.
Поэтому первые звуки в коридоре вошли в сознание странно: быстрые шаги, какое-то возмущённое бормотание на таком густом горском наречии, что даже шотландец должен был проснуться окончательно, чтобы разобрать слова, затем лёгкое шлёпанье босых или почти босых детских ног и сдавленное недовольное сопение. Уриан поднял голову. Райн открыл глаза как раз в тот миг, когда дверь распахнулась и на пороге возникла Каледония, державшая за ухо Мэри Сью Клиффорд. Мэри двигалась боком, потому что ухо находилось несколько выше того положения, которое она сама считала удобным для передвижения, и потому была вынуждена поспевать за рукой Каледонии. Выражение её лица при этом не содержало ни малейших признаков раскаяния. Скорее, глубокое оскорбление самим способом доставки. Каледония же выглядела так, будто последние полчаса окончательно убедили её, что английских детей следовало либо крестить дважды, либо сразу топить.

Она остановилась перед Райном и заговорила. Первые несколько слов он понял. Потом потерял нить. Затем поймал «муку», через некоторое время совершенно отчётливое «нужник», после чего последовало нечто о дрожжах, дьяволе и добром зерне, которое честные христиане выращивали вовсе не для этого. Райн выпрямился в кресле. Сон отступал медленно, зато каждое новое понятное слово делало происходящее всё менее правдоподобным.
– Погоди, – попросил он, выставив ладонь. – Ещё раз. Медленнее. Я сегодня уже разговаривал с ирландцами и англичанами. На четвёртый язык меня не хватит.
Каледония глубоко вдохнула и повторила. Медленнее у неё получилось только первые три слова. Дальше негодование опять понесло речь по горным склонам, однако на этот раз Райн сумел собрать события в некоторую последовательность. Мэри раздобыла муку. Не горсть. Судя по тому, как Каледония развела свободной рукой пальцы, муки было существенно больше. Эту муку девочка высыпала в нужник. Туда же отправились дрожжи. Зачем именно понадобились дрожжи, Каледония либо не знала, либо объяснила это оборотом, которого Райн прежде не слышал. А после этого в ту же дыру отправились книги. На книгах Райн перестал понимать снова.
– Какие книги?
Каледония рявкнула название, дёрнула Мэри за ухо повыше и другой рукой изобразила нечто прямоугольное и толстое. Мэри наконец возмутилась и попыталась освободить голову, но женщина лишь перехватила ухо удобнее.
– Не оторви, – сказал Райн. – Катя вернётся и заметит.

Каледония ответила так быстро, что смысл ускользнул, но по интонации выходило, что возвращение госпожи скорее усиливало её желание оторвать преступнице ухо заранее, пока это ещё дозволено судьбой. Райн потёр лицо ладонью, прогоняя остатки сна, и посмотрел на Мэри. Девочка посмотрела в ответ. В Даннотаре за сегодняшний день он проверил батареи, порох, воду, ворота, пожарные запасы, конюшни, пути сообщения, помещения для раненых, порядок приёма бегущих из деревень людей и даже выяснил, почему соль одновременно существует в двух хозяйственных книгах в разных количествах. Нужник, муку, дрожжи и книги отец в свою систему почему-то не включил.
– Отпусти её, Каледония. Она уже доставлена к месту суда и скрыться отсюда сможет разве что через окно. А это третий этаж.
Каледония нехотя разжала пальцы. Мэри немедленно отступила на безопасное расстояние и обеими руками принялась растирать покрасневшее ухо. Никакого раскаяния по-прежнему не появилось. Райн некоторое время разглядывал её, затем перевёл взгляд на Каледонию и попросил показать руками, сколько именно муки погибло. Размер оказался неприятным.
– Сколько?!
Каледония показала ещё раз.
– Ради Господа, я поверил с первого раза.
Дальше выяснилось, что дрожжи тоже были не последними жалкими остатками. Их взяли из кухни без разрешения, причём для этого Мэри каким-то образом сумела дождаться, пока там отвернутся сразу несколько взрослых людей. Райн слушал и постепенно переставал хотеть спать. Мука стоила денег. Дрожжи требовались кухне. Нужник теперь, судя по выражению Каледонии, представлял собой отдельную хозяйственную задачу, которой завтра придётся заниматься какому-то чрезвычайно несчастному человеку. Райн снова посмотрел на девочку.
– Мука могла быть опытом. Дрожжи, допустим, частью опыта. Я даже готов проявить широту ума и допустить, что нужник был избран тобой как сосуд. Но книги в каком месте входят в замысел?

Каледония издала звук, очень похожий на одобрение правильно поставленного вопроса, и скрестила руки на груди. Мэри стояла перед ними, маленькая, взъерошенная, с красным ухом и тем особенным достоинством человека, который совершенно очевидно совершил нечто чудовищное, но пока не согласен с формулировкой обвинения. Райн опёрся локтем о подлокотник и подпер щёку кулаком. Где-то там, в Лондоне, находилась Катя. Он собственноручно отправил её подальше от возможной войны, чтобы жена и ребёнок были в безопасности. Здесь же ему оставили одну маленькую английскую девочку. Одну. Он посмотрел на Мэри, потом на Каледонию.
– Я правильно понимаю, – спросил Райн с предельной осторожностью, – что она пыталась испечь хлеб в нужнике?
Каледония взорвалась новым потоком горского наречия. Райн послушал несколько секунд и поднял ладонь.
– Нет. Всё. Я понял. Это было оскорбительно даже для хлеба.
Уриан поднялся, подошёл к Мэри, обстоятельно обнюхал её платье и вдруг отшатнулся, чихнув так сильно, что клацнули зубы. Райн медленно перевёл взгляд на девочку. Теперь к делу добавилось вещественное доказательство.
– Мэри, – произнёс он уже совершенно проснувшимся голосом. – Начнём с самого простого. Зачем?
И замолчал, потому что это как раз была та часть истории, которую могла рассказать только сама Мэри.  Мэри перестала тереть ухо. На лице её появилось выражение такого глубокого презрения к поставленному вопросу, словно Райн не просто не понял очевидного, а вдобавок серьёзно разочаровал её как собеседник.
– Потому что учёба для слабаков, – сообщила она. – А книги мне надоели. И вообще, плевать я на всех хотела.
Каледония ахнула так, будто перед нею не девочка выругалась, а разверзлась пасть преисподней. С горским проклятием она рванулась вперёд, очевидно намереваясь вернуть ухо под законную власть, но Райн успел вытянуть руку и остановил её прежде, чем правосудие совершило второй круг. Сам он продолжал смотреть на Мэри. Райн слишком хорошо знал детей, которых били за испорченные вещи, чтобы считать уничтоженную книгу настоящей причиной для тревоги. За книгой можно послать в Эдинбург. Муку купить. Дрожжи вырастить заново. Даже нужник, вероятно, переживёт оскорбление. Но девочка стояла перед ним и с вызывающим спокойствием объявляла, что ей плевать на всех. Райн медленно откинулся в кресле. Отец однажды сказал ему, что самая удобная ложь всегда та, которую человек очень хочет произнести вслух. Не обязательно потому, что надеется обмануть другого. Иногда потому, что отчаянно хочет услышать её собственными ушами. Мэри слишком старательно ни в ком не нуждалась.

Она уже успела пожить среди людей, у которых слабость обходилась дорого, научилась воровать, прятаться, проверять чужие границы и заранее показывать зубы. Потом её выдернули из одного мира, сунули в другой, окружили взрослыми, которые вдруг начали кормить, одевать, учить, дарить кукол и объяснять, что теперь всё будет иначе. Для взрослого это называлось спасением. Для ребёнка могло означать лишь очередную перемену правил, причём никто не давал гарантии, что завтра они опять не изменятся.
А Катя уехала утром. Райн посмотрел на неё внимательнее. Мэри была достаточно умна, чтобы понимать разницу между «мне не нравится учиться» и тем, что она сделала. Книгу можно было спрятать. Можно было не открыть. Можно было сбежать от учителя, соврать, притвориться больной, нарисовать на странице задницу - последнее, по опыту Райна, вообще относилось к древнейшим и наиболее устойчивым способам выражения ученического несогласия. Чтобы утопить книги в нужнике, предварительно высыпав туда муку и дрожжи, требовалось приложить усилия.
– Каледония, – сказал он, не отводя взгляда от Мэри, – сколько книг?
Ответ пришёл уже несколько спокойнее. Три.
– Чьи?
На этот раз горское наречие оказалось достаточно понятным. Одна принадлежала самой Мэри и была предназначена для учения. Две взяли там, где их брать не следовало. Райн тихо выдохнул через нос.
– Хорошо. Тогда сперва самое важное. – Он указал на девочку пальцем. – Никогда больше не топи книги в нужнике.
Каледония возмущённо заговорила, явно считая такую меру недостаточной, но Райн поднял руку.
– Я ещё не закончил. Не потому, что книга священна. И не потому, что я собираюсь заставить тебя любить учёбу. Хочешь считать её занятием для слабаков - считай. Когда-нибудь жизнь сама объяснит тебе, кто из вас двоих слабак, и сделает это лучше меня.

