Райн хмыкнул, чувствуя, как затылок снова заболел от воображаемых оплеух.
— Обаятельный мерзавец, — заключил он. — И вы хотите, чтобы я пришел к нему с букетом маргариток и уговорил его пойти с нами на прогулку по осколкам ада? У меня рапира в руках лежит лучше, чем сладкие речи на языке. Быть может, в Ньюгейте ему уютнее, чем на солнце. Там, по крайней мере, правила понятны: либо ты ешь крысу, либо крыса ест тебя.
— Именно поэтому я посылаю вас, — Уолсингем сделал шаг вперед, и его взгляд впился в Райна, словно рыболовный крючок. — Я наслышан о фамильных талантах клана Бойд. О вашей... способности находить общий язык с самыми пропащими душами. Ваша семья всегда умела убеждать: когда словом, когда сталью, а когда и тем особым сортом харизмы, который рождается в туманах Шотландии. Переговоры — это тоже геометрия, Райн. Найдите ту точку, тот угол зрения, под которым свобода станет для Стоуна привлекательнее, чем его вши. Убедите его. Или выбейте из него согласие вместе с зубами, мне не важна форма, мне важен результат.
Райн поправил перевязь, чувствуя, как внутри закипает привычное раздражение, смешанное с азартом. Весь этот поход в Мортлейк, кровавые круги на полу и теперь — визит в тюрьму — складывались в паршивую балладу, которую он бы никогда не дослушал до конца в таверне. Но здесь он был не слушателем, а тем самым героем, которому суждено вымазаться в дегте по самые уши.
— Хорошо, я пойду и посмотрю на этого Ловца Снов. Если он так дорожит своими вшами, возможно, я предложу ему парочку шотландских — они злее и кусаются с акцентом. Но не вините меня, если к моменту нашего выхода из Ньюгейта этот Стоун будет выглядеть так, будто его пропустили через мельничные жернова. Переговоры — штука тонкая, иногда и сорваться могут.
Уолсингем лишь едва заметно склонил голову, и в этом жесте Райн прочитал: «Делай что хочешь, только доставь его живым».

Выйдя из башни, Райн вдохнул полной грудью. Воздух Лондона, пропитанный дымом и сыростью, показался ему почти целебным по сравнению с тем, что ждало его впереди. Он направился в сторону Сити, где над темными громадами домов уже вырисовывался угрюмый силуэт Ньюгейтской тюрьмы.
Лондон теперь, в разгар дня, не просто пах — он исходил зловонием, как залежалый труп в жаркий полдень. Райн брел по скользким от нечистот мостовым, и каждый его шаг по этой серой жиже отдавался в ушах хлюпающим эхом, словно сам город чавкал, пытаясь заглотить его сапоги. Райн невольно поправил плед, коснувшись пальцами серебряного черепа ворона. Хотелось сплюнуть, но во рту было сухо, точно он жевал дорожную пыль.
«Геометрия дегенератов», — подумал он, глядя, как кособокие дома нависают над улицей, едва не соприкасаясь крышами и оставляя лишь узкую полоску серого, беременного дождем неба. Ни одной прямой линии, ни одного истинного угла. В этом хаосе не было места для дестрезы, здесь «Воображаемый Круг» Агриппы превращался в ломаную, уродливую фигуру, в которой векторы атаки путались в сточных канавах.
Мысли его невольно соскользнули к дому, к суровым скалам и соленому ветру. Райн представил лицо отца. Тот, наверняка, сейчас метался по трактам, но если бы он узнал, во что вляпался его сын, его брови сошлись бы у переносицы, предвещая шторм похлеще морского. А мачеха, чьи глаза всегда светились нездешним, холодным знанием? Она бы лишь молча посмотрела на него, и в этом взгляде Райн прочел бы приговор своему безрассудству. Она видела нити судьбы там, где он видел лишь углы фехтования, и вряд ли бы ей понравилось, что её пасынок стал дикой картой в колоде чернокнижника. Ну а дядька, глава клана? Тот бы просто и доходчиво объяснил разницу между честью горца и работой мусорщика, вероятно, подкрепив объяснение увесистой затрещиной, от которой в голове зазвонили бы все колокола Эдинбурга.

— Слышь, Райн, — Хэмиш, шедший следом и поминутно отмахивающийся от наседавших нищих, вытер нос рукавом. — Ты чего затих, как мышь в амбаре? Уж не о той ли московитской девке думаешь, что Ди на полу вывел? Видать, кровь у старика знатная была, раз ты второй квартал молчишь, будто язык проглотил.
— О девках я думаю в других обстоятельствах, Хэмиш, и обычно без участия Уолсингема, — огрызнулся Райн, не оборачиваясь. — Я думаю о том, что старый Джон был не просто сумасшедшим, он был сумасшедшим с чувством стиля. Ты видел те знаки?
Он снова вызвал в памяти кровавый рисунок на полу Мортлейка. Знаки зодиака и руны… Это не было случайным набором каракулей. Екатерина Волкова под знаком Скорпиона и руной Иса — лед и яд, застывшая угроза, которая только ждет момента, чтобы ужалить. Оливер Лейси под Тельцом и Турисазом — тупая, сокрушающая мощь, шип, впивающийся в плоть реальности. И он сам. Ранульф Бойд. Стрелец и Тейваз.
— Стрелец, Хэмиш, это цель и полет. А Тейваз — это руна воина, который должен принести жертву, чтобы победить. Старый Ди пометил меня как кабана на убой, понимаешь? Он вписал меня в свой «квадрат» не потому, что я такой красавец в тартане, а потому, что четвертый угол всегда принимает на себя самый сильный удар. Чтобы конструкция стояла, один из углов должен быть вбит в землю по самую шляпку.
— Жертва, значит? — Хэмиш хмыкнул и сплюнул в сторону. — Ну, пускай попробуют тебя принести. Я бы посмотрел на того жреца, который полезет к тебе с ножом, когда у тебя рапира в руках. Скорее он сам станет жертвой собственной глупости.

— Проблема в том, Хэмиш, что против «плесени смыслов» рапира помогает так же, как сито против дождя, — Райн почувствовал, как Иггдрасиль на спине словно шевельнулся, обдавая лопатки холодом. — Если эта дрянь действительно стирает то, кем мы являемся, то Тейваз на моей голове может значить, что я забуду вкус эля и имя своего отца раньше, чем успею обнажить сталь. А это, согласись, чертовски обидный финал.
Райн споткнулся о выпирающий булыжник, выругался сквозь зубы и снова мысленно вернулся в ту проклятую лабораторию. В памяти всплыл четвертый угол этого кровавого безумия, который он в сердцах едва не вычеркнул из уравнения.
— И этот... Джек Стоун, — процедил Райн, и имя вора отозвалось на языке привкусом дешевой меди. — Ловец Снов. Ди вписал его под знаком Близнецов, Хэмиш. И над этим именем скалилась руна Ансуз.
Он вспомнил, как кровавые линии выводили этот символ — знак слова, вести и божественного голоса. Но в исполнении Ди и в сочетании с репутацией ньюгейтского сидельца это выглядело как издевка.
— Близнецы и Ансуз, — Райн криво усмехнулся, глядя на темные окна тюрьмы. — Двойственность и лживый язык. Старик Ди пометил его как того, кто владеет словом и смыслом, как мостом между мирами. Если мы — клинок, лед и таран, то этот Стоун — та самая отмычка, которая должна вскрыть замки бездны. Или же он — тот самый голос, который заманит нас в туман, откуда не возвращаются. Ансуз ведь не только мудрость, Хэмиш. Это еще и шепот безумия, когда боги начинают смеяться над смертными.
— Близнецы? — Хэмиш почесал затылок под шапкой. — Значит, у него две морды? Одну он подставляет солнцу, а вторую прячет в тени?

— Скорее уж у него два языка в одном рту, — бросил Райн. — Один для того, чтобы заговорить зубы страже, а второй — чтобы шептать заговоры в пустоту. Понимаешь? Если эта плесень пожирает смыслы, то нам в напарники выдали того, кто умеет ими торговать. Симметрия просто идеальная, аж тошно. Мы идем выкупать вора, чья душа отмечена руной вестника, в надежде, что он не продаст наши собственные сны за горсть табака при первой же возможности.
Они вышли к Сити. Впереди, сквозь серую хмарь, проступил Ньюгейт. Мрачная, давящая громада камня, от которой веяло таким отчаянием, что даже вороны на её стенах казались не живыми птицами, а изваяниями из застывшего горя.
— Ну вот и наше пристанище, — Райн поправил эфес, чувствуя привычную тяжесть металла. — Идем вызволять нашего «Ловца Снов». Надеюсь, этот Джек Стоун ценит свободу выше своих вшей, иначе мне придется прочитать ему лекцию о геометрии выбитых зубов, а я сегодня не в настроении для долгих бесед.

Он шагнул к воротам, ощущая, как векторы его судьбы окончательно сплелись в тугой узел, развязать который можно было только острием клинка. Или собственной душой.
В брюхе Ньюгейта время не текло — оно сочилось по стенам вместе с липкой, вонючей влагой и крысиным пометом. Райн шел за тюремщиком, чья спина, обтянутая грязным колетом, маячила впереди, точно ориентир в преисподней. Воздух здесь был настолько густым от испарений немытых тел, старой соломы и отчаяния, что его хотелось отодвигать руками. Каждый шаг отзывался в ушах Райна тяжелым, неправильным звуком — здесь не было симметрии, только хаос разложения, оскорбляющий чувства истинного диестро.
«Тридцать два шага от поворота. Пять градусов влево. Мы в самом центре гнойника».
Слева, там, где должен был стоять Эван, всегда сквозило, но здесь, в недрах тюрьмы, этот сквозняк стал почти невыносимым, словно сама бездна пыталась дотянуться до него сквозь каменную кладку. Из глубины коридора доносился шум — нестройный гул голосов, перемежаемый лязгом цепей и сухим, лающим кашлем, который в этих сводах обретал зловещее эхо.

Впереди, в пятне тусклого света, Райн увидел фигуру, которая в этом вертепе смотрелась так же уместно, как свежая роза в навозной куче. Женщина. Само её присутствие здесь казалось нарушением всех законов природы. На ней был странный наряд —тяжелая вышивка, покрой, не знающий лондонской моды, но подчеркивающий изящество, которое не спрятать под любыми слоями сукна. И глаза — изумрудно-зеленые, яркие, словно ведьмин огонь в ночном лесу. Рядом с ней переминался с ноги на ногу комендант, чья багровая физиономия выражала крайнюю степень подобострастия, смешанного с плохо скрываемым ужасом.
Райн замедлил шаг, выстраивая в уме новый «Воображаемый Круг». Вектор его интереса резко сместился от вонючих камер к этой незнакомке. Имя, начертанное кровью на полу Мортлейка, всплыло в памяти, как обломок кораблекрушения.
— Знаешь, Хэмиш, — негромко бросил Райн через плечо, не сводя глаз с дамы, — я всегда подозревал, что в аду есть свой отдел по приему высокопоставленных гостей, но не думал, что там столь изысканный персонал. Прикрой тыл и постарайся не дышать слишком громко, а то напугаешь этих нежных созданий своим амбре.

Он шагнул вперед, отвесив легкий, едва заметный поклон — ровно настолько, чтобы это не выглядело как капитуляция, но подчеркивало его дворянское происхождение.
— Госпожа, — голос Райна прозвучал с той самой ленцой, за которой он привык прятать напряжение мышц. — Прошу простить, что прерываю ваше очаровательное свидание с этими крысами и их гостеприимным хозяином. Но мне почему-то кажется, что в этом городе не так много женщин, способных носить меха с такой грацией в месте, где даже воздух пытается украсть у вас кошелек. Не имею ли я чести созерцать госпожу Катриону Волкову?
Он перевел взгляд на коменданта, который уже готов был взорваться от возмущения, и небрежно, двумя пальцами, выудил из-за обшлага дублета свернутый пергамент, скрепленный тяжелой печатью с гербом Уолсингема.
— А это вам, почтеннейший, — Райн протянул письмо коменданту, даже не глядя на него. — Чтиво на досуге от сэра Френсиса. Он очень просил, чтобы вы не утруждали себя лишними вопросами и просто указали мне путь к моему новому... другу, Джеку Стоуну. Надеюсь, за время моего пути он не успел преставиться, а то мне будет крайне неловко возвращать этот пергамент обратно владельцу.
Дама согласно кивнула. Вор отлепился от стены и сообразил пальцами что-то вроде аплодисментов.
— Глядите-ка, миссис Волкова, еще один ценитель прекрасного. Мало нам было московитов с их медвежьим говором, так теперь к нам пожаловал джентльмен, который, судя по наряду, в такой спешке бежал из женской спальни, что перепутал одеяло с портами.
"Это килт".
— Скажи-ка мне, милейший, — прохрипел Джек, криво ухмыляясь прямо в лицо Райну. —Что это на тебе? Юбка? Ты просто заблудился по дороге на бал к королеве-девственнице? И не утруждай себя поисками «друга» Джека Стоуна. Я тут, прямо перед тобой. Хотя, признаться, я скорее признаю своим братом ту жирную крысу, что доедает мой завтрак в углу, чем типа, который называет меня «другом» по приказу Уолсингема.
"Сломать бы тебе челюсть, да жрать не сможешь"
— Ну же, почтеннейший! — подбодрил вор тюремщика. — Чего застыл, как соляной столп? Укажи господину в юбке дорогу. А то, не ровен час, он застудит свои драгоценные чресла в наших лондонских сквозняках, и сэр Френсис пришлет за тобой уже не письмо, а палача с очень острым топором.
Райн прищурился, пытаясь сквозь вязкий тюремный полумрак и завесу зловония рассмотреть то, что сэр Френсис назвал ключом к их спасению. Перед ним был не просто вор, а создание, сама природа которого, казалось, была выкована в тенистых закоулках Саутварка, где солнце — лишь редкий гость, а жизнь стоит меньше кружки кислого эля.

25 июня 1535 г. Лондон.

Утро на лондонском подворье не принесло облегчения, лишь сменило густую ночную гарь на пронзительный, режущий свет. Райн сидел во главе тяжелого дубового стола, наблюдая, как косые лучи, пробиваясь сквозь высокие витражи, расчерчивают зал на сектора. Пятна лазури и густого, почти венозного пурпура ложились на полированные панели пола, создавая причудливую сетку. Для любого другого это была лишь игра света, но для Райна мир снова распадался на векторы и углы. В его внутреннем «Воображаемом Круге» каждая точка этого зала имела свою тактическую цену: от массивного буфета до тяжелых подсвечников, способных в умелых руках превратиться в неплохое дробящее оружие. Пахло жареным беконом, свежим хлебом и тем самым  ароматом старого воска и пыли, который Райн про себя называл запахом архивной плесени. На левом плече, там, где пустота от отсутствия Эвана всегда ощущалась особенно остро, сидел незримый холод.
«Слишком тихо, брат», — подумал Райн, поправляя тартан.

Дверь скрипнула, и в залу вошел Джек Стоун. Райн не повернул головы, но зафиксировал движение: семь футов, легкая хромота на правую ногу, плечи расправлены — кожаный жилет, выданный Хэмишем, явно сотворил чудо. Вор выглядел теперь не как тюремная крыса, а как породистый пес, которому наконец-то вычесали репьи и дали вволю напиться.
— Доброе утро, Джек. Присаживайся. Как ребра? — Райн жестом указал на блюдо с окороком, продолжая методично расправляться со своей порцией. — Вижу, жилет сел как влитой. Хорошая кожа, она держит тело не хуже доброго щита. А в нашем деле, дружище, спина — это единственная ось, на которой держится мироздание.
Джек опустился на стул, стараясь скрыть гримасу боли, и выложил на скатерть свои даги. Райн скользнул по ним взглядом. Узкая, хищная сталь. Геометрия удара из подворотни.
«Прямая линия между намерением и результатом. Без лишних углов».
— Ребра в порядке, Райн, — отозвался вор, и в его голосе уже не было того предсмертного хрипа, что вчера в Ньюгейте. — Жилет и правда хорош. Не жмет, не шуршит. А сапоги... в таких можно пройти по спящей кошке, и она даже ухом не поведет. Спасибо, лэрд. Не думал, что в этом гадюшнике знают толк в снаряжении для приличных людей.
Райн усмехнулся, отламывая горбушку хлеба. Его смех был сухим, как треск валежника под ногой горца.
— Добрые ножи, Джек. Сбалансированы под узкий хват. Видно, что хозяин предпочитает бить наверняка, без лишнего шума и звона стали. Знаешь, у нас в горах говорят, что большой меч — для большой войны, а короткая сталь — для долгой памяти.
— Узкая сталь — это честный ответ на сложные вопросы, — Джек ловко отрезал кусок мяса серебряным ножом. — Пока ты там, в своих горах, размахиваешь мечом величиной с коровью ногу, я успею трижды извиниться перед покойником за причиненные неудобства. Короткое лезвие не врет. Оно либо в горле, либо в ножнах. Голая правда жизни.
«Смотри на него, брат», — беззвучно обратился он к пустоте, наблюдая за Джеком.
Вор ел так, будто каждый кусок — это последний патрон. Он боялся не смерти, но боялся возвращения в хаос, где нет серебряных вилок и чистых рубах. Идеальный вектор для уравнения, потому что его страх имел четкие границы.

— Правда у каждого своя, Джек. Но я ценю твой подход. Эффективность выше эстетики. Хотя, признаться, я удивлен, что человек с такими... практическими интересами находит время для чтения. Торн упоминал, что ты не просто грамотен, но и питаешь слабость к печатному слову. Это редкое сочетание для Лондона: вор, который умеет не только считать чужие монеты, но и разбирать буквы в трактатах.
Райн наблюдал, как Стоун на мгновение замер. В голове Райна щелкнул очередной расчёт.
«Геометрия маски», — подумал Райн. Вор явно играл роль, которую когда-то выучил слишком хорошо.
— А, старая ищейка пронюхала... — Джек поправил воротник, и его глаза блеснули тем самым опасным умом, который Райн так ценил в людях. — Да, люблю почитать на досуге, чего уж там. Знаешь, лэрд, в домах, куда я захожу без приглашения, обычно полно золота и серебра, но самые интересные вещи часто пылятся в библиотеках. Я не ворую книги ради наживы. Это, если хочешь, акт спасения. Когда какой-нибудь жирный барон использует фолиант Платона как подставку под графин с кислятиной, моё сердце обливается кровью. Я забираю их, читаю, а потом... ну, иногда сжигаю, когда холодно, но это уже совсем другая история.

Райн рассмеялся, на этот раз искренне. В этом воре было что-то от тех безумных филидов, что когда-то бродили по Шотландии, смешивая поэзию с грабежом.
— Спаситель мудрости, значит? Благородно. Главное — не пытайся спасти что-нибудь из библиотеки Ди. Боюсь, тамошние книги могут откусить тебе руку быстрее, чем ты успеешь перевернуть страницу.
Джек приложился к кубку, и его лицо стало серьезным. Тень Уолсингема и разбитого зеркала снова легла на стол, отодвигая завтрак на второй план.
— Я вор, Райн, а не безумец. Хотя после встречи с нашей московитской подругой я уже ни в чем не уверен. Что скажешь о ней? Катерина... Она ведь не просто так здесь ошивается. От неё веет холодом посильнее, чем от твоего шотландского тумана.
Райн посмотрел в окно, где по небу ползли тяжелые, серые тучи, напоминающие грязную шерсть. Внутри него в этот момент происходила иная работа. Он сопоставлял слова Уолсингема о плесени смыслов с тем, что видел сейчас. Если реальность начинает гнить, то такие люди, как Стоун — приземленные, циничные, зацикленные на выживании — могут стать теми самыми гвоздями, что удержат каркас бытия. Райну было тошно от этой мысли. Он, мастер Высокой Дестрезы, искал спасения в воре и московитской ведьме. Это было математически некрасиво. Это оскорбляло его чувство гармонии.
— Катриона... Она как ледяная скала в море. С виду неподвижна и величественна, но горе тому кораблю, что решит проверить её на прочность. У неё в голове не мысли, Джек, а расчеты. Она видит мир как шахматную доску, где мы с тобой — фигуры не самого высокого ранга. Но у пешек есть одно преимущество: их редко принимают в расчет до того момента, как они доходят до края доски.
— Ледяная скала, говоришь? — Джек криво ухмыльнулся. — По мне, так она больше похожа на ту самую старую ведьму из сказок, только молодую и чертовски дорогую. Красивая, зараза, но я бы не советовал поворачиваться к ней спиной, даже если она обещает тебе царство небесное. У таких баб вместо сердца — кусок заточенного гранита.

Райн чуть подался вперед, его руки легли на скатерть параллельно друг другу, образуя две стороны незавершенного квадрата.
— Оставим баб и их сердца поэтам, Джек. Давай о деле. Ты ведь мастер вскрывать не только замки, но и чужие тайны. Если бы тебе в руки попало нечто... из ряда вон выходящее. Скажем, обсидиановое зеркало. Разбитое на тысячи черных игл, пахнущее застарелым безумием и шепчущее на языках, от которых у честных клириков волосы дыбом встают. Где бы ты искал того безумца, что рискнет обменять золото на такие осколки? В этом городе хаос имеет свою структуру, и я хочу знать её координаты.
Джек замер, не донеся до рта очередной кусок мяса. Воздух в зале словно сгустился, превращаясь в ту самую вязкую субстанцию, что сочилась из разбитого артефакта в Мортлейке. Райн видел, как в глазах вора борется инстинкт самосохранения с азартом игрока.
«Давай, Джек, — мысленно подбодрил он его. — Вычерти мне этот вектор. Покажи, куда уходит тьма».
— Зеркало, значит? Осколки Ада, за которыми черти в кости играют? — Джек хмыкнул и решительно вонзил нож в деревянную столешницу рядом с тарелкой. Клинок мелко завибрировал, отсчитывая секунды. — Послушай, Райн... Ты парень вроде неплохой, и плед у тебя нарядный, но я тебе скажу честно: такой тухлый геморрой я бы даже через тройную бычью кожу не тронул. Красть такое — это всё равно что пытаться вынести из горящего публичного дома бочку пороха, зажав ее в зубах. Тут дело не в замках, тут дело в том, что от такой добычи за милю несет костром, на котором тебя поджарят быстрее, чем ты успеешь покаяться.

Райн слушал Джека, но воспринимал его слова не как простое сотрясание воздуха, а как сухие линии чернилами по бумаге, расчерчивающие линии лондонской преисподней. Каждое имя, каждое название грязного тупика ложилось на внутреннюю карту Райна жирным, угольным штрихом. Уайтчепел с его ювелирами-стервятниками. Саутуорк, пахнущий нечистой совестью и Лекарем, коллекционирующим кости. Бермондси, где старый Исаак ищет истину в алхимическом дегте. Точки соединялись, выстраивая ломаную, уродливую фигуру, в центре которой, словно муха в паутине, бился сам Райн.
«Гленголл, — забилось в висках. — Таверна у самой кромки воды, где китаянка Ю Ликиу плетет узоры из звезд и чужих страхов».
Это была чужая, ядовитая геометрия. Райн чувствовал, как эта плесень смыслов медленно, но верно вытесняет из его головы то, что действительно имело значение. Перед глазами, застилая гнилой лондонский туман, вдруг встали родные холмы Портенкросса. Там сейчас воздух был совсем другим — пронзительным, чистым, пахнущим солью и мокрым вереском, а не сточными канавами Сити.
Перед глазами, застилая гнилой лондонский туман, вдруг встали родные холмы Портенкросса. Там сейчас воздух был совсем другим — пронзительным, чистым, пахнущим солью и мокрым вереском, а не сточными канавами Сити. Там, в Шотландии, сейчас была пора настоящих дел. Обязанности лэрда — это не ловля обсидиановых осколков по притонам, а земля, которая требует пота и присмотра.
«Небось, озими уже пора убирать, — с тоскливой горечью подумал он. — Староста ворчит, что крестьяне опять ленятся... А я здесь, в этом каменном мешке, играю в кошки-мышки с тенями».

Он отчетливо представил матушку — свою мачеху. Она была суровой и прекрасной, способной одним взглядом усмирить самого буйного побережника. От неё всегда пахло жасмином, густым диким мёдом и предгрозовым небом — запахом, который в его памяти означал дом и безопасность. И Мэйси... его маленькая заноза-сестра. Хотя какая она маленькая? Шестнадцать лет — расцветающий бутон, уже не ребенок, но всё еще с тем же озорным блеском в глазах, когда она пыталась утащить у него из-под носа любимую книгу или заставить пойти к ручью за форелью. Райн вспомнил, как она любила задирать его, вызывая на шуточные поединки, как яростно и неумело махала деревянным мечом, пытаясь достать его, и как звонко хохотала, когда ей удавалось наступить ему на ногу. Мэйси, чья жизнь должна была состоять из танцев и мечтаний, теперь была заложницей чертовщины и Уолсингема, прикрытой лишь тонким слоем шпионских обещаний. Эта мысль обожгла Райна яростью, холодной и острой, как лед на вершинах Бен-Невиса. Его семья, его кровь были вплетены в этот узел, и от этого осознания внутри всё сжималось в тугой, пульсирующий ком. Он должен был сейчас учить Мэйси правильно держать поводья и спорить с арендаторами о цене на шерсть, а не выслушивать исповедь вора.

Но отец учил, что хороший лэрд — это не тот, кто лучше всех машет клеймором, а тот, кто в первую очередь думает о своих людях. А Джек, по какому-то странному, почти издевательскому капризу судьбы, теперь был своим. Дерзким, пропахшим грехами, но — своим. Частью клана, пусть и состоящего сейчас из вора и запутавшегося в смыслах шотландца.
Выдвигаться в Гленголл, в это слизистое чрево доков, прямо сейчас было бы математической глупостью. Джек Стоун в его нынешнем состоянии был нестабильной переменной, а Райну для решения этой задачи требовалась константа. Наспех заштопанные ребра и пустой желудок — плохие союзники в драке. Нужно было дать вору время, чтобы раны зарубцевались, а дух, придавленный стенами Ньюгейта, снова расправил плечи.
Когда с завтраком было покончено, Райн поднялся и жестом велел Джеку следовать за ним. Они вышли в сад при посольстве — крошечный островок зелени, зажатый между каменными челюстями Лондона. Здесь воздух был чуть чище, а шум города доносился словно сквозь слой ваты. Между двумя старыми дубами, чьи ветви переплетались в сложном готическом узоре, уже висел гамак, натянутый Хэмишем по приказу Райна. Джекс неожиданной для его состояния ловкостью забрался в гамак. Райн заметил, как из-под полы его нового жилета блеснул корешок книги — Стоун не удержался и всё же украл «Придворного» Кастильоне со столика в зале. Но Райн лишь едва заметно усмехнулся – вор оставался вором даже во сне. Спустя десять минут мерное сопение Джека смешалось с шелестом листвы, а книга сползла ему на грудь, придавив вора мудростью итальянского возрождения.

Сам Райн устроился неподалеку, за небольшим плетеным столиком. Перед ним лежала «Энеида» Вергилия — потрепанный фолиант в кожаном переплете. Он открыл страницу, где Эней спускается в царство теней, но строки латыни расплывались перед глазами. Внутренний «Воображаемый Круг» развернулся перед его мысленным взором, огромный и пугающе сложный. Райн всегда верил в безупречность геометрии, в то, что любое движение можно разложить на синус и косинус, на выпад и парирование. Но теперь в его чертежи вползала дрянь, не имеющая углов — та самая «плесень смыслов».
Он медленно перебирал факты, словно четки, ощущая их шероховатость и холод.
Первая точка. Джон Ди. Придворный маг, человек, чей разум был точным инструментом, превратился в пустую оболочку. Обсидиановое зеркало — не просто артефакт, а линза, через которую Ди смотрел на «ту сторону». Если линза разбита, значит, то, что было за ней, теперь просочилось сюда. Райн кожей чувствовал это просачивание — оно пахло тёмной грозой, старой кровью и тем странным, металлическим привкусом, который всегда появлялся во рту перед тем, как Эван в его голове начинал кричать от боли.

Райн придвинул к себе тяжелый подсвечник, и пламя, испуганно качнувшись, выхватило новые строки. Его пальцы, испачканные вековой пылью и застарелыми чернилами, скользнули по пергаменту, туда, где имя Сесиль Фицневилл было окружено целым лесом геральдических знаков. Если род Лейси был прямым и жестким, как саксонское копье, то родословная его супруги напоминала запутанный клубок змей, греющихся на костях предков.
— Гляди-ка, Хэмиш, — Райн прищурился, вчитываясь в мелкую, ломаную вязь монаха-хрониста. — Сесиль Фицневилл. «Фиц» — бастардский корень, но у этих выродков в жилах течет столько королевской крови, что им впору открывать собственную лавку по продаже корон. Невиллы с Севера. Помнишь, что о них говорят в тавернах Йорка? Что их женщины рождаются с сердцем из обсидиана, а мужчины умирают только тогда, когда сами того пожелают.
Он провел ладонью над страницей, и ему на миг показалось, что от пергамента исходит холод — тонкий, колючий, как иголка мороза в ясный октябрьский день. Внутренний «Воображаемый Круг» Райна привычно вздрогнул, фиксируя нарушение симметрии в этих записях. Здесь, среди сухих дат и титулов, таилось нечто, не поддающееся расчету.

— Тут написано, что бабка этой Сесиль, леди Элинор, была прозвана «Лунной Невестой». Слыл слух, будто она провела три ночи в дольменах Каллайниш, а когда вернулась, глаза её стали цвета застоявшейся воды в болоте. Хронист пишет, что она «слышала рост травы и шепот тех, кто не имеет плоти». А вот еще краше: в роду Фицневиллов каждая третья дочь, по легенде, рождается с «меткой Бадб» — багровым пятном на левом плече. Любопытно, что думает об этом матушка.
Райн невольно коснулся собственного левого плеча, где под грубой тканью туники всегда сквозила пустота. Мачеха, имеющая к богине-вороне более чем прямое отношение, наверняка оценила бы этот факт парой язвительных замечаний.
— Слышь, Хэмиш, — Райн горько усмехнулся, глядя на пляшущие тени на стене. — Тут пометка на полях, сделанная красными чернилами. Видишь? «Sanguis Frigidus». Холодная кровь. Говорят, Невиллы не мерзнут даже в самую лютую стужу, но зато их прикосновение может остановить сердце испуганного оленя. А про их родовое гнездо, замок Раби, пишут, что там птицы никогда не вьют гнезд на восточной башне. Считается, что там заперта тишина, которую нельзя нарушать даже пением.
Хэмиш, наконец оторвавшись от своего палаша, подошел ближе и брезгливо покосился на книгу, словно та могла внезапно ожить и откусить ему палец.

— Холодная кровь и шепот призраков? — Хэмиш сплюнул, и его слюна попала аккурат на лазоревое поле герба Фицневиллов. — Паршивое наследство для мальчишки, Райн. Если этот Оливер несет в себе саксонское упрямство отца и ведьмовской холод матери, то я не удивлюсь, если он научился проклинать людей раньше, чем застегивать собственные штаны. Тебе не кажется, что старина Ди специально выбрал такого... разностороннего щенка?
Райн медленно перевернул страницу, чувствуя, как под кожей предплечий шевельнулись нарисованные перья. Пустота внутри него согласно загудела, подтверждая догадку кузена.
— Ди не выбирал, Хэмиш. Он просто зафиксировал то, что уже было начертано на изнанке мира.  Представь себе, родич: пятнадцатилетний мальчишка, в котором бурлит кровь завоевателей, а вокруг шепчут голоса древних фей. Он — идеальный сосуд. Пустой, звонкий и невероятно хрупкий. Уж я-то знаю. Но у меня есть отец, есть мачеха, которая хоть и не любит меня, но дала больше, чем родная мать. Есть дядя, есть вы, кузены. А у парня – ничего. Если плесень смыслов доберется до него, она не просто сотрет его память. Она заполнит его своей сутью, превратив холодную кровь в ледяной яд, который отравит всё, чего он коснется.
— И ты хочешь в это влезть? — Хэмиш покачал головой. — В эту кашу из саксонского дерьма и эльфийских фокусов?
— У нас нет выбора, Хэмиш. Геометрия квадрата требует всех углов. Если мы оставим Оливера, конструкция рухнет нам на головы. А я не хочу умирать от того, что какой-то саксонский недомерок не справился с голосами в своей голове.
Райн захлопнул гербовник, и облако пыли взметнулось в воздух, закружившись в нестройном танце, похожем на фигуры, которые он чертил в своем воображении перед каждым боем. Векторы были заданы. Точки определены.

После полудня.