Он опустил руку на подлокотник и немного подался вперёд. Говорить с ней сверху, как проповедник с кафедры, не хотелось. Проповеди Райн и сам в её возрасте умел не слышать с поразительным совершенством.
– Но ты взяла чужое.
Мэри дёрнула плечом.
– Плевать.
– Я слышал.
Райн сказал это без раздражения, и именно поэтому Каледония наконец перестала пытаться вмешаться.
– Есть одна беда, Мэри. Когда человеку действительно плевать, он не таскает муку, не добывает дрожжи, не крадёт три книги и не устраивает им торжественные похороны в дерьме. Он просто проходит мимо.
Девочка смотрела исподлобья. Райн выдержал её взгляд, не превращая это в состязание. Давить было бессмысленно. Она только что сама показала, чего добивается: взрослый должен рассердиться, схватить, наказать, подтвердить привычный порядок вещей. Тогда всё снова станет понятно. Есть сильный, есть слабый. Сильный делает больно. Слабый либо терпит, либо становится достаточно мерзким, чтобы его оставили в покое. Подарить ей такую простую картину мира было бы слишком щедро.
– Поэтому наказание будет скучным.
На лице Мэри впервые мелькнуло подозрение.
– Завтра ты пойдёшь к тому, кто будет вычищать нужник, и спросишь, чем можешь помочь. Не полезешь внутрь и не будешь делать ничего опасного. Но воду принесёшь, что велят подать - подашь, а когда работа закончится, поблагодаришь человека за то, что он убирал устроенную тобой мерзость. Муку отработаешь на кухне. Не деньгами - у тебя их нет. Работой. Сколько скажет Алистер. Книги...
Райн на мгновение задумался. Покупать новые за её счёт было невозможно. Заставлять переписывать целые книги - прекрасное монастырское наказание, но из Мэри скорее получится разбойник, чем переписчик, да и пергамент обойдётся дороже воспитательного результата.
– За книги будешь должна мне три книги.

Мэри фыркнула.
– У меня нет книг.
– Именно поэтому долг получится долгим.
Он устроился обратно в кресле, чувствуя, как сон окончательно покинул его и где-то поблизости, вероятно, смеётся.
– Научишься читать достаточно хорошо, чтобы самой выбрать три книги, которые стоит купить вместо утопленных. Не те, которые выберу я. Не те, которые выберет учитель. Ты. Объяснишь мне, почему именно они стоят денег. Если убедишь - я их куплю, и долг закрыт.
Каледония посмотрела на Райна так, словно ещё не решила, наказание это или лэрд окончательно сошёл с ума. Райн считал, что вполне себе наказание, особенно для человека, уверенного, что учёба предназначена для слабаков. Он провёл ладонью по лицу и кивнул Каледонии на дверь.
– Оставь нас ненадолго. И скажи на кухне, чтобы муку пока не записывали в обычную потерю. Завтра у неё появится имя.
Каледония явно предпочла бы, чтобы у потери уже сегодня появились имя, фамилия и хорошо выпоротая задница, однако подчинилась. У двери она обернулась и одарила Мэри таким взглядом, который обещал, что горская система воспитания ещё не сложила оружия, затем вышла. Райн дождался, пока дверь закроется. Уриан снова улёгся, положив морду на лапы. В комнате остались только море за окном, мужчина, который ещё четверть часа назад рассуждал о том, что обязан защищать женщин своего дома, и девочка, решившая проверить это утверждение самым доступным ей способом. Райн взял кубок, посмотрел на оставшееся вино и передумал пить.
– А теперь можешь ещё раз сказать, что тебе на всех плевать, – произнёс он спокойно. – Только на этот раз не трать на меня храбрость. Я тебя бить не буду. Из дома не выгоню. Кате не напишу, чтобы она забрала подарок обратно. Поэтому можешь выбрать ответ поинтереснее.

Мэри насупилась. Красное ухо она уже оставила в покое, руки сунула под мышки и уставилась куда-то мимо него, в тёмное окно. Вид у неё сделался ещё более непримиримым, только прежнего удовольствия от собственного вызова в нём не осталось.
– А чего говорить? Книги дурацкие. Учёба дурацкая. Тут вообще всё дурацкое.
Райн не стал вытаскивать из неё продолжение вопросами. Девочка явно приготовилась отбиваться, и любой спор о пользе чтения немедленно дал бы ей удобного противника. Можно было бы полчаса доказывать, что книги нужны, получить в ответ ещё десяток способов выразить презрение к грамоте и так и не приблизиться к причине, ради которой понадобилось тащить муку и дрожжи в нужник. Поэтому он только устроился в кресле удобнее и ждал. Мэри покосилась на него. Видимо, отсутствие положенного взрослого возмущения несколько портило заранее приготовленную ссору.
– И со мной никто не разговаривает, – бросила она наконец, уже совсем другим тоном. – Все только командуют. Встань, ешь, сиди прямо, не трогай, читай, пиши, иди спать. Каледония за мной ходит, будто я маленькая. Если я чего-нибудь спрашиваю, мне отвечают так, будто я дурочка и всё равно не пойму. Или говорят потом. Или «не твоё дело». А папы нет вообще! Никто не знает, где он. Катя сказала, что его будут искать, и тоже уехала. Джек уехал. Скай всё время занята. Все заняты! А мне дали книжки, чтобы я сидела тихо и не мешала.
Последние слова она почти выплюнула и наконец повернулась к нему всем телом. Райн увидел уже не наглую маленькую дрянь, решившую испытать терпение взрослых, а человека, которого без его согласия пересадили из одной жизни в другую и почему-то решили, что чистая постель, полная тарелка и уроки автоматически сделают эту новую жизнь понятной.

– И я не маленькая! – Мэри уже не могла остановиться. – Мне семь было, когда я на Уэстчипе кошели таскала. У взрослых таскала, и они не замечали. Я знала, где можно спать, чтобы ночью не нашли, у каких торговок остаётся еда и к каким стражникам нельзя близко подходить. Я сама всё делала. А здесь мне одной по лестнице нельзя! По лестнице!
На последнем слове она вскинула руки, и в этом жесте оказалось столько искреннего оскорбления, будто Даннотар лишил её не права бегать по ступеням, а места в Палате лордов. Райн едва не рассмеялся и удержался. Для него лестница была лестницей. Для Мэри запрет оказался последним доказательством того, что окружающие разом объявили недействительным всё, чем она до сих пор измеряла собственную ценность. Она выжила там, где взрослые могли не выжить, научилась кормить себя, прятаться, воровать, замечать опасность раньше, чем опасность замечала её, а после этого её привезли в безопасное место и сообщили, что она ребёнок и должна слушаться. Самое скверное заключалось в том, что взрослые были правы. И Мэри тоже.
Райн провёл ладонью по выбритому виску, разглядывая девочку уже с несколько иным интересом. Выходило, что книги пострадали вовсе не за свою скучность. Мэри яростно защищала не право не учиться, а куда более важную для неё вещь: всё, чему она успела научиться прежде, здесь словно перестало что-либо значить. В Даннотаре никто не видел девочку, которая в семь лет могла одна прожить день на Уэстчипе, раздобыть еду, выбрать место для ночлега, заметить опасного человека раньше, чем тот заметит её, и вытащить кошель у взрослого мужчины. Здесь видели ребёнка, которого следовало накормить, вымыть, посадить за книгу и не выпускать одного за ворота. И чем безопаснее становилась её жизнь, тем меньше в ней оставалось вещей, доказывавших самой Мэри, что она чего-нибудь стоит.

– Ты ведь не глупой боишься показаться, – сказал он. – Тебя злит, что здесь всё, что ты уже умеешь, никому не нужно.
Мэри вскинулась сразу:
– Я не глупая!
– Я знаю. Глупая девочка не прожила бы на Уэстчипе столько, сколько прожила ты.
Она замерла, явно не приготовившись защищаться от согласия. Райн видел, как подозрение борется в ней с удовольствием. Хвалить её за воровство было бы довольно странным способом воспитания, но делать вид, будто никакого умения там не требовалось, было ещё глупее.
– Хорошо таскала? – спросил он.
На этот вопрос Мэри ответила уже без всякого вызова, с профессиональной гордостью:
– Хорошо. Я у одного торговца прямо из-под плаща вытащила. Он даже не заметил. Потом подумал на другого мальчишку.
– Значит, хорошо.
Она расправила плечи, и Райн позволил ей эти несколько мгновений торжества. Потом Мэри добавила, всё тем же будничным тоном, что её всё равно иногда ловили и били, и вот тогда что-то холодное прошло под рёбрами. Не жалость, которую она мгновенно распознала бы и возненавидела. Скорее злость на неизвестных людей, для которых семилетний ребёнок на улице был настолько обычной частью мира, что никто не задался вопросом, почему он вообще там оказался.

– Меня били, – повторила Мэри, словно Райн мог счесть это недостаточно убедительным доказательством. – И я всё равно сама жила.
– Верю, – ответил он. – Ты как раз очень хорошо доказала, что могла сама. Только, по-моему, здесь взрослые совершили другую глупость. Решили, что раз тебе больше не надо жить так, как на Уэстчипе, можно сделать вид, будто ты никогда так не жила.
Мэри нахмурилась, но спорить не стала, и Райн продолжил прежде, чем она успела снова спрятаться за привычным «плевать».
– Я могу спать на земле, есть сухой овёс, зашить себе порез, если рядом нет лекаря, и идти почти сутки, когда очень надо. Я этому учился, и никто не сможет отнять у меня умение только потому, что сегодня у меня есть постель, ужин, лекарь и лошадь. Но было бы довольно глупо спать на земле возле собственной кровати, чтобы каждую ночь доказывать, какой я самостоятельный.
На этот раз Мэри всё-таки фыркнула, однако уже не зло.
– Я не хочу спать на земле.
– Я тоже. Поэтому мы нашли первое, в чём согласны.

Она подумала, потом упрямо мотнула головой.
– А за мной всё равно ходят. Каледония всё время. И не пускает никуда. И всё запрещает. И если я спрашиваю зачем, говорит, потому что нельзя. А со мной можно нормально разговаривать! Я понимаю!
Последние слова вырвались громче остальных, и Райн наконец увидел всю конструкцию целиком. Мэри не требовала вернуть ей Уэстчип. Она не хотела снова голодать, прятаться и воровать ради еды. Она хотела сохранить то единственное хорошее, что вынесла оттуда: уверенность, что способна понимать происходящее и сама принимать хотя бы некоторые решения. Даннотар отнял необходимость выживать, но вместе с ней взрослые незаметно отняли у девочки и привычное право распоряжаться собой, не предложив взамен ничего, кроме безопасности и приказов.
– С тобой и надо нормально разговаривать, – сказал Райн. – Тут ты права. Но есть плохая новость: одной по всему Даннотару я тебя всё равно не отпущу.

Мэри уже набрала воздуха для возмущения, но он не дал ему превратиться в очередную войну.
– Не потому, что ты маленькая дурочка и обязательно свалишься с первой лестницы. Потому что я отвечаю за то, чтобы с тобой ничего не случилось. Сейчас в замке оружие, лошади, стройка, пушки, порох, незнакомые люди, а снаружи мы вообще ждём неприятностей. Ты можешь быть лучшим карманником от Уэстчипа до Темзы, но если взрослый мужчина схватит тебя и поднимет одной рукой, кошелёк у него ты, возможно, украдёшь. Освободиться от этого не станет легче.
Мэри недовольно поджала губы, однако Райн видел, что она слушает. Это уже было достаточно.
– Поэтому сделаем иначе. Я поговорю с Каледонией, Алистером и теми, кто за тобой смотрит. Тебе перестанут отвечать одним «нельзя», когда причину можно объяснить. Если тебе запрещают куда-то идти, тебе скажут почему. Если решение касается тебя и нет причины держать его в тайне, с тобой его обсудят. И найдём тебе настоящее дело.
– Какое?

30 июля 1559

Утро выдалось ясным лишь по шотландской мерке. Небо над морем было светлым, вымытым ночным дождём, но вдоль самого горизонта лежала сизая полоса, обещавшая к вечеру либо новую воду, либо ветер, либо оба удовольствия разом. Камни ещё хранили сырость, между ними блестели мелкие лужицы, пахло солью, водорослями и мокрой землёй с полей, начинавшихся дальше от берега. Райн спустился к морю без всякой определённой цели, если не считать целью желание хотя бы полчаса не слышать слов «порох», «овёс», «караул», «телега» и особенно нового, удивительно быстро укоренившегося в Даннотаре слова «адмирал». Уриан сопровождал его с той степенной важностью, какую огромный дирхаунд сохранял ровно до первой чайки.
Чайка совершила ошибку, сев шагах в двадцати впереди. Уриан сорвался с места так, будто всю жизнь готовился именно к этой войне. Птица подпустила его почти неприлично близко, взмыла, пронеслась над водой и села дальше. Пёс, ничему не наученный первым поражением, понёсся следом. Вторая чайка заинтересовалась происходящим. Через минуту их было уже четыре, и Райн с подозрением решил, что охотник и добыча давно поменялись местами, просто Уриану об этом не сообщили.
– Если поймаешь хоть одну, – негромко предупредил он, – объяснять Катрионе, зачем она нам, будешь сам.

Имя жены отозвалось внутри несколько неприятнее, чем следовало бы безобидной шутке. Послезавтра был Ламмас. Райн остановился у самой кромки прибоя, подставив морскому ветру выбритый висок, и посмотрел назад, туда, где над скалой поднимались стены Даннотара. Замок уже понемногу готовился. Не так, как к Рождеству или большому церковному празднику, когда смысл дня задавала прежде всего служба. Ламмас был проще, старше на вкус и гораздо ближе к земле. Праздник первого хлеба, начала жатвы, той короткой поры, когда человек ещё не знает, каким окажется весь урожай, но уже может взять первые вызревшие зёрна и убедиться, что земля снова его не обманула.
Название давно объясняли через хлеб и мессу, день хлеба нового урожая. В прежние времена первый хлеб несли освящать, отдавали часть церкви, благодарили за начало жатвы и просили, чтобы остальное зерно удалось снять прежде, чем дождь, плесень или ранний холод возьмут свою долю. В Шотландии Ламмас был ещё и одним из тех дней, вокруг которых устраивались ярмарки, сходились расчёты, наймы и хозяйственные дела. А в старых обычаях горцев к первому августовскому рубежу цеплялось куда больше того, что священники одобряли неохотно: особые лепёшки и хлебы, первый сыр, возвращение скота с летних пастбищ, запреты отдавать из дома огонь, приметы на урожай и благополучие. Ламмасские ярмарки в Шотландии тоже были устойчивой традицией.  В Даннотаре всё это давно смешалось так основательно, что распутывать происхождение каждого обычая было занятием для человека, которому совершенно нечего делать.

С утра должна была быть служба. Потом вынесут хлеб из нового зерна – если местные поля позволили смолоть достаточно раннего ячменя и овса, то из своего, если нет, никто не станет спорить с погодой из-за нескольких дней и возьмёт то, что уже поспело ниже и южнее. Будут круглые лепёшки, сыр, масло, мёд, рыба, мясо и эль в количествах, после которых к вечеру непременно найдётся человек, решивший доказать другому человеку нечто чрезвычайно важное при помощи кулаков. На свободном месте у поселения поставят столы. Придут люди с окрестных ферм и рыбацких дворов. Кто-то принесёт товар, кто-то явится посмотреть на товар, кто-то – на девушек, девушки, разумеется, исключительно на товар, а к ночи выяснится, что две пары куда-то исчезли, один кошель тоже исчез, зато появился неизвестно чей башмак.
Должны были состязаться мужчины. Бег, борьба, камень – ничего такого, ради чего следовало ломать себе шею, хотя именно это обстоятельство никогда ещё не мешало молодым мужчинам старательно пытаться её сломать. Музыка найдётся сама. Волынщик в округе уже имелся, барабанщиков в гарнизоне хватало, а если после третьей кружки кто-нибудь достанет скрипку и окажется, что играть на ней не умеет, слушателям останется лишь проявить христианское терпение. Для детей будут сладкие лепёшки и возможность целый день мешаться под ногами у взрослых на совершенно законных основаниях. Для слуг – редкая возможность праздновать вместе со всеми, хотя кухня, конюшня, ворота и караулы, конечно, не исчезнут ради календаря. Для крестьян начало жатвы означало слишком много, чтобы день оставался просто церковной датой. В земле лежала зима. Сколько снимешь сейчас, столько людей и скота доживёт до следующей весны.

И впервые Ламмас в Даннотаре должен был стать праздником уже при новых хозяевах, только хозяйка в это время будет сидеть в Лондоне над своими бумагами. Райн нахмурился, носком сапога перевернул плоский камень и подумал, что выглядеть они будут как сироты: замок есть, новый лэрд есть, даже первый хлеб испекут как положено, а миледи умчалась приводить в порядок компанию именно тогда, когда дома намечался первый большой праздник после их свадьбы. Сам отправил, никто за язык не тянул. И отправил бы снова, потому что причины никуда не делись. Только Катя тоже могла бы не мчаться к своим делам с таким явным удовольствием. Ламмас от неё не требовал ни счетов, ни подписей, ни нескольких законников сразу, а потому, вероятно, проигрывал московской компании в привлекательности без боя. Это слегка задевало.
Уриан промчался мимо, тяжело молотя лапами по мокрому песку. Чайка над ним издевательски снизилась почти до самой головы и снова взмыла. Райн проводил их взглядом.  Катя могла подумать хотя бы о том, что здесь тоже оставалось нечто важное. Не управление замком – Даннотар прекрасно переживёт Ламмас без неё, Алистер не забудет про столы, Каледония не даст кухне развалиться, Росс удержит гарнизон от окончательного превращения праздника в попойку, а первый хлеб испекут независимо от того, коснётся его хозяйская рука или нет. И люди тоже переживут. Выпьют, споют, станцуют, непременно подерутся из-за какой-нибудь девицы или старой обиды и наутро будут вполне довольны праздником. Райн думал вовсе не о них. Ему самому хотелось, чтобы Катя была здесь, рядом с ним, на их первом Ламмасе в Даннотаре, и это желание казалось достаточно важным, чтобы жена хотя бы вспомнила о нём прежде, чем с таким удовольствием умчаться в Лондон.

Он подобрал плоский камень, прикинул расстояние и пустил его над самой водой. Камень коснулся поверхности раз, другой, перескочил ещё дважды и утонул, не добравшись даже до пяти. Райн проводил расходящиеся круги недовольным взглядом. Вчера Ниам выбила восемь, и память услужливо подсунула именно это сейчас, когда меньше всего требовалось напоминать ему о красивой ирландке, которая за один разговор успела похвалить его голос, совершенно бесстыдно поухаживать за ним и уйти прежде, чем он толком понял, что произошло. Даже камни сегодня, похоже, решили встать не на его сторону.
Уриан тем временем забрёл по брюхо в воду и застыл, задрав морду к двум чайкам, которые кружили над ним достаточно низко, чтобы поддерживать в собаке надежду, но достаточно высоко, чтобы не рисковать перьями. Пёс переступал в воде, следя за ними с такой сосредоточенностью, словно исход этой охоты имел значение для всего дома Бойдов.
– Предатели, – сообщил им Райн.
Уриан немедленно гавкнул, горячо поддержав хозяина в его оценке происходящего. Потом голова пса резко повернулась от чаек, уши поднялись, хвост один раз тяжело ударил по воде, а потом он, узнав идущего человека, потерял к нему всякий сторожевой интерес и снова уставился в небо. Чайки представляли несравненно более серьёзную угрозу Даннотару. Райн обернулся.
Ниам спускалась к морю со стороны замка, и вчерашняя мысль о том, насколько легко ирландка вписалась в это место, вернулась сама собой. Сегодня на ней было длинное красное платье, видневшееся из-под тёмно-зелёного шерстяного верхнего, распахивавшегося широкой юбкой при каждом шаге. По краям шла узорная тесьма, такая же обрамляла вырез и грудь, поверх которой лежали две низки бус, закреплённые крупными круглыми застёжками. На талии сидел узкий кожаный пояс с подвешенными к нему мелочами, без которых женщина, привыкшая рассчитывать на собственные руки, едва ли выходила из дома. Волосы Ниам тоже убрала непривычно нарядно: подняла со лба и висков, заплела по сторонам несколько тонких кос, оставив им падать вдоль шеи.