Июньское солнце Лондона в этом году припекало с каким-то особенным, болезненным остервенением, словно само небо решило выжечь ту скверну, что поползла из разбитого зеркала Джона Ди. В саду шотландского посольства, впрочем, было терпимо — густая тень старых вязов и аромат жасмина хоть как-то перебивали вездесущую вонь Темзы, пахнущей сточными канавами и нечистой совестью. Райн сидел за плетеным столиком, задумчиво вертя в пальцах пустую оловянную чарку. Геометрия сада — ровные дорожки, подстриженные кусты, прямые углы оград — обычно успокаивала его, давая иллюзию порядка в мире, где смыслы пожирались невидимой плесенью. Но сегодня его внимание было приковано к человеку напротив. Джек Стоун выглядел в этом благопристойном саду как волк, которого по ошибке пригласили на чаепитие к епископу. Он сидел, прислонившись спиной к стене — старая привычка тех, кто не любит получать сталь под лопатку, — и с поистине философским спокойствием цедил из глиняной кружки густой, почти черный травяной настой. Пахло от кружки горькой полынью и чабрецом.
— И вот этот ихний Ахиллес, — Джек поднял палец, не отрываясь от кружки, — парень был что надо. Характер, конечно, паскудный, гонору выше собора Святого Павла, но дело свое знал. Сидел в палатке, дулся, как девка на выданье, которой не купили новых лент. Но уж когда вышел — там такая резня началась, Райн, что даже у нас в Саутварке притихли бы от уважения.
Райн едва заметно усмехнулся. Пустота в груди, та самая, что всегда ныла слева, там, где должен был стоять Эван, на мгновение затихла. Ему было странно видеть вора и убийцу, рассуждающего о Гомере, но в этом безумном Лондоне странность была единственной твердой валютой. К тому же, Джек, открывший для себя античную поэзию, был попросту умилителен.
— Не думал, Джек, что ты увлечешься греками, — проговорил Райн, разглядывая сильные пальцы собеседника. — И как тебе старик Гомер? Нашел в нем что-то для своего... ремесла?
— Умение вовремя свалить в туман, — хмыкнул Джек, отставляя кружку. — И то, что за любой подвиг в конце концов прилетает по пяткам. Но слог, Райн... слог!
Райн подался вперед, опершись локтями о столик. Мысль, внезапно посетившая его голову, была острой, как кончик рапиры. Векторы его планов требовали новой переменной.
— У тебя удивительный дар, Джек. Ты говоришь как поэт, но действуешь как тень. Знаешь, я ведь в Лондоне человек новый. В посольствах говорят на латыни, при дворе — на накрахмаленном английском, от которого сводит челюсть. Но если нам суждено лезть в те щели, где прячется плесень, мне не помешало бы понимать тех, кто там живет. Твой мир говорит иначе, верно? Научи меня этому. Хочу слышать не только музыку сфер, но и скрежет подворотен.
Джек замер. Его пронзительный взгляд на мгновение стал жестким, оценивающим. Он словно взвешивал Райна на невидимых весах. Потом на его губах заиграла тонкая, почти лукавая улыбка.
— Хочешь примерить на себя лохмотья нищего короля? Что ж, Райн, затея забавная. переулке. Ты просил научить? Изволь.  Будет тебе кантинг. Но учти, это не в университетах зады протирать. Тут каждое слово — как заточка в рукаве.
Он набрал в грудь воздуха, на мгновение задумался, глядя на колышущиеся ветви жасмина, и вдруг его голос изменился. Исчезла спокойная рассудительность, появилась хриплая, лающая интонация дна.
— Слушай сюда, скотт. Коли хочешь про Ахилла на нашем наречии, то слушай: «Гнев, богиня, воспой Пелеева сына Ахилла» — это для лордов в шелках. А для нас... Запевай-ка, сеструха, про то, как Растрёпа Ахилл на говно изошёл и всех пацанов под монастырь подвёл. Погнал он в темень кучу четких парней, а тушки их бросил псам на забаву да воронью на закусь. А всё из-за того, что поцапался он с Агамкой-бугром, и не поделили они шкуру, которую слямзили у фраеров. Агамка-то, сучий потрох, бабу у него отжал, вот Ахилл и забился в нору, как обиженная дешевка, пока его корешей на пики насаживали.
Джек замолчал, довольно глядя на вытянутое лицо Райна.
— Ну как? — ухмыльнулся он, возвращаясь к обычному тону. — Достаточно «богато» описано? «Растрёпа Ахилл» — это тебе не в гекзаметрах путаться. Зато сразу ясно, что парень не в духе и сейчас пойдет махать пером.
Райн медленно откинулся на спинку стула, переваривая услышанное. Геометрия мира на мгновение качнулась. В этом грубом, лающем наречии была своя, пугающая правда. Жизнь, очищенная от рюш и реверансов, пахнущая кровью и дешевым элем.
— На говно изошёл, значит? — повторил Райн, пробуя обороты на вкус, словно редкое вино. — Емко. Пожалуй, Гомер бы оценил такую прямоту. В Элладе, насколько я помню, тоже не особо церемонились с эпитетами, когда дело доходило до дележа добычи.
— То-то и оно, — Джек допил чай и перевернул кружку вверх дном. — Мир везде одинаков, Райн. Хоть в Трое, хоть в Саутварке. Везде есть бугры, которые делят девок, и есть работяги, которых из-за этого гонят на пики. Просто у нас об этом говорят честнее. А я ведь еще и гекзаметром могу!
Гнев мне воспой, о сестрица, того Ахиллеса-верзилы,
Что из-за крали смазливой сорвался и в тень откатился.
Главный пахан их подрезал добычу малёха,
Тёлку он затрофеил чужую, забыв про понятья....
Десять лет пацаны под стенами ходили, а толку — зеро,
Город стоял, как сейф у скупого менялы.
Гектор, вожак городских, выходил на разборки исправно,Т
Только Патрокл лоханулся — поймал заточку под ребра.
Тут Ахиллес осерчал, натянул свой прикид для делюги,
Гектора в пыль закатал и погнал его душу.
Кончилось всё не ножом, а красивым и наглым разводом:
Впарили Трое коня, где за пазухой были тихуши.
Ночью, когда караул развезло от дешёвого эля,
Вылезли наши из пуза — и вскрыли засовы без шума.

Райн не выдержал первым. Сначала это был лишь сухой смешок, короткий, как удар даги, но следом за ним из груди вырвался настоящий хохот — искренний, громкий и злой, смывающий на мгновение накрахмаленную чопорность Англии. Джек поддержал его густым басом, и этот дуэт, больше подходящий для пиратского люгера, чем для посольского сада, вспугнул ворон с окрестных вязов.
— Ну и парочка, — раздался впереди тяжелый, ворчливый топот. — Один — философ недобитый, второй — висельник, по которому Тайберн плачет, а вместе — аккурат две гинеи за пучок в базарный день.
К столику, яростно сопя, приближался Хэмиш. Его лицо выражало крайнюю степень праведного негодования. В кулачище он сжимал длинную, вызывающе зеленую шелковую ленту, которая совершенно не вязалась с его суровым обликом.
— Райн, ты погляди на это! — Хэмиш потряс лентой аккурат перед носом. — Погляди, я тебя спрашиваю! Какой-то шутник, чтоб ему пусто было, завязал этот бантик на хвосте моего Кромми. Моему жеребцу! Боевому коню! Кромми теперь в конюшне стоит, на овес смотреть не может, стыдно скотине!
Райн, все еще содрогаясь от смеха, вытер выступившие слезы и взглянул на ленту.
— Хэмиш, дружище, — выдохнул он, пытаясь вернуть лицу подобие серьезности, — зеленый цвет освежает. Подчеркивает, так сказать, благородную масть твоего скакуна. Это, должно быть, дар от какой-нибудь лондонской нимфы, сраженной наповал статью твоего собственного загривка.
— Нимфы? — Хэмиш возмущенно притопнул подбитым гвоздями сапогом. — Скорее это происки тех чертовых фейри, которыми твой батюшка всегда пугал нас в детстве. Или это твои штучки, Райн? Опять с духами в кости резался?
Хэмиш выразительно покрутил пальцем у виска, глядя то на Райна, то на ухмыляющегося Джека.
— Совсем умом двинулись в этом вашем Лондоне, — проворчал Хэмиш, пряча ленту за пояс, явно намереваясь позже найти ей более практичное применение, например, перевязать лопнувшую подпругу. — Геометрия, гекзаметры, банты на лошадиных задах... Клянусь мечом предков, если мы скоро не пустим кому-нибудь кровь по-настоящему, вы начнете вышивать крестиком.
Райн бесцеремонно вытянул шелковую полосу из кулака Хэмиша, и ткань, тяжелая и скользкая, словно живая змея, обвилась вокруг его пальцев. На мгновение он замер, вглядываясь в густую зелень, которая в тени вязов казалась почти черной. На концах ленты тускло поблескивали кисточки из малахита — камня, чьи концентрические узоры напоминали Райну застывшие в вечности глаза неведомых лесных тварей. В груди, в той самой пустоте слева, где когда-то билось эхо присутствия Эвана, отозвался знакомый, колючий хлад. Такие вещи не покупают у лондонских старьевщиков. Это был дар недр Московии, частица гардероба Екатерины Волковой, чье имя теперь было намертво вписано в его собственную судьбу кровавыми чернилами Джона Ди.
Райн прищурился. Векторы не сходились. Трудно было представить, чтобы эта московитка, или даже её вышколенные, по-собачьи преданные слуги, рискнули бы пробраться в конюшню шотландского посольства лишь ради того, чтобы украсить хвост жеребца бантом. Это было глупо, нелогично и, что хуже всего, театрально.
Если бы Екатерина хотела заявить о себе, она бы выбрала способ более прямой и менее... фривольный. А значит, геометрия Квадрата начала искажаться под влиянием посторонней силы. Лента могла быть подброшена кем-то третьим, кто стремился столкнуть углы этой мистической фигуры лбами, или же сама плесень смыслов начала облекать свои угрозы в осязаемую, издевательскую форму. Райн чувствовал, как за этой зеленой полоской шелка проступает оскал невидимого игрока. Кто-то прошел мимо Хэмиша, мимо его собственных обостренных чувств, оставив метку одного союзника на пороге другого. Это не было шуткой — это была демонстрация уязвимости. И этот факт жег Райну пальцы сильнее, чем любой яд. Порядок, который он так тщательно выстраивал в своей голове, дал трещину.

Мир вокруг показался Райну плохо начерченным эскизом. Слишком много хаоса, слишком много лишних линий. Даже сад вызывал у него зуд под кожей. Райн прикрыл глаза, представляя Circulo Imaginario — идеальный круг Дестрезы, в который он пытался вписать свою нынешнюю жизнь.
— Лэрда называть лэрдом, — донесся из-за живой изгороди басовитый рокот Хэмиша. — Не наглеть, как... как вор какой. А то уши отрежу.
Райн едва заметно поморщился. Вектор движения гостя был задан верно, но форма исполнения... Хэмиш был верен, как старый пес, но в его словах было столько же изящества, сколько в ударе обухом. В поле зрения появился юноша. Оливер Лейси. Райн окинул его взглядом, мгновенно выстраивая углы. Телец. Угол Асмодея. Парень выглядел так, будто его вытряхнули из пыльного мешка — кожа да кости, взгляд затравленный, но в глубине зрачков теплилось нечто, напоминающее искру в тлеющем торфе. Пятнадцать лет. В этом возрасте нормальные парни мечтают о первой девке или о том, как бы незаметно стянуть из отцовского погреба бутыль эля, а не стоят с таким видом, будто за их спиной разверзлась сама бездна, и они единственные, кто держит дверь.

«Худосочный, — отметил Райн, прищурившись. — Бледный, как невыпеченная лепешка. Видно, в благородном поместье Лейси его кормили в основном молитвами да попреками».
— Ранульф Каллум Росс Бойд, лорд Портенкросс, — представился Райн, намеренно выговаривая каждый слог, как удар чеканки. — И Джек Стоун. Вор.
Джек, получивший от Райна негласное «фас» еще до появления гостя, тут же вступил в игру. Его задача была проста и грязна: разворошить этот стог сена и посмотреть, не блеснет ли там сталь.
— Послушай, малец, — голос Джека лился мягко, в нем слышалась та самая фальшивая доверительность, от которой Райну всегда хотелось вымыть руки. — Ты не стой столбом, право слово. От того, что ты тут корни пустишь, в животе у тебя только глисты зааплодируют. Глянь на себя — кожа да кости, того и гляди, ветром в Темзу сдует, и поминай как звали. А там, за дверью, котел шкварчит так, что даже у мертвеца слюнки потекут.
Вор похлопал по скамье рядом с собой, и Райн заметил, как расчетливо он сокращает дистанцию, лишая Лейси пространства для маневра.
— Садись, не кусаемся. Ну, Райн может и прихватит за ляжку, если ты ему в кубок плюнешь, но я — сама кротость. Скажи-ка мне на милость, Оливер, ты когда в последний раз ел что-то покрепче святого духа и отцовских наставлений? На пустой желудок, знаешь ли, только молитвы хорошо выходят, а служба — она требует мяса на ребрах. Хочешь миску похлебки? Там баран такой жирный, что пальцы склеиваются, а хлеб — теплый, с хрустом, как кости предателя.

Райн молча наблюдал. Оливер сел на край — неустойчиво, нарушая баланс. Но когда парень выудил из-за пазухи перстень с янтарем, татуировка Иггдрасиля на спине Райна вдруг ожила. Мелкая, холодная дрожь пробежала по позвоночнику, ветви мирового древа будто впились в ребра.
— Я хорошо ем, сплю плохо. От каши не откажусь, если угостят, — пробормотал Оливер. — Мне почти ничего не объяснили, кроме того, что придворный астролог начертил на полу несколько имён кровью. И одно из них моё. А кстати… Нашел сегодня утром в сумке. Но я уверен, что раньше их там не было.
Райн и Джек переглянулись. Взгляд Джека стал острее, он нащупал слабину.
— Фартовый ты парень, Оливер, чтоб я так жил. У нормальных людей в сумках обычно заводятся вши, плесень или, в лучшем случае, дохлая мышь, а у тебя — ювелирная лавка на выезде. Что у тебя там, под ребрами, кроме сквозняка? Мечтаешь о золотых шпорах и девках в шелках? Или, может, хочешь вырезать всех, кто на тебя косо посмотрел, и замок на их черепах построить? — Джек коротко и сухо хохотнул, ввинчиваясь в сознание парня. — Жизнь в Лондоне — она как старая шлюха: если не возьмешь инициативу в свои руки, она сама тебя поимеет, да еще и заставит за это заплатить. Ну? Что заставляет твою кровь бегать по жилам чуть быстрее, чем у дохлой камбалы?
Райн едва заметно пригубил вино. Терпкий вкус напомнил о доме, но мысли были заняты другим. Джек бил наотмашь, провоцируя.

— Еда — дело доброе, — добавил Стоун, скалясь в улыбке, которая не затронула его глаз. — На сытый желудок даже на виселицу идти веселее, честное слово. Я как-то знал одного парня, так он перед казнью слопал целого гуся. Сказал, что не хочет, чтобы палач надрывался, поднимая легкое тело. Благородный был сукин сын.
— Мне кажется, что учитывая обстоятельства, было бы безопаснее найти у себя в сумке блох, — ответил Лейси, принимая миску из рук Хэмиша. — Блохи — это по крайней мере понятно. А вот перстень — не очень. В плане мечтаний я очень скучный. Родовой вражды нет, о черепах и костях не мечтаю. Место. Наверное, то, что меня искренне заинтересовало это место среди пенсионеров. Домой я вернуться не могу, так что такое место мне бы не помешало.
Райн слушал это признание, и в его голове щелкали костяшки абака. «Домой я вернуться не могу». Вектор бегства. Нарушение изначальной точки координат.
«Пенсионеры... — Райн мысленно перекатил это слово, словно горькую косточку дикой сливы. — Элитная гвардия Ее Величества. Золоченые кирасы, алые колеты, алебарды, сияющие так, что глазам больно, и рост — чтобы ни один из этих индюков не был ниже шести футов. А этот?»
Он еще раз окинул Оливера взглядом, измеряя его по канонам дестрезы. Геометрия была плачевной. Мальчишка был тощ, как церковная крыса в пост, и сутулился так, будто на его плечах лежал груз всех грехов рода Лейси. Для парадного строя он был годен примерно так же, как старая кобыла для турнира. В "пенсионеры" шли мужи с осанкой, за которую не стыдно перед послами Испании, с бородами, в которых можно спрятать выводок ежей, и с голосами, от которых дрожали витражи в Вестминстере. А этого... его же за алебардой не видно будет. Шагнет в строю — и запутается в собственных ногах, сбив всю шеренгу, как домино.
— Ваши имена он тоже написал? — спросил Оливер.

Ему нужно было время, чтобы пробить её броню. Он заговорил о перьях на руках, о мачехе-богине, о Бадб. Он вложил в голос горечь, когда упоминал Эвана — своего брата-близнеца. Это была его самая глубокая рана, и он выставил её напоказ, как нищий на паперти, зная, что такая «откровенность» покупает доверие дороже золота.
— Я — половина целого, — его голос стал глухим, как рокот прибоя. — Ковен вырвал кусок моей души, и эти татуировки — лишь попытка прикрыть брешь. В наших горах ворон — вестник богини войны. Я помечен, чтобы входить в туман и возвращаться.
Катриона слушала завороженно. Райн видел, как за её зелеными глазами ворочаются мысли. Она была идеальным игроком. Она принимала его правила, позволяя вести себя к особняку, но оставалась такой же недосягаемой и холодной, как те сказочные сокровища в недрах её гор. Сад дышал зноем и ароматами, но Райн знал: геометрия их встречи уже задана. Оливер Лейси и Джек Стоун ждали впереди, и этот «квадрат» обещал стать самой сложной фигурой, которую ему когда-либо приходилось чертить.

Поляна у стены, укрытая в тени старых, покрытых копотью вязов, всегда казалась Райну временным островком порядка в океане городского хаоса. Рыжий Хэмиш, сопя точно старый кабан, вынырнул из-за кустов и с грохотом приставил к столу второе кресло – для Катрионы. Его движения были лишены изящества, но полны той самой практичной силы, которую Райн ценил выше любых придворных манер. Впрочем, кое-что изменилось. Джек всё так же сидел на скамье и глядя на него, Райн невольно подумал, что мир определенно сошел с ума, раз уличный потрошитель с таким упоением впивается в строки Кастильоне. А вот Оливер Лейси куда-то исчез вопреки приказу. Неумение подчиняться – плохое качество для будущего гвардейца королевы.
— Госпожа. Ваше появление — истинная милость небес, — голос Джека прозвучал с той ленивой хрипотцой, которую он использовал, чтобы скрыть напряжение. Он отвесил глубокий, почти издевательски изящный поклон. Екатерина едва заметно качнула кикой. В её зеленых глазах, напоминавших омуты в верховьях замерзших рек, читалось странное сожаление. Райн поймал её взгляд, направленный на лишний кубок и дымящуюся миску с бараниной. «Геометрия не терпит пустоты, миледи», — подумал он про себя. Оливер Лейси был где-то рядом, четвертый угол их кровавого квадрата все еще оставался за рамками этой сцены, но его отсутствие ощущалось так же отчетливо, как запах серы перед грозой.
— Мистер Ловец. Рада встречать вас в более приятном месте, — заговорила московитка, и её акцент показался Райну мягким мехом, под которым скрыты острые когти. — Рада увидеть, что тюремное битьё не было так серьёзнее, чем мне думать вчера. Но если что не так лучше — знаете, бабка хорошо научить меня говорить... zagovarivat’ кости.
Райн хмыкнул, поправляя тартан.

«Чудесно. К вору и шотландскому диестро добавилась северная ведьма, умеющая шептаться с костями. Компания что надо, не хватает только недотыки из рода Лейси».
— Простите моё невежество, госпожа, я не уверен, что до конца постиг тонкости вашего... наречия, — отозвался Джек, и на его избитом лице промелькнула тень той самой наглой ухмылки, за которую в приличном обществе обычно бьют по этому самому лицу. — Но в одном вы правы: в Ньюгейте мастера заплечных дел бьют отнюдь не слабо. Знаете, это ведь искусство. Там работают люди широкой души, истинные любители своего ремесла. Они не просто машут дубинками, они вкладывают в каждый удар частичку своего черного сердца, стремясь достучаться до самой сути твоих ребер. Получают, так сказать, извращенное удовольствие от хруста человеческого естества.
Райн видел, как Екатерина окинула вора оценивающим взглядом. В её мире, пахнущем снегом и заговорами, починка сломанного явно ценилась выше, чем само разрушение. Она смотрела на Стоуна не как на человека, а как на важную деталь механизма, которую необходимо смазать и наладить.
«Связь квадрата», — мелькнуло в голове у Райна. Они были скованы одной цепью, и эта московитка уже начала плести свои невидимые нити, укрепляя их общую судьбу.
Он видел, как Катерина хмурится, и взгляд её, острый, словно скальпель прозектора, впивается в плоть вора. Там, под кожей Джека, затаилось нечто, от чего у Райна ныли зубы. Это был сгусток тени, чужеродный паразит, пульсирующий в ритме, который не имел ничего общего с биением человеческого сердца. Екатерина откинула широкий рукав своего летника. Её рука поплыла по воздуху, нежная и плавная, точно лебяжье перо, опускающееся на гладь горного озера. Московитка заговорила. Слова её лились на странном, певучем наречии, в котором Райну слышался шелест вековых кедров и рокот замерзающих водопадов. Это был заговор, древний и тяжелый, как камни Стоунхенджа. Она пела о горах, спящих под снежными шапками, о красном солнце и холодных ручьях.

— V nachale, vo vremya svyatoe-svetloe... — шептала она, и Райн видел, как под её ладонью заворочалась тень.
Червь под кожей Джека приподнял слепую, бесформенную морду и беззвучно заскрипел. Райн поморщился — этот звук отозвался в его собственной пустоте слева противным, свербящим зудом. Золото на руках Катерины вспыхнуло, она резко оборвала песню и швырнула ладонь к земле, словно стряхивая с пальцев невидимую слизь. Узкая лента травы под её рукой мгновенно пожухла, почернела и рассыпалась прахом, будто осень наступила здесь за долю секунды.
— Kakaja gadost', — безмятежно пожаловалась Катерина, поднимая на вора свои зеленые, как ведьмин огонь, глаза. — Заговор мочь помочь. Но не быстро, не просто. Этот червь не есть хотеть, чтобы с ним что-то будут делать. Ни уходить, ни спать. Но можно пробовать. Только надо чтобы вы спать — и не чувствовать боль. Потому что будет немного боль.
Райн хмыкнул, протягивая ей кубок с густым, рубиновым вином. Его движения были точными, выверенными по всем канонам дестрезы, но внутри он чувствовал, как векторы судьбы завязываются в узел, который невозможно развязать.
— Не в обиду Джеку, — задумчиво проговорил Райн, ловя на себе свирепый взгляд вора, — но я бы предпочел, чтобы эта зараза пока осталась с нами. По крайней мере, до тех пор, пока я не обрету уверенность, что наш любезный Ловец не растворится в лондонских туманах при первой же возможности. Больно, дружище?
Джек, чье лицо побелело от боли, продемонстрировал Райну средний палец — жест древний, интернациональный и не требующий перевода с латыни. Затем, издевательски прищелкнув пальцами, он выудил из воздуха спелое, наливное яблоко и предложил его Катерине.

Райн усмехнулся, наблюдая, как московитка принимает дар и задумчиво вертит яблоко в руках. Он понимал, что эта ведьма вернется к теме червя, и сделает это, когда его не будет рядом. Но пока что «квадрат» держался. Сопляк, шотландец, вор и ведьма — компания, достойная того, чтобы сам дьявол перекрестился, встретив их в темном переулке.
Над Лондоном повисло вечернее марево, в котором крики портовых зазывал и грохот телег мешались в нестройную, раздражающую слух какофонию. Райн чувствовал, как под кожей на загривке шевелятся мелкие волоски — предчувствие близкой грозы или очередной порции неприятностей, что в этих широтах было одним и тем же. Его «Воображаемый Круг» сейчас напоминал паутину, в центре которой запутались вор, ведьма и покойный астролог.
— Ладно, — Джек Стоун проворчал это, криво усмехнувшись. – И какие же у нас планы? Признаться, мне надо бы отлучиться в малину… То есть, в притон страшных разбойников, госпожа. Узнать, может из братвы кто чего слышал-видел. А завтра, ежели ночь переживу, то прогуляюсь по наводкам.
Катриона помедлила, задумчиво вертя в руках яблоко, точно это была не сочный плод, а держава московитского царя. В её зеленых глазах отражались векторы, которые Райн еще только пытался начертить.
—Аниса сегодня на рынке слышала, как одна торговка жаловаться другой, что не покупить сейчас ни зеркал волшебных, ни прочей утвари, с ангелами быть связать, или просто старое... как говорят, антик? А погулять и мы с удовольствием. И... на страшный разбойник тоже посмотреть интересно. Только в Лондоне грязный.

Райн едва заметно приподнял бровь. Желание московитки осматривать достопримечательности лондонского дна показалось ему столь же естественным, как желание волка записаться в церковный хор. Он чувствовал, что за этой просьбой кроется не простое любопытство, а холодный расчет лекаря, ищущего очаг заразы.
—  И когда-то хотеться посмотреть на Джона Ди. И на мистера Оливера Лейси.
—С удовольствием составлю компанию, в последнее время только и мечтаю познакомиться с Джоном Ди, — отозвался Райн, и в его голосе прорезался тот самый язвительный тон, за который в Эдинбурге его не раз пытались вызвать на дуэль. — Да и на мистера Оливера Лейси, признаться, тоже поближе посмотрел бы.
«Хочется понять, какого именно сорта навоз вложил в этот угол нашего квадрата господь бог».
— Очень страшных разбойников не обещаю, — вставил Джек, почти одновременно с Райном. — Но погулять... Почему бы и нет? Только вот...
Вор прищурился, окидывая взглядом Катерину: её шелковый летник, расшитую жемчугом кику и туфельки, которые стоили больше, чем всё годовое содержание этого сада. Райн тоже усмехнулся, представив, как это видение будет смотреться в трущобах Уайтчепела.
— В таком наряде, госпожа, мы с вами долго не прогуляем, — заключил Джек, почесывая шрам на щеке. —Я либо устану объяснять местным душегубам, что вы — не моя маруха, либо буду вынужден с этим согласиться, либо нас просто прирежут в первом же переулке.
Солнце, уставшее бороться с лондонским смогом, окончательно закатилось за нестройные ряды крыш, оставив после себя небо цвета гноящегося синяка. В саду шотландского подворья тени удлинились, становясь острыми и колючими, точно пики гвардейцев. Райн наблюдал за Катериной. Московитка хмурилась, и в её зеленых глазах отражалось такое искреннее непонимание местных реалий, что это почти вызывало симпатию — чувство для Райна редкое и крайне непрактичное.
— Не прилично, но я мочь надеть, что нужно, — проговорила она, и её брови сошлись у переносицы в суровой складке. — Но — маруха? «Doksi»?  Что это? Учение? Религия? Это что-то английское? Если я — ортодокси, то всё хорошо, а если ты объясняешь, что нет, то я — гетеродокси, и тогда могут прийти ортодокси, и?..
Джек Стоун криво усмехнулся, и свежая царапина на его щеке дернулась, придавая лицу выражение хищного веселья. Райн невольно залюбовался этой геометрией порока — вор был честен в своей низости, что в этом городе фальшивых кружев ценилось выше любого благочестия.
— Понимаете ли, госпожа, в наших краях, где солнце видит только тот, кто залез на шпиль собора, марухой кличут боевую подругу вора или налетчика, — голос Джека стал вкрадчивым, как шепот ножа, приставленного к горлу. — Это та, что будет греть твою койку в вонючей ночлежке, пока ты не попадёшься, и та, что первой побежит сдавать тебя страже за три шиллинга, когда прижмет. Она — и жена, и подельница, и проклятие. Она умеет прятать краденое в таких складках своего тела, о которых вы, при всем вашем воображении, даже не догадываетесь.
Катерина моргнула, явно пытаясь уложить в голове образ женщины, прячущей кошельки в складках и одновременно являющейся частью религиозного раскола. Райн почувствовал, как уголки его губ дернулись в невольной улыбке. Логика московитки была столь же прямолинейна и опасна, как удар бердыша.
—Джек имеет в виду, что вам будет совсем неприлично, если ему, для вашей же безопасности, придется признать, что вы… хм… его любовница или почти жена, — вмешался Райн, поправляя плед на плече. Серебряный череп ворона тускло блеснул в сумерках. – Поэтому он просит, чтобы вы выглядели, как можно менее привлекательно, что будет сложно. Скрывать-то такую красоту! И как можно более – мальчиком. Чтобы не привлекать лишнего внимания. Ортодоксы и прочие евреи тут не причём.
Катерина склонила кику, и в этом жесте было что-то от покорности стихии, которая лишь на время затихает перед штормом. Райн чувствовал исходящую от неё силу — холодную, древнюю, не знающую компромиссов дестрезы.
— Я могу одеться, как можно более мальчиком, — наконец согласилась она. — Завтра с утра. Никита Кириллович весь день будет занят в посольстве.
«Замечательно».
Райн наблюдал за тем, как в глазах московитки вспыхивает нечто, чего он никак не ожидал там увидеть — не холодный расчет и не страх перед зазеркальной плесенью, а подлинный, почти детский азарт. Катриона явно была из тех женщин, что не боятся запачкать подол, если на кону стоит стоящее приключение, а уж мужское платье для неё явно не было в новинку.
Джек, меж тем, откланялся, растворяясь в сгущающихся сумерках с невозможной грацией, точно сточная крыса, почуявшей наживу. Райн проводил его долгим, задумчивым взглядом, потирая натруженное запястье.
— Не хотите посетить нашу библиотеку, госпожа? — проговорил он, не скрывая вкрадчивой меланхолии, которая так хорошо сочеталась с запахом старой бумаги и пыли. — Хэмиш ворчит, что там только что появился… лишний угол. И могу ли я после этого иметь честь предложить вам поужинать?
— Не откажусь, — согласно кивнула Катриона. — Иначе получится, что все углы связаны, но не все углы знакомы. Если узор начать, то его надо доводить до конца.
Это были воистину золотые слова. Геометрия не терпела незавершенности.
Они двинулись к массивным дверям посольства. Воздух становился всё холоднее, и Райн чувствовал, как пустота внутри него привычно тянет за ребра. Он думал о том, как Катерина будет смотреться в штанах и куртке подмастерья.
«Слишком много грации для мальчишки, — мелькнуло в его голове. — Джеку придется учить её харкать сквозь зубы и чесать загривок, иначе любой нищий в Уайтчепеле поймет, что перед ним не оборванец».
Внутри посольства пахло воском, старым камнем и тем особым сортом скуки, который цветет только в дипломатических представительствах. Но сегодня эта скука была разбавлена предвкушением крови и черного стекла. Райн вел Катриону мимо гобеленов, которые в неверном свете редких факелов казались живыми и дышащими. Тени на шероховатых стенах вытягивались, превращаясь в причудливые, изломанные фигуры — старую гвардию проказников, чьи лики были вышиты на ткани с той суровой прямотой, которую Райн уважал куда больше нынешней придворной слащавости. Здесь пахло старой, как сами горы, магией — той, что не нуждается в латыни, а говорит на языке ветра и крови.
Его «Воображаемый Круг» вибрировал, фиксируя каждый шорох и каждое колебание пламени. Райн чувствовал, как Катерина впитывает эту атмосферу, признавая её своей. Они были из одного теста — дети окраин, где колокольный звон бессилен против шепота древних лесов. У дверей библиотеки запах сменился. Сухой пергамент и старая кожа переплелись в аромат знаний, которые Райн считал одновременно и спасением, и проклятием. Он знал – чернильные знаки на бумаге порой жаждут крови похлеще любого демона из зазеркалья.

Райн остановился у массивных дубовых створок. Его рука легла на кованую ручку, но он не спешил открывать. Геометрия их общего пути становилась всё более запутанной, и Райн начинал понимать, что в этой драке классические позиции ему не помогут.
— Простите меня, — голос прозвучал глухо. — Видит Бадб, если бы мир держался на моем желании, а не на старой стали и ломаных векторах судьбы, я бы не двинулся с места до самого рассвета. Но время требует, чтобы я ушел именно сейчас, когда этот проклятый дом наконец-то перестал казаться мне склепом.
Он коротко, резко склонил голову, и в этом жесте было больше шотландской верности, чем во всех поклонах английского двора.
— Мне пора отдать дань воинскому правилу. Вечер — время стали. Хэмиш исполнит любой ваш приказ. А я обещаю вернуться к ужину.
Райн распахнул двери, впуская Катерину в царство книг, где в углу, точно испуганный птенец в гнезде хищника, уже маячил бледный силуэт Оливера Лейси. Задержал взгляд на московитке еще на мгновение, запоминая её образ, и исчез в полумраке галереи, оставив себе лишь легкий запах оружейного масла и горькое послевкусие несказанных слов.