Всё вместе выглядело так, словно вчерашнюю морскую разбойницу окончательно проглотила местная женщина, а потом решила оставить себе её походку. Райн задержал взгляд ровно настолько, чтобы увидеть одежду, лицо и то, что Ниам идёт именно к нему. Вчера она уже один раз показала, что умеет превращать совершенно невинный разговор в нечто, смысл чего до собеседника доходит лишь после её ухода. Сегодня Райн хотя бы знал, с кем имеет дело. Знать, как выяснилось, вовсе не означало перестать замечать, что женщина красива. Ниам подошла ближе, остановилась там, куда уже не добегала вода, и улыбнулась ему легко и весело, будто вчера не оставила лэрда Даннотара на камне размышлять, в какой именно момент его успели совершенно профессионально очаровать.
– Доброе утро, милорд. – Её взгляд скользнул по Райну, задержался на его лице и сделался чуть лукавее. – Ну и как вам спалось в одиночестве?
Райн посмотрел на неё поверх плеча Уриана, который именно в эту минуту с плеском рванулся за очередной слишком самоуверенной чайкой. Вопрос был хорош. Без единого непристойного слова, без прямого намёка и даже с возможностью невинно удивиться, если собеседник вздумает услышать лишнее. После вчерашнего Райн уже видел и линию, и дистанцию, и аккуратно оставленное пространство для его собственного шага.
– Просторно, – ответил он.

Ниам фыркнула смешком, коротким и совершенно не смущённым, будто ответ оказался именно таким, какого она от него и ждала. Подойдя к воде, она подобрала юбки ровно настолько, чтобы не намочить подол, и остановилась в нескольких шагах от Райна. Ветер тут же взялся за широкую зелёную шерсть верхнего платья, прижал её к ногам, перебрал тонкие косы у висков. Ниам посмотрела сперва на него, потом на камень, только что исчезнувший в море, и снова на него.
– А отчего лэрд сегодня не в духе? – спросила она с весёлым любопытством, не делая из наблюдения ни тайны, ни особенной заслуги. – Скоро Ламмас. Полагается радоваться.
Райн покосился на неё. Выходит, заметно. Не настолько, чтобы он ходил по собственному берегу с лицом человека, которому сообщили о смерти родственника, но достаточно для женщины, чьим ремеслом было замечать куда более мелкие вещи. Впрочем, Ниам вчера уже продемонстрировала, что умеет смотреть. Сегодня, вероятно, решила проверить, умеет ли ещё и спрашивать так, чтобы ей отвечали. Он нагнулся за следующим камнем, выбрал плоский, гладкий, повертел между пальцами, оценивая вес.
– Я радуюсь, – сообщил Райн вполне серьёзно. – По мне разве не видно?

Ниам снова тихо фыркнула, но на этот раз не отвела глаз. Смех остался где-то в глубине взгляда, сделав его мягче, теплее, почти ласковым. Она умела удивительно мало делать лицом и получать от этого слишком много: едва заметно смягчить губы, чуть задержать взгляд, словно из всего берега, моря, чаек и огромного мокрого пса сейчас существовал только человек перед ней. Ни вызова, ни обещания, которое можно было бы предъявить ей потом. Просто несколько лишних мгновений внимания, от которых мужчина вдруг начинал чувствовать себя интереснее, остроумнее и желаннее, чем был минуту назад. Райн вчера уже видел этот приём. Сегодня даже успел узнать его прежде, чем тот подействовал. Это совершенно не мешало ему действовать.
– Вижу, – сказала Ниам наконец, и улыбка стала чуть шире. – Особенно по камням. Ещё немного такой радости, и к Ламмасу море отступит от берега из осторожности.
Она нагнулась, сама выбрала среди гальки плоский камешек, очистила большим пальцем приставший песок, но бросать не стала. Повертела его между пальцами, глядя на воду, и продолжила уже проще, без попытки вытянуть из Райна признание, отчего именно ему сегодня хотелось воевать с морем.
– У нас дома тоже празднуют в эту пору. Не совсем так, как у вас, хотя земля везде понимает одно и то же лучше людей: лето перевалило через середину, хлеб начинает возвращать то, что в него вложили, скот ещё жиреет на траве, а зима уже где-то идёт сюда и считает наши запасы. У нас зовут Лугнасад. В доме моей матери к нему готовились заранее, и она всегда старалась вернуться с моря к празднику, где бы ни была.
Последнее Ниам произнесла без нажима, не взглянув на Райна и не оставив в голосе ничего, что можно было бы принять за намёк на Катю. Камешек лёг ей на ладонь. Некоторое время она смотрела на него, словно вместе с гладким серым сланцем держала что-то давно минувшее и вполне своё.
– Мать могла провести в море недели. Иногда дольше. Я в детстве считала, что все женщины умеют определять берег по запаху, ругаться с кормчим, считать бочки быстрее кладовщика и возвращаться домой к празднику с таким видом, будто это дом куда-то уходил без разрешения, а она наконец его нашла.

Тёплая улыбка вернулась, уже совсем другая, домашняя, и на мгновение Ниам стала совсем юной. Потом она перевела взгляд на Райна.
– Род у нас хороший. Не О'Малли, конечно, хотя с ними мы роднились и знали друг друга достаточно близко. Девочек в таких домах учат многому, милорд. Хозяйство вести, припасы считать, людей кормить так, чтобы к весне никто не обнаружил пустое зернохранилище. Знать, сколько шерсти сняли, сколько масла сбили, сколько коров отелилось, что ушло в погреб и что оттуда слишком быстро исчезает. А ещё нас учили тому, чему положено учить девушку из достойного дома: быть покорной будущему мужу, смиренной, скромной и умеренной, не болтать без нужды, трудиться, быть милосердной к тем, кто зависит от тебя, слушаться старших и не позорить ни отцовский дом, ни тот, в который однажды войдёшь женой.
Ниам произнесла весь перечень без насмешки. Ни одно слово не было передразнено, ни на одном она не состроила гримасы. Судя по спокойствию, с каким они ложились на язык, женщина не видела никакого противоречия между всем перечисленным и собственной жизнью. Она лишь подбросила камешек на ладони, поймала его и посмотрела на море.
– Потом тебя учат держать меч. Потому что покорность мужу плохо помогает, когда муж в море, а в дверь ломятся люди, которых никто не приглашал. Учат стоять на палубе так, чтобы первая хорошая волна не унесла тебя за борт, читать ветер, знать снасти, вести счёт воде и пище, понимать, когда человек врёт о погоде, а когда просто глуп. Если в семье есть корабли, рано или поздно учат и командовать кораблём. У О'Малли с этим ещё проще. Море слишком дорого обходится, чтобы отказываться от способного капитана только потому, что он родился девочкой.

Она наконец пустила камень над водой. Тот легко отскочил несколько раз, Ниам проследила за ним и повернулась к Райну с той самой спокойной, почти интимной улыбкой, которая ничего не требовала и потому была опаснее откровенного приглашения.
– Получается забавное воспитание. Хорошая жена должна знать, когда следует склонить голову перед мужем. Хорошая хозяйка – когда нельзя склонять её ни перед кем. А хороший капитан вообще не имеет права долго размышлять, кому кланяться, если судно несёт на скалы. Нас учили как-то помещать всё это в одну голову. Обычно помещалось.
Райн посмотрел вслед её камню, пока тот не исчез среди мелкой ряби. Разговор почему-то перестал казаться тем продолжением вчерашней игры, которого он ожидал, увидев Ниам на берегу. В её рассказе слишком много было знакомого: не обычаи даже, а само устройство памяти, в которой праздник сохранялся не датой и не перечнем положенных действий, а матерью, вернувшейся с моря, домом, запахами, людьми, которых ребёнок привык видеть в этот день именно такими и никакими другими.
– В Портенкроссе молоко воровали, – сказал он.
Слова вышли прежде, чем Райн успел решить, зачем вообще собирается рассказывать ей о Портенкроссе. Ниам повернула к нему лицо, и он уже мог бы отделаться шуткой, только перед глазами почему-то стоял не нынешний берег Даннотара, а большой чан над огнём и белая молочная пена, которую нельзя было трогать пальцем, хотя именно поэтому каждый мальчишка считал своим долгом попытаться.
– Непременно ворованное. Иначе, по мнению наших старух, всё теряло смысл. Причём никто толком не мог объяснить, у кого именно следует украсть молоко, если половина коров принадлежит родственникам, а вторая половина – людям, которые заранее знают, что к ним ночью придут воровать для Ламмаса. Поэтому это был очень честный вид кражи. Хозяева оставляли молоко там, откуда его было удобно унести, а похитители старались шуметь потише, чтобы сохранить достоинство обеих сторон.

Он уже улыбался, сам того не заметив. Память вытаскивала подробности одну за другой: холод раннего утра, мальчишеские заговоры, женщины, которым совершенно случайно не удавалось заметить исчезновение кувшинов, огромный чан на площади и сладковатый пар над ним.
– Потом всё сливали вместе и варили в большом чане. Молока бывало столько, что нам, детям, казалось – туда можно посадить самого маленького из нас и сварить заодно. Хлеб пекли заранее, большими круглыми караваями, резали толстыми ломтями и окунали в горячее молоко, чтобы пропитался насквозь. А корки...
Райн на секунду прикрыл глаза, почти почувствовав давно забытый вкус.
– Корки были лучшими. Край хлеба, хорошо запечённый, сладкий от молока, горячий, мягкий внутри. Их отдавали детям. Взрослые делали вид, будто это старый обычай и детям положено лучшее ради будущего урожая. Мы были совершенно уверены, что просто сумели обмануть взрослых и получить самое вкусное. Думаю, они предпочитали нас не разубеждать.
Уриан выбрался из воды и подошёл к нему, шумно отряхнулся так близко, что брызги долетели до сапог. Райн отодвинул пса коленом, не прерывая рассказа. Странно было обнаружить, сколько всего он помнит. Не большие события, которые отец заставлял запоминать потому, что однажды они понадобятся, а совсем ненужные вещи: как молоко пригорало у края чана, как пахло хлебом, как дети толкались за корками и как взрослые нарочно следили за этим вполглаза.
– Днём танцевали. Отец тоже. – Улыбка стала шире. – В обычный день отец мог одним взглядом заставить десяток взрослых мужчин вспомнить все свои грехи с рождения, а на Ламмас словно решал, что магистром побудет завтра. Танцевал с моей мачехой прямо на площади, пил со своими людьми, лез в состязания, в которых человеку его положения полагалось сохранять достоинство и смотреть со стороны.

Райн усмехнулся, глядя уже не на Ниам, а куда-то за море. Образ отца, смеющегося среди людей Портенкросса, оказался неожиданно ясным. Рука мачехи у него в ладони, топот ног по утоптанной земле, волынка, от которой к вечеру начинала болеть голова, дети, шныряющие между взрослыми с липкими от молока пальцами.
– А вечером разводили большой костёр, и отец рассказывал нам истории. Не жития святых. Их мы и без того слышали достаточно. Истории о старых богах, героях, чудовищах, людях, которые однажды решили поспорить с судьбой и потом долго выясняли, насколько это была хорошая мысль. Отец знает их, кажется, сотни. Мы садились вокруг огня, ели остатки хлеба, и он рассказывал до тех пор, пока младшие не начинали засыпать там же. Тогда их растаскивали по домам, а старшим позволяли остаться ещё немного со взрослыми.
Он провёл большим пальцем по гладкому краю камня, который всё ещё держал в руке, и только сейчас обнаружил, что уже довольно долго говорит сам, без единого вопроса со стороны Ниам. Райн бросил на неё короткий взгляд, несколько подозрительный уже по одной этой причине.
– Не знаю, зачем я тебе всё это рассказываю.
Ниам ничего не сказала, только улыбнулась ему – тепло, спокойно, без смешка и без того почти неуловимого женского обещания, которое вчера умудрялась вкладывать даже в самый невинный взгляд. Не спросила, кто была его мачеха, живы ли ещё люди, с которыми Роб веселился на площади, давно ли Райн бывал в Портенкроссе и почему они не празднуют Ламмас здесь так же. Райн подождал вопроса, не дождался и вдруг обнаружил, что именно поэтому ему хочется рассказать ещё что-нибудь.

С Катей всё происходило иначе. Она слушала внимательно, порой запоминала такие мелочи, которые он сам забывал через день, но стоило в рассказе появиться человеку, как Катя начинала интересоваться человеком. Где он теперь, жив ли, почему они давно не виделись, нельзя ли его отыскать. Стоило упомянуть место – ей хотелось туда попасть. Старый обычай немедленно становился вещью, которую следовало попробовать, забытая несправедливость требовала исправления, чужая беда – помощи. Если бы он рассказал ей про украденное молоко, Робовы сказки и сладкие корки, к послезавтрашнему утру в Даннотаре вполне мог обнаружиться огромный чан, крестьяне в округе недосчитались бы молока, а отец получил бы приказ явиться к вечеру и вспомнить всё, что знает о старых богах. И Райн, вероятно, смеялся бы, потому что именно за эту совершенно невыносимую способность услышать о чём-нибудь существующем и немедленно полезть туда обеими руками он Катю в том числе и любил.
Только вот ему хотелось рассказать про молоко именно потому, что когда-то он пил его горячим из деревянной чашки, про корки – потому что мальчишкой считал их лучшей частью Ламмаса, а про отца – потому что до сих пор помнил, как Роб танцевал с мачехой на площади, смеялся со своими людьми, а вечером садился возле огня и становился на несколько часов просто отцом, рассказывающим детям истории. Ничего из этого не требовалось исправлять, продолжать или возвращать. Оно уже кончилось и осталось в нём таким, каким было. Ниам стояла рядом, слушала и ничего у него не забирала для следующего вопроса. Даже паузу после его последней фразы не поспешила заполнить, а её улыбка не изменилась, словно признание в том, что он сам не понимает, зачем столько наговорил, вовсе не требовало объяснений.

Райн перевёл взгляд на море и большим пальцем потёр гладкий край камня. Неприятная догадка всё-таки сложилась сама: возможно, дело было не в том, что Катя плохо его слушала. Она слушала по-своему – деятельно, жадно, немедленно превращая услышанное в часть собственной жизни. Но далеко не всякий раз ей был интересен именно тот Райн, который стоял за рассказом. Иногда человек хотел поведать о детской корке хлеба не для того, чтобы завтра получить чан молока, а потому, что хотел, чтобы другой человек узнал: когда-то эта корка делала его счастливым. Ирландка, похоже, это знала. От этого стало совсем уж неудобно, потому что вчера Райн по крайней мере понимал, каким оружием она пользуется. Красивое лицо, голос, взгляд, похвала, вовремя оставленная дистанция – всё это укладывалось в знакомую меру. С этим можно было работать хотя бы как с поединком, в котором видны клинок и противник. Сегодня Ниам просто выслушала его рассказ о детстве, и оказалось, что защищаться от этого гораздо труднее.
– У нас начинали ещё накануне, – сказала Ниам. – Мать каждый год клялась, что на этот раз всё будет спокойно, и каждый год дом сходил с ума совершенно одинаково. Возвращались те, кто мог вернуться. Родня, люди с наших земель, моряки. Если корабль ожидали в эти дни, дети бегали смотреть на воду чаще, чем женщины позволяли им бегать к столам с едой. Я тоже. Особенно когда ждала мать.
Она чуть улыбнулась, и взгляд её на миг ушёл далеко за серую линию здешнего моря.
– Первые плоды и зерно приносили в дом, пекли хлеб. Было мясо, масло, сыр, ягоды, мёд, эль – всё, чем можно было похвастаться после лета, пока ещё не пришло время считать, сколько придётся оставить на зиму. А потом начинались игры. Бегали, боролись, мерились силой, бросали камни. Мужчины делали вид, что состязаются ради чести рода, женщины – что смотрят на состязания, а не на мужчин. Девушки выбирали лучшие ленты. Юноши внезапно обнаруживали, что именно сегодня им необходимо продемонстрировать всему свету, как далеко они способны бросить тяжёлый камень.
Она посмотрела на камень в руке Райна, и в глазах снова появилось тёплое веселье.
– Некоторые обычаи, как видишь, переживают море.

Ниам прошла ещё несколько шагов вдоль кромки воды, не заставляя его двигаться следом. Уриан, окончательно разочаровавшийся в чайках, выбрался на берег и принялся обстоятельно обнюхивать водоросли.
– Но я больше всего любила вечер. Разжигали огни, начиналась музыка, и мать наконец переставала быть женщиной, которой каждые полчаса кто-нибудь сообщает о парусе, бочке, долге, корове или сломанном весле. Она надевала лучшее платье и танцевала. Отец ворчал, что ей полагается вести себя степеннее, потому что на неё смотрят люди, а потом всё равно шёл танцевать с ней.
В голосе Ниам не было ни тоски, ни нарочитой нежности. Она рассказывала так же, как Райн несколькими минутами раньше: не историю с выводом, а кусок дома, который давно можно было носить только с собой.
– Позже старики рассказывали истории о Луге. О Кухулине, Финне, старых королях, женщинах, которые оказывались умнее королей, и королях, которые обнаруживали это слишком поздно. Половину историй священник предпочёл бы не слышать, поэтому, разумеется, дети слушали именно их внимательнее всего. Мы сидели возле огня до тех пор, пока нас не начинали разбирать по постелям. Я всегда притворялась бодрой, чтобы остаться ещё немного. Мать прекрасно видела, что я засыпаю сидя, но обычно позволяла.
Ниам повернулась к нему, и на этот раз её улыбка была почти такой же, какой могла быть у той девочки возле ирландского огня.
– А утром всё снова становилось обычным. Именно поэтому я любила Лугансад. Один день взрослые вспоминали, что дом нужен не только для того, чтобы его защищать, кормить и считать в нём мешки. В нём ещё полагается жить.
Райн слушал её, глядя на море, и в какой-то момент поймал себя на улыбке. Ирландский Ламмас отличался от того, что он помнил в Портенкроссе, но не настолько, чтобы за разными названиями не угадывался один и тот же праздник: люди успевали за лето разойтись по своим делам, дорогам, пастбищам и морям, а потом хотя бы на день собирались обратно и вспоминали, что принадлежат не только работе, земле и долгу, но ещё друг другу. Наверное, поэтому рассказ Ниам о матери, возвращавшейся с моря, задел его сильнее, чем должен был. Послезавтра в Даннотаре тоже будут ждать хозяйку, только ждать её окажется бессмысленно. Он снова повертел камень между пальцами и, вместо того чтобы возвращаться к этой мысли, неожиданно для себя продолжил прежний разговор:
– А я больше Ламмаса любил Самайн. Ламмас был хорош, пока ты ребёнок и тебе дают самые сладкие корки. Потом выясняется, что взрослые с утра уже считают зерно, спорят о скоте и смотрят на небо, потому что праздник праздником, а жатва сама себя не уберёт. На Самайн всё было иначе. К тому времени урожай уже либо спасён, либо Господь решил, что ты слишком хорошо жил в этом году. Можно перестать надеяться и начать есть.