Райн сидел в полумраке сада, вдыхая тяжелый, въедливый запах оружейного масла и старой кожи. Перед ним на коленях покоилась рапира — холодная, верная подруга, не знающая капризов и не задающая лишних вопросов. Он медленно проводил промасленной тряпицей по клинку, и этот монотонный ритм помогал его разуму выстраивать иные, не боевые векторы. Мысли его, вопреки обыкновению, крутились не вокруг «Воображаемого Круга» Агриппы, а вокруг образа московитки, чьи зеленые глаза всё еще стояли перед его внутренним взором, точно два колдовских огня в тумане.
«А ведь не такая уж она и злобная ведьма, эта Катриона», — подумал Райн, и на его губах заиграла кривая, исполненная горького цинизма ухмылка. Он привык, что женщины её склада пахнут либо серой и интригами, либо дешевыми приворотными зельями. Но от этой веяло чистотой первозданного льда и силой, которую нельзя купить за золото или вымолить у святых. Она была остра, как дага, и столь же надежна в своей холодности.

Райн поймал себя на мысли, которая в устах любого другого шотландца прозвучала бы как святотатство: не будь эта северная красавица замужем за своим Никитой Кирилловичем — человеком, чье имя звучало для Райна как скрип несмазанных ворот, — он бы, пожалуй, рискнул приударить за ней. Не ради политики и не ради спасения Квадрата, а просто потому, что в её присутствии пустота слева, там, где должен был стоять Эван, на мгновение переставала так неистово ныть. Она была достойным противником в танце, который Райн называл жизнью, и он не отказался бы проверить, насколько горячим может быть лед, если его правильно разжечь.
«Но судьба — девка со скверным чувством юмора», — Райн с тихим звоном вложил рапиру в ножны. Дома, среди унылых скал и вечных дождей, его дожидалась Маргарита Дуглас. Нареченная, выбранная семьями в те времена, когда сам Райн еще подтирал нос краем тартана. Маргарита была старше его на добрых пять лет — солидная, дородная девица с тяжелым подбородком и взглядом женщины, которая уже распланировала все его будущие измены и заранее их простила. Она ждала его, как старая кобыла ждет овса, пока их кланы вели бесконечные, нудные переговоры о приданом, выторговывая каждый акр пастбищ и каждую голову скота. Маргарита Дуглас была воплощением долга, скучного и неизбежного, как похмелье после праздника святого Андрея.
— Эх, Мэг, — пробормотал Райн, поднимаясь и поправляя пояс. — Если бы ты знала, какие черти нынче водятся в лондонских садах, ты бы самолично примчалась сюда с мешком соли и святой водой. Хотя нет, ты бы просто сидела и ждала, пока я вернусь, чтобы высказать мне всё, что думаешь о моей пунктуальности.
Он представил себе этот их будущей брак и брезгливо поморщился. В нем не было ни изящных углов, ни стремительных выпадов — только вязкое болото обязательств. На фоне этой серости Катриона Волкова казалась вспышкой молнии, короткой и опасной.

26 июня 1559 г.

Лондонское утро не наступало — оно медленно и неохотно выцеживалось из серого, как несвежая овсянка, неба, просачиваясь сквозь липкий, пахнущий дегтем и застарелым отчаянием туман. Сырость, эта неизменная спутница английской столицы, пробиралась под кожу, кусала суставы и заставляла камни посольского сада плакать мутными слезами. В этом молочном мареве очертания кривых вязов казались щупальцами затаившихся чудовищ, а шорох Темзы за стенами походил на хриплое дыхание умирающего великана.
Райн сидел на толстой, покрытой лишайником ветке старого дуба, вцепившись босыми пальцами ног в шероховатую кору. На нем были лишь широкие штаны из грубого полотна, а голый торс подставлял утренней измороси хитросплетение татуировок. Спать не хотелось. Сны в этом городе пахли гарью и зазеркальной гнилью, поэтому Райн предпочел им одиночество на высоте десяти футов, где геометрия ветвей создавала хоть какую-то иллюзию естественного порядка.
— Ты погляди на него! — Громовой бас Хэмиша разорвал тишину, как палаш разрывает дешевое сукно. — Сидит, как леший на выпасе! Слезай сейчас же, Райн, или я срублю это дерево к чертовой матери вместе с твоей скоттской гордостью!
Райн лениво приоткрыл один глаз и посмотрел вниз. Хэмиш, в своем неизменном рыжем неистовстве, походил на разгневанного лесного медведя, которому в берлогу подбросили тухлую рыбу. Он стоял, широко расставив ноги, и яростно тряс кулаком, в котором позвякивал тяжелый кошелек.
— Тише, родич, — Райн едва заметно улыбнулся. — Ты орешь так, будто тебе в штаны заползла гадюка, причем не просто гадюка, а английская, с королевским патентом на кусание задов. Что случилось? Неужели лондонские феи наконец-то обратили внимание на твою сомнительную красу?
— Феи! — Хэмиш чуть не захлебнулся собственным возмущением. — Твой этот... «угол квадрата», чтоб его черти в дегте искупали! Этот висельник, этот недоумок Стоун! Он только что, понимаешь, только что пытался обчистить меня прямо в саду! Клянусь Андреем, я почти успел свернуть ему шею, но он ускользнул, как сопля в масло!

Райн хмыкнул, поправляя равновесие. Внутренний вектор его настроения медленно полз вверх, несмотря на зуд в области татуировок.
— И что же? — осведомился он, глядя на туман сквозь пальцы. — Ты теперь безутешен, потому что лишился своего любимого куска железа? Или ты переживаешь, что Джек нашел твой заветный кошелек с медными пуговицами, которые ты выдаешь за золотые экю в тавернах?
— Да в том-то и фокус, что всё на месте! — Хэмиш затряс кошельком еще яростнее. — Он ушел! Повернулся, отвесил поклон, как проклятый милорд, и растворился в тумане. А через секунду я чувствую — тяжесть на поясе. Опускаю глаза — и нож на месте, и эта кожаная калита висит, как влитая. Он его украл, Райн, я готов поклясться на костях деда! Он его вытащил, а потом вернул обратно! Это издевательство! Это... это оскорбление достоинства горца!
Райн не выдержал и коротко, сухо рассмеялся. Звук его смеха, лишенный привычного холода, заставил пару ворон на соседней крыше недовольно каркнуть.
— Хэмиш, дорогой мой, ты просто не ценишь изящность момента, — Райн свесил одну ногу с ветки, качая ею в воздухе. — Джек не просто вор, он — поэт действия. Тебе оказали честь. Тебя использовали как тренажер для оттачивания мастерства, за которое в Сити платят головами. Ты понимаешь, какая это геометрия? Линия туда, петля обратно, безупречный круг движения. Он просто проверил, не заржавел ли ты в лондонских пудингах.
— Я ему проверю! — прорычал Хэмиш, утирая пот с красного лба. — Я ему так проверю, что у него позвоночник в сапоги осыплется! И ты, Райн... Ты сидишь там, в одних портах, как голодранец, и еще шутки шутишь! Где твоя стать? Где достоинство лэрда?

— Моя стать сейчас наслаждается отсутствием шнуровок и этикета, — парировал Райн, потягиваясь так, что кожа на груди натянулась, обнажая каждую жилу. — В этом городе, Хэмиш, достоинство — это такая штука, которую лучше держать в ножнах, чтобы не заляпать грязью. А Джек... Джек молодец. Если он может украсть твой кошелек и вернуть его так, что ты заметил это только через минуту — значит, у него всё в порядке с пальцами. А нам нужны ловкие пальцы.
— Пальцы! — Хэмиш сплюнул в мокрую траву. — Я эти пальцы ему в узлы завяжу! Он ведь еще и издевается, Райн! Говорит, что мой кошелек пахнет козлиным сыром и невыполненными обещаниями!
Райн только лениво хмыкнул. От козьего сыра он бы не отказался. Но спускаться вниз, в росу и объятия Хэмиша? Увольте.
— Ну, насчет сыра он, положим, прав. Тебе давно пора сменить рацион. А насчет обещаний... Скажи спасибо, что он не украл твои штаны. Представь, какой бы это был удар по твоей репутации — бегать за вором по посольству, сверкая белизной окороков на потеху английским стражникам. Это бы не уложилось ни в одну дестрезу, даже в самую авангардную.
Хэмиш открыл было рот, чтобы выдать очередную порцию ругательств, но лишь безнадежно махнул рукой.
— Сумасшедший дом, — заключил он, убирая кошелек поглубже за пояс. — Один — зазеркальный философ, второй — цирковой щипач. Как мы с вами собираемся спасать Британию, я не знаю. Скорее уж мы её окончательно опозорим.

— В этом и есть план, Хэмиш. Мир, который потерял смысл, нельзя спасти серьезной миной. Его можно только запутать еще сильнее, пока он не выплюнет нас обратно. Иди, вели приготовить эль. И проследи, чтобы Джек не украл из него хмель — от этого прохвоста всего можно ожидать.
Райн не стал прыгать вниз. Вместо этого он поглубже вжался лопатками в узловатый ствол дуба, поудобнее перебросил босую ногу через сук и снова прикрыл глаза. Внутренний холод, тот самый, что всегда гнездился слева, вдруг кольнул острой, как обломок льда, иглой. И это не был хлад бездны или шепот Эвана. Это было нечто куда более приземленное и оттого мерзкое — едкое, как неразбавленный уксус, чувство, которое Райн с неудовольствием опознал как ревность.
— Сгинь, Хэмиш, — бросил он вниз, не меняя позы. —Джек просто разминает кости. Или ты думал, что Ловец Снов будет сидеть в углу и вышивать крестиком, пока ты почиваешь на лаврах своего праведного гнева?
— Да пущай разминает! — донеслось снизу сердитое ворчание. — Только подальше от моего имущества!
Райн его почти не слышал. Его мысли, послушные и расчетливые, вдруг выстроили вектор в сторону русского подворья. Джек. Пронырливый, быстрый, как ртуть, лондонский вор, который за сорок две секунды проживает маленькую жизнь. Райн отчетливо представил, как этот прохвост, сверкая своей наглой ухмылкой и свежим шрамом на щеке, уже вовсю вьется вокруг московитки. Катриона... Екатерина. Женщина-лед под знаком Скорпиона.
«Наверняка он уже там», — подумал Райн, и пальцы его невольно впились в кору дерева. — Рассказывает ей гекзаметры про Ахилла-растрёпу, демонстрирует ловкость рук и заглядывает в ее изумрудные глаза, в которых замерзли тени предков. Пока я здесь высиживаю яйца на ветке, как заправская клуша, этот висельник вскрывает замок ее настороженности».

Это было иррационально. Это не укладывалось в безупречную геометрию. Но мысль о том, что Джек может оказаться в «центре круга» Катрионы раньше него, вызывала у Райна желание немедленно спуститься и сломать вору еще пару ребер — чисто из соображений симметрии.
— Что, лэрд, — снова подал голос Хэмиш. — Никак призадумался, не спер ли наш «друг» еще и твое спокойствие вместе с моими деньгами?
— Мое спокойствие, Хэмиш, стоит дороже всего твоего скарба вместе с твоим боевым конем, у которого бантики в хвосте, — Райн открыл глаза, и недовольно вздохнул. — Я думаю о Ди. О старом Джоне, который превратился в овощ, предварительно изгадив пол собственной кровью.
Он перевел взгляд на серую громаду города, что высилась за стенами сада. Мортлейк. Башня, где время завязалось в узел.
«Если зеркало — это пробоина, а Ди — тот, кто стоял у руля, — Райн начал привычно расчерчивать ситуацию в уме. — То по его виду можно понять направление течения. Когда мы пойдем к нему, мне нужно увидеть не просто старика в трансе. Мне нужно увидеть векторы его оцепенения. Куда направлен его взгляд? Не в точку на стене, а в какую из сфер? Если его тело — это отражение разрушенного макрокосма, то паралич должен иметь свою структуру. Как застыли его руки? Если ладони раскрыты — он отдавал. Если сжаты — пытался удержать то, что удержать невозможно».
Райн представил себе кататонического доктора. Лицо, лишенное смысла, оболочка, из которой «плесень» выпила всё содержание. Он снова посмотрел вниз на Хэмиша, который всё еще стоял, подпирая плечом ствол дуба.
«А если Джек к тому времени не вернется с русского подворья, сохранив свою голову на плечах, я лично выпишу ему стих гекзаметром на надгробии. На гэльском. Чтобы он в аду мучился, пытаясь его перевести».

Лондон, если смотреть на него через призму благородного квартала Стрэнд, пытался казаться чистым, точно застиранный до дыр воротник бедного клирика. Здесь зловоние Темзы, напоминавшее дыхание утопленника, забивали ароматы цветущих садов и тяжелые, душные испарения французских духов, доносившиеся из окон особняков. Райн шел по мостовой, и его сапоги выстукивали по камню ритм, который казался здесь чужеродным, слишком четким и честным для этих мест. Дорога к Уайтхоллу пролегала мимо дворцов, чьи фасады были вычурны и нелепы в своей попытке достичь небес. Райн скользил взглядом по каменным завиткам и портикам, невольно выстраивая линии и углы. Геометрия этих зданий была лживой: за ровными рядами окон скрывались лабиринты коридоров, где интриги плелись быстрее, чем кружева на рукавах местных франтов. Ему казалось, что сами стены здесь пропитаны ядом и патокой.
Чем ближе он подходил к королевской резиденции, тем ярче становились краски. Вдоль дорожек, усаженных аккуратно подстриженным самшитом, стайками порхали фрейлины. В своих необъятных фижмах, расшитых жемчугом и канителью, они походили на диковинных насекомых, чье единственное предназначение — украшать собой этот фасад жизни. Ткани их платьев — атлас цвета «влюбленной жабы» и бархат оттенка «испуганной нимфы» — переливались на скудном английском солнце.

Райн чувствовал на себе их взгляды — острые, как швейные иглы. Девицы, прикрываясь веерами из страусиных перьев, кокетливо стреляли глазками. Клетчатый плед, перехваченный на плече серебряным черепом ворона будоражил их воображение куда сильнее, чем напудренные парики придворных кавалеров. Одна из них, рыжая, как лисица, и с кожей белой, словно свежее молоко, замедлила шаг, позволив тонкому шелковому платку соскользнуть с её ладони прямо под ноги Райну.
— Осторожнее, леди, — Райн подхватил платок кончиком ножен, не сбавляя шага, и ловким движением перебросил его девице на веер. — В этом городе даже кусок шелка может стать удавкой, если вовремя его не подобрать. А ваши глаза, клянусь Андреем, бьют точнее, чем аркебуза, но я сегодня, увы, без доспехов.
Девица прыснула, скрыв личико за перьями, а Райн уже миновал ворота Уайтхолла, оставив за спиной шлейф из аромата мускуса и подавленных вздохов.

Кабинет Уолсингема встретил его ослепительным светом. Это было неожиданно после полумрака коридоров. Огромные окна, лишенные тяжелых портьер, впускали внутрь столько солнца, что пылинки в воздухе казались мириадами крошечных искр. Стены, выкрашенные в светлые тона, и отсутствие гобеленов делали комнату сродни лекарской. Здесь не было теней, в которых можно было бы спрятать кинжал или ложь. Сам Френсис Уолсингем сидел за столом, заваленным свитками, и выглядел в этом море света как черная дыра, поглощающая всякую радость бытия. На нем был строгий черный дублет из плотного сукна, без единой лишней складки, без золотого шитья или кружев. Белый воротник-фреза, крахмальный и жесткий, подпирал его подбородок, заставляя держать голову неестественно прямо.
Райн замер на пороге, прищурившись от блеска. Уолсингем поднял голову. Его смуглое лицо, лишенное эмоций, казалось вырезанным из старого дуба. Темные, глубоко посаженные глаза смотрели холодно и аналитически, точно взвешивая душу Райна на аптекарских весах. Несмотря на молодость — а Френсису было немногим больше двадцати семи, — он выглядел старше. В его облике сквозила та самая аскетичная суровость, которая делает людей либо святыми, либо величайшими палачами в истории.

— Вы заставили себя ждать, лэрд Райн, — голос Уолсингема был тихим и ровным, без тени раздражения, что пугало куда сильнее крика. — Надеюсь, прогулка по садам доставила вам удовольствие.
— О, безусловно, сэр Френсис, — Райн прошел в центр комнаты, чувствуя, как его тень ложится на чистый пол, точно грязное пятно. — Ваши фрейлины столь прелестны, что я едва не забыл, зачем пришел. Одна даже пыталась поймать меня на платок.
Уолсингем не улыбнулся. Он вообще, казалось, не знал, что такое улыбка. Его длинные, сухие пальцы коснулись края пергамента.
— Оставьте свои шутки для «Хромого гуся», лэрд. Здесь они вянут, не успев расцвести.  Времени мало. Плесень не ждет, пока вы обменяетесь любезностями с висельником. Мои люди доносят, что в доках начали находить тела без единой царапины, но с лицами, на которых стерты даже морщины. Люди-пустышки.
— Значит, пора начинать наш танец, — Райн выпрямился, и его взгляд на мгновение стал таким же холодным, как у собеседника. — Раз уж я четвертый угол вашего квадрата, скажите мне, сэр Френсис... когда мы найдем остальные осколки зеркала, кто из нас первым сойдет с ума? Вы, со своей верой в порядок, или я, со своей геометрией, которая бессильна против хаоса?
Уолсингем молчал долго, и это молчание было тяжелым, точно могильная плита, придавившая едва зародившееся в кабинете эхо. Он медленно встал, подошел к окну и заложил руки за спину. Черный силуэт на фоне ослепительного света казался трещиной в мироздании.

— Вы проделали достойную работу, лэрд Райн, — произнес он, не оборачиваясь. Голос его был ровным, но в нем прозвучала редкая, сухая нота признания, похожая на скрип старой кожи. — Собрать этот квадрат из обломка человеческой судьбы, вора и московитской ведьмы — задача, которая поставила бы в тупик моих лучших гончих. Вы не просто нашли их. Вы заставили их встать на те позиции, что отвел им рок. Это… ценное умение. Организовать хаос так, чтобы он начал работать на корону.
— Оставьте похвалы для своих молитвенников, сэр Френсис, — Райн поморщился, поправляя на плече фибулу-череп. — От вашего меда у меня изжога. Вы ведь позвали меня сюда не для того, чтобы чесать мое самолюбие, которое и так раздуто до размеров доброго бочонка эля. У вас в глазах застыл новый приказ, и, клянусь Андреем, он мне не понравится.
Уолсингем обернулся. Его лицо оставалось неподвижным, но в глубине зрачков шевельнулась ледяная решимость. Он подошел к столу, взял чистый лист пергамента и, обмакнув перо в чернильницу, быстро начертал несколько строк. Скрежет пера по бумаге звучал как заточка кинжала. Затем он прижал к воску тяжелую печать с личным гербом и гербом государственного секретаря.

— Лондон — это город правил, которые сейчас лопаются, как гнилые нити, — тихо сказал Уолсингем, протягивая Райну документ.
Райн принял пергамент, пробежал глазами по строкам и присвистнул.
— «То, что сделал предъявитель сего, сделано по моему приказу и для блага государства»… Ого. Сэр Френсис, вы выдаете мне индульгенцию на любые грехи? Вы хоть понимаете, что с такой бумагой я могу сжечь половину Сити и сказать, что это было необходимо для проветривания помещений?
— Эта бумага — ваш щит и ваш саван, — отрезал Уолсингем. — Она дает вам право открывать любые двери и закрывать любые рты. Если вы не справитесь, я буду первым, кто отречется от этого письма и отправит вас на Тауэр-Хилл.
Райн сложил пергамент и засунул его за обшлаг дублета, криво усмехнувшись. Он медленно обошел вокруг стола, словно сокращая дистанцию в фехтовальном круге, и остановился прямо напротив Уолсингема. Его взгляд, острый и холодный, впился в неподвижное лицо государственного секретаря.
— Бумага — это понятно, это сухая логика боя, — Райн понизил голос, и в нем прорезались опасные нотки бури над Портенкроссом. Отцовские, рокочущие и грозовые. — Но есть еще одна переменная в вашем уравнении, сэр Френсис, которая не дает мне покоя. Оливер Лейси. За каким дьяволом вы навязали мне этого щенка? Зачем поручили его воспитание человеку, чей единственный педагогический прием — это удар эфесом по затылку за неверный шаг?

«Геометрия унижения, — желчно размышлял Райн, вжимаясь скулой в склизкую выбоину. — Если я когда-нибудь еще раз заикнусь о том, что скрытность — это добродетель… Интересно, входит ли в понятие "доминирование над клинком" умение не захлебнуться в супе из нечистот до того, как сталь покинет ножны?»
Он покосился вправо, где в тенях угадывался бесформенный силуэт Хэмиша. Тот, лишившись своей рыжей бороды и теперь напоминавший бритого налысо медведя, двигался вперед с грацией змеи. Грязь на его лице перемешалась с копотью, превращая его в идеальное пятно. Но даже сквозь этот слой Райн ощущал его яростное сопение, которое на языке горцев означало: «Если я когда-нибудь поймаю того, кто придумал этот план, его кишки будут украшать ближайший вяз». Как ни странно, при всех внушительных габаритах родича, он был бесшумен, как паук в паутине. Сказывалась выучка чтимого батюшки.
Роб Бойд всегда был человеком странного ума. Пока другие лэрды спорили о чистоте молитвы, он тратил фамильное золото на эксперименты с ткацкими станками и минеральными красителями. Итогом стал этот чертов призрачный доспех, в котором Райн сейчас полировал брюхом Саутварк. Плотная саржа была расшита по схеме «ломаного контура» — хаотичные пятна цвета заплесневелого камня, речной тины и угольной тени «разбивали» силуэт, превращая человека в груду строительного мусора. Это была одежда гарнизона Портенкросса и армии вице-короля Ирландии,  гений магистра Циркона, воплощенный в нитках и грязи. Кожаные вставки на локтях и коленях сейчас были единственным, что спасало Райна от соприкосновения с лондонской историей, а бесчисленные карманы с потайными клапанами позволяли нести на себе целый арсенал, не издав ни единого металлического звука.

«Твой батюшка - великий человеком, Райн, но я уверен, что он изобретал это тряпье не для того, чтобы в нем изображали речных угрей. У меня в кармане, кажется, поселилась лягушка. И она, судя по вибрации, недовольна жильем ничуть не меньше, чем я».
Впереди, за выщербленной аркой бывшего трапезного зала, дрожал свет. Но Гидеон Харт-Пьюрифайт не ждал торговцев. Он занимался чем-то куда более жутким, хоть лицо у него и было. В центре зала, на месте, где когда-то стоял алтарь, Гидеон соорудил некое подобие виселицы, но вместо петли на ней висел огромный, грубо вытесанный из светлого дуба крест, подвешенный на железных цепях. Под ним, на каменных плитах, Гидеон расставил чаши с белым песком, вычерчивая линии, которые Райн опознал мгновенно. Это была геометрия пустоты, зеркальное отражение кругов Ди. С теми же ангелами, демонами, но без квадрата имен. Вместо имен стояли те же руны и зодиаки.
Фанатик держал в руках длинную иглу, к которой была привязана тонкая серебряная нить. Он не молился — он шил. Перед ним, прикрученный к кресту, находился человек — или то, что от него осталось. Это был один из несчастных, чью суть уже начала пожирать плесень смыслов, его глаза были затянуты белесой пеленой, а изо рта доносилось лишь бессвязное бульканье. Гидеон методично протыкал иглой кожу несчастного, продевая нить сквозь плоть и привязывая ее к звеньям цепей.

— Чистота требует жертвы, — шептал Гидеон, и этот голос, усиленный акустикой пустых сводов, хлестнул Райна по ушам хуже бича. — Мы вытянем из тебя ложь, брат мой. Мы создадим пустоту, в которую обсидиан войдет как влитой. Ты станешь сосудом. Ты станешь формой для черного зеркала.
Райн почувствовал, как внутри него всё сжалось. Пустота слева отозвалась резким холодом, предупреждая, что Гидеон не просто мучил бедолагу. Он создавал живой магнит для осколков зеркала.
«Он вышивает по живому мясу свою проклятую доктрину, — Райн сжал рукоять скин ду так, что побелели костяшки. — Посмотри на векторы... он не просто шьет, он натягивает нити так, чтобы они резонировали с частотой бездны. Этот несчастный — не человек для него, это просто антенна, которая должна поймать зов обсидиана. Гидеон не хочет купить камни, он хочет, чтобы они сами приползли к нему, привлеченные этой мукой. Некрасивая, изломанная геометрия духа. Ирония судьбы: я прополз пол-акра по дерьму, чтобы увидеть, как протестантский фанатик превращает живое тело в ритуальный чертеж».
Гидеон отложил иглу и взял тяжелую кадильницу, из которой валил не ладан, а едкий, желтоватый дым селитры. Он начал обходить крест, и серебряные нити подрагивали в такт его шагам, издавая едва слышный, кристаллический звон. Райн видел, как песок в чашах под крестом начал приходить в движение, складываясь в узоры, напоминающие морозные цветы на окнах. Гидеон внезапно остановился. Его голова дернулась, точно у птицы, уловившей далекий крик. Он медленно повернулся к арке, где затаились шотландцы, и его глаза в тусклом свете свечей показались Райну двумя провалами в ничто.

«Не дышать, — приказал себе Райн, ощущая, как пятнистая одежда буквально вплавляет его в серый камень. — Мы камни. Мы грязь. Мы ничто».
Серебряная нить, натянутая между скрюченными пальцами Гидеона и плотью несчастного, внезапно ожила. Она не просто дрогнула — она запела тонким, режущим слух звуком, вибрируя так сильно, что по воздуху пошли видимые глазу круги. Райн затаил дыхание, лихорадочно просчитывая траекторию. Вектор смещался от Вестминстера к докам, забирал выше, к Сити... Это был поиск. Настоящая оккультная навигация в море лондонского хаоса. Нить описала в воздухе широкую, торжествующую дугу, указывая куда-то в сторону Темзы, туда, где за густым туманом скрывались глотки портовых кранов.
«Ну же... — мысленно подгонял Райн, впиваясь взглядом в дрожащее серебро. — Покажи, где Сердце. Дай мне точку опоры, и я переверну этот проклятый город».
Но в тот самый момент, когда дуга должна была замкнуться и зафиксировать цель, серебро вдруг тускло мигнуло. Вибрация сменилась предсмертным хрипом металла. Нить, еще секунду назад казавшаяся живым лучом, внезапно обмякла, посерела и бессильно опала на грязные плиты, точно дождевой червь, брошенный на раскаленную сковороду. Свет в зале мгновенно сделался плоским и мертвым. В наступившей тишине звук упавшей кадильницы показался Райну громом небесным.

— Нет... — выдох, полный нечеловеческого отчаяния, сорвался с губ Гидеона. — Нет! Этого не может быть! Моя вера была чиста! Мой узор был безупречен!
Фанатик уставился на свои пустые ладони так, словно из них только что вырвали ключи от Рая. Его лицо, еще мгновение назад озаренное экстазом, теперь напоминало посмертную маску из серого гипса.
— Господи, за что ты лишил меня своего ока?! — взвыл Гидеон, и этот вопль, полный утробной боли, заставил Хэмиша рядом невольно вжать голову в плечи. — Где ложь?! В ком из вас затаилась скверна, прервавшая зов?!
Гидеон рухнул на колени прямо в ритуальный песок, не заботясь о том, что пачкает свой безупречно черный кафтан. Он начал биться лбом о холодные камни, издавая звуки, средние между рыданием и звериным воем.
«Геометрия краха, — холодно зафиксировал Райн, чувствуя, как предвкушение медленно сменяется привычным спокойствием. — Вектор оборвался. Плесень смыслов оказалась сильнее его фанатизма, или же... само Зеркало не пожелало быть найденным таким способом. Как быстро вера превращается в истерику, когда бог не отвечает на вызов в назначенный час».
— Очисти меня... помилуй меня... — бормотал Гидеон, захлебываясь слезами и молитвами. — Я найду их, Господи. Я выжгу весь этот город, если понадобится, но я соберу твой лик из осколков!
Он начал раскачиваться, выкрикивая псалмы с такой яростью, что изо рта полетела пена. Это было зрелище одновременно жалкое и пугающее — человек, чей мир только что схлопнулся в точку, пытался собрать его обратно с помощью колен и разбитого лба.

«Уходим», — Райн подал знак кузену, осторожно начиная пятиться в темноту галереи.
Сейчас Гидеон был наиболее опасен. Когда такие, как он, не находят истину в небесах, они начинают искать виноватых на земле. Райн узнал главное: Гидеон был слеп. Его нить погасла, не дотянув до цели каких-то пары миль. Но Райн запомнил дугу. Он запомнил, где она начала ломаться.
Они начали медленное, позорное отступление по той же самой жиже, по которой приползли сюда. Райн чувствовал, как каждый дюйм этого пути вбивает в его голову одну простую мысль, что мир не спасается молитвами и не вычисляется только углами.
«Прости, отец, — думал он, чувствуя, как грязь Саутуорка липнет к его куртке. — Твой ломаный контур помог нам выжить в этой дыре, но он не поможет мне найти то, что скрыто в тумане Гленголла. Мне нужен Ловец Снов. Мне нужен Джек, который умеет видеть не только нити, но и тех, кто их обрывает».
Когда они наконец выбрались за пределы монастырской ограды и холодный ночной воздух, пахнущий всего лишь речной гнилью, а не безумием, ударил им в лица, Хэмиш шумно выдохнул и сплюнул.
— Райн, — прохрипел он, потирая бритый подбородок. — Клянусь Андреем, я никогда больше не буду жаловаться на скучные проповеди. Лучше три часа слушать про грехопадение овец, чем еще минуту смотреть на то, как этот святоша шьет по живому. Мы идем в кабак? Пожалуйста, скажи, что мы идем туда, где есть эль и нет серебряных ниток.

Тяжелая птица опустилась на его плечо так внезапно и властно, что Райн даже не вздрогнул — лишь привычно сместил центр тяжести, подстраиваясь под вес вестника. Птица склонила голову, и в ее бусине-глазу Райн увидел отражение собственного изгвазданного лица.
Уайтчапел. Дом лекаря. Забрать. Сопроводить в посольство.
Птица резко сорвалась с места, обдав Райна запахом хвои и старого льда, который на мгновение перебил даже вонь Саутварка.
Геометрия планов летела к чертям. Райн прикрыл глаза. Если Катриона застряла у врача и не может вернуться домой самостоятельно, значит, Джек не слишком способен ходить. Вор, конечно, был вором, но и оставался джентльменом. По крайней мере, даму по темноте Лондона проводил бы.
— Хэмиш, — Райн повернулся к кузену, который уже вовсю тер лицо грязным рукавом, пытаясь избавиться от копоти. — Планы меняются. Ты идешь на подворье. Приготовь горячей воды. Много воды. Клянусь Андреем, если я проведу в этой куртке еще час, я сам начну проповедовать чистоту, как Гидеон.
— А ты? — Хэмиш нахмурился, его обкорнанная физиономия в тусклом свете казалась совсем уж разбойничьей. — Опять к московитке? Райн, от этой бабы веет таким холодом, что у меня кони в конюшне икать начинают. Не нравится мне это.
— Мне тоже много чего не нравится, Хэмиш, например, твоя новая прическа, но мы же как-то с этим живем, — Райн подтолкнул кузена к выходу из переулка. — Иди. Это приказ лэрда, если тебе так проще. Я буду к рассвету. Надеюсь, в одном куске и без лишних дырок.

Когда тяжелые шаги Хэмиша затихли в тумане, Райн остался один. Он посмотрел на свои руки, покрытые слоем саутваркской культуры, и почувствовал, как брезгливость, долго копившаяся внутри, наконец достигла критической отметки. Являться к Катрионе в виде ожившей кучи навоза было выше его сил. Это нарушало не только эстетику дестрезы, но и элементарную симметрию достоинства. Он сосредоточился, вызывая в памяти тяжелые, напоенные влагой облака, что висели над головой. Его наследственная магия — воздух и вода — отозвалась неохотно, словно сама природа Лондона была слишком ленива для созидания. Райн сделал плавный жест рукой, очерчивая в воздухе узкую вертикаль.
Прямо над его головой, в радиусе не более двух футов, воздух вдруг сгустился. Сначала послышалось тихое шипение, а затем на Райна обрушился плотный, тугой поток ледяной воды. Это был не дождь, а маленький водопад, вызванный его волей. Райн стоял, чувствуя, как смывается грязь, копоть и та липкая аура безумия, что осталась после Гидеона. Грязь послушно стекла к его ногам, образуя черную лужу. Через минуту всё было кончено. Вода иссякла, оставив Райна мокрым до нитки, но наконец-то чистым. Он встряхнулся, точно пес, и сделал еще один пасс рукой, заставляя теплый поток воздуха на мгновение окутать его тело, подсушивая одежду.
«Геометрия опрятности восстановлена, — Райн криво усмехнулся, поправляя пояс со скин ду. — Теперь я хотя бы похож на человека, который идет спасать даму, а не на утопленника, восставшего из канавы. Уайтчапел. Дом врача. Кажется, эта ночь только начинает пробовать меня на вкус».
Он сорвался с места, двигаясь легким, хищным шагом в сторону моста. Впереди лежал Уайтчапел — район, где жизнь стоила меньше, чем пустая гильза, и где тени имели привычку оживать за спиной у неосторожных путников.

Уайтчапел встретил Райна оскалом - перекошенными дверными проемами и шепотом, который затихал за спиной ровно в тот момент, когда рука ложилась на эфес. Но дом, к которому его вывел ворон, казался случайным гостем в этом районе. Добротный, каменный, в два этажа, он стоял с достоинством старого слуги, сохранившего благородную осанку среди пьяниц и воров. В окнах первого этажа дрожал уютный, янтарный свет, обещавший тепло, которое Райн уже почти разучился ценить.
«Геометрия спокойствия в центре хаоса, — отметил Райн, отряхивая капли с влажных рукавов. — Либо этот лекарь очень богат, либо очень смел. А скорее всего — и то, и другое сразу».
Он трижды коротко ударил в дубовую дверь. Спустя мгновение послышался мягкий звук шагов, и засов отошел без единого скрипа. На пороге стояла женщина, и Райн невольно замер. Она была воплощением чистоты, которая казалась в Уайтчапеле чем-то вызывающим. Светлое лицо, усыпанное мелкими  веснушками, серо-голубые глаза, смотревшие прямо и тепло. В ее облике не было ни капли лондонской настороженности, она улыбнулась так, словно ждала именно его. Золотистые волосы были аккуратно уложены, а простое платье нежно-голубого цвета с бежевым орнаментом подчеркивало ее хрупкость.

— Проходите, — произнесла она мягким, мелодичным голосом. — Вас заждались. Меня зовут Скай. Снимайте ваш мокрый плащ, у камина хватит места для всех.
«Скай... Небо, — Райн едва заметно кивнул, проходя внутрь. — Имя под стать взгляду. В ней есть тишина, которая сильнее любого крика. Интересно, сколько тайн скрыто за этой приветливой полуулыбкой?»
Она провела его в гостиную, где пахло высушенными травами, старой бумагой и горящими сосновыми поленьями. У камина, в глубоком кресле, сидела женщина. Райн не сразу узнал в ней ту надменную московитскую ведьму, которая еще вчера в посольстве напоминала ожившую икону в золоте и мехах.
Катриона Волкова сменила тяжелую парчу и жемчужные кокошники на платье английской джентри — строгое, сдержанное, темно-зеленого цвета. Без своих русских роскошеств она вдруг предстала перед ним совсем иной. Райн почувствовал, как внутри что-то дрогнуло. Екатерина показалась поразительно молодой. Узкие скулы, изящная шея, тонкие запястья, покоившиеся на коленях — без многослойных нарядов ее стройность граничила с воздушностью, делая ее хрупкой, почти беззащитной на вид. Без своих доспехов из золота и спеси она выглядела так, будто сошла с полотен мастеров Флоренции.
Райн коротко, но уважительно поклонился, не пытаясь изображать придворного павлина. В этом уютном доме, пропахшем сухими травами и миром, церемонные поклоны и витиеватая латынь казались такой же нелепицей, как попытка измерить глубину моря портняжной лентой.

— Доброй ночи, Катриона, — произнес он просто, и в его голосе не было привычного яда. — Рад видеть вас в здравии. Признаться, когда ворон сел мне на плечо, я побоялся, что застану вас в куда худшем расположении духа.
Катриона кивнула, улыбнулась устало, но с искренним, нескрываемым довольством, которое хочется разделить.
- Ро слишком тревожится, да и я, если по-честноку... честно говоря, была не в лучшем состоянии, когда его просила. Ночь ворожбы, потом Лондон, потом лахудры этой нанюхалась, а там Ловец помирать начал, пришлось сосунов гонять. Тяжело, долго, хотя и легче, чем могло - спасибо госпоже Скай и тому, как эту гадость делали. Ой, найду, кто делал - полетят клочки по закоу... - она зевнула, прикрыв рот ладонью, потом шмыгнула носом. - Вот зараза, ведь прошло уже, а поди ж ты. Впрочем, неважно. Главное, с Ловцом всё хорошо будет, хотя досталось ему крепко. Поверите, оно там уже сосунят развело, дрянь зубастая. Ещё день, два - и, может, мы уже не справились бы. Но успели ведь!
Райн озадаченно кивнул. Опустившись на одно колено, он замер в опасной близости от Катрионы — в той самой дистанции «Medio de Proporcion», где обычно чувствуется либо жар чужого дыхания, либо холод притаившейся стали. Но сейчас его не интересовал пульс на её шее. Он вглядывался в её глаза, ища в их изумрудной глубине не вязкую поволоку макового молока, а тусклые тени магического отката. Заклинания такой силы, что заставляют чужой язык литься с губ плавно, словно мед, не проходят бесследно. Однако глаза московитки были пугающе ясными. Ни расширенных зрачков, ни лихорадочного блеска — лишь глубокая, чистая усталость.
— Вы восхитительны, Катриона, — голос Райна прозвучал почти нежно. Он чуть склонил голову, разглядывая её так, словно перед ним был не опасный союзник, а хрупкая драгоценность, которую по ошибке выронили в лондонскую грязь. — Еще вчера вы удивляли мой слух варварским говором, заставляя думать, что в Московии люди общаются исключительно рычанием, а сегодня изъясняетесь на языке Тюдоров так, словно родились под звон колоколов Чипсайда, и лихо расправляетесь с алхимическими червями.
Он полез за обшлаг своей куртки и извлек оттуда белоснежный платок из тончайшего льна — вещь в этих краях столь же редкую, как и честный политик. Райн всегда носил его с собой, зная, что в жизни джентльмена бывают моменты, когда геометрия стали должна уступить место геометрии приличия.
— Вот, возьмите, — он протянул ей платок с таким видом, будто вручал ключи от шотландского замка. — Московитским богиням не пристало шмыгать носом, даже если они только что в одиночку выпотрошили бездну. Это чистый лен, прямиком из Портенкросса. Сестра уверяет, что он лечит от хандры и сырости в носу, но я подозреваю, что она просто любит красивые тряпицы. А теперь скажите мне, хватит ли у вас сил, чтобы пересечь эту лондонскую клоаку и вернуться на подворье?

- Хватит, - заверила его Катриона, принимая платок и поднимаясь. -  Благодарю. Верну при оказии. Но какой странный наряд! Это для гуляний по Лондону? Такая мода?
Райн криво усмехнулся. Янтарный свет свечей в уютной гостиной Скай дрожал, облизывая пятнистые складки его куртки, и в этом тепле его ратный наряд выглядел еще более нелепо, словно кусок коряги, заброшенный в шелковую постель. Внутри у Райна привычно заныло — слева, под ребрами, где пустота всегда требовала заполнения, — но он лишь поправил перевязь, скрывая минутную слабость за привычным балагурством.
— Мода, Катриона? — Райн фыркнул, и в этом звуке было больше горечи, чем веселья. — Если только это мода на то, чтобы не превратиться в решето раньше, чем успеешь заказать себе вторую пинту эля. Боюсь, парижские портные скорее удавятся на собственных измерительных лентах, чем признают это изящным.
Он сделал шаг в сторону, позволяя свету камина наглядно продемонстрировать игру теней на своем теле.
— Эту личину мой батюшка, старый пройдоха, сотворил еще два десятка лет назад, когда я пешком под стол ходил, а он вколачивал в свои полки понимание того, что живой солдат полезнее мертвого героя. Он называл это «Мастерством ломаного образа». Видите эти пятна? Тёмная охра, болотная тина, серость старого камня и угольная копоть… Они набросаны так, будто пьяный маляр опрокинул ведра на рулон саржи. Но в этом хаосе, Катриона, кроется высшая геометрия. Человеческий глаз — орган ленивый и доверчивый. Он привык искать в темноте знакомый силуэт: прямую линию плеч, изгиб головы, вертикаль ног. Мозг услужливо дорисовывает образ «человека», едва уловив эти контуры. Но когда на тебе это тряпье, всё меняется. Эти хаотичные пятна разной яркости — батюшка называл их контрастными элементами — «разбивают» мой силуэт на куски. В лесу ты кажешься игрой света на листве, в городе — кучей битого кирпича, в пустыне — выжженным валуном, а в сумерках… в сумерках ты просто пятно грязи, на которое никто не обратит внимания. Ты не прячешься за углом, ты прячешься у всех на виду, заставляя чужой разум верить, что тебя здесь нет. Диестро не смотрит на клинок, он смотрит на углы. А мой батюшка заставил весь мир смотреть мимо нас. Весьма полезная штука, когда идешь по следу фанатика, который возомнил себя портным божьим и шьет по живому мясу. Хотя, признаться, после Саутуорка мне кажется, что эта одежда впитала столько нечистот, что скоро сама начнет проповедовать в какой-нибудь сточной канаве.
"Слышь, Райн, ты бы еще про синусы ей задвинул, пока она не уснула", — прозвучал в его голове ворчливый голос Эвана, и Райн едва заметно дернул щекой. Балагурство было его щитом, но иногда даже щит становился слишком тяжелым.
- Саутуорк? - Катриона попыталась сдержать зевок, но не смогла. Повернулась к хозяйке. - Госпожа Скай, спасибо и за ужин, и за одежду, и за беседу. Верну при оказии, а пока - пусть дом этот надолго останется местом, куда хочется возвращаться. И, как говорила уже, если что - шлите весточку в лавку русича Волкова в Бермондси.

Тяжелая дубовая дверь дома Скай закрылась за ними, отсекая уютный запах лаванды и медовой вощины, точно могильная плита. Снаружи их встретило гниющее нутро огромного левиафана, выброшенного на берег Темзы. Туман здесь был густым, как несвежий пудинг, и таким же склизким, он лип к лицу, оседал на одежду и превращал свет редких масляных фонарей в мутные, болезненно-желтые нарывы на теле ночи. Райн помедлил на крыльце, вдыхая этот коктейль из запаха нечистот, угольного дыма и застоявшейся крови из соседних скотобоен
— Держитесь ближе к стене, — негромко проговорил Райн, и его голос прозвучал резко, как щелчок взводимого курка.
Они двинулись по узкой щели между домами, которую только по недоразумению называли улицей. Карнизы нависали над головами, почти смыкаясь и оставляя лишь тонкую полоску чернильного неба, по которой, точно по гнилой вене, пульсировал мрак. Сапоги Райна хлюпали по жиже, в которой плавали объедки, дохлые крысы и обрывки тряпья. Стены домов, покрытые лишаями плесени, казались влажными и живыми, будто они тяжело дышали им в спину.
- Саутуорк? Вы там были? Что там? Та лахудра говорила странно, настолько, что до сих свербит у меня в кончиках пальцев. То ей короли душу за обсидиан заложат, то фанатик какой-то его покупает - а за что? За страх? Так ведь не похоже было, что только страх.
— Знаете, Катриона, — Райн чуть повернул голову, не замедляя шага. — То, что мы видели в Саутуорке... этот Гидеон Харт-Пьюрифайт— существо в высшей степени любопытное и настолько же смердящее…
Он не договорил. Впереди из тени вычленились три фигуры, перегородив linea recta, а сзади, бесшумно, как крысы, выскользнули еще двое.
— Опа-ча, глядите-ка, пацаны! — прохрипел тот, что стоял в центре, поигрывая ржавым тесаком. — Кто это к нам в гости заглянул? И кралю притащил, породистую, видать, из тех, что на шёлке спят, а на серебре гадят.
— Слышь, ты! — подал голос другой, щеря гнилые зубы. — Скидывай дублет, пока мы тебе ливер не проветрили. И кошелек давай, по-хорошему. А девку оставь, мы её… обогреем. У нас в норе как раз костерок затухает, а такая грелка любому в радость.

Чуть позже.

Райн сдавленно зашипел, когда Хэмиш, не церемонясь, плеснул ему на плечо воду из тяжелого медного ковша. Пар поднялся густым облаком, пахнущим каленым железом и щелочным мылом.
— Клянусь всеми демонами Бездны, Хэмиш! — выдохнул Райн, вцепляясь пальцами в край деревянной лохани. — Ты решил меня сварить живьем или надеешься, что вместе с кожей сойдет и моя грешная память? Эта вода горячее, чем котлы в аду, где Гидеон Харт уже наверняка присматривает себе местечко.
— Терпи, — буркнул Хэмиш, макая жесткую мочалку в кипяток. — Грязь Саутворка просто так не сдается. Если я не выварю из тебя эту лондонскую гниль, ты к утру сам начнешь проповедовать и резать людей серебряными иголками.
Райн откинул голову назад, прислоняясь затылком к холодному камню стены. Жару воды удалось на мгновение заглушить зуд в распоротой и заживленной руке, но мысли, эти неугомонные векторы хаоса, никак не желали выстраиваться в стройную систему. Перед глазами всё еще стоял Харт. Одержимый мясник, пытавшийся распять саму реальность на серебряных нитях. Геометрия его безумия была пугающе логичной — Харт понимал, что мир рвется, и пытался сшить его кусками человеческого страдания. И теперь в это изломанное уравнение добавилась новая переменная — Отем Уэстморленд. «Бледная дева в красном». Уолсингем описывал её как идеальный сосуд, но Райн видел в этом лишь очередную западню. Девчонка, к которой вещи липнут сами, словно ища тепла в её пустоте... Опасная деталь в механизме, который и так работает на пределе износа.
А тут еще этот щенок, Оливер Лейси.

— Уолсингем хочет, чтобы я сделал из этого мальчика воина и джентльмена, Хэмиш, — Райн криво усмехнулся, глядя, как по его груди стекают струйки почти кипящей воды. —Я должен научить его чувствовать сталь и выверять дистанцию до смерти, в то время как сам едва справляюсь с собственной дистанцией до безумия. Нянчиться с ним — всё равно что пытаться научить терьера петь псалмы. Впрочем, если он не научится убивать быстро, этот город сожрет его и не подавится.
— Тебе бы о себе подумать, — Хэмиш приложил к его запястью компресс, пахнущий горькими травами. — Маргарита Дуглас не станет ждать вечно. Твой отец уже, небось, и пергаменты на приданое подготовил.
Райн закрыл глаза, и перед внутренним взором тут же всплыло лицо Маргариты — чопорное и холодное, как лед на озере Лох-Ломонд. Брак по расчету, союз кланов, идеальная симметрия интересов... и абсолютная, звенящая пустота под ребрами. От одной мысли о тихой семейной жизни в Портенкроссе подле женщины, которая будет мерить его жизнь длиной церковных служб, у Райна начинало «сквозить» с удвоенной силой. Он позволил себе короткий, полный желчи смешок, когда Хэмиш, наконец, перестал издеваться над его кожей и накинул на его плечи сухое полотно. Жар воды медленно сменялся ознобом, но мысли продолжали кружить над северными границами.
— Маргарита Дуглас... — Райн сплюнул на солому, покрывавшую пол. — Клянусь костями предков, Хэмиш, мой отец — истинный мастер затягивать узлы так, чтобы они никогда не затянулись до конца. Старый лис Роб  знает, что Бойды и Дугласы веками резали друг друга на пустошах, и никакая брачная постель не вытравит этот запах крови из наших общих залов.

Он вспомнил Маргариту. Пять лет разницы в её пользу превратили её не в мудрую наставницу, а в иссохшую, вечно недовольную фурию с лицом, напоминающим сморщенное яблоко, забытое в погребе. Она была совсем не прекрасна, в её глазах не было ни искры жизни, ни того дикого огня, который Райн привык ценить в женщинах. Вечная лихорадка, изнуряющая её слабое тело, была единственной надеждой клана Бойдов.
— Отец тянет время, надеясь на милость Господню или на особенно суровую зиму в Ланаркшире, — Райн взял со стола кружку эля и сделал долгий глоток. — Если Маргарита отравится собственным ядом и отойдет в мир иной раньше, чем я надену кольцо ей на палец, мне достанется Джанет. Пятнадцатилетняя золотоволосая резвушка... Она бегает по холмам, как молодая косуля, и смеется так, что даже у камней теплеют бока.
Он замолчал, глядя на пляшущее пламя свечи. Джанет была бы легким бременем, ярким украшением жизни, к которой он, возможно, когда-нибудь вернется. Но сейчас, здесь, в этом гнилом туманном Лондоне, даже образ прекрасной Джанет казался пресным и плоским, как рисунок в старом часослове.
— Но знаешь, Хэмиш, — Райн обернулся к кузену, и его взгляд стал тяжелым, — есть вещи... иные. Есть зеленоглазые ведьмы, чей шепот стоит всех проповедей мира. Есть женщины, которые изгоняют червей из души одним взглядом, и рядом с которыми геометрия рассыпается в прах, оставляя тебя нагим перед лицом вечности.
— Ты бредишь, Райн, — Хэмиш сурово сдвинул свои рыжие обрубки бровей. — Твоя ведьма замужем, а Оливер Лейси, за которым тебе велено приглядывать, наверняка завтра явится сюда, пахнущий розовой водой и глупостью. Тебе нужно спать.
— Нянчиться с Лейси... — Райн со стоном повалился на кровать, не обращая внимания на влажность волос. — Учить щенка, как не подохнуть в первой же канаве от руки такого же отродья, которое я сегодня сломал в Уайтчапеле. Геометрия воспитания...

Сон пришел не как избавление, а как вязкая, багровая хлябь, в которую Райн провалился, едва сомкнув тяжелые веки. В этом мороке не было ни уютного шелеста шотландского вереска, ни привычного холода посольских стен — лишь бесконечное, глухое гудение, точно рой разъяренных шершней бился в черепной коробке изнутри. Он стоял на коленях посреди пепелища, которое некогда было миром. Земля под его пальцами пахла не солью, а горелой плотью и старым железом. И над всем этим хаосом, над ломаными линиями руин, горела тонкая, невыносимо яркая червленая нить. Она пронзала пространство, точно безупречный вектор, выпущенный из лука самого демиурга, и Райн, даже в этом безумии, невольно пытался вычислить её угол.
Затем появилась Она.
Чернокожая дева в золотых латах, чья кожа блестела в свете невидимых пожарищ, точно полированный обсидиан. Она не была мачехой, не была Мэйси, но в ней жила та же пугающая, первородная мощь, от которой у Райна зашлось сердце. В её руках была отрубленная голова рыцаря, и кровь, стекавшая с неё, превращалась в те самые красные лучи, что линовали небо на сектора.
«Геометрия распада», — подумал Райн, чувствуя, как левый бок, там, где всегда сквозило пустотой Эвана, начинает гореть живым огнем.
Морок сменялся мороком, точно страницы в проклятом гримуаре. Он видел людей в странных, сверкающих доспехах, лишенных забрал, которые несли хрустальный гроб сквозь бездну. Видел пиршество, где лорды в напудренных париках пожирали сырое мясо прямо с тела той самой Девы, распластанной на столе, и каждый кусок, который они отправляли в рот, отзывался в Райне тошнотворным хрустом костей.
— Смотри, — прошептал голос, подозрительно похожий на шелест крыльев ворона. — Смотри, как твоя хваленая Дестреза пасует перед вечностью. Здесь нет ни выпадов, ни парирований. Только бесконечный круг боли.

Он видел монастыри, где монахи в черных сутанах избивали друг друга до кровавой пены под аккомпанемент громового, утробного рева, сотрясавшего сами основы мироздания. Видел, как из чрева Девы рождаются волки, и как эти волки тут же вгрызаются в глотки своих создателей. Всё это было соткано из ломаных ритмов и вспышек магния, от которых болели глаза, но Райн не мог отвернуться. Красная нить судьбы обвилась вокруг его шеи, затягиваясь удавкой. Он чувствовал запах пороха и застарелой ненависти. Это была история земель, которые еще не родились, и земель, что уже давно сгнили, смешанная в один ядовитый коктейль. Дева в красном платье, окруженная псами, смотрела на него с издевательской нежностью, и в её глазах он видел всё: и предательство Уолсингема, и холод Катрионы, и свою собственную смерть на пыльной мостовой.
— Думаешь, ты правишь вектором? — Она рассмеялась, и звук этот был похож на лязг сотен клинков. — Ты лишь пылинка на лезвии, которое я затачиваю веками.
Райн рванулся, пытаясь нащупать эфес эспады, но рука лишь хватала пустоту. Гроб в небесах вспыхнул, озаряя мир нестерпимым белым светом, и красные лучи впились в его тело, превращая его в ритуальный чертеж, подобный тому, что вышивал Харт.
Он проснулся сдавленным криком, сорвавшимся на хрип. Подушка была мокрой от пота, а в глазах всё еще плясали багровые пятна. Райн сел на кровати, тяжело дыша и впиваясь пальцами в край матраса, пока костяшки не побелели. Левое плечо ныло так, словно его прижгли каленым железом.
— Дьявольщина... — пробормотал он, глядя на свои дрожащие руки.
В комнате было тихо, лишь за дверью слышалось привычное, успокаивающее сопение Хэмиша. Но Райн знал, что та червленая нить из сна никуда не исчезла. Она всё еще была здесь, натянутая между ним и Гленголлом, между ним и Катрионой, между ним и той бездной, что уже начала прорастать сквозь камни посольского двора.
Он коснулся своей татуировки на предплечье. Перья казались теплыми.
— Геометрия... — Райн криво усмехнулся в темноту, вытирая лицо краем простыни. — Если это и есть предназначение, то у Бога определенно очень дурной вкус на зрелища. Пожалуй, старина Гомер в пересказе Джека был куда милосерднее к слушателю.
Он долго еще сидел в темноте, не решаясь снова закрыть глаза, опасаясь увидеть ту чернокожую богиню в золоте, которая смотрела на него так, словно знала о нем больше, чем он сам. Сон таял, оставляя лишь горький привкус пепла на языке и странное, лихорадочное желание проверить, не оставила ли та багровая нить след на его коже.

Двор русского подворья встретил их не просто шумом — он встретил их симфонией разрушения, в которой звон стали о сталь переплетался с хриплым рычанием и сочным звуком ударов плоти о плоть. Райн замер на миг в арке ворот, и его глаза, привыкшие вычленять структуру в любом беспорядке, мгновенно разложили это побоище на векторы и углы. Картина была далека от эстетики Камилло Агриппы, здесь правила не дестреза, а слепая, яростная свалка, пахнущая солью, потом и мокрым мехом.
В самом центре этого круговорота, подобно разъяренному медведю, крутился Алексей Басманов. Его кафтан был забрызган грязью, но движения оставались пугающе точными. Против него выстроились сразу пятеро «коричневых бердышей» — отборных фанатиков, вооруженных тяжелыми осадными топорами-биллами. Эти длинные древки с крючьями и шипами в руках законников мелькали, словно спицы в колесе дьявольской прялки, но Басманов, казалось, насмехался над их массой, отвечая короткими, жалящими выпадами сабли.
Чуть поодаль стрельцы в своих красных кафтанах, лишенные возможности палить из пищалей в такой тесноте, сцепились с англичанами врукопашную. Они работали прикладами и ножами, напоминая стаю лесных псов, вцепившихся в бока матерых волков. Здесь же мелькали гридни Катрионы — суровые, молчаливые люди, чьи движения были лишены суеты, но полны смертоносной эффективности. А из окон первого этажа, с завидной регулярностью вылетали тела нападающих.  Муж Катрионы, обладавший, судя по всему, силой молодого быка, вышвыривал законников наружу вместе с рамами и остатками гордости.

Райн почувствовал, как Иггдрасиль на его спине отозвался на это безумие ледяным покалыванием. Его взгляд наткнулся на Иезекииля Стерлинга, который стоял в тени галереи, прижав к груди какой-то свиток, словно щит веры, и проповедовал.
— Геометрия дегенератов, — процедил Райн, и его рука легла на эфес эспады, но не обнажила её. В этой каше убивать англичан было бы политическим самоубийством — Уолсингем не простит гору трупов в центре Лондона. — Слушать мой приказ! Работать аккуратно. Не убивать, если только этот подонок не решит, что его голова прочнее вашего кулака. Оглушать и вязать. Нам нужны живые свидетели их глупости, а не мертвая обуза для кладбища.
Он глубоко вдохнул, наполняя легкие сырым лондонским воздухом, и его голос, обычно ленивый и тихий, внезапно обрел мощь горного обвала.
— Failte gu Lunnainn, a dhuine uaisle! — Райн выкрикнул гэльское приветствие так, что на мгновение даже лязг стали в центре двора затих
Этот выкрик сработал как удар хлыста. Пятеро «бердышей», наседавших на Басманова, невольно обернулись, теряя Medio de Proporcion. Чем старый воевода и воспользовался.  Райн стоял в арке, расслабленно прислонившись к камню, и в его глазах плясали искры опасного веселья. Хэмиш, стоявший рядом, не стал дожидаться дипломатических тонкостей. Его рыжая борода буквально искрила от ярости, а в глазах читалось первобытное желание размять кости.
— Наших бьют! — взревел он, и этот рев, казалось, всколыхнул даже туман. — Покажем этим лавочникам, как пахнет настоящий вереск!

Шотландцы, ведомые Хэмишем, врезались в ряды законников Стерлинга, словно таран в гнилые ворота. Это не было изящным фехтованием — это была лавина. Хэмиш, орудуя своим палашом как дубиной, сбивал нападающих с ног одним движением плеча. Шотландская стража, четко следуя приказу Райна, работала быстро и грязно – удары под колено, перехваты за шею, глухие удары эфесами в висок. Райн же, не вынимая оружия, двинулся сквозь толпу с грацией кота, обходящего лужи. Он видел каждый замах, каждый вектор атаки. Вот один из законников занес билл над головой стрельца — Райн просто сократил дистанцию по касательной и точным ударом локтя в солнечное сплетение заставил англичанина забыть, как дышать.
Двор превратился в кипящий котел, где шотландский тартан перемешался с красным сукном стрельцов и коричневой кожей законников. Райн неумолимо продвигался к Стерлингу, просчитывая путь через этот живой хаос, и его «Воображаемый Круг» расширялся, вбирая в себя всё новые переменные в этом кровавом уравнении. Мир на мгновение потерял свою математическую стройность. Прямая линия горизонта внезапно изогнулась, словно пьяная змея, а Воображаемый Круг, который Райн так тщательно выстраивал в своем сознании, разлетелся на тысячи колючих осколков. Причиной тому стал тяжелый, кованый кулак одного из «бердышей», который возник из серой хмари тумана с грацией летящего пушечного ядра. Удар пришелся точно в челюсть. В голове Райна полыхнуло белым пламенем, а зубы клацнули так, что он всерьез испугался за их сохранность. Вкус крови — соленый, металлический, тошнотворно знакомый — мгновенно заполнил рот. Райн пошатнулся, его сапоги скользнули по липкой жиже, перемешанной с конским навозом и чьей-то пролитой гордостью.

— Черт... — прохрипел он, сплевывая густую алую слюну под ноги нападающему. — Это было почти профессионально, приятель. Если не считать того, что ты пахнешь так, будто неделю спал в обнимку с дохлой выдрой.
Трое законников, почувствовав слабость жертвы, придвинулись ближе, сокращая дистанцию по ломаным траекториям. Тот, что ударил, — огромный детина с лицом, напоминающим плохо обтесанный чурбан, — довольно оскалился, занося свой тяжелый билл для решающего удара. Райн тряхнул головой, разгоняя туман в черепе. Боль была отличным отрезвителем. Она ввинтилась в его виски, заставляя чувства обостриться до предела. Он снова увидел их — векторы, углы, мертвые зоны. Circulo Imaginario медленно, но верно восстанавливался в его сознании, накладываясь на грязную реальность двора.
Первый — тот самый «чурбан» — шагнул вперед, обрушивая топор сверху вниз. Райн не стал блокировать — дестреза презирала грубую силу против грубой силы. Он сделал короткий compas curvo, уходя по дуге вправо. Лезвие билла с чавкающим звуком вонзилось в грязь там, где секунду назад стоял шотландец. Райн, не теряя инерции, впечатал основание ладони под подбородок англичанина. Раздался сухой хруст, и детина, закатив глаза, рухнул назад, словно подрубленный дуб. Второй нападающий, более юркий, попытался достать Райна кинжалом снизу, надеясь распороть килт вместе с животом. Тот перехватил запястье англичанина, одновременно делая шаг за его спину — linea infinita. Резкий рывок, колено в поясницу, и законник с воплем сложился пополам, теряя оружие. Райн не стал его добивать, лишь аккуратно добавил эфесом рапиры по затылку.

Минус два.
Третий, увидев участь товарищей, замешкался. В его глазах, подернутых пленкой фанатичного безумия, мелькнул вполне человеческий страх. Он попытался отступить, но Райн уже чувствовал ритм. Это был танец, и музыка этого танца требовала финала.
— Куда же ты, милый?
Он не обнажил клинок, но ножны эспады, окованные сталью, вошли точно в солнечное сплетение противника. Англичанин согнулся, издав звук, похожий на свист дырявого меха. Райн перехватил его за ворот колета и коротким, точным ударом лба в переносицу поставил жирную точку в этом столкновении. Законник мешком осел в грязь. Райн выпрямился, тяжело дыша. Челюсть ныла так, словно по ней проехалась телега, груженная камнями, но голова была ясной. Вокруг продолжалось побоище — Хэмиш как раз в этот момент вколачивал чью-то голову в каменную кладку стены, сопровождая это сочными гэльскими ругательствами.
— Хэмиш! — крикнул Райн, вытирая лицо рукавом. — Если закончишь с этим джентльменом, посмотри, не завалялось ли у них в закромах хорошего вина. Кажется, мне нужно прополоскать рот... и желательно не этой сточной канавой, которую они называют дождем.
Он обернулся к Стерлингу. Тот всё еще стоял на галерее, но теперь его бледное, разбитое в кровь лицо приобрело отчетливый землистый оттенок. Райн направился к нему, переступая через поверженные тела.

— Ну что, Иезекииль?
Иезекииль Стерлинг, чья спесь внезапно увяла под тяжестью шотландских кулаков и осознания того, что его чистка превращается в позорное бегство, дернулся. Его лицо, бледное и острое, как обломок кости, исказилось гримасой фанатичного отчаяния. Понимая, что на дворе его «коричневых бердышей» месят в грязи, словно дешевое тесто, он рванулся вглубь посольства. Законник надеялся найти убежище за дубовыми дверями или, что вероятнее, завершить свое черное дело в покоях Катрионы, прикрываясь пергаментом как щитом от гнева Господня и шотландской стали. Но стоило его сапогу коснуться порога, как мироздание в очередной раз отвесило ему звонкую оплеуху.
Двери распахнулись с таким грохотом, будто изнутри ударил таран. Стерлинг не просто вышел — он вылетел обратно, нелепо загребая руками воздух, словно подстреленная цапля. В воздухе отчетливо пахло пылью, испугом и чем-то неумолимым. В проеме возникла фигура, заставившая даже Хэмиша на мгновение притормозить свой танец с палашом. Это был Никита Волков. Могучий, широкоплечий, он казался частью самого фундамента этого здания, незыблемым и тяжелым. Его русая бородка, аккуратно подстриженная и завитая мелким бесом, контрастировала с суровым выражением лица, а серые, проницательные глаза смотрели на мир с той мудрой усталостью, какая бывает у людей, знающих истинную цену и золоту, и человеческой жизни. На нем не было доспехов, но сама его стать внушала больше трепета, чем любая кираса.
Стерлинг, всё еще летевший спиной вперед, не успел даже выкрикнуть проклятие. Райн сместился по касательной и поймал летящего фанатика в воздухе, но не из милосердия. Заломив руку Стерлинга за спину так, что тот взвыл, Райн впечатал его лицом в мокрую стену галереи. Хрустнуло что-то — то ли дерево, то ли остатки достоинства Иезекииля.