Последнее он произнёс с невозмутимой серьёзностью. Самайн в памяти действительно был сытнее, темнее и куда интереснее Ламмаса. Лето к концу октября окончательно уходило, скот сводили с дальних и высоких пастбищ, решали, каких животных оставлять на зиму, а каких резать, проверяли зерно, солонину, овёс, сено, чинили то, что следовало починить до настоящих холодов. Граница зимы ощущалась не красивой сказкой, а хозяйственным приговором: всё, чего не запас сейчас, зимой уже не появится. И именно поверх этой трезвой необходимости веками наросло столько старых страхов, игр и примет, что церковь могла сколько угодно ставить рядом День всех святых и поминовение усопших – люди всё равно знали, что ночь эта особенная.
– В Портенкроссе к вечеру разводили костры. Большие, чтобы их было видно издалека. Старики говорили, что огонь очищает и бережёт дом и скот на пороге зимы, священник говорил, что старики несут языческую чушь, а потом сам стоял возле огня и грел руки вместе со всеми. – Райн усмехнулся. – Мне нравился этот порядок. Все знали, что некоторые вещи делать нельзя, поэтому делали их под надзором человека, обязанного запрещать.
Он бросил камень, но на этот раз даже не стал считать прыжки. Уриан проводил его глазами и решил не бежать: камни, в отличие от чаек, не обладали достаточно вызывающим поведением.
– Когда огонь прогорал, от него брали жар домой. В разных местах делали по-разному, но у нас старались, чтобы новый домашний огонь в эту ночь был от общего костра. Отец говорил, что смысл тут не в колдовстве. Просто человеку полезно хотя бы раз в году вспомнить, что его очаг горит не отдельно от всех остальных. Потом, правда, он же рассказывал нам, что в эту ночь между нашим миром и иным становится легче пройти, так что его борьба с суевериями всегда была довольно непоследовательной.

Хэмиш всё это время наблюдал за ним с тем терпением, которое появлялось у него всякий раз, когда Райн занимался чем-то непонятным, но, по всей видимости, полезным. Он дождался, пока тот выдернет один слабый стебель вместе с корнями, стряхнет землю, осмотрит их и наконец решит, что ничего срочного здесь нет, после чего произнёс:
– Жена твоя мне, конечно, не нравится.
Райн продолжил очищать корни от земли. Начало было достаточно многообещающим, чтобы не мешать.
– Я думаю, ты это знаешь. Она тоже знает. Весь Даннотар, наверное, знает, а если кто ещё не знает, Каледония ему расскажет. Но жена всё-таки твоя, и раз ты её выбрал, мне с этим жить. – Хэмиш сорвал по дороге травинку, сунул в зубы и посмотрел не на Райна, а куда-то поверх поля. – Только если она уехала на несколько дней, это ещё не значит, что тебе непременно надо каждое утро провожать из бухты в деревню красивую ирландскую разбойницу.
Райн медленно выпрямился. Хэмиш наконец покосился на него и, судя по лицу, вовсе не собирался изображать оскорблённую нравственность.
– Я не осуждаю, – добавил он. – Мужчине иногда полезно менять кобылок. Даже хорошая лошадь надоедает, если всю жизнь ездить только на ней.
Райн посмотрел на него.
– Ты сейчас назвал мою жену лошадью?
– Нет. Я очень старательно назвал лошадью другую женщину, чтобы не назвать лошадью твою жену. Видишь, как я стараюсь ради семейного мира?
Это было настолько в духе Хэмиша, что возмутиться как следует не получилось. Райн бросил выдернутый стебель на землю и пошёл дальше, а тот двинулся рядом, нисколько не смущённый.
– Я к тому, – продолжил Хэмиш уже спокойнее, – что в интрижке самой по себе беды не вижу. Был бы ты неженат, я бы ещё вчера спросил, почему до сих пор только камни с ней бросаешь. Был бы женат лет десять, имел пятерых детей и завёл себе вдову где-нибудь под Абердином, я бы тоже пережил. Но ты женился недавно, Катриона уехала вчера, а эта Ниам смотрит на тебя так, будто заранее знает, каким ты будешь без штанов. И ты это прекрасно видишь.

Райн ничего не сказал. Он остановился возле следующего участка, провёл ладонью по верхушкам колосьев и сорвал ещё два, хотя первые уже дали ему достаточно ясное представление о поле. Хэмиш вздохнул и вынул травинку изо рта.
– Делай что хочешь, Райн. Ты взрослый мужчина, я тебе не отец, и даже Роб вряд ли полез бы проверять, в чью постель ты залез. Просто... – Он поискал взглядом слова, на этот раз без желания превратить их в шутку. – Одно дело – женщина где-нибудь в дороге, после вина, турнира или войны. Другое – поселить рядом с домом женщину, которая тебе нравится, которой нравишься ты, и каждое утро ходить с ней вдоль моря, пока твоя жена в Лондоне. Это уже не очень похоже на смену кобылки.
Он снова сунул травинку в зубы и посмотрел на Райна.
– Особенно если ты с ней разговариваешь. Ты с женщинами, которых хочешь просто уложить, столько не разговариваешь.
Райн разломил колос между пальцами и посмотрел на зёрна, хотя смотреть там было уже не на что. Хэмиш знал его достаточно давно, чтобы заметить подобные уловки, но имел хотя бы приличие не сообщать об этом вслух.
– Я люблю свою жену.
Сказал он это спокойно и без запинки, потому что здесь как раз сомнений не было. Катя могла довести его до бешенства, обидеть, заставить несколько часов спорить с нею мысленно уже после того, как настоящий спор закончился, могла исчезнуть в Лондоне и за сутки успеть ввязаться в столько дел, сколько другому человеку хватило бы на месяц, но ни одна из этих вещей ничего не меняла. Он любил её. Если бы сейчас пришлось выбирать между собственным телом и её жизнью, думать ему не понадобилось бы, и Хэмиш, из всех людей, должен был это знать.
Однако прозвучало почему-то именно как оправдание. Хэмиш посмотрел на него сбоку, пожевал травинку и довольно долго сохранял такое выражение лица, что Райн начал подозревать: следующая фраза ему не понравится.
– И?
– Что – и?
– Ты сказал, что любишь жену. Я не спорю. – Хэмиш пожал плечами и перешагнул через неглубокую борозду. – Я сказал, что ты гуляешь по берегу с ирландкой, которая хочет залезть к тебе под килт. Одно другому чем мешает?
Райн бросил на него тяжёлый взгляд.
– Я редко ношу килт.
– На Ламмас наденешь.
Вот ведь сволочь. И ведь возразить было нечего: наденет. В первый Ламмас Даннотара при новом лэрде явиться перед своими людьми в чём-нибудь другом Райн и сам не подумал бы. Хэмиш это прекрасно знал и теперь выглядел чрезвычайно довольным человеком, предусмотревшим обстоятельства преступления за двое суток до того, как оно вообще произошло.
– Значит, госпоже Келли даже ждать недолго, – заключил он. – Очень предусмотрительно с твоей стороны.

Райн посмотрел на него ещё раз и решил, что убийство человека, который на пять лет старше тебя и большую часть жизни пользовался этим обстоятельством без всякой меры, вероятно, всё-таки испортит подготовку к празднику. Тот двинулся рядом, ничуть не торопясь и, что было особенно скверно, не пытаясь отшутиться от собственной мысли.
– Райн, я тебя не обвиняю. Любить одну женщину и трахать другую – вещи совершенно не взаимоисключающие. Ты это знаешь не хуже меня. Половина мужчин, которых мы знаем, любит своих жён. Некоторые даже очень. Это никогда не мешало им спать с кем-нибудь ещё, когда представлялся случай. Потом возвращаются домой, привозят жене подарок, целуют детей и совершенно искренне считают себя хорошими мужьями.
Возразить хотелось сразу, но Райн обнаружил, что возражать придётся не Хэмишу, а существованию примерно половины знакомых им мужчин. Причём среди них были люди, в любви которых к собственным жёнам он действительно не сомневался. Хэмиш между тем вовсе не выглядел человеком, который собирается поймать его на противоречии. Он лишь указал на дыру в рассуждении, достаточно широкую, чтобы через неё прошёл сам Райн вместе с Урианом.
– Поэтому если хочешь сказать, что ничего с ней не будет, так и скажи, – продолжил Хэмиш. – А «я люблю жену» оставь для песни. Это ответ на другой вопрос.
Райн сжал в кулаке оставшиеся зёрна. В этом и заключалась неприятность: он действительно ответил на другой вопрос. Хэмиш спросил не о том, любит ли он Катю, и даже не о том, собирается ли он ей изменять. Он спросил, зачем Райн второй день подряд ищет общества женщины, чьи намерения прекрасно понимает, и на этот вопрос готового ответа у него не оказалось. Злость пришла быстрее здравого смысла. Не настоящая, не та холодная ярость, после которой Райн начинал выбирать, куда ударить, чтобы человек больше не поднялся, а старая, почти мальчишеская, до смешного знакомая именно рядом с Хэмишем. Слишком довольная рожа, слишком удачная шутка и особенно это его спокойное убеждение, что пять лишних лет жизни дают право говорить всё, что вздумается.

Под сапогом подвернулся вывороченный плугом ком земли. Райн нагнулся, подхватил его и без предупреждения швырнул. Хэмиш успел отвернуться, поэтому ком рассыпался не на лице, а о висок и плечо, осыпав землёй волосы, ворот и половину рубахи. Он остановился. Провёл ладонью по щеке, посмотрел на грязь на пальцах, затем на Райна – и выражение его лица оказалось настолько спокойным, что Райн понял свою ошибку раньше, чем Хэмиш успел сделать шаг.
– Только попробуй.
Хэмиш попробовал. Оплеуха пришлась тяжёлой ладонью сбоку, без намерения покалечить, но от души. Голова дёрнулась, в ухе зазвенело, и вся та часть Райна, которую долгими годами учили мере, расстоянию и преимуществу разума над первым порывом, успела безукоризненно определить длину руки Хэмиша, положение ног, открывшийся бок и три разумных способа ответить. Райн выбрал четвёртый и врезался в него плечом.
Они рухнули в ячмень вместе, ломая стебли. Хэмиш успел ухватить Райна за рубаху, Райн – за его пояс, и дальше всякое сходство с поединком закончилось. Здесь не было ни меры, ни красивой работы ног, ни необходимости доказывать, кто из них лучше владеет оружием. Они дрались именно так, как дрались много лет назад, когда один был слишком вспыльчивым мальчишкой, а второй – всего на пять лет старше и потому невыносимо убеждён, что имеет право воспитывать младшего собственными кулаками. Хэмиш попытался навалиться сверху, пользуясь весом, Райн подсадил его бедром и сбросил в сторону, получил локтем под рёбра, ответил коротким ударом в плечо и тут же схлопотал кулаком по скуле. Уриан сперва вскочил, решив, что произошло нечто достойное вмешательства, но быстро разобрался в происходящем и отошёл подальше. Пёс обладал достаточным жизненным опытом, чтобы не лезть между ними, когда они добровольно превращались в идиотов.
– Кобылок ему менять! – выдохнул Райн, перехватывая руку Хэмиша.
– Я тебе добра желаю!
– Засунь себе своё добро!