Катриона снова склонила голову, и Райн понял по её взгляду: пусть слова для неё — лишь пустой звук, но тон она уловила безошибочно. Стерлинг тем временем что-то яростно выталкивал из себя, брызгая розовой пеной. Его некогда ледяной, пробирающий до костей голос теперь напоминал свист дырявого кузнечного меха.
— Фф-а... ффффф-ефь... — просипел «Чистильщик», тщетно пытаясь поймать губами ускользающий звук. — Вы-ыф-фффь... вы-ыфеффь!
Райн едва сдержал судорожный выдох, который в любой другой ситуации стал бы смешком. Боль в собственной челюсти, усмиренная чарами Катрионы, отозвалась глухим эхом, но зрелище стоило каждого дюйма перенесенных страданий. В этом невнятном шипении, в этом нелепом «ффф-ефь» внезапно обнаружилось куда больше искренности, чем во всех высокопарных проповедях Стерлинга о чистоте Англии.
«Надо же, — подумал Райн, потирая ноющую щеку, — а ведь парень обрел новую глубину. В этих звуках теперь слышна истинная природа его души — пустота, вырывающаяся наружу через прорехи в фасаде. Как если бы Иггдрасиль на моей спине вдруг решил заговорить на языке переломного ветра».

Ему даже на мгновение захотелось подойти ближе, склонить голову и с самым серьезным видом, какой только может позволить себе побитый шотландец, уточнить детали. Спросить, не является ли «вы-ыфеффь» тайным паролем женевских радикалов или же это новое толкование псалмов, доступное лишь тем, кто отведал на вкус английское правосудие в виде тяжелого сапога московита. Тем паче, что проповедник осмелился осквернить чистоту подола Катрионы плевком. Но та бросила на предостерегающий взгляд. И Райн предпочел молчать, тем паче, что  Стерлинг справлялся за двоих. Его невнятное бормотание было лучшей эпитафией его собственной непогрешимости.
«Фффф-ефь», — снова вытолкнул Иезекииль, и в глазах его, обычно прозрачных и неподвижных, наконец-то промелькнуло нечто человеческое: растерянность и чистая, незамутненная злоба существа, чей идеальный мир только что разлетелся на куски под весом простого физического воздействия.
«Весьма... содержательно, мастер Стерлинг, — мысленно произнес Райн, не двигая ни единым мускулом лица. — Никогда еще ваши речи не были столь близки к истине. Жаль только, что переводчика с "выбитого-английского" в этом гнойнике под названием Лондон днем с огнем не сыщешь».

Оставив позади пропахшее страхом посольство московитов, он направил свои стопы к шотландскому подворью — крошечному островку скалистого севера в этом кишащем южном муравейнике. Челюсть, бережно собранная Катрионой, уже почти не ныла, но внутри Райна закипала иная, более тонкая и опасная боль.
Первым делом он затребовал лохань с кипятком. Он отмывался с яростью человека, пытающегося содрать с себя саму память о лондонской слизи. Вода быстро потемнела, вбирая в себя  засохшую кровь англичан. Райн тер кожу жесткой мочалкой до пунцовых пятен, игнорируя пар, поднимающийся над лоханью. В зеркале, висевшем на стене, на него смотрело лицо, которое он едва узнавал: глаза, в которых застыл холод северных морей, и щетина — густая, рыжеватая, придающая ему вид того самого шотландского разбойника, которым пугали детей в английских приграничных графствах. Даже странно, отчего это у беловолосого была такая рыжая щетина, но отец щеголял такой же. Он намеренно не коснулся бритвы. Ему не нужно было лицо придворного лизоблюда. Сегодня он хотел выглядеть так, чтобы при одном взгляде на него у Уолсингема поджимались пальцы на ногах.

Одевание превратилось в ритуал, в выстраивание боевой геометрии образа. Белоснежная рубашка из тончайшего льна легла на плечи, скрывая Иггдрасиль на спине, но сохраняя свободу движений — диестро всегда должен быть готов к выпаду. Затем — черные штаны и колет из плотной, дорогой ткани, который облегал фигуру, словно вторая кожа, подчеркивая разворот плеч. Сапоги, мягкой выделки, но с крепкой подошвой, стоили целое состояние, но Райн ценил их не за цену, а за то, как бесшумно они позволяли ступать по паркету дворцовых залов.
Финальным штрихом стал тартан клана Бойд. Он перекинул тяжелую клетчатую ткань через плечо, закрепив её массивной фибулой. Этот кусок шерсти был его знаменем, его связью с ветрами Портенкросса посреди этого каменного мешка.
Пока он затягивал ремни, мысли его, острые, как клинок толедской стали, крутились вокруг «господина Секретаря».
«Квадрат, — ядовито подумал Райн, проверяя, легко ли ходит кинжал в ножнах. — Он обещал прикрыть квадрат. Я чертил векторы, высчитывал углы, а кто-то в это время подносил спичку к костру».
В груди Райна ворочалось нечто темное и тяжелое. Он представлял себе лицо Фрэнсиса Уолсингема — это воплощение государственной целесообразности — и то, как он будет вытряхивать из этой сухой тушки душу. Не за политику, не за корону и даже не за Шотландию. А за те секунды, когда Катриона смотрела из окна, понимая, что её пришли убивать во имя закона и порядка.

— Вы-ыфеффь, — прошептал Райн, пробуя на вкус нелепое шипение Стерлинга. Его собственная челюсть работала безупречно. — Сегодня, сэр Фрэнсис, мы поговорим о геометрии. О том, как быстро прямая линия вашего терпения пересечется с кривой моего бешенства. И поверьте, в точке пересечения не останется ничего, кроме пепла ваших интриг.
Он бросил последний взгляд в зеркало. Одетый по высшему разряду, пахнущий дорогим мылом и едва уловимо — сталью, он выглядел как истинный лэрд, решивший лично навести порядок в своем загоне. Гордый, опасный и бесконечно злой.

Райн шел по коридору левого флигеля, и каждый его шаг по скрипучим половицам отдавался в голове сухим математическим расчетом. Он не просто вел Катриону — он выстраивал вектор движения через это пространство, пахнущее пылью, старыми секретами и казенным воском. Московитка двигалась рядом, и от нее веяло холодом, который не мог разогнать даже тяжелый дух лондонского полудня. У нужной двери он коротко кивнул, обозначая цель, и отступил на полшага, превращаясь в тень. Он наблюдал за ней с холодным любопытством диестро, оценивающего стойку противника перед первым выпадом. Катриона действовала методично: поправила рукава своего летника, оправила юбку, коснулась волос. Эти жесты были похожи на проверку снаряжения перед боем. А затем последовал удар. Дверь впечаталась в стену с грохотом, который в тишине посольства прозвучал как выстрел из колесцового пистолета. Райн едва заметно прищурился — в этой ярости была своя, варварская геометрия.

Сэр Френсис сидел за столом, погребенный под лавиной свитков, словно паук в центре паутины из пергамента. Он даже не поднял взгляда, когда К выплюнула свое требование объяснений.
— Лэрд Райн, какого чёрта?! — голос Уолсингема был сух и ломким, как старая грамота.
Он плавно закрыл дверь. Поток воздуха коснулся затылка Катрионы — он знал, что она это почувствует. Щелчок замка, скрип тяжелого кресла, которое он подтащил, чтобы подпереть створку, и вес его собственного тела, прижатого к дереву. Теперь комната превратилась в замкнутый контур, идеальный Circulo Imaginario, где три точки — он, она и Уолсингем — образовали треугольник напряжения.
Катриона шагнула к столу, и Райн отметил, как изменился ритм ее дыхания.
— К сожалению, сэр Френсис, логичный и рассудительный лэрд Райн оставил вас мне. Скажите, сэр Френсис, вы женаты?
Райн замер у двери, чувствуя, как на губах сама собой расцветает язвительная ухмылка. Вопрос был нанесен как укол дагой — внезапно, под углом, которого старый лис не мог ожидать. В этом не было логики дестрезы, но была дикая, непредсказуемая сила.

— Я женат на Англии, Екатерина, дочь Стефана, — голос Уолсингема сочился ледяным спокойствием, хотя Райн видел, как замерло перо в его пальцах. — И коль уж лэрд решил поиграть в необразованного варвара, быть может, сообщите, что вас привело ко мне в столь решительной манере?
Райн молчал, подпирая спиной дверь и ощущая через ткань туники холод дубовых досок. Он не был варваром, он был наблюдателем в этом театре абсурда, где великий инквизитор королевы и московитская ведьма сошлись в поединке слов. Здесь, в этом кабинете, Райн чувствовал, как нити судьбы натягиваются до звона, и запах приближающейся грозы становится почти осязаемым. Он был не просто свидетелем — он был заземлением в этой цепи, где искры летели от каждого слова московитки.
Векторы напряжения сместились. Катриона шагнула вперед, и Уолсингем, этот паук, привыкший управлять империями из тени, невольно отодвинулся назад, прижимаясь к стене. В этом движении было больше правды, чем во всех его отчетах королеве.

— С такой женой, сэр Френсис, — голос Катрионы звучал ровно, но в нем слышался звон стали о гранит, — вас не должна бы удивлять моя манера. Не каждый день приходят сжигать как славянскую ведьму и грабить как русскую купчиху. Некто, хм, Стерлинг. Очень хотелось бы знать, поффему и заффем.
Райн едва не хмыкнул. Московитская ярость, облеченная в ломаный английский, била точнее, чем испанская рапира. Уолсингем сохранил лицо, но тень беспокойства мелькнула в его глазах, как юркая мышь в подвале.
— Мне тоже, — признал он, и это признание стоило дорого. — Хотелось бы это знать. Лэрд, будьте любезны кликнуть моего секретаря.
Райн не пошевелился, лишь плотнее прижал лопатки к двери. Ему не нужно было видеть лицо Френсиса, чтобы понять: тот пытается восстановить симметрию, введя в уравнение новую переменную.
— Tha mi dìreach dhomh agus chan eil mi do phhailteoir, — проворчал Райн себе под нос, давая понять, что он здесь не лакей и не посыльный.
Но приказ был отдан, и правила игры требовали ответа. Райн набрал в грудь побольше лондонского смога и рявкнул так, что фарфоровые блюдечки на столе Уолсингема жалобно звякнули, а в окнах задрожали стекла:
— С’кретарь ко их м'лость!

Пока эхо его крика затихало в коридорах флигеля, наступила странная пауза. Уолсингем покинул свои передовые позиции за столом, словно признавая временное поражение в ближнем бою. Катриона же, ничуть не смутившись, принялась изучать его бумаги. Райн видел, как её взгляд скользит по шифрам, символам и цифрам. Он знал этот взгляд — так смотрят на пустую тарелку, когда надеялись на сочный окорок. Скука. Для неё это были лишь мертвые знаки, в то время как для Райна они могли быть векторами чужих судеб. Явился секретарь. Райну пришлось нехотя встать и отодвинуть кресло, нарушая свою безупречную позицию стража. Впустив бедолагу внутрь, он тут же вернул кресло на место и снова впечатался спиной в дверь. Вектор выхода был закрыт.

Секретарь и сэр Френсис принялись шептаться. Шелест их голосов напоминал Райну шуршание сухих листьев в саду Портенкросса перед бурей. А Катриона тем временем, с пугающим спокойствием, принялась рвать бумаги Уолсингема на мелкие кусочки. Медленно, методично, словно уничтожая саму ткань английской интриги. Райн смотрел на падающие белые ошметки и думал о том, что терпение Уолсингема — это тоже величина исчерпаемая. Шепот Уолсингема и его подобострастного секретаря не ускорялся, он тянулся вязкой патокой, забивая углы кабинета сухой канцелярской скукой. Но Катриона... эта женщина была стихией, не знающей векторов. Она принялась высыпать бумажные обрывки прямо на склоненные головы мужчин. Белые хлопья ложились на напудренный парик секретаря и строгий дублет сэра Френсиса. Райн прищурился, уловив в ее взгляде странную тоску. Она пыталась воплотить здесь свою русскую зиму — ту яростную, слепящую белизну, которой ей явно не хватало в этом сером, вечно хлюпающем Лондоне. Но русской зимы из казенных доносов не получилось. Получился лишь жалкий мусор, застрявший в кружевах воротников.

«Бей фарфор, Катриона», — подзуживал ее внутренний голос Райна, пока он сам хранил каменное молчание. Он видел, как ее рука дрогнула в сторону шкафа, но вместо звона разбитой керамики Катенька одарила секретаря улыбкой. Эффект был математически безупречен: несчастный малый принялся истово креститься, словно увидел перед собой саму Бадб в лучшем ее расположении духа. А московитка, почувствовав слабость противника, улыбнулась еще шире и принялась тихо, нараспев, чеканить слова, похожие на заклинание:
— Na zlatom krylce sideli tsar, tsarevich, korol, korolevich...
Ритм этого варварского напева мгновенно сбил секретаря с шепота. Уолсингем, наконец, понял, что его игра в молчанку проиграна. Паук заговорил, и голос его был лишен привычной вкрадчивости:
— Итак, миссис Волкова, что вы конкретно хотите узнать? Кто послал Стерлинга? Так я вам отвечу, что никто. Старине Иезекиилю хочется стать архиепископом Кентерберийским, благо, что место вакантно. Но им в августе станет Мэтью Паркер. Он стремится к умеренности в вероучении, что порицается ярыми пуританами.
Райн слушал это, анализируя каждое слово. Векторы интриги переплетались: пуритане, вакантные кафедры, амбиции фанатиков. Но Уолсингем не был бы собой, если бы не закончил уколом:
— Вы, миссис Волкова, этими своими нарядами и деньгами выглядите, как слоёный пирожок. И ведьму сжечь, и капитал получить.

Райн почувствовал, как рука сама собой коснулась эфеса рапиры под пледом. Сравнение было точным, как удар милосердия, и таким же подлым. В воздухе кабинета, среди бумажного снега и запаха полынного чая, повисло тяжелое предчувствие: Иезекииль и его пуритане — это не просто церковная грызня. Это новая переменная, способная поджечь фитиль, который Уолсингем так старательно прятал за своей умеренностью. Но векторы внимания Райна, всё же, были сосредоточены на Катрионе. Она двигалась плавно, почти по-змеиному, подплывая к Уолсингему так близко, что крахмальный воротник сэра Френсиса едва не задевал её лица. Её пальцы, тонкие и опасные, бесцеремонно прошлись по сукну его дублета.
— Конкретно, сэр Френсис? — голос её вибрировал от скрытой угрозы. — Конкретно я хочу узнать, какую компенсацию положит корона за повреждённый дом и раненых слуг. Конкретно я хочу узнать, какую бумагу и с чьими печатями вы мне дадите — я далека от мысли, что вы можете контролировать ф-фсех этиф Иезекиилей.
Райн отметил, как она запнулась на «фсех», но это лишь придало её речи веса.
Уолсингем, обычно непоколебимый, как скала Бен-Невиса, нервно дернул плечом.
— Объективности ради, — процедил он, — дом не ваш, а посольства, госпожа ведьма. Что касается убытков, предоставьте смету, Сесил её подпишет. Но наличие охранной грамоты — это не повод, скажем, воровать.
Райн едва не хмыкнул. «Воровать». Если кто и умел воровать с изяществом, так это стоящий за этой дверью Джек Стоун, но сейчас Катриона переигрывала их всех. Она приятно улыбнулась, постукивая ноготком по дублету Френсиса, словно проверяя его на прочность.
— Мы готовы принять в дар от короны дом. Только где-нибудь приличнее, чем в Уайтчапеле. Список своих я напишу здесь и сейчас. А теперь — следующий пункт. Я хочу получить дневники Джона Ди.

При упоминании Ди воздух в комнате словно похолодел. Уолсингем отступил, его взгляд на мгновение метнулся к Райну — ищущий поддержки или проверяющий, насколько надежен его шотландский пёс. Райн лишь ответил холодным, непроницаемым взором. Френсис кивнул секретарю.
— Мистер Роуз, пишите дарственную на имя миссис Екатерины Волковой… тот особняк лорда Кобэма в Блэкфрайерс. А дневники, госпожа ведьма, отыщите сами. Зря, что ли, лэрд добрую половину дня вчера мне мозг мыл визитом к бедолаге Ди?
Райн почувствовал, как внутри шевельнулась пустота.  Он видел, как Катенька на мгновение ушла в себя, запутавшись в мыслях о новом доме, о руинах или о том, какие твари могут обитать в его подвалах. Круг разомкнулся. Симметрия была нарушена её внезапной задумчивостью, и Райн решил, что пора вернуть беседе нужный вектор. Он отлип от двери. Движение было текучим и бесшумным — чистая дестреза. Он не просто пошел вперед, он зашел на сэра Френсиса с другого фланга, меняя угол атаки так, чтобы секретарь Роуз испуганно втянул голову в плечи. Воздух в кабинете, пропитанный пылью и страхом, казался густым, как деготь. Райн остановился у самого стола, глядя прямо в выцветшие, лишенные милосердия глаза придворного ловчего.
— Дневники, сэр Френсис. Сейчас.
Голос Райна прозвучал сухо, без тени того балагурства, которым он обычно прикрывал свою суть. Это была recta linea — кратчайший путь к цели.

Уолсингем помедлил мгновение, словно взвешивая, стоит ли сопротивляться этому новому давлению, но затем его рука нырнула под ворох бумаг. На стол со звучным шлепком упала толстенькая тетрадь в поношенном кожаном переплете. Она пахла старым пергаментом и чем-то еще — едва уловимым ароматом серы и безумия.
— Остальное - сами, — отрезал Уолсингем, и в его тоне Райн уловил не только раздражение, но и скрытую радость человека, передающего в чужие руки горящий уголь.
Райн посмотрел на тетрадь. Теперь у них в руках был компас, стрелка которого явно указывала прямиком в преисподнюю. Уолсингем жестом, полным холодного изящества, указал Катрионе на дверь. В этом движении не было вежливости, лишь сухая констатация факта: аудиенция окончена, фигура отыграна.

27.06.1559

Ро возник в бойнице внезапно, словно сгусток материализовавшейся тьмы. В этот раз ворон не граял и не красовался. Он тяжело опустился на край решетки, и Райн заметил у него в лапах небольшой кожаный мешочек, туго перевязанный шнурком. Птица смотрела на него с нескрываемым осуждением, которое у воронов обычно приберегается для совсем уж безнадежных падалищ. Слова, которые он принес, были хоть и грубы, но обнадеживали. Джек сулил побрить налысо Хэмиша, а Катриона вообще предлагала не возвращаться назад, в случае если Райн вздумает помереть. Райн тихо рассмеялся, и этот звук, сухой и ломкий, спугнул бы любого другого, но не Ро.
— Слышал, старый ты разбойник? — Райн взглянул на птицу, выуживая из складок пледа последний припрятанный пирожок. — Говорят, что смерть — это моветон. Что ж, раз геометрия требует от меня стать разлагающейся тушей, я буду самой артистичной тушей в этом полушарии.
Он протянул Ро пирожок. Ворон принял угощение с достоинством патриарха, коротко щелкнул клювом, будто отдавая честь, и, не дожидаясь приглашения, сорвался с карниза. Черная тень растаяла в лондонском тумане, оставив Райна наедине с его маленьким химическим арсеналом.
— Ну, приступим к рисованию, — прошептал Райн, откупоривая флакон.
Запах ударил в ноздри — едкий, травяной, с отчетливой нотой гнили и чего-то сладковатого, от чего во рту мгновенно пересохло. Настойка болиголова была штукой опасной: чуть переборщишь — и имитация смерти превратится в оригинал. Но Райн действовал уверенно, иного выбора не было.

Он скинул тунику, оставшись в одной нижней рубахе. Обмакнув пальцы в маслянистую жидкость, он начал наносить её на кожу. Шея, сгибы локтей, запястья. Там, где настойка касалась тела, кожа почти мгновенно начинала гореть, наливаясь нездоровой, багровой краснотой. Болиголов вызывал местное раздражение, а добавленные в него составы имитировали жуткие пятна потницы — той самой лихорадки, от которой у англичан поджилки начинали трястись быстрее, чем от королевского гнева.
— Немного под челюстью... вот так, — бормотал он, глядя на свои покрасневшие руки. — И под мышками, чтобы лимфа казалась воспаленной. Если комендант не перекрестится, увидев это художество, значит, у него вместо сердца — булыжник с Темзы. И последний штрих.
Солома на полу была грязной, как все бесы преисподней разом. Она воняла и выглядела так, будто в ней умерли пара-тройка грязных собак. Но чтобы болезнь выглядела достоверно, этой дрянью надо было натереться, иначе любой маг-лекарь поймет, что Райн попросту отравился.  Закончив «туалет», он снова натянул одежду, чувствуя, как настойка начинает действовать. Голова потяжелела, по телу разлился липкий, холодный пот — идеальное дополнение к образу умирающего. Райн залез обратно в гамак, приняв позу человека, чьи векторы жизни окончательно запутались в узлах агонии.
— Теперь подождем, — Райн прикрыл глаза, тяжело и хрипло дыша. — Посмотрим, насколько сильна в этих краях любовь к ближнему и страх перед черным мором. Главное — не забыть пускать слюну, когда дверь откроется. Геометрия распада должна быть безупречной.

Дверь отворилась. На пороге возник молодой стражник, чья физиономия выражала крайнюю степень уныния от необходимости разносить похлебку.
— Слышь, ты, горец... — начал парень, но осекся.
Райн выдавил из себя хриплый, клокочущий звук, больше похожий на предсмертный стон утопленника. Он медленно повернул голову, обнажая багрово-синюшную шею.
— Воды... — просипел он, чувствуя, как по подбородку стекает настоящая, не поддельная слюна. — Жжет... Пресвятые угодники... огонь внутри...
Стражник сделал полшага вперед, и тут свет его факела выхватил цветущую кожу Райна. Парень побледнел так, будто увидел самого лешего в обнимку с Жнецом. Миска с похлебкой, звякнув о камни, выплеснула свое сомнительное содержимое на сапоги стражника.
— О Боги... — выдохнул юнец, пятясь назад. — Это ж мор! Черный мор!
— Помоги... — Райн протянул к нему дрожащую, покрытую пятнами руку. — Коснись... так холодно...
Стражника не нужно было уговаривать. Он развернулся с такой прытью, будто за ним гналась свора. Его крики — «Чума! В казематах чума! Гниет! Шотландец гниет заживо!» — эхом покатились по коридорам Маршалси, заставляя крыс в ужасе забиваться в щели.

Райн прикрыл глаза, чувствуя, как липкий пот — результат действия болиголова — течет по спине. Начало было положено. Оставалось надеяться, что местный эскулап окажется достаточно трусливым, чтобы не подходить близко.  Гул голосов в коридоре нарастал, подобно шуму приливной волны, бьющейся о скалы. Крики упали на благодатную почву: страх перед заразой в этих стенах был сильнее, чем страх перед законом. Наконец, тяжелые шаги, сопровождаемые звоном металла и шарканьем, замерли у порога.
— Дорогу! Прочь, остолопы, пока я не прописал вам всем по клистиру для бодрости духа! — проревел голос, густой и хриплый, как несмазанная дверная петля.
В камеру, едва не зацепив косяк широкими плечами, ввалился господин лекарь. Райн не ожидал увидеть мужа науки, но реальность, всё же, оказалась куда прозаичнее. Перед ним предстал субъект в засаленном кафтане, от которого разило дешевым джином и кислым луком так мощно, что аромат болиголова в ужасе капитулировал. Нос лекаря, украшенный россыпью фиолетовых прожилок, пылал ярче, чем факел в руках стражника, стоявшего в дверях.
— Ну, где тут наш скоропостижный покойник? — икнул эскулап, покачиваясь на каблуках. — Опять небось перепил тюремной браги и вообразил себя святым Себастьяном?
Райн издал звук, средний между хрипом умирающего и рыком раненого волка. Он медленно откинул край пледа, демонстрируя свои художества. В полумраке, при неверном свете огня, багровые пятна на груди и шее выглядели так, будто сама Смерть оставила на нем свои засосы.

— Ого... — лекарь замер, и его мутные глазки на мгновение сфокусировались. — Эк тебя развезло, парень. Ты что ж это, решил собрать в себе все соки преисподней разом?
— Воды... добрый господин... — прошелестел Райн, изгибаясь в гамаке так, чтобы воспаленные лимфоузлы под челюстью стали отчетливо видны. — Внутри... точно угли... из кузни... Скажите... это конец?
Лекарь сделал осторожный шаг вперед, но тут же прижал к носу грязный платок, смоченный в уксусе. Он ткнул кончиком своей трости в сторону Райна, не решаясь подойти ближе чем на два шага.
— Конец? — лекарь нервно хохотнул, и этот смех перешел в кашель. — Парень, если это не конец, то я — девственница-весталка. Гляньте на него! Эти бубоны, эта синюшность... Настоящая, чистокровная Черная Смерть, прямиком из портовых сточных канав. Видать, крыса тебя причастила, а? Или ты с самой костлявой в кости перекинулся?
— Доктор, так что с ним? — донесся из коридора дрожащий голос надзирателя. — Нам что, весь блок заколачивать?

Лекарь обернулся, с трудом сохраняя равновесие, и важно поднял палец вверх.
— Что с ним? С ним, любезные мои, Господь Бог ведет беседу, и беседа эта подходит к финалу. Это чума. Самая что ни на есть ядреная. Если через час он еще будет дышать, я съем его без соли и перца. Вытаскивайте его отсюда, пока у него мясо с костей не начало осыпаться прямо на ваши казенные полы! Или хотите, чтобы завтра вся Маршалси превратилась в один большой склеп?
Райн, услышав диагноз, позволил себе еще одну судорогу.
— Бросьте меня... — простонал он, едва сдерживая желание ухмыльнуться. — Пусть... небо... станет моей крышей... перед бездной...
Лекарь, пошатываясь, выбрался в коридор, прижимая платок к лицу с таким видом, будто само пространство вокруг камеры Райна было пропитано серой и проклятиями. Стражники попятились, освобождая дорогу светилу медицины, чей нос теперь светился не столько от джина, сколько от праведного ужаса перед невидимым врагом.
— Коменданта! — гаркнул лекарь, икнув так сильно, что его парик сполз на лоб. — Живо зовите сюда этого скупердяя, пока у нас тут не начался пир во время чумы!
Комендант Маршалси, человек с лицом, напоминающим несвежий чернослив, и душой, проеденной бухгалтерской молью, явился через несколько минут. Он кутался в плащ, брезгливо обходя лужу пролитой похлебки.
— В чем дело, Мейсон? — процедил он, стараясь не дышать в сторону открытой двери. — Почему этот шотландец еще не затих? Я слышу крики о море на весь двор. Вы понимаете, что если слухи дойдут до Сити, ко мне пришлют комиссию?

— Комиссию? — лекарь горько рассмеялся, обдав коменданта перегаром. — К вам пришлют гробовщиков, милсдарь комендант, и пачку извести! Загляните внутрь, если жизнь не мила. Там сидит черная смерть собственной персоной, и она явно недовольна вашим гостеприимством. У парня кровь закипает, кожа в пятнах, как у перезрелого мухомора, а из ушей впору сок давить.
Комендант осторожно заглянул в камеру. Райн, уловив момент, издал горловой, клокочущий хрип и неестественно выгнулся в гамаке. Его пальцы, пораженные багровой сыпью, судорожно скребли по тартану.
— Черт бы его побрал... — комендант побледнел и быстро отступил назад. — Это... это действительно она?
— Она самая, — авторитетно подтвердил лекарь, прикладываясь к фляжке, незаметно извлеченной из кармана. — И скажу я вам по-свойски, что если он подохнет здесь, а он подохнет, уж поверьте моему опыту, — через три дня вы будете считать не налоги, а трупы. А мертвецы, как известно, налоги платят неохотно. С кого вы тогда будете стричь соверены? Со вшей в матрасах?
Комендант нахмурился, в его глазах зашевелились шестеренки жадности, вступившие в борьбу со страхом.
— Послушайте мой совет, — продолжал лекарь, понизив голос до заговорщицкого шепота. — Посылайте за его родными. Пусть забирают это недоразумение на поруки. Пусть они сами ухаживают за ним, обкладывают припарками и хоронят за свой счет за городской чертой. Так вы и от заразы избавитесь, и перед законом чисты останетесь — дескать, передали больного на попечение семьи из христианского милосердия. Ну и за оформление бумаг с них можно стрясти приличную сумму... пока они еще не знают, что покупают хладный труп.
— В твоих словах есть рациональное зерно, Мейсон, — проворчал комендант. — Лучше пусть он испустит дух в их объятиях, чем в моем каземате. Эй, Томас! Ты говорил, у этого горца есть какие-то родичи в посольстве у скоттов?
— Да, комендант! — донесся голос стражника из конца коридора.
— Гони к ним. Скажи, пусть забирают свою шотландскую развалину, пока она еще теплая. Да намекни, что за срочность и особый режим выпуска придется доплатить. И поживее!
Райн, лежа в полумраке, едва сдержал победную улыбку. Болиголов жег кожу немилосердно, в голове шумело от паров джина лекаря, но план сработал с точностью часового механизма.

Колеса повозки немилосердно выбивали дробь на щербатой мостовой, и каждый удар отдавался в черепе Райна громом небесным. Лондон за бортом повозки исходил зловонием: запах гнилой капусты, конского навоза и угольного дыма сплетался в удушливый саван, который казался Райну почти родным после стерильного ужаса тюремной камеры. Он лежал, завернутый в тартан, точно некачественная колбаса в рогожу, и чувствовал, как болиголов впитывается в поры, превращая кровь в густой, горячий свинец. Хэмиш, восседавший на козлах, ворчал без умолку, и его голос доносился до Райна сквозь пелену дурноты, словно рычание старого медведя, которому наступили на хвост.
— Твои затеи, парень, когда-нибудь станут эпитафией на твоем надгробии, — рокотал великан, нахлестывая лошадь. — Придумать такое... Отравиться до состояния заборной падали, чтобы напугать десяток трусливых англишек! Если ты помрешь по дороге, твой отец сдерет с меня шкуру и выстелет ею прихожую. Он ведь предупреждал, что ты самонадеян, как петух на навозной куче, но даже я не думал, что ты решишь добровольно превратиться в гниющий овощ.
Райн шевельнул пересохшими губами, на которых запеклась горькая соль. Сознание норовило ускользнуть в уютную тьму, но дух противоречия — та самая шотландская заноза в заднице мироздания — держал его на плаву.
— Хэмиш... — прохрипел он, едва ворочая языком, который казался толще и суше подошвы сапога. — Ты всегда был... плохим ценителем высокого искусства. Я не овощ... Я — трагическая интерлюдия. Ты только представь... лицо коменданта. Он ведь наверняка... уже сжигает камеру.
— Твое искусство пахнет так, что мухи дохнут на лету, — огрызнулся Хэмиш, сворачивая в узкий переулок, где тени домов смыкались над головой, словно челюсти чудовища. — Тебя трясет как в лихорадке, ты весь в пятнах, и если это — твой путь к свободе, то я предпочел бы честную виселицу. По крайней мере, на ней не тошнит.

Райн издал звук, отдаленно напоминающий смешок, хотя это больше походило на хруст сухого хвороста под сапогом.
— На виселице... плохой обзор, Хэмиш. А тут... посмотри, какая панорама. Лондонское небо... цвета овсянки, которую переварила собака. И ты... мой верный Харон... только вместо Обола я вручил тебе вонючую тряпку и флакон яда. Не ворчи... Ты ведь сам любишь драму... признайся.
— Я люблю эль и тишину, — отрезал Хэмиш, тревожно оглядываясь на преследователей, которых, к счастью, не было. — А не везти в телеге полуживого шотландца, который пытается шутить, пока его внутренности устраивают восстание против тирании болиголова. Ты хоть понимаешь, что если я не успею тебя отпоить, ты станешь самым остроумным трупом в истории клана?
— Тогда... напиши на моем камне... «Он ушел, не дослушав мораль Хэмиша», — Райн судорожно вздохнул, чувствуя, как холодный пот заливает глаза. — Это будет... высшая милость. И вели... положить в гроб пирожок... Ро наверняка захочет... помянуть меня.
— Заткнись уже, — почти ласково проворчал родич, хотя в его глазах, когда он мимоходом взглянул на Райна, плескалась неподдельная тревога. — Еще немного, и будем у своих. Если ты замолчишь, я, так и быть, скажу Катрионе, что ты вел себя как герой, а не как нанюхавшийся белены скоморох.
— Договорились... — прошептал Райн, закрывая глаза. — Только... если я начну бредить... не давай мне... признаваться в любви... королеве Англии. Это... испортит мою... геометрию.
Повозка нырнула в ворота посольства, где в окнах уже дрожал свет свечей, обещающий либо исцеление, либо последнюю исповедь. Райн чувствовал, как его подхватывают сильные руки Хэмиша, и мир вокруг окончательно превратился в калейдоскоп из клетчатой шерсти, резких окриков и запаха молока в горячей лохани.

28 июня 1559 г.

Утро в Лондоне не наступало — оно просачивалось сквозь щели в ставнях липким, серым киселем, пахнущим угольной гарью и нечистотами Темзы. Райн открыл глаза и тут же пожалел об этом. Мир качнулся, выстраивая перед его взором ломаную, оскорбительную для всякого диестро перспективу. Потолок шотландского посольства казался бесконечно далеким, а свет, пробивавшийся сквозь туман, резал зрачки, словно тупой дирк.
Внутренности Райна напоминали поле битвы, на котором только что сошлись два полка пьяных ландскнехтов. Болиголов — штука честная, он не обещал легких путей. Решив отравить себя в Маршалси, Райн шел по грани, которую даже отец бы счел безумием. Он выстроил свою смерть с математической точностью: доза, время, замедление пульса до едва уловимого нитевидного ритма... Но воскрешение оказалось куда менее изящным процессом. Холод, прежде сковывавший тело, теперь отступал рывками, сменяясь противным зудом. Райн поднял руку, рассматривая кожу. Темные, трупные пятна, так напугавшие тюремного лекаря, наконец-то посветлели, превращаясь в бледно-розовые тени. Жизнь возвращалась, и возвращалась с диким, первобытным аппетитом. Утроба вопила, требуя еды с такой яростью, будто в животе поселился голодный демон. Дверь грохнула о стену с таким звуком, будто в комнату решил зайти небольшой осадный отряд. В проеме возник Хэмиш. Его рыжая борода была всклокочена, а от самого горца за версту разило чесноком и мокрой шерстью.
— Ну что, живой, остолоп ты эдинбургский? — Хэмиш бросил на кровать тяжелый сверток, который едва не придавил Райну ноги. — Глядите-ка на него, глаза продрал! Я уж думал, придется тебя в Темзе топить, чтоб окончательно рассолить от этой твоей аптекарской дряни. Ты б еще мышьяком закусил для пущей важности, Райн. Весь двор на ушах, посол рвет и мечет, а я должен за тобой, как мамка за несмышленышем, горшки выносить.
Райн попытался сесть. Мир вокруг на мгновение превратился в мутное пятно, но он удержался, вцепившись пальцами в край простыни.
— Не ори, Хэмиш, — прохрипел он, и голос его напомнил скрип несмазанных петель. — Твой голос сейчас звучит как канонада под Стерлингом. Если ты пришел отпевать меня, то опоздал — я уже передумал подыхать. Лучше скажи, что в этом свертке. Судя по запаху, ты обокрал лавку старьевщика на восточном привозе.
Хэмиш сплюнул на пол, упер руки в бока и заворчал с новой силой:
— Старьевщика! Да я за эту справу полсотни добрых слов потратил и еще больше эля! Это тебе не твои лондонские шелка, в которых ты похож на напудренного павлина. Тут лен добрый, крепкий. У московитов купил. Одевайся давай, и не вздумай ныть.
Райн развернул ткань. Туника из плотного красного льна, отороченный темной вышивкой, пах травами и морозом — странный, дикий запах для душного Лондона. Рядом лежали широкие черные штаны, перехваченные у щиколоток, и высокие сапоги.
— Красный? — Райн язвительно приподнял бровь, хотя пальцы ощупывали добротную ткань. — Хэмиш, ты уверен, что она не хочет, чтобы меня было удобнее разглядеть в тумане любому стрелку? Это не одежда, это мишень. В таком виде я буду выделяться в толпе, как прыщ на заднице епископа. Единственное, чего не хватает — это рогатого шлема и топора, чтобы окончательно распугать местных кумушек.
— Ты в зеркало на свою рожу посмотри, — огрызнулся Хэмиш, выставляя на стол миску с густой, пахнущей жиром овсянкой. — Ты и так бледный, как недоеденная крысой луковица. Красный тебе хоть немного цвета добавит, а то люди подумают, что ты из могилы сбежал и забыл обратно залезть. Ешь давай, пока не остыло. А потом натягивай эту справу.
Райн потянулся к миске, чувствуя, как от запаха еды рот наполняется слюной. Ложка дрожала в руке, но он заставил себя есть медленно, соблюдая ритм, даже если внутри всё клокотало от голода.
— Хэмиш, — не оборачиваясь, бросил он. — Оставь на время свои нравоучения. Найди того мальца-посыльного, что отирается у ворот. Того, у которого глаза вечно бегают, как у крысы в амбаре. Дай ему пенни и отправь в посольство московитов. Пусть разузнает, когда госпожа Катриона Волкова соизволит принять лэрда Бойда. И пусть сделает это вежливо, а не как обычно, вытирая сопли о штаны стражников.
Хэмиш, который уже занес ногу над порогом, замер. Он медленно обернулся, и его рыжая борода, казалось, даже топорщилась от возмущения. Взгляд его светлых глаз, до этого просто ворчливый, стал по-настоящему тяжелым.
— В посольство к русским? — прогудел родич, и в его голосе послышалось явственное неодобрение, сравнимое разве что с гулом надвигающегося шторма. — Ты, Райн, видать, болиголовом не только кишки, но и последние мозги себе прополоскал. Ты хоть понимаешь, в какое осиное гнездо ты палкой тычешь?
Он подошел ближе, и серебряные бусины в его волосах сердито звякнули.
— Негоже это, парень. Сманивать замужнюю женщину из семьи. У них там, у московитов, нравы простые: сначала бьют в лоб, а потом спрашивают, чего хотел. Госпожа Волкова — не просто девка из таверны, которой можно подмигнуть и сунуть ленточку. У неё муж из тех, кто медведей на завтрак ест, и чести в нем больше, чем жира в этом твоем овсе.
Райн наконец обернулся, его губы растянулись в тонкой, язвительной ухмылке, хотя внутри всё еще неприятно тянуло холодом.
— Хэмиш, мой дорогой моралист, — протянул он, поправляя вышитый ворот. — Твое беспокойство о моей нравственности трогательно до слез. Но уверяю тебя, я не собираюсь обсуждать с госпожой Катрионой прелести лондонской осени или фасон её корсета. Она — угол в моем уравнении.
— Чревато это, Райн, — Хэмиш не отступал, его ладонь тяжело легла на эфес его собственного палаша. — Кровь у них горячая, а климат холодный. Такие шутки с замужними дамами в этих краях заканчиваются либо петлей, либо дыркой в боку, которую никакой геометрией не заштопаешь. Ты играешь не с векторами, а с живыми людьми, которые не любят, когда им в суп плюют своим шотландским гонором.
Райн хмыкнул и отодвинул пустую миску.
— Жизнь вообще чревата смертью, Хэмиш. Это единственная аксиома, которая не требует доказательств. А насчет её мужа… передай мальцу, пусть будет аккуратен. Мне нужна аудиенция, а не дуэль на рассвете. Хотя, признаться, в этом красном я буду чертовски неплохо смотреться на фоне их серых стен. Иди уже.
Хэмиш еще мгновение сверлил его взглядом, затем сплюнул, пробормотав что-то, что явно не было благословением, и вышел, хлопнув дверью так, что пыль со старых гобеленов взметнулась в воздух. Райн пожал плечами и спустился в сад. Внизу, у чахлого куста роз, который в этом климате выглядел как приговоренный к вечной чахотке, сидел на скамье человек. Райн замер на нижней ступени, непроизвольно выстраивая «Воображаемый Круг». Вектор его взгляда уперся в фигуру, которая еще совсем недавно воняла тюремной соломой и безнадежностью Ньюгейта. Джек Стоун преобразился с какой-то пугающей, почти магической быстротой. Он больше не походил на побитого пса, ждущего петли. Теперь перед Райном сидел плутоватый лорд, младший сын какого-нибудь захудалого графа, который проиграл наследство в кости, но не растерял при этом ни капли гонора. Темные волосы были подстрижены с дерзкой небрежностью, открывая высокий лоб, а на лице красовалась аккуратная бородка и тонкие, лихо подкрученные усы.
«Геометрия обмана», — подумал Райн, отмечая, как Стоун сменил центр тяжести. В его позе была легкость хищника, надевшего шелка, но сохранившего когти. 
Векторы восприятия, обычно четкие и прямые, сейчас путались в странном, почти пугающем изяществе этого человека. Стоун казался провалом в пустоту, чернильным пятном на пергаменте реальности.
На нем был длинный дублет из плотного черного сукна, пошитый с такой лаконичной строгостью, что он больше напоминал облачение некоего ордена будущего, нежели привычную моду. Глухой ворот, длинные полы, скрывающие линии тела, и никакой лишней отделки — только ровные ряды застежек, поглощающих свет. На груди вора, вызывающе поблескивая, висел массивный серебряный крест на тяжелой цепи. Сочетание этого символа веры с плутоватой физиономией Джека выглядело как изысканное богохульство.
— Вижу, ты наконец-то решил сменить горизонтальное положение на вертикальное, Райн, — Джек оттолкнулся от стены, и его движения были текучими, как разлитая ртуть. Он бесцеремонно сократил дистанцию, вторгаясь в то самое Medio de Proporcion, которое Райн привык охранять острием клинка. — Я уж думал, ты там в своих покоях решил окончательно прорасти в кровать, как тот дуб у тебя на хребте.
Райн прищурился. Это «ты» резануло слух не хуже плохо отполированной гарды, но в устах Стоуна оно звучало не как оскорбление, а как признание их общего, вымазанного в бездне статуса.
— Не дождешься, Джек, — голос Райна еще хранил хрипотцу, но в нем уже прорезалась привычная сталь. — И крест… Скажи мне, ты его тоже «нашел» в алтаре или это подарок от благодарной паствы Гидеона, которую ты, несомненно, успел очаровать своим смирением?
Джек коснулся пальцами серебра на груди и коротко  хохотнул.
— Бери выше. Это мой щит от излишне ретивых святош. Знаешь, в черном и с крестом на пузе в этом городе доверяют куда охотнее, чем в клетчатой юбке. Но я здесь не для того, чтобы обсуждать мой гардероб.
Он подошел еще ближе, так что Райн почувствовал запах хорошего табака и того самого острого холода, который всегда сопровождал осколки зеркала Ди.
— Слушай сюда. Пока ты там пускал пузыри в подушку, мы с твоей московитской леди времени не теряли. Кат — дама с характером, скажу я тебе. Мы заглянули на мессу к этому Гидеону. Фанатик тот еще, орет так, что вороны на лету дохнут. Но под его вопли о геенне огненной я сумел выудить из его тайника прелюбопытную вещицу.
Джек сделал паузу, и его глаза  стали совершенно серьезными.
— Кусок зеркала, Райн. Тот самый обсидиан, про который Уолсингем плел свои кружева. Сейчас он у нее.
Райн почувствовал, как по позвоночнику пробежал ледяной разряд. Татуировка на спине отозвалась глухим, тянущим зудом, словно кости в корнях Иггдрасиля почуяли родную тьму.
— У нее, значит… — Райн медленно выдохнул, глядя на Джека. — Симметрия начинает восстанавливаться, Джек. Гидеон заметил пропажу?
— Этот кликуша слишком занят поиском дьявола в чужих штанах, чтобы заметить потерю камня, — Джек пренебрежительно махнул рукой. — Но он не глуп. Рано или поздно векторы сойдутся, как ты любишь говорить. И вот еще что. Сегодня я навещу Отем Уэстморленд. Попытаюсь понять, имеет ли она отношение к нашему маленькому дельцу и почему к ней прилипли украшения именно Кат.
Геометрия судьбы становилась всё более сложной, обрастая переменными, которые не укладывались в привычные схемы Агриппы.
— Будь осторожен, Джек, — голос Райна стал тихим. — Дворцовые дамы порой опаснее, чем наемники в темном переулке. У них нет рапир, но их слова режут не хуже толедской стали.
— О, я буду само очарование, — Джек подмигнул, поправляя полы своего черного сукна. — В этом наряде и с крестом на груди я сойду за кающегося грешника или тайного посланника небес. Дамы любят тайны, Райн. А я — ходячая тайна в очень приличном дублете.
Хэмиш, стоявший поодаль и до этого лишь мрачно сопевший в бороду, громко сплюнул.
— Плут ты, Стоун, — проворчал родич, поправляя серебряную бусину в волосах. — И затеи твои плутовские.  И этот философ недоделанный туда же. Одна — замужняя ведьма, другая — придворная кошка. Вляпаемся мы с этими бабами так, что никакой эль не поможет.

Райн пожал плечами. Катриона, должно быть, уже проснулась. Улыбнулась утреннему солнышку и раздала всем сёстрам по серьгам, большое хозяйство всегда требовало догляду. Он придирчиво поправил складки темного тартана на плече, закрепив его серебряной фибулой. В пустоте слева, там, где под ребрами всегда гулял сквозняк, сегодня было на удивление тихо, лишь иногда проскальзывало предвкушение, острое и тонкое, словно игла, вдетая в шелковую нить.
— Поглядите на него, — проворчал Хэмиш, принимая от кухарки плетеную корзинку, накрытую расшитым полотенцем. — Напомадился, пригладился, ровно жеребец перед первой случкой. Ты, Райн, в это ихнее посольство идешь или сразу под венец к московитской ведьме?
Райн обернулся, и на его губах заиграла ленивая, колючая ухмылка, которую он обычно приберегал для самых безнадежных дуэлей.
— Знаешь, Хэмиш, — голос Райна стал тихим, вкрадчивым, словно шелест сухой травы на ветру, — я всё гадаю, то ли тебе в этом городе совсем мозги плесенью затянуло, то ли язык во рту просто перестал помещаться. Видать, жмет он тебе, родич, раз ты его так охотно наружу вываливаешь.
Хэмиш, уже открывший было рот для очередной порции казарменного остроумия, подавился словами и только моргнул, глядя на него.
— Оборзел ты в край, — Райн поправил корзинку на сгибе локтя, и движение это было пугающе точным, выверенным до дюйма. — Я, конечно, ценю твою трогательную заботу о моем целомудрии и сохранности моих векторов, но еще одна шуточка про венец или жеребцов — и я самолично устрою тебе дестрезу в замкнутом пространстве. Причем без рапир, на одних затрещинах. Ты меня понял, или мне на латыни повторить, чтоб дошло до твоего рыжего загривка?
Горец шумно выдохнул, почесал бороду, в которой мелодично звякнула серебряная бусина, и примирительно поднял свободную от палаша руку.
— Ладно-ладно, Райн... Чего ты сразу как еж в штанах задергался. Понял я. Молчу. Просто... присматривай там за собой. Московитки — они такие, глазом моргнуть не успеешь, как будешь у неё ковром под ногами лежать.
— Если я и буду лежать, то исключительно в рамках тактического маневра, — отрезал Райн, отворачиваясь и направляясь к Катрионе.

Райн ступил в прохладную тишину московитского подворья, и тяжелая дверь за его спиной закрылась с глухим, окончательным стуком, отсекая многоголосый гул Лондона. В ноздри ударил густой, почти осязаемый аромат: так пахли старые иконы, невыделанная пушнина и крепкий медовый взвар. Воздух здесь был иным — он не тек, а стоял, словно застывшее озеро под первым ноябрьским льдом.
Он перехватил плетеную ручку корзинки, чувствуя, как тепло, исходящее от её содержимого, греет ему пальцы сквозь льняное полотенце. В этом небольшом плетеном ковчеге, среди чужого и холодного величия, покоилась сама суть его далекого дома, его личный манифест против зазеркального безумия.
Под расшитой тканью, любовно уложенные слоями, таились сокровища, способные пробить брешь в самом суровом северном сердце. Там лежал шортбред — не та пресная ерунда, что подают в английских тавернах, а истинное шотландское песочное печенье. Райн знал, что кухарка в посольстве не пожалела топленого масла, золотистого, как закат над холмами Аргайла. Оно было посыпано крупными кристаллами сахара, которые сейчас, должно быть, тускло поблескивали в полумраке корзинки, точно роса на вереске. Рядом, завернутые в вощеную бумагу, плотными брусками лежали куски колина. Эта сладость была вершиной кулинарной дестрезы: вываренное в сливках масло, смешанное с патокой и щепоткой морской соли. Но главным секретом была пропитка. Каждый брусок буквально дышал виски — торфяным, дымным, с тем самым привкусом морских брызг и костра, который в Шотландии заменял и лекарство, и молитву.
Райн почти физически ощущал этот запах — тяжелый, сладкий, с легкой горчинкой ячменного солода. Это была геометрия уюта, выстроенная на фундаменте из спирта. Он представил, как Катриона коснется пальцами золотистой крошки шортбреда. Поймет ли она, что этот дар — не просто сахар и мука, а попытка Райна заземлиться, удержаться за осязаемое и родное в мире, где смыслы пожираются плесенью?

Катриона спускалась медленно, и каждое её движение было выверено с той пугающей грацией, от которой у Райна под ребрами привычно заныла пустота. На ней снова был летник цвета глубокого северного мха, расшитый по подолу золотой нитью, что змеилась и вспыхивала при каждом шаге. Голову венчала кика, лалы на которой мерцали, точно застывшие слезы упыриц, подчеркивая бледность её лица и этот невозможный, ведьминский блеск зеленых глаз.
В этот миг в голове Райна, вопреки всякой логике и испанским трактатам, развернулась картина, лишенная всякой геометрии, но полная безумного тепла. Ему до боли, до хруста в суставах захотелось, чтобы она, позабыв о своем величии, сорвалась с места. Чтобы она с радостным, девчоночьим визгом пролетела оставшиеся ступени и бросилась ему на шею. Он видел, как подхватывает её, как тяжелый шортбред в корзинке летит к черту на пол, а он кружит её в этом душном зале, чувствуя, как мир наконец-то обретает утраченную симметрию.

Но реальность была сухой и ломкой, как старый пергамент.
Когда Катриона достигла последней ступени, Райн подавил вздох, который мог бы стать признанием слабости. Вместо того чтобы сделать шаг навстречу, он лишь коротким, скупым движением склонил голову — ровно настолько, чтобы выказать почтение, но не уронить достоинство лэрда. Его лицо оставалось непроницаемой маской, за которой он прятал и зуд татуировок, и шепот Эвана.
— Госпожа Катриона, — голос его прозвучал низко и ровно, разрезая тишину залы.
Он протянул ей корзинку, и аромат сливочного колина, пропитанного виски, тут же вступил в спор с запахом воска, которым почему-то густо пахло в посольстве.
— Благодарю за пироги, что Ро приносил в Маршалси, — добавил он, едва заметно дернув углом губ.
- Не за что, Райн, - Катриона склонила голову, с явным интересом глянула на корзинку, скупо улыбнулась. - Na zdorov'e. Вижу, всё отправленное пошло... на пользу, несмотря на сомнения. Сожалею, что не удалось доставить этот ваш плед, но боюсь, они плохо годятся для пернатых гонцов. Ро жалуется, что сдувает. Хотя видят горы, он так разъелся, что сдует его разве мистраль.
Райн невольно хмыкнул, и этот звук, короткий и искренний, на мгновение пробил брешь в его тщательно выстроенной обороне. Он представил себе бедного ворона, пытающегося поднять в воздух фунты плотной шерсти клана Бойд, и эта картина была столь же геометрически нелепой, сколь и умилительной.
— Если Ро попытается поднять плед, то превратится в ковер-самолет, — он едва заметно улыбнулся одними глазами. — Люблю воронов. Попробуйте, Катриона. Всё это очень вкусно. Вы снова в броне?
Хозяйка улыбнулась снова, уголком рта. Глянула искоса, и тронула его за рукав, уводя по коридору, который вёл от лестницы налево. Оттуда пахло пирогами и горячим мёдом. Слуги с посудой шмыгали мимо, не поднимая на неё взгляда, зато крупная, в серую полоску кошка таращилась на Райна со ступеней так, словно прикидывала, откуда начинать кусать.
- А бывает иначе? Не каждый женский облик - броня, просто разной степени тяжести? А у мужчин - иначе?
Прикосновение Катрионы к рукаву отозвалось под кожей коротким разрядом, куда более резким, чем зуд старых шрамов. Райн позволил ей вести себя, краем глаза наблюдая, как полосатая бестия на ступенях провожает его взглядом заправского инквизитора. В коридоре пахло домом — не тем, что остался за морем, а каким-то первобытным, нутряным и почему-то насильным уютом, от которого по спине пробежал холодок.
— Броня — штука честная, госпожа, — негромко отозвался Райн, подстраиваясь под её шаг. — Она не врет о своих намерениях. А вот облик... это скорее фехтовальный финт.
Он покосился на неё, замечая, как блики от свечей играют на лалах её кики.
— У мужчин всё топорней. Мы выставляем вперед щит из бахвальства или железа. Но за этим щитом часто прячется сквозняк, а иногда броня становится так тяжела, что ищешь не того, кто поможет её снять, а того, ради кого захочется её подставить под удар.
Райн непроизвольно потянулся к предплечью, где под рукавом из сурового льна кожа всё еще хранила память о яде. Пальцы привычно нащупали розовые, чуть припухшие пятна — след от болиголова. Он поскреб кожу через ткань, чувствуя, как зуд на мгновение сменяется острой, отрезвляющей вспышкой боли.
— Как месса у этого фанатика, Гидеона? — спросил он, голос его прозвучал по-деловому сухо.
- Смирение — в острие! - Процитировала Катриона, искусно передавая религиозный экстаз. - Спасение — в узле! Я чувствую, как мои пальцы превращаются в сталь... я сам становлюсь швом! Я зашью ваши рты, чтобы вы не выдохнули остатки жизни в этот сквозняк Бездны! Радуйтесь! А что это за осколок - я так и не знаю. Знаю, что зеркало разорвалось изнутри, знаю, куда в этот момент смотрел Ди, но на том и всё. Может быть, моя нежданная гостья сможет поведать больше, если, конечно, Аниса её не утопит раньше. Скажите, Райн, а это вы проглотили царя Леонида, и теперь разговариваете, как глава спартанцев? Я не уверена, что это полезно для здоровья. Особенно после болиголова.

Они вошли в небольшую гостиную, которая казалась настоящим островком жизни, затерянным в лондонских туманах. Здесь воздух был густым и теплым, пропитанным ароматами.  В центре комнаты стоял массивный стол темного дерева, чья полированная поверхность тускло отсвечивала в лучах высоких свечей. Стены были укрыты тяжелыми гобеленами, на которых суровые охотники гнали неведомых зверей сквозь чащу из потемневших нитей — в мерцающем свете казалось, будто вытканные тени шевелятся, прислушиваясь к гостям. Стол, накрытый на шестерых, ломился от снеди. Пироги с румяными боками соседствовали с кувшинами, полными густого золотистого меда. От больших чаш с чаем поднимался пар, смешиваясь с запахом пряностей. Райн огляделся, ища, куда пристроить свою ношу и утвердил её на край столешницы, свободный от серебряных приборов и блюд.

Болиголов уходил неохотно, оставляя после себя мерзкий привкус меди на языке и легкое головокружение, от которого гобелены на стенах начинали едва заметно плыть, словно водоросли в мутной воде. Райна мутило. Запах горячего мяса, который еще утром показался бы ему благословением, сейчас бил в нос с бесцеремонностью пьяного матроса. Упоминание о швах и зашитых ртах и вовсе вызвало в нем неприятный зуд в тех местах, где когда-то прошлась ритуальная игла культа. Он осторожно опустился на край тяжелого стула, стараясь не делать резких движений. Поддёвка Катрионы насчет царя Леонида заставила его губы дрогнуть в подобии улыбки.
— Что за гостья? И почему Аниса должна её топить? В вашем посольстве, я гляжу, жизнь бьет ключом, и всё норовит по макушке.
- Даже не представляете, как она бьёт, - на миг зелень глаз Катриона потемнела. - Причём всех. А гостья - о-о, эта гостья! Жасмин Линдли, по её словам - копировальщица Уильяма Сесила и свидетельница того, как Джон Ди рисовал кровью на полу. А ещё - свидетельница той мессы Гидеона. Сейчас Аниса её отмывает, потому что ночевала госпожа Жасмин под мостом.
Райн почувствовал, как мир на мгновение качнулся, и это не было игрой остатков яда. Имя Сесила в одном предложении с кровью на полу лаборатории Ди и фанатиком Гидеоном сплеталось в узел настолько тугой, что его не разрубил бы и палаш Хэмиша. Копировальщица главного интригана Англии, спящая под мостом? Геометрия событий становилась всё более... зазубренной.
Райн снова невольно почесал зудящее предплечье. Образ девицы из канцелярии Сесила, оказавшейся на мессе фанатиков, а затем под мостом, никак не вязался с упорядоченным миром докладов и гербовых печатей. Но свидетельница событий была переменной, которой катастрофически не хватало.
«Дама из канцелярии Сесила под мостом... Это всё равно что найти королевскую печать в навозной куче. Либо печать фальшивая, либо корона катится в сточную канаву».
— Безумно забавно, — отчеканил он. — Джон Ди явно задолжал нам ответы.
Райн замолчал, чувствуя, как под ребрами ворочается не только яд, но и нечто куда более опасное — предательское желание сократить дистанцию. В учебниках по дестрезе это называлось Medios de Proporcion — то самое предельное расстояние, на котором ты еще можешь достать врага, но сам остаешься в безопасности. Сейчас Райн отчаянно пытался отодвинуть себя на этот невидимый рубеж, выстраивая между собой и Катрионой глухую стену из коротких, рубленых фраз.
Он смотрел на складки её летника и понимал: чем больше он лаконичен, тем сильнее выдает свою уязвимость. Каждое «да» или «нет» было для него словно Atajo — приемом, которым он пытался подчинить клинок противника, только вместо стали он пытался укротить собственное сердце, некстати отозвавшееся на её близость. Ему хотелось завалить её словами, шутками, всем тем шотландским балагурством, которое всегда служило ему щитом, но сейчас этот щит казался бумажным.
«Осади, Райн», — приказал он себе, впиваясь взглядом в пляшущее пламя свечи.

Дверь скрипнула, и в уютный, пропитанный ароматом медовых пирогов полумрак гостиной вплыло нечто, что Райн мгновенно определил для себя как торжество канцелярской скуки над здравым смыслом. Аниса, судя по всему, приложила немало усилий, оттирая гостью от речного ила и лондонской копоти, но результат напоминал попытку придать товарный вид утопленнице, которую по ошибке наспех извлекли из архивов Сесила.
Это была девица с кожей цвета несвежего творога, на которой рыже-медная копна волос смотрелась не как украшение, а как пожар в прачечной. Её серо-голубые глаза, которые в чьем-то восторженном воображении могли казаться холодными и пронзительными, для Райна выглядели просто как пара выцветших стекляшек, забытых на дне высохшего колодца. На ней было платье глубокого синего цвета — скучный, строгий чехол для костей, напрочь лишенный того живого, опасного изящества, что исходило от Катрионы. Он скользнул взглядом по кончикам её пальцев, помеченных несмываемыми чернильными пятнами — клеймом мелкой сошки, привыкшей переписывать чужие мысли. Для него эта дама была не человеком, а досадной переменной, чернильной вошью, случайно затесавшейся в расчеты мастеров.
— Добрый вечер, господа, — произнесла девица. — Я вижу, состав нашей компании обещает беседу куда более содержательную, чем чтение псалмов. Екатерина, вы не упомянули, что у вашего стола найдется место для... столь внушительного аргумента в пользу молчания.
Её взгляд задержался на Райне.
— Признаться, Екатерина, — добавила она, обращаясь к Катрионе, но не сводя глаз с Райна, — ваш собеседник одет так, будто ожидает начала Великого Потопа или, как минимум, штурма Тауэра прямо в этой гостиной. Это освежающее зрелище. В городе, где мужчины тратят часы на укладку воротников, встретить того, чья одежда пахнет не духами, а свободой и солью, — это поистине редкая удача. Может быть, вы нас представите?
Райн медленно, с тягучей неохотой, словно клинок, выходящий из старых кожаных ножен, поднял взгляд на гостью. Он отметил, как эта чернильная душа впилась в него взглядом, пытаясь прочитать его, как очередной зашифрованный свиток Сесила. Ее слова о свободе и соли были слишком гладкими, слишком... литературными. Такими словами обычно прикрывают желание поглубже запустить пальцы в чужой кошелек или чужую душу.
— Дайег, — бросил он, даже не подумав встать. Его голос, надтреснутый ядом и усталостью, прозвучал контрастом к её чистой ноте — как удар обухом по наковальне. — И я не аргумент в пользу молчания, госпожа Линдли. Я тот, кто обычно это молчание обеспечивает, когда аргументы заканчиваются.
Он лениво поправил серебряную фибулу на плече, и та тускло блеснула в свете свечей.
— Что до моего платья, то оно пахнет дождем и скверным характером, а не вашими столичными метафорами. В Хайленде нас учат одеваться так, чтобы в любой момент можно было либо перерезать глотку врагу, либо умереть с достоинством, не запутавшись в собственных кружевах.
Райн перевел взгляд на Катриону, ловя её кивок и на мгновение убирая из взгляда преграду, которую он воздвиг между ними.
—  Теперь, когда госпожа убедилась, что я не плод её воображения, порожденного сыростью Темзы, может быть, она расскажет, зачем нам тратить на неё время?
Райн наблюдал за ней, как натуралист наблюдает за ядовитой многоножкой: с интересом, но не выпуская из пальцев рукояти дирка. Жасмин Линдли сменила тактику так стремительно, что это вызвало бы уважение у любого мастера фехтования. Ее пальцы едва заметно скользнули по краю стола, описывая плавную, почти гипнотическую кривую. Она не просто смотрела на него — она задерживала взгляд на его губах, томительно и властно, словно вычерчивала там новый вектор своего интереса. В учебниках дестрезы это называлось «ложной атакой» — движением, призванным отвлечь внимание от истинного удара. Но здесь, в полумраке гостиной, пахнущей медом и застарелой тревогой, это выглядело как приглашение к танцу на краю пропасти.
«А ведь работает, чертовка», — шальная, колючая мысль промелькнула в голове Райна. В этой пустоте слева, где вечно гулял сквозняк, внезапно стало чуть теплее. После бесконечного бега за изумрудным шлейфом Катрионы, после её вежливого льда, этот прямой, почти животный призыв ударил по самолюбию Райна, как глоток крепкого виски натощак. Приятно было почувствовать себя не просто четвертым углом, а мужчиной, которого хотят здесь и сейчас — без всяких зеркал и демонов. Он намеренно не отвел взгляда, принимая вызов. Если девка хотела игры в соблазнение, Райн готов был подыграть — хотя бы ради того, чтобы увидеть, соизволит ли Катриона заметить этот маленький бунт на корабле. Впрочем, эта игра в соблазнение в разгар чумы, этот дешевый театр жестов и взглядов на фоне разверзшейся бездны казались ему бесконечно мерзкими. Они были не по делу, как кружева на саване. Но хороший диестро знает: прежде чем нанести решающий удар, нужно позволить противнику поверить в успех его финта. Нужно дать ему почувствовать сладость воображаемой победы, чтобы он расслабил кисть и раскрыл грудь под встречный выпад.
Больше всего в этой комедии его бесило даже не топорное соблазнение, а та сквозящая в каждом слове Жасмин наглость, с которой она обращалась к Катрионе. Эта девка, едва отмытая от речной тины, вела себя так, словно хозяйкой здесь была она, а Катриона — лишь досадное приложение к столу и гобеленам. Хамство Линдли было тонким, как волосок, но для Райна оно звучало громче шотландской волынки. Это «Екатерина» без титулов, этот снисходительный тон, эти колкие замечания — всё это было попыткой прощупать границы и пометить территорию. Райн чуть сильнее сжал край стола, и костяшки его пальцев побелели. Оскорблять его самого было можно — он привык к грязи подворотен и яду политиков. Но высокомерие по отношению к Катрионе, женщине, которая вытащила эту девку из-под моста и накормила своими пирогами, заставило его сквозняк превратиться в ледяной шторм.
- Вино уже подали, - тихо заметила Екатерина. - Ты его пьёшь, Жасмин. Пьёшь вино, пытаешься соблазнить моего гостя, разливаешься словами, как последняя маруха на понтах гнилых. И пока тебе слова эти поперёк горла не встали - и не искушай меня, потому что и так уже наискушалась с самого утра, - советую тебе ответить. Зачем нам тратить на тебя время? Только конкретно. Не снисходительно, потому что не тебе здесь снисходить. И подумай дважды прежде чем снова начнёшь угрожать, прежде чем сочтёшь себя здесь хозяйкой, перед которой ответ держать должны. Не искушай, а, впрочем... давай. Искушай.