Хэмиш рванул руку, освободился и снова попытался дать ему по затылку, но Райн успел пригнуться. Вместо удара получилось захватить его за шею, и несколько шагов они протоптались по полю в нелепом сцеплении, пока Райн не наступил на сломанные ими же стебли. Оба потеряли равновесие, снова свалились на землю и на этот раз покатились по склону, собирая на одежду пыль, траву и колосья. Драться всерьёз ни один из них не собирался, и именно поэтому позволяли себе то, чего никогда не позволили бы в настоящем бою. Хэмиш мог бы бить тяжелее. Райн мог бы работать быстрее, использовать суставы, горло, глаза и всё то, чему его учили ради совсем иных противников. Вместо этого он пытался впечатать Хэмиша спиной в землю, тот в ответ сгрёб его за пояс и перевернул, Райн саданул ему предплечьем по груди, получил ещё одну оплеуху и окончательно рассвирепел уже от самого унизительного способа её нанесения.
– Перестань меня воспитывать!
– Перестань давать повод!
На этот раз Райн всё-таки попал ему кулаком в челюсть. Не в полную силу, но достаточно, чтобы Хэмиш отшатнулся, потрогал губу и немедленно полез обратно с выражением человека, которому только что наконец предложили достойный довод. Через некоторое время оба уже тяжело дышали, рубаха Райна была вымазана землёй, у Хэмиша на щеке краснела ссадина, а вокруг них лежал изрядно вытоптанный кусок посева, который ещё недавно  Райн осматривал с величайшей заботой.

Первым это заметил именно он. Райн остановился с занесённым кулаком и посмотрел вниз, на примятый ячмень. Хэмиш проследил за его взглядом. И оба разом обнаружили, что дерутся посреди поля, урожай которого новый лэрд явился проверять перед Ламмасом. Они посмотрели на вытоптанный ячмень, потом друг на друга, и выругались одновременно – по-гэльски, одинаково грязно и почти одними словами, призвав в свидетели святого Андрея, его крест, оба крюка этого креста и подробно уточнив, куда именно следовало бы засунуть означенные крюки тому недоумку, который додумался устроить драку посреди доброго посева. Кто именно был недоумком, оба благоразумно оставили неуточнённым. Райн провёл ладонью по лицу, размазал по щеке ещё немного земли, оглядел полосу поломанных стеблей и тяжело вздохнул. Хорошо хоть не успели вытоптать столько, чтобы осенью пришлось объяснять земледельцу, что часть его урожая погибла при исключительно важном исследовании готовности ячменя к жатве. Хэмиш тем временем поднял с земли оторванный во время драки кусок своего пояса, осмотрел его и тоже вздохнул.
– Это был хороший пояс.
– Это был дрянной пояс.
– Ты его порвал.
– Значит, дрянной.

Хэмиш уже набрал воздуха для ответа, и Райн почувствовал, как совершенно нелепая злость опять пытается поднять голову. С Ниам, с Катей, с Лондоном, с тем, что ему самому нравилось общество ирландки гораздо больше, чем следовало, всё было достаточно запутано и без того, чтобы теперь ещё выяснять отношения с человеком, который знал его с тех времён, когда Райн едва доставал ему до плеча. Он выдохнул, шагнул ближе и обхватил Хэмиша руками. Тот замер от неожиданности. Потом буркнул что-то подозрительно похожее на ещё одно упоминание святого Андрея, но руки всё-таки поднял и крепко обнял Райна в ответ, хлопнув ладонью по спине так, что после недавней возни это отозвалось сразу в нескольких местах. Из-за бабы ссориться с родичем было негоже. Даже если баба была красива, умна, умела смотреть так, что мужчина начинал рассказывать ей о собственном детстве, и обещала потанцевать с ним на Ламмас. Тем более если другая баба была его женой, которую он любил, на которую сердился, по которой скучал и которая каким-то образом умудрялась осложнять ему жизнь даже из Лондона.
Отпустив Хэмиша, Райн отошёл на шаг и оглядел дело собственных рук. Скула у того начинала наливаться, на губе темнела кровь, земля забилась за ворот, в волосах торчал обломок ячменного стебля. Хэмиш в ответ осмотрел его примерно с тем же удовлетворением, поправил оборванный пояс и предупредил, что мир миром, но если ирландка всё-таки полезет к Райну под килт, право сказать «я предупреждал» остаётся за ним навечно, причём пользоваться этим правом он намерен часто, громко и желательно при свидетелях.
– Ты удивительно много думаешь о том, что происходит у меня под килтом.

Райн сказал это уже без злости, нагнулся и поднял с земли ком сухой земли. Хэмиш понял движение по-своему и сразу отступил на полшага, выставив ладонь перед собой.
– Даже не думай. Один раз мы это уже проделали: ты бросаешь в меня землёй, я даю тебе по уху, ты лезешь драться, а потом мы оба валяемся в ячмене и губим чужой урожай. Ещё раз – и хозяин поля придёт к тебе считать вытоптанные колосья. Причём я буду стоять рядом и говорить ему, что предупреждал.
Райн выпрямился с комом в руке. После такой речи швырнуть его хотелось значительно сильнее, чем прежде, особенно потому, что Хэмиш уже чуть перенёс вес на заднюю ногу, совершенно явно готовясь уклоняться. Расстояние было смешным, промахнуться отсюда Райн не мог, а если пустить землю не в лицо, а в грудь, Хэмиш почти наверняка полезет отвечать. Дальше всё действительно произойдёт именно так, как этот ублюдок только что предсказал, и пострадает в первую очередь ячмень, который Райн четверть часа назад заботливо разглядывал по колоску. Он медленно сжал пальцы, раскрошил ком и стряхнул землю с ладони.
– Видишь? Я способен учиться.
Хэмиш посмотрел на рассыпавшуюся землю, потом на него и ухмыльнулся.
– Роб двадцать лет пытался это доказать.

К Даннотару они с Хэмишем вернулись уже без дальнейших попыток выяснить, кто из них лучше понимает женщин, супружескую верность и назначение ирландок на шотландском побережье. Заодно успели привести себя в состояние, в котором можно было хотя бы издали показаться людям: вытряхнули землю из одежды, обобрали с рубах траву, Райн умыл разбитую губу холодной водой у ручья. Ссадину на скуле спрятать было нечем, но это его не беспокоило. Хэмиш выглядел не лучше, и если кто-нибудь решит спросить, что случилось с лэрдом и его родичем во время мирного осмотра полей, тот явно прожил при Бойдах недостаточно долго. Во дворе Даннотара утро уже окончательно вступило в свои права. Из кухонь несли воду, у конюшен выводили лошадей, от батареи доносились голоса пушкарей, а возле хозяйственных построек двое плотников спорили над доской так ожесточённо, будто от её длины зависела судьба королевства. Алистера Райн нашёл неподалёку от кладовых с дощечкой для записей в руке и остановил прежде, чем тот успел ускользнуть по очередному делу.
– Начинай готовить Ламмас всерьёз. Не только для замка. Позови деревню, людей с ближайших дворов, рыбаков, всех наших с семьями, кто сможет прийти. Сколько именно народу получится – посчитай сегодня, чтобы кухня знала, на кого готовить. Первый хлеб хочу из нашего зерна, если найдётся подходящее, а если старого уже нет – узнай, кто первым начнёт жать и можно ли получить немного нового к празднику. Эля должно хватить всем, но не настолько, чтобы к вечеру мне пришлось судить половину гостей за драку со второй половиной. Для детей отдельно молоко и хлеб. Молоко непременно ворованное.

Последнее заставило Алистера оторваться от дощечки.
– Милорд?
– Старый обычай Портенкросса. Кражу организуй честно. Договорись с хозяевами заранее, заплати, если понадобится, но детям об этом знать незачем. Пусть думают, что мы преступники.
Алистер несколько секунд смотрел на него, явно решая, следует ли вносить в хозяйственные записи отдельную статью расходов «тайное похищение молока по приказу лэрда», после чего всё-таки что-то записал.
– Будут состязания, – продолжил Райн. – Бег, борьба, камень, что здесь обычно устраивают. Спроси стариков, как праздновали прежде, и не переделывай всё под Портенкросс только потому, что теперь замок мой. Мне нужен Ламмас Даннотара, а не привезённый сюда мой собственный. Музыканты пусть будут готовы играть долго. Очень долго.
Причину последнего распоряжения Алистер, к счастью, выяснять не стал. Райн сообщил ещё, что столы лучше вынести туда, где хватит места и людям замка, и пришедшим снизу, велел заранее подумать о воде, навесах на случай дождя, месте для детей и о том, куда отвести лошадей и телеги, чтобы к полудню двор не превратился в пробку. После недавних занятий с отцовскими мысленными катастрофами он уже не мог смотреть даже на праздник, не представляя одновременно дождь, опрокинутую бочку, потерявшегося ребёнка, двух пьяных рыбаков, понёсшую лошадь и загоревшуюся солому. Алистер выслушал всё это с терпением человека, который собирался устроить праздник, а получил небольшую военную кампанию, но спорить не стал.