Райн слушал ответную тираду девицы, и внутри него нарастал звон — тонкий и противный, как звук клинка, вибрирующего от неудачного парирования. Слова Линдли текли ядовитым медом, сочась притворным восторгом и той самой беспардонной наглостью, от которой у него сводило челюсти. Она называла его аргументом, смаковала его скверный характер и, словно уличная девка, торговалась за право обладания его вниманием прямо перед лицом Катрионы.
Его взгляд на мгновение стал неподвижным, как у ястреба перед пике. В Шотландии за такое красноречие и за подобные намеки на ревность хозяйки дома могли и в сточную канаву спустить, невзирая на тонкость лодыжек и чистоту голоса.
Райн медленно сжал кулаки под столом, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. «Спокойно, Райн», — шепнул он самому себе, выстраивая внутренний Atajo. — Женщин мы не бьем. Даже таких, у которых язык длиннее здравого смысла. Даже тех, кто путает достоинство с ценой на рынке».
Он напомнил себе, что перед ним не боец, а испуганная, изломанная девица, которая пытается прикрыться ядом, как дырявым плащом, потому что под этим плащом — голый, дрожащий ужас. Её слова о цене, которая оправдана, и о праве первой ночи пролетели мимо него, как пустая шелуха. Райн видел за этим словесным мусором главное — она боится. Боится до тошноты, до той самой иглы Тьмы, о которой упоминал Ди. Он дождался, пока Жасмин закончит свою безупречно вежливую и бесконечно лживую коду про шиллинги и последний ночлег. Тишина, воцарившаяся в гостиной, казалась наэлектризованной.
— Вы закончили свою исповедь, госпожа Линдли? — голос его прозвучал пугающе тихо. — Весь этот театр, все эти шпильки в адрес Катрионы и ваши неуклюжие попытки измерить мою стать... это очень утомительно. У меня к вам всего один вопрос, и я советую вам ответить на него без поэзии, если вы действительно хотите дожить до утра в приличной таверне.
Райн на мгновение замолчал, и в этом затишье под ребрами снова завыл сквозняк.
— Что именно вы увидели в тот момент, когда зеркало Ди разорвалось изнутри? Что там было такого, от чего вы теперь разливаетесь здесь в этой истерике, кусая руку, которая вас кормит? Оставьте в покое мою душу и ревность Катрионы. Расскажите о Тьме, которая заставила вас, такую умную и острую на язык, прятаться под мостом, словно побитую собаку.
Девица замерла и медленно повернулась к нему.
— Вы хотите знать, что я увидела? — её голос сорвался на хриплый шепот. — Хорошо. Забудьте о метафорах. Когда обсидиан лопнул, время не просто остановилось — оно вывернулось наизнанку. Я увидела не Тьму в привычном смысле, не отсутствие света. Я увидела Пустоту, которая обладает сознанием.
Пальцы её мелко дрожали.
— В центре зеркала на мгновение возник зазор. Там не было ни демонов Ди, ни ангелов. Там была огромная, бесконечная Пустот, состоящая из лиц тех, кто еще не родился, и тех, кто уже давно истлел. И все они кричали беззвучно. Но страшнее всего было то, что я увидела нас. Не как людей, а как... чертежи. Мы все были прошиты черными нитями, которые уходили в это разверстое нутро.
Она посмотрела прямо в глаза Райну, и в её взоре больше не было соблазна — только ледяная правда.
— Я увидела, как Садовник — Сесил — стоит на краю этого разлома. Но он не управлял им. Он сам был лишь... перчаткой на руке чего-то гораздо более древнего и голодного. Эта Тьма не хочет нас убить, Дайег. Она хочет нас переварить, превратить в часть своего вечного, неподвижного узора. Я увидела, как ваша стрела, Дайег, попадает в это зеркало и вместо того, чтобы разбить его, становится его частью. Я увидела, как Екатерина превращается в соляной столб, а я... я просто стираюсь, как неудачная строчка в реестре.
Жасмин судорожно вздохнула, прижав руку к груди.
— Я пряталась под мостом не от ищеек Сесила. Я пряталась от тишины, которая начала со мной разговаривать после того взрыва. Каждая тень в Лондоне теперь кажется мне пальцем этой Пустоты, который ищет меня, чтобы вернуть на место в схеме. Я пришла сюда, потому что вы — единственные, чьи нити еще не до конца затянуты. И если вы думаете, что я истерю, то это лишь потому, что я видела финал. Там нет ни ада, ни рая. Только серая, бесконечная плесень смыслов, которая поглощает всё, что мы называем душой.
Она замолчала, обессиленно опершись о край стола.
— Вот вам моя исповедь без прикрас. Теперь вы понимаете, почему я кусаю руку, которая меня кормит? Потому что эта рука тоже пахнет тем самым обсидиановым пеплом. И если мы не найдем ловца, чьи пальцы способны распутать эти нити... то мы все станем лишь тишиной в чьем-то очень старом и очень холодном сне.
Райн слушал, и по мере того как голос девицы терял свою фальшивую чистоту, превращаясь в сухой шелест, его собственное тело каменело. Тошнота от болиголова, терзавшая его всё утро, внезапно отступила, сменившись ледяным, кристально чистым оцепенением. Описанная ею картина — Пустота с сознанием и беззвучно кричащие лица — резонировала с тем самым сквозняком под его ребрами так сильно, что ему показалось, будто его собственная рана открылась и задышала в унисон с её рассказом. Он смотрел на её дрожащие пальцы. Геометрия мира, которую он так старательно выстраивал в своей голове, рассыпалась. Чертежи. Черные нити. Это не была магия в привычном понимании, это была анатомия катастрофы.
- Вы выбрали очень странный способ убедить нас помогать, Жасмин, - сухо ответила Катриона, отламывая кусок мясного пирога. - Но, допустим, мы найдём этого Ловца - что именно он должен сделать? Что именно должны сделать мы? Ну вот я - чтобы не превратиться в этот соляной столп.
«Прошиты нитями»...
Некто, кто шьет живую ткань реальности по лекалам бездны. Как Гидеон Харт – бедолаг на кресте. Райн резко встал, и стул за его спиной жалобно скрипнул по паркету. Он не обратил внимания на легкое головокружение. Выходило, что Ди не просто рисовал кровью. Он вскрыл вену самого времени.

Райн медленно кивнул, и в этом жесте была окончательность захлопнувшейся крышки сундука. Линии сошлись, векторы определены. Хаос начал обретать структуру, а значит, с ним можно было работать — резать, колоть и выстраивать защиту.

Когда Жасмин, наконец ушла, Катриона поднялась, расправляя рукава летника, прошла, впечатывая туфли в пол, туда, где сидела гостья. Подняла её кубок - и спокойно, рассудительно швырнула в стену, разбрызгав вино по тяжёлой ткани гобеленов. Следом полетела сорванная с головы кика.  Райн одобрял и даже подумывал присоединиться, но дом был, всё же, не его.
- Это кресло - сжечь. Купальню - отмыть дочиста, трижды. Весь дом - проветрить... а, впрочем, проще переехать уже, - она повернулась к Райну. - Прости. Виновата. Плохая из меня хозяйка, раз позволяю так обходиться гостям с другими гостями. Правду бабка говорила - мягка больно. Ещё раз винюсь, и в третий раз - тоже. И, боюсь, дурное здесь место для завтрака.
Райн повернулся к Катрионе, сознательно отбрасывая дистанцию, игнорируя сквозняк под ребрами и тень Маргариты Дуглас.
— Слушай, — он мягко коснулся «ты», пробуя на прочность невидимую нить между ними. — Не хочешь ли ты позавтракать на свежем воздухе? Здесь, в Лондоне, это звучит как издевательство, но есть места, где дым не так нагло лезет в глотку. Видела ли ты пруд Розамунды?
Райн улыбнулся, и в этой улыбке было больше тепла, чем во всём горячем мёде на столе.
— У этого места дивная и печальная история, как раз под стать. Говорят, Генрих Плантагенет устроил там лабиринт для своей любовницы, прекрасной Розамунды Клиффорд, чтобы спрятать её от глаз ревнивой королевы. Дивный сад, тихая вода... правда, закончилось всё ядом в кубке, но пруд до сих пор хранит ту прохладу, которой нам сейчас так не хватает. Идем? Тебе нужно немного настоящего неба, прежде чем мы отправимся в Мортлейк.
Он предложил ей руку — уверенно, без тени сомнения, приглашая не просто на прогулку, а на краткий миг передышки внутри шторма.

Лондон остался позади — со своим удушливым амбре нечистот, криками разносчиков и липким страхом, который, казалось, пропитал даже камни мостовых. Сад Розамунды встретил их так, словно они перешагнули порог в иной мир. Здесь воздух был не просто свежим — он был живым, напоенным ароматом влажной земли, молодой хвои и едва уловимым, сладковатым дыханием диких роз, которые буйно разрослись вокруг пруда.
Вода в пруду была темной и зеркально гладкой, отражая низкое небо и клочья тумана, которые еще цеплялись за плакучие ивы, склонившие свои длинные, изумрудные косы к самой поверхности. Старые вязы стояли по берегам, точно молчаливые стражи древней тайны, а сквозь их густую листву пробивались робкие лучи утреннего солнца, расцвечивая мох под ногами золотистыми пятнами. Тишина здесь не давила, она убаюкивала, прерываемая лишь редким всплеском рыбы да отдаленным пересвистом птиц в глубине зарослей.
Райн с глубоким вздохом остановился на небольшом пригорке, откуда открывался лучший вид на зеркало воды. Плетение корзинки, которое он сжимал в руках всё утро, уже порядком намозолило ему пальцы и, откровенно говоря, надоело до чертиков. С каким-то мстительным удовольствием он поставил её на мягкий ковер из клевера и мха.

Катриона, меж тем, вещала.
- ...я не понимаю, как министр это терпел. Подумать только - только подумать, Джек! Вор! Убийца! Краснел и извинялся, когда случайно сплюнул мне на паркет. Обращался с вежеством, как... не знаю даже, как к глупой маленькой сестре! И это - отдельный подарок, за который я не знаю, как платить, но не важно, я не о том. Вор и убийца - если не в Ньюгейте, конечно, хотя, наверное, в других тюрьмах тоже, но не важно - вежливее, чем секретарь министра Англии! Переписчик. Писарь. Писец. Знаешь, там, где я росла, водятся песцы - это такие лисицы, но по зиме - снежно белые, мех красивый, дорогущий, мы им тоже торгуем, но знал бы ты, какие они вредные! И заразу разносят так, что иная крыса подмостная обзавидуется. И когда линяют - жуть просто. Облезлые, страшные... мех бросовый. Так вот, это не писец, это какой-то песец весенний был! Да я за тот плевок Джека теперь расцеловать готова - только не говори ему, а то ещё на ум возьмёт. Это же надо - так в гости ходить! По утрам, когда хозяева ещё даже проснуться не успели, а уже сплошная дрянь! Ворожба расползается, муж переезжать не хочет, Аниса в отражениях на бабку похожа... я говорила про бабку? Ох, кремень была, не женщина. Скала базальтовая. Только всё повторяла, что вот её бабка - та да, настоящая, не то, что она. А я, получается, вообще шкурка выделанная - как бросишь, так и обвисну, и вишу себе, лишь бы удобственно было. Ха! Попробовала бы эта дурища разумная с бабкой так - милю бы бежала с задом от хворостины горящим! Может, ещё не поздно? Хвороста, правда, нет, но мы же посольство чинили, после Стерлинга, там доски лежат. Доской-то наверное тоже хорошо, если гибкая, сосновая. Или тут где-нибудь тис найти. Оно даже не грех, я перед ним извинюсь за палку отломанную, а потом посажу у нового особняка. Ох. Не подумала - это же совсем далеко теперь... интересно, есть ли там крыши рядом? А то мне кажется, Джек иначе в гости ходить не умеет. Но лучше уж так, чем с теми реверансами ядовитыми. Нет, ты видел, видел какие они ровненькие, красивые, прямо как в танце? Удавила бы. А не удавила почему? Потому что гостеприимство, говорят, ценят! За монеты подаренные благодарят! За стилет, который вернула из жалости. Воистину, лучше сразу топить, тогда такие Жасмин хотя бы на порог не явятся. Ну, если правильно утопить, конечно. Кстати, ты говорил, тут пруд? О, действительно, пруд, красивый! С карпами? Тогда надо притапливать к самому дну, карпы тоже есть хотят. Да не переживай, голову я сохраню, читать и анализировать сможет. Хотя, может, ну его? Ты представляешь, как она это читать будет? Весь город совратит. Обреверансит. Нам нужен обреверансенный Лондон? Ещё больше совращённый? В нём и так вон Гидеоны со Стерлингами ходят. Ну или сидят в порубе. Или в тюрьме. Бедняга, там наверное большого креста нет, что он делать-то будет. Нет, решено. Вернусь - выломаю доску из забора.

Татуировки на руках ныли. Не той жгучей болью Бездны, что была в башне, а тупой, тянущей усталостью, как после долгого перехода по болотам. Райн чувствовал себя запертым в клетке из дубовых панелей и чужого благочестия.
— Ты меня слышишь, парень, или ты окончательно в тумане своем растворился? — Хэмиш навис над ним, заслоняя свет из окна.
Райн медленно поднял взгляд.
— Я слышу тебя так отчетливо, Хэмиш, что мечтаю оглохнуть.
Ему хотелось вскочить, оседлать коня и гнать его, пока лондонский смог не сменится чистым ветром. Сбежать — из этого посольства, от этих бесконечных обязательств перед кланом, от ворчания.
— Вели подать коня, — бросил он, поднимаясь. — Если я проведу здесь еще час, слушая твои проповеди, я выкину Ди в Темзу, а сам отправлюсь в Портенкросс пешком.
Он прошел мимо ошеломленного Хэмиша, и каждый его шаг отдавался звоном в ушах. Ему нужно было движение. Ему нужно было пространство, где нет стен, пахнущих пылью, и где сквозняк слева не напоминал бы так мучительно о той, чьи пальцы еще недавно касались его волос.

Скакать во весь опор по Лондону было безумием — город кишел людьми, как муравейник, залитый помоями. Райн продирался сквозь толпу, едва сдерживая коня, который чуял нервное напряжение хозяина и рвал удила. Грохот телег, крики торговцев рыбой и звон церковных колоколов ввинчивались в виски раскаленными сверлами. Похмелье, приправленное злостью на Хэмиша и на самого себя, требовало тишины и скорости.
Только миновав заставы и вырвавшись на вольный простор в сторону южных сел, Райн дал волю шпорам.
Ветер ударил в лицо, выбивая из легких запах застоявшегося эля и пыльных гобеленов посольства. Конь под ним превратился в сплошной мускул, летящий над дорогой. Грязь летела из-под копыт, но Райн этого не замечал.
Он злился на своё безрассудство и на то, как легко чужая женщина проросла в его выверенном мире, где раньше были только тени и сухой расчет.
Справа мелькнули крыши ближайшего села, крытые потемневшей соломой, запахло дымом и навозом. Райн не замедлил бега. Ему нужно было вымотать себя, довести до изнеможения, чтобы гул в ушах заглушил голос разума, твердивший, что он ведет себя как безумный юнец.

Конь взвился на дыбы так резко, что мир перед глазами Райна на мгновение перевернулся. Талисман, оправдывая свою кличку, проявил почти сверхъестественное чутье: в тот самый миг, когда под тяжелые копыта из придорожных кустов выкатился серый комок, жеребец рванул в сторону, гася инерцию бешеного галопа.
Райн вцепился в поводья, чувствуя, как мышцы коня под ним дрожат от запредельного усилия. Копыта ударили в землю в волоске от головы парнишки, зарывшегося лицом в дорожную пыль.
— Дьявол тебя дери! — рявкнул Райн, с трудом осаживая хрипящего Талисмана. — Ты смерти ищешь, малый?!
Парнишка, заросший грязью по самые уши, вскинул голову. Глаза у него были огромные, полные дикого, звериного ужаса. Он даже не пытался подняться, только сжался в комок, ожидая удара хлыстом.
Райн тяжело дышал. Испуг за мальчика вымыл остатки похмельного тумана, оставив после себя лишь звонкую, режущую четкость восприятия.
— Живой? — голос Райна прозвучал тише, но всё еще опасно.
Парнишка мелко закивал, не отводя взгляда от огромного черного зверя, который всё еще прядал ушами и рыл землю. Райн почувствовал, как гнев медленно сменяется странным опустошением. Этот малый, выскочивший на дорогу, словно напомнил ему: мир не крутится вокруг его терзаний. Здесь, на грязном тракте, жизнь обрывается в одно мгновение.
Он полез в кошель и, не глядя, швырнул парнишке мелкую монету.
— Беги отсюда. И не вздумай больше играть в прятки со смертью. Сегодня у моего коня терпения больше, чем у меня.

Парнишка цапнул монету из пыли с быстротой голодного пса, но вместо того чтобы скрыться, вдруг зашелся в икотном, надрывном плаче. Он размазывал грязь по лицу, и в его сбивчивой мольбе Райн услышал знакомую до тошноты историю: деревня, где нечего жрать, пустой очаг после смерти родителей и призрачная надежда на Лондон, который кажется спасением только тем, кто там еще не подыхал в сточных канавах.
— Господин… пожалуйста… в Лондон… — всхлипывал малый, глядя на Райна как на святого, хотя в нём святости было не больше, чем в той бездне, из которой он вчера вынырнул.
Райн закрыл глаза и тяжело, со стоном выдохнул. Его дорога, которая должна была вести к свободе, снова запетляла и привела его к ответственности.
— Как звать-то тебя? — спросил он, и голос его против воли смягчился.
— Гарри, милорд. Просто Гарри.
— Ну, Гарри, — Райн снова вздохнул, протягивая руку. — Значит, сегодня твой счастливый день. Талисман тебя не раздавил, а я, видать, окончательно растерял все остатки здравого смысла. Хватайся.
Он легко, одним рывком забросил легкого, как сухая ветка, пацана себе за спину. Гарри вцепился в его пояс мертвой хваткой, и Райн почувствовал, как от мальчишки пахнет дымом и безнадегой.
— Держись крепче, Гарри. Полетим обратно.
Талисман, почуяв смену настроения хозяина, развернулся почти на месте. Скачка назад была не такой бешеной, но Райн торопился. Ему нужно было сбыть это живое напоминание о человеческой хрупкости с рук на руки кому-то более приспособленному к жалости.
В посольстве Хэмиш встретил их на крыльце, и его брови взлетели так высоко, что едва не скрылись под волосами.
— Опять?! — взревел он. — Сначала безумный старик, теперь — бродяжка? Райн, ты решил собрать в посольстве всех сирых и убогих этого королевства?
— Его зовут Гарри, Хэмиш. У него нет ни мамки, ни папки, зато есть зверский аппетит. Отмой его и накорми, — Райн спрыгнул с коня, передавая поводья слуге и буквально впихивая притихшего пацана в руки ворчащему родичу. — И не вздумай читать ему свои проповеди, он и так напуган до икоты.
Хэмиш, продолжая бурчать, всё же осторожно взял Гарри за плечо и увел в сторону кухни.
Райн же, оставшись один, наконец почувствовал ту самую тишину, к которой стремился. Он поднялся в свою комнату, не снимая запыленных сапог, и сел за стол. Перед ним лежал засаленный, пахнущий Бездной дневник Ди.
Он открыл первую страницу. Чернила были блеклыми, буквы плясали, словно их выводила рука человека, чей разум уже начал плавиться под тяжестью увиденного за гранью.

— Гляди-ка ты, — пробормотал Райн, и его голос прозвучал как скрежет стали по камню. — Старик-то не просто бредил. Он рисовал карту нашего падения, и, судя по всему, я на ней отмечен как самый глубокий овраг.
«Дева с топором», «воплощенный гнев земли», «шелка цвета глубокой воды»... Катриона? 
В дверях возник Хэмиш, его огромная фигура загородила свет, пробивавшийся сквозь узкое окно.
— Всё киснешь над этой ересью, Райн? — пробасил вояка, поправляя пояс. — Мальчишка, Гарри этот твой, сожрал полфунта солонины и заснул на сеновале. Спит как убитый, хоть из пушки пали. А ты всё глаза портишь. Брось ты эту книжицу, от неё за версту серой тянет.
— Ересь, говоришь? — Райн криво усмехнулся. — Если бы эта ересь не была правдой, Хэмиш, я бы сейчас не чувствовал себя так, будто мне в глотку залили расплавленное олово. Старик видел нас. Меня, её, Джека… и то, что идет за нами. Он называет это «Цветом Изначальной Ночи». Красиво, правда? Почти как название для нового кабака, только в этом кабаке вместо эля подают забвение.
— Тьфу ты, — Хэмиш перекрестился. — Завязывай ты с этими россказнями. Наслушался безумца. Поехали лучше к девкам в «Белый лебедь», там хоть грехи земные, понятные. А то ты скоро сам начнешь на крокодилах скакать, как тот бес из книги.
— На крокодилах — это слишком мокро для моих сапог, — отрезал Райн. — Иди, Хэмиш. Проследи, чтобы Ди не захлебнулся собственной слюной. Он мне нужен живым.
Хэмиш что-то сердито проворчал про «лэрдов, у которой мозги скисли быстрее, чем летнее молоко», и вышел, тяжело топая сапогами. Тишина снова сомкнулась вокруг Райна, колючая и пыльная.
Он снова посмотрел на схему «Слепой Розы Ветров». Четыре круга, гексаграмма, пустота. Ди предрекал, что Ранульф Бойд — то есть он сам — должен разорвать эти круги своей сталью. Или они все станут кляксами на страницах истории.
Райн провел пальцем по пергаменту. Он вспомнил короткий, невесомый поцелуй в лаборатории, вкус её кожи, смешанный с запахом виски. В дневнике было сказано, что их союз — «последняя трещина в планах Тьмы».
— Значит, мы — трещина, — Райн закрыл дневник и устало откинулся на спинку. — Двое грешников против вечного холода. Что ж, Катриона, кажется, наша дорога ведет прямиком в ад, но, по крайней мере, там будет тепло. И, надеюсь, подают приличный виски. И еще этот Оливер Лейси…
Слова безумного астролога об «отце, подложившем в колыбель плод случайного греха», внезапно обрели плоть, имя и фамилию. Райн вспомнил скупые строки из бумаг, которые когда-то проходили через его руки, и сопоставил их с видениями Ди. Всё сходилось с пугающей точностью. По всему выходило, что Гарольд Лейси, сквайр, решил перехитрить какие-то древние силы. Пообещал сына, а потом, испугавшись, заделал бастарда на стороне, надеясь, что силы не заметит подмены. Глупец. Боги не смотрят на венчальные кольца, они смотрят на кровь. И Оливер, этот пятнадцатилетний мальчишка с татуировкой черного ворона во всю грудь, стал живым свидетельством того, что долги всегда приходится возвращать.
Райн вспомнил этого паренька: худощавый, молчаливый, трусоватый, с пустым кувшином вместо сердца. Тот, кто в тринадцать лет всадил нож в брата.
— Магия лечения... — Райн криво усмехнулся. — Забавная шутка для того, чье рождение было оплачено кровью.
Он поднялся и подошел к окну, глядя на туманный Лондон. Теперь, когда бастард из дневника обрел лицо, игнорировать семейство Лейси стало невозможно.
— Нужно познакомиться с этой милой семьей, — пробормотал Райн. — Посмотреть в глаза Гарольду, который думал, что можно купить удачу за жизнь своего ребенка. И что-то мне подсказывает, что это знакомство не закончится простым обменом любезностями за чашкой чая.

Райн вошел в кабинет дяди, стараясь, чтобы его сапоги не слишком грохотали по начищенному паркету. В воздухе здесь пахло дорогим бренди, старой кожей и едва уловимым, сладковатым ароматом магии — стихии щедро одарили всех Бойдов. Роберт Джордан сидел за массивным столом, освещенный косыми лучами утреннего солнца. Глядя на него, Райн в очередной раз ощутил легкий укол сверхъестественного озноба. Дяде было глубоко за девяносто, он помнил времена, о которых в хрониках писали сбивчиво и со страхом, но выглядел он едва ли на сорок. Крепкие плечи, гладкая кожа и копна светлых волос, в которых еще нужно было поискать седину. Он был поразительно похож на отца Райна, но глаза… У Джордана они сияли чистой, безмятежной лазурью, словно за его веками всегда стоял солнечный полдень. А вот взгляд Роба Бойда был иным. Серые, как небо перед бурей, его глаза не просто смотрели — они ввинчивались в душу, пронзая насквозь. Тот взгляд был лишен дядиной мягкости; в нем всегда горел ледяной огонь человека, который знает о мире куда больше, чем положено смертному.
— Проходи, Райн, садись, — дядя улыбнулся, и в этой улыбке было столько искренней теплоты, что Райн невольно расслабил плечи. — Хэмиш сегодня с утра выглядел так, будто проглотил целую корзину кислых яблок. Бегал по посольству и поминал святого Андрея через каждое слово.
Райн усмехнулся, опускаясь в кресло.
— Он просто не выспался, дядя. Или его донимает песок в суставах.
— Его донимает не песок, а забота о тебе, молодой лэрд, — дядя подался вперед, сложив пальцы в замок. — Ты же знаешь, как в клане к тебе относятся. Для них ты — солнце, которое взошло над Портенкроссом после долгих зимних сумерек. Единственный сын Роба, наша надежда. Они оберегают тебя так, как не оберегают королевскую печать. И когда Хэмиш видит, что ты по ночам таскаешься по зачумленным башням с замужней дамой, у него сердце кровью обливается.
Райн отвел взгляд, рассматривая узоры на ковре. Он любил дядю, и эта любовь была взаимной — Джордан всегда относился к нему как к родному сыну, но без тени той строгости, которую порой проявлял отец. «Молодой лэрд», — мысленно повторил Райн, и на его губах появилась едва заметная, горькая складка. Это звание ощущалось сейчас как слишком тесный доспех: почетно, надежно, но дышать мешает чертовски. Дядя всё еще смотрел на него с теплотой, от которой Райну стало не по себе. Это не была сухая гордость отца, Роба Бойда, чей взгляд серых глаз мог заморозить воду в кубке. Нет, дядя смотрел на него как на величайшее сокровище Портенкросса. Как на живое знамя, которое нужно оберегать от малейшего дуновения ветра.
— Дядя, при всем уважении к Хэмишу… Катриона не враг. И то, что я провожаю её домой, не значит, что я забыл, кто я такой и чью фамилию ношу.

— Мы не боимся, что ты забудешь фамилию, Райн, — мягко прервал его Роберт. — Мы боимся, что ты подставишься под удар, который не сможешь отразить. Ты истинный Бойд. Упрямый, верный и слишком горячий. Весь дом стоит на ушах. Хэмиш так распинался о твоих ночных прогулках, что я всерьез испугался, не хватил ли его удар. Он ведь за тебя в огонь пойдет, не раздумывая. И он не один такой. Клан гордится тобой, мальчик мой. Ты — единственная кровь Роба, ты наше будущее.
«Будущее в позолоченной клетке», — подумал Райн. Он кожей чувствовал эту любовь клана. Она была везде: в том, как слуги приносили ему лучший эль, как воины затихали, когда он проходил мимо. Его уважали не за страх, а за то, кем он был — их молодым лэрдом, надеждой и опорой. И это обожание давило на плечи сильнее, чем любая тьма.  Райн почувствовал, как татуировки на руках начали зудеть, наливаясь тяжелым свинцом. «Они любят не меня, — мелькнула едкая мысль. — Они любят образ. Идеального наследника, который не делает ошибок и не целует подвыпивших девчонок в заброшенных лабораториях». Но тут же он одернул себя. Нет, любили именно его. И именно эта искренняя, всепоглощающая любовь клана делала его почти предателем.
— Дядя, Хэмиш просто дурак, который забыл, что такое молодость, — Райн заставил себя улыбнуться, хотя внутри все клокотало от раздражения, смешанного с виной. — Я ценю вашу заботу, правда. Но … Это не просто блажь и не юношеская похоть, клянусь честью Бойдов.
Самое сложное — не сказать дяде, что впутался в оккультные проблемы вселенной. Что знает дядя — знает и отец. Отец примчится выручать непутёвого отпрыска, оторвёт уши, одной левой наставит на путь истинный всех сразу, включая эту самую изначальную тьму. А Райну в кои-веки хотелось свободы выбирать и решать.
Джордан вздохнул, и в этом вздохе послышался шелест уходящих столетий. Он подошел  и положил тяжелую, теплую ладонь ему на плечо.
— Лэрд — это не только право вести за собой, это обязанность оставаться живым ради тех, кто в тебя верит. Помни, что хоть одна попытка… И я лично прослежу, чтобы весь Блэкфрайерс перестал существовать на карте Лондона. Не из злости, мальчик мой. А из любви к тебе.
Райн поднялся, чувствуя, как внутри него завязывается тугой узел. Быть любимым — это чертовски тяжелая работа. Он поклонился дяде, пряча в глубине глаз упрямство.
— Я услышал тебя, дядя. И я не подведу клан.

Райн уже коснулся дверной ручки, когда голос дяди, обычно мягкий, приобрел ту самую специфическую плотность, которая заставляла воздух в кабинете замереть.
— Погоди, Райн. Есть еще кое-что. Из Эдинбурга прискакал гонец.
Райн медленно обернулся. В груди шевельнулось нехорошее предчувствие, совсем не похожее на привычный сквозняк. Это было предчувствие светской удавки, которая затягивалась на шее куда надежнее, чем любая магическая петля.
— Твоя нареченная, Маргарита Дуглас... Она скончалась три дня назад. Потливая лихорадка не пощадила её.
Райн замер, пытаясь вызвать в себе хоть каплю скорби, но внутри была лишь сухая, пыльная пустота. Маргарита. Он её не любил, он её едва выносил, и сейчас, в этот постыдный миг, он почувствовал не горе, а дикое, почти преступное облегчение. Смерть забрала у него одну цепь. Но Роберт, заметив тень этой мысли на лице , не дал ему вздохнуть свободно.
— Однако ты знаешь Дугласов, — дядя тяжело вздохнул, и его лазурные глаза сочувственно сощурились. — Союз между нашими кланами скреплен кровью предков. Место Маргариты должна занять её младшая сестра. Джанет. Ей едва исполнилось пятнадцать, но закон суров.
Перед глазами Райна мгновенно всплыл образ. Маленькая Джанет, которую он видел в последний раз пару лет назад в Портенкроссе. Она уже тогда была пугающе красива — той самой дикой  красотой, которая обещала со временем превратиться в сокрушительную силу. Водопад волос, бледная кожа и взгляд... пронзительный, не по-детски серьезный взгляд, в котором уже тогда сквозила порода Дугласов — порода хищников, прикидывающихся агнцами.
«Джанет», — Райн невольно сжал кулаки. Эта девчонка была похожа на хрупкий, но смертоносный цветок, выращенный в тени старых интриг. И теперь эта роза предназначалась ему.
— Значит, Джанет, — Райн криво усмехнулся, и в его голосе прорезалась едкая горечь. — Из одной клетки в другую, только теперь прутья позолочены получше. Дядя, ты же понимаешь, что это значит? Клан будет требовать, чтобы я остепенился. Чтобы я перестал гоняться за тенями по Лондону и занялся... производством наследников с юной леди Дуглас.

— Весь Портенкросс ждет этого союза, молодой лэрд, — Роберт подошел к нему и снова положил руку на плечо, на этот раз сжимал его крепче. —Джанет прекрасна, она чиста, и она — гарант нашего мира с Хайлендом.
Райн чувствовал, как внутри него всё восстает. Образ Джанет — безупречный в своей красоте — столкнулся с образом Катрионы. Катрионы, которая пахла виски и магией, которая  бормотала про кикимор и чьи губы были такими живыми под его поцелуем. Джанет была долгом, вышитым на шелке. Катриона была жизнью, измазанной в дорожной грязи.
— Я не подведу клан, — выдавил он, чувствуя, как слова горчат на языке. — Но пока я здесь, в Лондоне... Для Джанет я буду идеальным лэрдом позже.
Он вышел из кабинета, едва не сорвав дверь с петель.  Гул в ушах стал невыносимым, заглушая и ворчание Хэмиша, и шелест слуг в коридорах. Ему нужен был воздух. Много воздуха, чтобы вытравить из легких этот приторный запах старой политики, венчальных свечей и могильной земли, которой засыпали бедняжку Маргариту, чтобы тут же подсунуть ему её сестру. Он почти бежал, тяжело печатая шаг по плитам посольского двора, пока не оказался в запущенном саду за особняком. Здесь, среди подстриженных кустов самшита и статуй, затянутых плющом, его накрыло окончательно.
— Проклятье! — Райн сорвал с пояса серебряный кубок, который прихватил еще в гостиной, и с диким, звериным рыком швырнул его в каменную стену, увитую пожелтевшим хмелем. Металл с противным звоном ударился о кладку и отлетел в сторону, смятый, как его собственные планы на жизнь. Но этого было мало. Гордость клана? Молодой лэрд? Надежда Портенкросса? В этот миг Райну хотелось выдрать эти титулы из собственной плоти вместе с татуировками.