От него Райн направился к месту, где поднималась оранжерея. Пока ещё это название требовало некоторого воображения: каменное основание уже обозначало будущие стены, над ним плотники собирали деревянный каркас, и на фоне древнего Даннотара сооружение выглядело почти нелепо – слишком лёгким, слишком открытым свету среди крепостных стен, привыкших делать всё возможное, чтобы наружный мир внутрь не проникал. Райн обошёл основание, проверил, как оно сидит относительно стены и солнца, остановился там, где оставили будущий вход.  Плотник заметил его и уже собирался спуститься, но Райн махнул рукой, велев работать дальше. Ничего нового ему сейчас сообщить не могли. Каркас стоял ровно, дерево выглядело добрым, размеры совпадали с теми, о которых договорились. Остальное начнётся позже, когда придётся решать куда более неприятную задачу – как удержать внутри достаточно тепла и света шотландской зимой и при этом не превратить постройку в чудовищно дорогой способ согревать наружный воздух.
Он постоял ещё немного, представляя уже не балки, а готовое помещение. Катя среди зелени посреди зимы. Её деревце, ради которого всё, собственно, и затевалось. Возможно, ещё какие-нибудь растения, которые она неизбежно раздобудет, как только поймёт, что у неё появился специально построенный для этого дом. Скорее всего, очень скоро выяснится, что оранжерея мала и следовало строить вдвое больше. Эта мысль почему-то развеселила его сильнее, чем должна была.
До полудня оставались бумаги, и от них уже не спасало ни море, ни ячмень, ни ирландская разбойница, ни драка с Хэмишем. Райн поднялся в замок, по дороге забрал у писца приготовленную пачку донесений и счетов и устроился за столом в своихпокоях. Там его ждали расходы на артиллерию, ведомости по припасам, записи о людях, которых Росс хотел поставить на дополнительные дозоры, расчёты по кораблям, список того, что требовалось докупить до зимы, и несколько хозяйственных счетов, уже успевших приобрести тот особенный вид, которым бумага сообщает человеку, что ближайшие часы его жизни принадлежат ей. Райн придвинул чернильницу, разложил листы по кучкам и начал с того, что могло убить людей, если окажется неверным. Порох, батареи, дозоры, корабли. Всё остальное могло подождать.

Минут через десять, добравшись до ведомости по пороху и уже поставив на полях две пометки для Гилберта, Райн потянулся было к груди и обнаружил под пальцами одну только ткань рубахи. Рука задержалась там, где обычно лежал медальон. Он нахмурился, припоминая утро: проснулся, оделся, ушёл к морю, потом поле, Хэмиш, драка, возвращение в замок. Медальон он снял ещё ночью и сунул под подушку, чтобы не давил во сне. Там он, судя по всему, и остался. Райн сел на край кровати, сунул руку под свою подушку и нащупал холодный металл почти сразу. Медальон выскользнул вместе со смятым краем простыни, и он некоторое время просто держал его на ладони. Утром он о нём не вспомнил. Тогда это казалось совершенно естественным: Катя была в Лондоне, у неё были Уолсингем, русское посольство, Джек, украденные бумаги, Басманов и целая торговая компания, существование которой от мужа никак не зависело. У него были Даннотар, море, Ламмас, поля, пушки и Хэмиш, которому почему-то понадобилось обсуждать, кто именно собирается лезть Райну под килт. Оба были заняты своими делами.

И всё же оставлять медальон под подушкой было глупо. Райн продел цепь через голову и устроил медальон под рубахой, привычно поправив его на груди. Катя вчера сама попросила не переставать спрашивать. Он ничего ей не обещал и своего решения пока не отменял. Спрашивать о торговле сегодня он всё равно не собирался. Но из этого вовсе не следовало, что ему следовало ходить по замку без единственной вещи, через которую жена могла до него дозваться. Вдруг удосужится решить поговорить с мужем.
Мысль была мелочная, немного обиженная и потому особенно приятная. Райн позволил ей остаться именно такой, поднялся с постели и пошёл обратно к бумагам. Медальон тихо стукнул о грудь на первом же шаге, и на этот раз он поправлять его не стал.

---

С Родриго пришлось разобраться прежде, чем показывать Кате что бы то ни было. Оставлять её телохранителя в Лондоне, когда сама хозяйка отправлялась в Даннотар, противоречило самой сути его службы, а потому Райн перенёс испанца следом. Родриго возник в покоях уже с тем выражением обречённого достоинства, которое Райн успел научиться узнавать: переход по Древу его не пугал, не удивлял и, кажется, нисколько не поколебал его отношения к ворожбе вообще, зато желудок кастильского идальго воспринимал подобное путешествие как личное оскорбление. На этот раз получилось особенно скверно. Родриго выпрямился, по привычке первым делом нашёл взглядом Катю, убедился, что хозяйка цела и находится там же, где он, после чего цвет его лица начал стремительно приближаться к оттенку молодой травы. Райн успел подхватить его за локоть прежде, чем испанец попытался доказать, будто способен немедленно приступить к обязанностям.
– Нет. Даже не начинайте. Катриона находится в Даннотаре, вокруг мои люди, ворота закрыты, а ближайшая опасность для неё сейчас – муж, который намерен куда-то её утащить. Идите ложитесь.
Родриго, судя по лицу, собирался возразить из одного только профессионального упрямства. Райн не дал. Позвал слугу, распорядился проводить дона Родриго в отведённые ему покои, принести воды и чего-нибудь кислого, если желудок позволит, и некоторое время не тревожить. Испанец удалился на собственных ногах, что, вероятно, счёл принципиальной победой над Древом. Райн проводил его взглядом и решил впредь учитывать морскую болезнь человека даже там, где моря поблизости не было. После этого он вернулся к Кате и протянул ей руку.

– Идём.
Объяснять не стал. Во дворе было достаточно людей, чтобы их появление не осталось незамеченным, но Райн повёл её не к кухням, где уже начиналась подготовка к Ламмасу, и не туда, где Алистер наверняка с проклятиями превращал распоряжения лэрда в настоящие столы, хлеб, эль и яркие ленты. Они прошли дальше, к защищённой от худшего ветра стороне замка, и Райн по дороге всё больше жалел лишь об одном: что не успел закончить постройку до её возвращения. Тогда можно было бы просто открыть дверь.
Но и сейчас уже было что показать. Каменное основание обозначало прямоугольник будущей оранжереи, над ним стояли деревянные стойки и поперечины, а стропила уже сошлись наверху, образовав каркас крыши. С одной стороны работали стекольщики. Часть кровли успела превратиться из деревянной решётки в прозрачную плоскость: небольшие стеклянные листы сидели в переплётах один за другим, пока ещё неровно ловя дневной свет. На земле лежали подготовленные рамы, доски, инструменты, ящики со стеклом, укрытые от случайного удара, и всё сооружение среди тяжёлого камня Даннотара выглядело странно лёгким, почти невозможным. Райн остановился, не доходя нескольких шагов, и посмотрел не на каркас, а на Катю. Ради этого, собственно, он её сюда и привёл. Утром, когда стоял здесь один, он мог сколько угодно проверять основание, прикидывать тепло, ветер, расстояние до замка и гадать, насколько быстро жена заполнит оранжерею растениями, которых ещё не существовало в Шотландии. Сейчас всё это перестало иметь значение.
– Не совсем готово, – сказал он. – Крышу начали стеклить сегодня. Если погода не решит поссориться с нами, скоро закроют целиком.

Катя остановилась. Несколько мгновений только смотрела - на каменное основание, на поднятые стойки, на приготовленные материалы, словно видела уже другое, готовое, из будущего. Потом подошла ближе и ласково провела пальцами по дереву.
- Ты всё-таки нашёл место, - сказала она негромко, качая головой. - Нет, я тогда поверила, но только сейчас поняла на самом деле. Это... невероятный подарок. Да. Здесь будут с удовольствием расти и цвести деревья, и не только они. И радовать других, пусть даже как причуда хозяйки. Я её уже люблю.
Обернулась к Райну - и улыбнулась так широко, что лицо сразу изменилось. Вернулась к нему почти бегом, обняла за шею и поцеловала крепко, без всякой церемонии.
- Алистер очень сильно ругался?
Райн поймал её, когда она налетела на него, и отступил на полшага, удерживая обоих на ногах. Ответить на поцелуй оказалось куда приятнее, чем следить за стекольщиками, поэтому некоторое время Алистеру пришлось подождать хотя бы в разговоре. Райн обхватил Катю обеими руками, прижал к себе и только когда она сама немного отстранилась, посмотрел поверх её плеча на деревянный остов.
– Не столько ругался, сколько пытался понять, почему это понадобилось немедленно, – признался он. – Особенно когда одновременно появились пушки, новые люди, корабль, ирландцы, приготовления к Ламмасу и я пришёл сообщить, что среди всего этого нам совершенно необходим ещё и стеклянный дом для деревьев. По его лицу я понял, что устройство мира в очередной раз оказалось хуже, чем он предполагал.

Райн усмехнулся и провёл ладонью по её спине. Алистер, впрочем, справился именно так, как справлялся почти со всем, что внезапно сваливалось на Даннотар: сперва посмотрел на лэрда как на человека, которого следовало бы отдать на попечение лекаря, затем выяснил, сколько потребуется дерева, камня, стекла и рабочих рук, и принялся делать.
– Если погода не помешает, к пятнице остеклят крышу и стены полностью. Потом останется доводить всё внутри – пол, воду, места для кадок, чем и как греть зимой. Тут я уже дождусь тебя, потому что понятия не имею, что именно ты намерена выращивать помимо своего деревца и сколько места всё это потребует. Зная тебя, подозреваю, что через год придётся пристраивать вторую половину.
Он ещё раз посмотрел на каркас, уже представляя его закрытым стеклом, с влажным теплом внутри посреди шотландской зимы, и вспомнил единственную вещь, которой нельзя было добиться приказом Алистеру и несколькими лишними рабочими.
– Осталось найти хорошего садовника. Не человека, который умеет посадить капусту и не погубить яблоню, а такого, кому можно доверить редкие деревья, привезённые неизвестно откуда, и который не решит, что всякую непонятную хворь следует лечить навозом и молитвой. Я поспрашиваю. У богатых домов бывают люди, умеющие обращаться с садами, а у монастырей – с лекарственными и чужеземными растениями. Кто-нибудь найдётся.