На мраморном столике в беседке стоял поднос с хрустальными бокалами, приготовленными для вечернего приема. Райн подлетел к нему, опрокидывая резную мебель.
— Твари! Политиков вам не хватает?! — он схватил тонкий бокал и с хрустом раздавил его в руке, не замечая, как острые осколки впиваются в ладонь. — Решили привязать меня к подолу пятнадцатилетней девчонки?!
Он начал хватать бокалы один за другим, с яростным остервенением впечатывая их в серый камень стены. Дзынь! — это за его долг перед отцом. Хруст! — за надежды Хэмиша. Звон! — забезупречную красоту Джанет Дуглас, которая теперь должна была стать его личной клеткой.
— Вы любите меня?! — Райн закричал, и этот крик, полный боли и бешенства, переполошил птиц в кронах деревьев. — Вы гордитесь мной?! Так знайте же: я ненавижу вашу гордость! Я ненавижу этот безупречный мир, который вы выстроили вокруг меня!
Он схватил последний, самый массивный кувшин и, размахнувшись так, что суставы хрустнули, вдребезги разнес его о статую нимфы. Осколки хрусталя брызнули во все стороны, сверкая на солнце, точно алмазные слезы.
Райн замер, тяжело дыша. Из порезанной ладони на белую крошку разбитого стекла капала густая, темная кровь Бойдов. В голове стоял звон, но ярость понемногу отступала, оставляя после себя выжженную пустыню и ледяную, трезвую решимость. Он вспомнил лицо Джанет с портрета. Она была прекрасна — так же прекрасна, как тот хрусталь, что сейчас лежал у его ног. А потом он закрыл глаза и увидел Катриону. Ту самую, взъерошенную, пахнущую виски и жизнью, которая никогда не будет принадлежать кланам.
— Хватит, — прохрипел он, вытирая окровавленную руку о тунику. — Если вы хотите, чтобы я играл в ваши игры, я буду играть. Но правила теперь буду устанавливать я сам.

Райн только потянулся ко второму подносу, на котором выстроились пузатые графины с хересом — глаза его горели безумным, потусторонним огнем, а пальцы, перепачканные в крови и хрустальной крошке, судорожно скрючились, — как за спиной раздался грохот, достойный обвала в горах.
— Тише, парень! Тпру-у, брат! — взревел Хэмиш.
Прежде чем Райн успел обрушить на плиты очередной снаряд, кузен настиг его. Это не было обычное объятие — это был захват медведя, решившего придушить зарвавшегося волка. Могучие  руки Хэмиша обхватили Райна поперек груди, намертво прижимая его локти к ребрам.
Райн взрыкнул, дернулся всем телом, пытаясь вырваться, ударить затылком в лицо, ударить каблуком по голени, но Хэмиш стоял как вкопанный. Родич приложил нечеловеческое, поистине титаническое усилие: его жилы на шее вздулись, а из груди вырвался натруженный стон. Он буквально оторвал Райна от земли, лишая его точки опоры.
— Пусти! — прохрипел Райн, задыхаясь от ярости. —Я не их племенной бык! Не смейте!
— Ну-ну, — Хэмиш не ослаблял хватки, несмотря на то что Райн извивался в его руках как пойманная саламандра. — Поори, поори, полегчает. Только посуду не бей, она денег стоит, а нам еще твоего пацана, Гарри, кормить.
Райн сделал еще один яростный рывок.

— Тише, Райн... тише, брат... — Хэмиш перешел на успокаивающий, рокочущий шепот, от которого у Райна против воли начали слабеть мышцы. — Всю Шотландию не перебьешь, кулаков не хватит.
Райн обмяк, чувствуя, как бешеный пульс в ушах начинает замедляться. Ярость уходила, оставляя после себя лишь жгучую, липкую тоску и вкус пепла на языке.
— Они продали меня, Хэмиш, — глухо выговорил он, перестав сопротивляться. — Сначала Маргарита, теперь эта... Джанет. Пятнадцать лет. Ребенок. Они хотят, чтобы я плодил им наследников, пока я сам еще не понял, куда ведет моя проклятая дорога.
— Все решаемо, брат, — Хэмиш наконец осторожно опустил его на ноги, но рук с плеч не убрал, придерживая, словно боялся, что Райн рухнет. — Сегодня — Джанет, завтра — еще какая напасть. Но ты — Бойд. А Бойды всегда умели переждать бурю в пещерах, чтобы потом выйти и забрать свое. Лондон большой, туман густой. Пока ты здесь, никакая Джанет до тебя не дотянется.
Хэмиш достал из-за пазухи чистую, хоть и грубую тряпицу и начал осторожно, почти по-матерински обматывать порезанную ладонь Райна.
— Ты сейчас не о свадьбах думай. Ты о девчонке своей этой думай. Если она тебе так дорога, так сделай так, чтобы ни клан, ни Дугласы, ни сам черт не смогли её у тебя отнять. А со старым Джорданом и отцом твоим... — Хэмиш хитро прищурился. — Подыграем им пока. Пусть думают, что молодой лэрд смирился. Смиренный лев — он ведь вдвойне опаснее, верно?
Райн посмотрел на свою забинтованную руку, потом на разбитый хрусталь, сверкающий под ногами.
— Ты прав, Хэмиш. Смиренный лев.
Райн глубоко вдохнул, и садовый воздух, пахнущий сырой землей и разбитым хересом, наконец остудил его воспаленный мозг. Ярость, только что клокотавшая в горле раскаленным свинцом, начала кристаллизоваться. Мир, до этого момента бывший лишь хаотичным нагромождением, вновь стал обретать четкость линий.

«Диестро», — мысленно приказал себе Райн, и внутреннее зрение привычно наложило на реальность сетку золотых сечений.
Он мягко отстранился от Хэмиша. Движение было коротким, выверенным по дуге — идеальный полукруг, разрывающий дистанцию. Мир перестал быть эмоциональным болотом и превратился в чертеж.
— Помолвки не было, — произнес Райн, и его голос теперь звучал так же ровно, как удар клинка о клинок. — Ни де-юре, ни де-факто. Джанет Дуглас — это лишь точка на горизонте событий, вектор, который еще не пересекся с моей прямой.
Он посмотрел на свою забинтованную руку. Порез на ладони — хорда, пересекающая линию жизни. Хэмиш стоял в двух шагах под углом в сорок пять градусов — надежная опора, массивный прямоугольник в системе его координат. Дядя Джордан в своем кабинете — центр окружности, пытающийся замкнуть периметр вокруг Райна.
Но окружность еще не замкнута.
— Пока нет официального слова, я свободен. А свобода, Хэмиш, это не отсутствие цепей. Это знание геометрии тюрьмы, позволяющее найти лазейку между прутьями.
Он обвел взглядом сад. Разбитые бокалы больше не были символом его бессилия — теперь это были лишь острые углы, разбросанные в пространстве, хаотичные переменные, которые нужно исключить из уравнения.
Ему нужно было сбросить остатки липкого, сладкого тумана, который оставил после себя разговор с дядей. Испанское посольство в этом смысле было идеальным местом: здесь царили сухой закон шпаги, безупречная дестреза и ледяная вежливость, за которой всегда скрывался оскал смерти.

У ворот его встретили косые взгляды гвардейцев в полированных кирасах, но Райн прошел мимо них, едва кивнув. Он знал, где искать свою цель.
В тени внутреннего дворика, прислонившись к колонне, стоял дон Лопе де Агирре — начальник охраны посла, человек, чья репутация в узких кругах была такой же острой, как и его толедская сталь. Он был молод, чертовски быстр и обладал тем самым кастильским высокомерием, которое Райн находил бесконечно забавным.
— Глядите-ка, — Лопе оттолкнулся от колонны, заметив Райна. Его рука привычно легла на эфес рапиры. — Неужели это сам Райн Бойд, гордость северных болот и гроза немытых горцев? Ты пахнешь овечьей шерстью и плохими стихами даже сквозь этот лондонский смог.
— А ты всё так же сверкаешь зубами, Лопе, словно гиена, нашедшая свежую падаль, — Райн остановился на идеальной дистанции, взглядом очерчивая круг вокруг испанца. — Слышал, в Мадриде закончились приличные кабальеро, раз они прислали охранять посла такого недоучку, как ты. Или ты просто сбежал, когда узнал, что за твою голову назначили цену в три реала?
— Пять реалов, дикарь. И это только за левое ухо, — Лопе осклабился, и в его глазах вспыхнул азарт. — Твоя манера носить штаны оскорбляет мой эстетический вкус больше, чем твоя манера говорить на человеческом языке.
— О, прошу прощения, дон Лопе. Я не знал, что испанские наемники теперь подрабатывают модистками. Ты, должно быть, очень занят, подшивая кружева своему господину.

Испанец сделал шаг вперед, его лицо окаменело в притворном гневе.
— Моя рапира — лучшая модистка в этом городе, варвар. Она может проделать в твоем сердце очень аккуратную дырочку, которая идеально подойдет к твоему настроению.
— Твоя рапира только и может, что мух отгонять, — Райн лениво коснулся рукояти своего меча. — Думаю, мне стоит преподать тебе урок геометрии, пока ты окончательно не превратился в декоративную статую. Вызываю тебя на дуэль, испанец. Прямо здесь и сейчас. Или ты боишься испачкать свои изысканные панталоны моей шотландской кровью?
— С радостью приму твою смерть как извинение, — Лопе отвесил изящный, издевательский поклон. — Но давай не будем пугать послов. В фехтовальном зале прохладнее, а я не хочу потеть, выбивая из тебя дурь.
Они направились к залу, обмениваясь короткими, жалящими фразами, словно фехтуя словами еще до того, как обнажить сталь. Райн чувствовал, как мир снова становится понятным. Здесь не было Дугласов, не было свадебных контрактов. Была только линия атаки, угол защиты и безупречный круг, в центре которого он снова был самим собой — мастером диестро.

Зал встретил их запахом канифоли, пыли и старого пота — честным запахом, в котором не было места придворному лицемерию. Лопе швырнул свой расшитый камзол на скамью, оставшись в тонкой полотняной рубахе, которая тут же облепила его сухие, жилистые плечи. Райн последовал его примеру. Его татуировки на предплечьях в полумраке зала казались запекшейся кровью, а порезанная ладонь, стянутая тряпицей Хэмиша, ныла ровным, подстегивающим ритмом.
— Помни, Бойд, — Лопе выхватил шпагу, и сталь запела, разрезая воздух, — дестреза не терпит суеты. Это истинная наука, а не шотландская драка в канаве.
— Меньше слов, дон Лопе, — Райн обнажил клинок. — Твоя наука сейчас столкнется с моей практикой. Попробуй не споткнуться о собственные теории.
Они начали сближение, описывая дуги по воображаемому магическому кругу — Circulo Imaginario. Мир для Райна мгновенно схлопнулся до острия чужого клинка и геометрии шагов. Лопе двигался как ртуть — верткий, текучий, он постоянно менял уровни, смещая центр тяжести и запутывая линии атаки своими финтами. Он был мастером atajo — захвата клинка, стремясь подчинить шпагу Райна своей воле. Райн же был воплощением скорости. Его выпады были короткими и звенящими, как удары молнии. Он не тратил сил на лишние пируэты, просчитывая кратчайшие хорды в этом круге смерти. Сталь встретилась с сухим, резким звуком. Лопе ушел в сторону, пропуская острие Райна в дюйме от ребер, и тут же ответил молниеносным круговым ударом. Райн парировал, переходя в выпад по прямой, заставляя испанца отступить.

— Твоя правая нога опаздывает на три градуса, — выдохнул Райн, делая ложный замах и тут же переводя острие под гарду противника.
— Зато моя левая рука всегда готова к твоему хамству! — Лопе извернулся, едва не задев Райна кинжалом-дагой в левой руке, но Райн был уже вне зоны досягаемости.
Поединок превратился в танец двух демонов геометрии. Лопе крутился, приседал, уходил в глубокие вольты, демонстрируя невероятную гибкость, его шпага рисовала в воздухе сложнейшие спирали. Райн же работал на опережение. Он был быстрее в реакции — его мозг считывал сокращение мышц испанца еще до того, как тот начинал движение.
Воздух в зале накалился. Оба дышали тяжело, пот заливал глаза, но ни один не опускал клинка. В какой-то момент Райн поймал тот самый ритм — Medio de Proporcion. Он сократил дистанцию на долю секунды быстрее, чем Лопе успел среагировать своим вертким уходом. Сталь скользнула по стали, Райн провернул кисть, захватывая эфес противника, и кончик его шпаги замер ровно у горла испанца, едва коснувшись кадыка.
Лопе замер. Его собственная шпага была отведена в сторону, а дага бесполезно замерла у бедра Райна.
— Математика не врет, Лопе, — прохрипел Райн, чувствуя, как по груди катится капля пота. — Скорость — это тоже переменная, которую ты не учел в своем уравнении.
Испанец несколько секунд смотрел в глаза Райна,  а потом медленно опустил оружие и криво ухмыльнулся.
— Черт бы тебя побрал, Бойд. Ты дерешься так, будто за твоей спиной стоит сам Сатана с логарифмической линейкой. Еще бы чуть-чуть, и ты бы испортил мою лучшую рубаху.
— У тебя их много, — Райн убрал шпагу в ножны и протянул другу здоровую руку. — А ты стал еще вертче, Лопе. Если бы я замешкался хоть на миг, ты бы вырезал на мне герб Кастилии.
Они стояли посреди зала, тяжело дыша, и Райн чувствовал, как ярость, душившая его в саду, окончательно выветрилась. Осталась лишь чистая, звенящая ясность. Он снова был в форме. Он снова был готов.
"Понимать бы ещё - к чему".

Райн покидал испанское посольство, чувствуя в теле приятную дрожь после боя. Геометрия диестро наконец-то вытеснила из головы вязкие мысли о Джанет Дуглас. В голове пульсировала только одна мысль, яркая и дерзкая, как солнечный блик на рапире Лопе: «Я свободен. Пока подписи нет — я ничей».
Это ощущение свободы ударило в голову похлеще любого эля, но Райну этого было мало. Ему хотелось закрепить этот триумф, залить его до краев, чтобы ни одна щель для долга перед кланом не осталась сухой. Вернувшись в свое посольство, он проигнорировал вопросительные взгляды гвардейцев и направился прямиком в погреб. Вынырнул он оттуда уже с двумя бутылками лучшего шотландского скотча, который берегли для особых визитов. Через час Райн сидел на крыльце, и мир вокруг него начал слегка плыть, теряя свои идеальные углы. Прямые линии гнулись, а горизонт событий превратился в уютное, теплое марево. Когда над душой выросла массивная тень Хэмиша, Райн даже не поднял головы.
— Райн, — начал Хэмиш своим самым суровым, наставническим тоном, — пить в одиночку средь бела дня — это не то, чему тебя учил отец. Тебе нужно подготовить ответ Дугласам, нужно…
— Заткнись, Хэмиш! — рыкнул Райн, и в его голосе прорезался такой яростный, нетрезвый металл, что родич невольно осекся. —  Я — свободный человек! Слышишь? Пока я здесь, в этом проклятом тумане, я сам себе и лэрд, и закон! Отвяжись от меня, или я заставлю тебя выпить этот скотч через нос!
Хэмиш только крякнул, а Райн понял, что сейчас находится в той стадии опьянения, когда разум спит, а на поверхность выходит чистая, неразбавленная стихия. Шатаясь, но с каким-то запредельным достоинством, Райн побрел вглубь сада. Там, между двух старых дубов, был натянут тяжелый сетчатый гамак. Он рухнул в него, едва не перевернувшись, и мир окончательно завертелся в безумной вольте.
— Свободен… — пробормотал он, глядя сквозь листву на серое лондонское небо. — Никаких Маргарит... Маргаритов? К бесу. Никаких свадеб. Только я и дорога.
Через минуту он спал, запутавшись в сетке гамака, с одной свисающей рукой, пальцы которой всё еще сжимали горлышко пустой бутылки.

Тьма была не пустой — она была разлинована.
Райн стоял посреди бесконечного пространства, где вместо пола и неба тянулись пергаментные жилы, испещренные тушью. Он не чувствовал боли в плече, не чувствовал тяжести одеяла. Здесь он снова был целым, но это единство пугало его больше, чем давешняя смерть у стен церкви.
Перед ним возникла книга. Огромная, древняя, она парила в воздухе, и ее страницы шелестели, подобно сухому снегу в горах. Райн протянул руку. Его пальцы коснулись пожелтевшего листа, и по жилам ударил холод.
Это не был учебник Карранзы. Это не была латынь и не были понятные схемы Дестрезы. На страницах плясали диковинные знаки, похожие на скелеты насекомых, переплетенные с алхимическими символами. Но Райн читал их. Глаза его скользили по строчкам, и разум сам выстраивал векторы, которых не должно было существовать.
— Видишь, брат? — шепнул голос, подозрительно похожий на его собственный, но звучащий будто из глубокого колодца. — Мир — это не круг. Это спираль, уходящая в безумие.
Райн смотрел на схему внизу страницы. Квадрат, вписанный в квадрат, а в нем — переплетение линий, образующих ловушку для души Он понял: это не просто чертеж. Это карта той пустоты, которую он носил в себе. Он листал дальше. Символы становились крупнее, агрессивнее. Они описывали не движение клинка, а движение самой жизни, ее затухание и вспышки. На одной из страниц он увидел изображение трех концентрических кругов, и в центре каждого пульсировала черная точка — как дыра от пули, как след от его собственного ранения.
— Это точка невозврата, Райн, — снова шепнул голос. — Здесь твоя геометрия бессильна. Здесь начинается территория ведьм.

Он увидел на полях книги женский силуэт, набросанный быстрыми, нервными штрихами. Зеленое платье, стрекоза на груди. Но лицо... лицо на рисунке постоянно менялось, превращаясь то в Катриону, то в лик древней богини войны с глазами-воронами. Книга начала расти, поглощая его. Строчки текста превратились в железные прутья клетки. Райн задыхался. Ему казалось, что если он дочитает до последней точки, то его сердце остановится, подчиняясь финальному расчету этого безумного автора. Внезапно страницы вспыхнули зеленым пламенем. Текст начал плавиться, стекая черными слезами по его пальцам. Но сон внезапно переменился. Мрачные чернильные коридоры и шелест проклятого пергамента растаяли, уступая место ослепительному свету, от которого заломило глаза.
Райн стоял на узкой тропе, разрезающей бесконечное море изумрудной травы. Воздух здесь был иным — не пряным лондонским смогом и не тяжелым духом магии, а чистым, звенящим, пахнущим молодой зеленью и далекой водой. Перед ним расстилалось поле, чья желтизна была столь безупречной, что казалась вычерченной по линейке самой природы. Золотое сечение в чистом виде.
Вдалеке, за черепичными крышами странных, непривычно аккуратных домиков, громоздились горы. Они не были похожи на суровые пики Хайленда; их склоны, поросшие густым лесом, мягко уходили в небо, подпирая облака, напоминающие взбитые сливки в кубке лорда. Этот мир был настолько правильным, настолько симметричным в своей простоте, что Райн на мгновение захотел остаться в нем навсегда.

Райн вынырнул из сна так резко, будто его вытолкнули в ледяную воду Темзы. Сердце колотилось в ребра, пытаясь восстановить ритм, а пальцы левой руки инстинктивно сжались, ища тепло Катрионы. Но простыня под ладонью была лишь слегка теплой — пустой, разглаженной, сохранившей лишь едва уловимый аромат лесного дождя и магии. Она ушла, а над Райном возвышалась монументальная фигура Хэмиша .
— Хватит ловить призраков, недоделанный философ, — пробасил Хэмиш. Его голос, густой и хриплый, окончательно разрушил остатки сновидений. — Тебе пора возвращать в жилы то, что ты так щедро разбрызгал по камням у святого Варфоломея.
Он протянул Райну тяжелую глиняную кружку. В нос ударил тяжелый, металлический запах, от которого желудок совершил почетный кувырок. Жидкость внутри была густой, почти черной, и поблескивала на солнце зловещим глянцем.
— Бычья кровь? — Райн скривился, пытаясь приподняться на подушках. Плечо тут же отозвалось гневным пульсом. — Хэмиш, ты решил, что я превратился в одного из демонов? Если я это выпью, я начну мычать или просто околею от брезгливости прямо здесь, на этих чистых простынях.
— Пей и не вякай, — Хэмиш бесцеремонно поднес кружку к самым губам Райна. — Мадам Катриона велела. Сказала: если не выпьешь, она сама в тебя это вольет, и поверь мне, парень, её способ тебе понравится куда меньше. Тебе нужно железо в костях, а не стихи в голове. Во дворе лето, а ты бледный, как задница епископа.
Райн вздохнул, понимая, что геометрия его нынешнего положения не оставляет путей для отступления. Хэмиш стоял в точке невозврата, а кружка занимала его горизонт.
— Ну, за твое здоровье, бык, кем бы ты ни был, — прошептал Райн и сделал первый глоток. Медный вкус заполнил рот, вызывая дрожь, но вместе с ним по телу начало разливаться странное, тяжелое тепло.
— Ну вот, — Хэмиш удовлетворенно хмыкнул. — А теперь допивай эту дрянь. Живее, лэрд, не то клянусь костями предков, я вытряхну твою душу из этой перины раньше, чем ты успеешь вспомнить хоть одну теорему!

«О боги».
Пришлось пить через отвращение и желание убить того, кто это придумал. Ну или хотя бы Хэмиша.
Огромные, мозолистые ручищи подхватили Райна под мышки, словно тот был не взрослым мужчиной и опасным фехтовальщиком, а мешком с овсом. Мир перед глазами Райна совершил безумный кульбит, векторы и касательные линии его перепутались, а нутро отозвалось коротким, свистящим вдохом. Хэмиш удерживал его на ногах, пока Райн, пошатываясь и цепляясь здоровой рукой за могучее плечо кузена, пытался не рухнуть обратно в беспамятство.
— Держись прямо, шотландская ты селедка! — ворчал родич, орудуя куском грубой ткани, пропитанной крепким отваром шалфея.
Запах шалфея — резкий, очищающий, выбивающий из ноздрей остатки сна и медный привкус бычьей крови — окутал Райна. Хэмиш обтирал его тело с той же бесцеремонной тщательностью, с какой конюх чистит доброго скакуна перед выездом. Влажная ткань холодила кожу, стирая липкий пот лихорадки и остатки вчерашнего бреда.
— Хэмиш, полегче... — прохрипел Райн, чувствуя, как мир понемногу обретает четкость. — Ты меня так до костей сотрешь. Катриона хотела, чтобы я выжил, а не чтобы из меня сделали чучело для посольской залы.
— Катриона хотела бы, чтобы ты не вонял, как дохлый барсук, — отрезал Хэмиш, подпихивая Райна обратно в кровать.
Приземление в пахнущие лавандой простыни показалось Райну высшим благом. Но покой длился недолго. Хэмиш уже возился у столика, гремя посудой.
— Сначала — похлебка. Мадам велела, чтобы ты съел всё до последней капли, иначе она запретит Джеку приносить тебе новости. А ты ведь без новостей зачахнешь быстрее, чем без печени.
Райн послушно открывал рот, принимая с ложки наваристый, золотистый бульон. Жирными каплями он ложился на желудок, согревая изнутри и возвращая телу забытую тяжесть плоти. Следом пошло вино — терпкое, густое, бьющее в голову хмельной радостью и окончательно прогоняющее тени сна.
— Ну вот, теперь ты похож на человека, а не на привидение из Портенкросса. Лежи тихо.
Дверь захлопнулась, и Райн снова остался один.

Вино, смешанное с бычьей кровью и горячим бульоном, зажгло в животе маленький костер, но ноги всё еще походили на две плети из сыромятной кожи, забытые под дождем. Он полежал немного, слушая затихающие шаги Хэмиша, и понял: если он сейчас не сдвинется с этой чертовой перины, то окончательно превратится в квашню.
— Ну же, геометр... — прохрипел он, стискивая зубы так, что в челюсти хрустнуло. — Найди точку опоры.
Он уперся здоровой левой рукой в матрас. Весь мир тут же накренился вправо, под острым и совершенно неприличным углом. Разорванное правое плечо отозвалось такой вспышкой, что перед глазами на мгновение развернулась та самая книга из сна, только страницы ее теперь были красными. Райн рухнул обратно, хватая ртом воздух, пахнущий шалфеем и его собственной слабостью.
— Не угадал с вектором, — выдохнул он, вытирая пот со лба. — Попробуем еще раз.
Вторая попытка была злее. Он не стал толкаться — он начал медленно перетекать к краю кровати, используя инерцию собственного тела, как скользящий удар рапирой. Сполз на пол, коснувшись ковра босыми ступнями. Холод камня, пробивающийся сквозь ворс, обжег его, возвращая ясность уму. Райн встал. На мгновение он почувствовал себя великаном, подпирающим потолок, но уже через секунду стены поплыли, и он, не в силах удержать равновесие, опустился на колени.
Он не сдался. Подтягиваясь на левой руке, цепляясь за ножки стола и спинки тяжелых дубовых стульев, Райн буквально пополз к окну. Каждый дюйм давался с боем, будто он продирался сквозь строй английских пикников. Наконец, его пальцы впились в подоконник. В лицо ударил воздух сада. Но это не был просто запах цветов. Из сада пахло одуряющей, тяжелой лилией, разогретой на солнце жимолостью и чем-то еще — тонким, едва уловимым, от чего по спине пробежал холодок.  Райн моргнул, глядя в изнанку реальности. Сад больше не был просто набором клумб и вязов. Воздух внизу загустел, превратившись в серую взвесь, в которой, точно рыбы в мутной воде, плавали призраки, прибитые к своим могилам защитными контурами: уродливые, оборванные ошметки чужих жизней, прилипшие к этому месту, как липкая копоть к каминной полке.

Вот у старого фонтана замер на коленях монах с перерезанным горлом — из раны вместо крови толчками выходила черная пустота, и он всё пытался зачерпнуть ладонями воду, которая утекала сквозь его прозрачные пальцы. Чуть дальше, прямо на дорожке, стояла женщина в лохмотьях, её лицо было стерто временем до белой кости, а пальцы судорожно пересчитывали невидимые монеты.
Он видел, как одна из теней — высокий, безголовый силуэт в францисканской рясе — на мгновение подняла отсутствие головы в сторону его окна. Райн почувствовал этот взгляд, лишенный глаз, но полный голодной ярости. Призрак считал его: раненый, слабый, с душой, которая едва держится за плоть.
Мир перед глазами вращался, как бешеное колесо прялки, которой его обещали бить. Райн чувствовал, как остатки сил вытекают из него вместе с холодным потом. Нужно было уходить. Срочно. Назад, в безопасную гавань измятых простыней и запаха шалфея.
Вот ведь будет кому-то по голове…
Геометрия гнева Катрионы имела безупречный вектор. Тот магический след, который она оставила в нём, закрепив его жизнь каплей своей крови и теплом дыхания, сейчас дрожал. Наука отца, который вбивал в него основы метафизики и умение видеть не только траекторию клинка, но и движение душ, не прошла даром. Райн всегда считал те уроки скучной нагрузкой к фехтованию, но сейчас он смог понять. Понять природу связи. Понять, что её кровь в нём — это не просто лекарство, это вектор, удерживающий его в реальности. Оставалось понять, как сделать так, чтобы их векторы не мешали друг другу.

— Ну же, ноги... не подведите сейчас, — прохрипел он, отрываясь от подоконника.
Путь назад казался бесконечным. Если к окну он шел на азарте и остатках бычьей ярости, то теперь двигался на чистом упрямстве. Он буквально вгрызался пальцами в ворс ковра, перетаскивая свое тяжелое, непослушное тело. Плечо горело, будто в него втерли толченый перец, но Райн только сильнее стискивал зубы. Дестреза отступления — самая сложная из наук. Нужно было не просто вернуться, а не оставить следов своего поражения.
Он ввалился в кровать, как подбитый галеон в док. Ткань простыней, еще хранившая тепло его недавнего присутствия, показалась ему спасением. Райн натянул одеяло до самого подбородка, стараясь унять дрожь в руках и выровнять рваное дыхание. Рядом, на столике, стояла заветная кружка. Тысячелистник. Горький, терпкий, пахнущий пыльными дорогами и старыми ранами. Райн дотянулся до нее левой рукой — пальцы мелко дрожали, и глина звякнула о край стола, но он удержал. Жадно, в несколько глотков, он осушил настой. Горечь обожгла горло, но почти сразу в груди стало легче, а в голове улеглось гудящее эхо призрачного сада.
Райн откинулся на подушки и закрыл глаза, заставляя себя расслабиться. Мышцы лица должны были выражать полную безмятежность спящего праведника.
Катриона вошла в комнату не по касательной, не осторожными кругами, а сокращая дистанцию по срединному диаметру. Прямо, уверенно, не тратя времени на реверансы. Для Райна её походка была сейчас лучшим учебником Дестрезы: когда противник идет по прямой, он либо безумно смел, либо точно знает, что ты не в силах поднять клинок.
- Приятно видеть, - сладко заметила она, - мужчину, который понимает, насколько важны издырявленному выздоравливающему человеку отсутствие нагрузок, покой физический, душевный и эфирный. Даже сердце радуется такому пониманию и покорности судьбе, готовности геройской в постели провести как минимум два дня и две ночи. Так я бы сказала, с полным удовольствием, если бы поверила в это хоть на вес макового зерна. Поведай мне, о болящий лэрд, как именно и зачем ты пытался похерить все усилия по твоему спасению ночью прошлой?
Райн глубже зарылся в подушки, чувствуя, как под одеялом всё ещё горит кожа, натёртая шалфеем, а в животе тяжело укладывается горький тысячелистник. Отрезанный путь к отступлению — худшая позиция в бою, но самая привычная. Внутри него, сквозь невидимый мост между их душами, просочилось её истинное состояние — он ощутил желание Катрионы от души всыпать ему хворостиной. Или приложить тяжелой прялкой по затылку. Вместе с этим пришло и четкое понимание: его игра в спящего праведника провалилась с треском. Катриона прекрасно знала, что он не спит и не спал.
— Ладно, — тихо сказал он, глядя ей прямо в глаза. — Сдаюсь. Позиция проиграна. Честно? Скучно мне. Скучно и до одури одиноко лежать тут бревном. Хэмиш ворчит и уходит, Джек прыгает в окна, ты пропадаешь по государственным делам. А я остаюсь один в этой огромной постели. Мне просто до смерти захотелось хотя бы в окно посмотреть, на живой мир.
Он сглотнул горький привкус тысячелистника и покосился в сторону распахнутых створок, откуда всё еще тянуло прохладой.
— Только мир там, внизу, оказался не очень-то живым.
- По воспитательным делам, - проворчала Катриона, падая на край кровати. - До государственных мы не дошли, сначала нужно сотворить человека, а уже потом он размножится и устроит государства. Чую, что скучно. Очень хотела бы сказать, что смогу скуку часто сглаживать обществом - так сама не поверю. Хочешь книгу? Правда, они в местной библиотеке всё больше про политику, но я достану, что надо. Или вот Ро. С ним и слуг дозваться проще будет.
Райн почувствовал, как прорастает глухое, скалистое знание: Катриона не поверила ни единому слову его оправданий. Тема не была переведена. Она была лишь отложена. Как откладывают смертный приговор до окончания королевского пира.
— Книгу не надо, Катриона, — Райн слабо качнул головой. —  Тащи дневники Ди. Наверняка от его бесконечных разговоров с ангелами, вычислений и таблиц  в сон клонит пуще любого макового отвара. И надо бы проверить нашего почтенного астролога. Когда я видел его перед самым уходом, старик как раз совершал великое открытие — осваивал ложку. Боюсь, как бы он без присмотра не зашиб себя этим грозным оружием. Пусть Хэмиш наведается. И ворона твоего не надо. Ро, конечно, парень толковый, спору нет. Мне он очень нравится. Но если этот мудрый птиц останется караулить меня здесь, у постели, то кто тогда будет присматривать за тобой?
- А зачем за мной присматривать? - Явственно удивилась Катриона, кивавшая на каждом предложении. - Это же не я от скуки в мир мёртвых ползу, а потом обратно - едва-едва. Хотя, если скучно, можно было бы ползти хоть вот к слугам, чтобы позвали. Или просто позвать. Не так вот позвать, дескать, душа моя, я там истончаюсь, а ты уж как-нибудь, а просто.
Райн закатил глаза к самому балдахину, расколотому глубокой трещиной потемневшего дуба, и глухо, сквозь зубы, пробормотал:
— Bean-teine-coille...
Он устало откинулся назад, позволяя набитым гусиным пером подушкам принять вес своего израненного, пахнущего шалфеем тела. Силы, едва вернувшиеся после густого варева Хэмиша, окончательно покинули его, уступая место свинцовой тяжести. Больше скрывать очевидное не имело смысла, особенно теперь, когда её заговоренная кровь, горькая и горячая, текла в его собственных жилах.
— В мир мертвых я не ползаю,— тихо, но твердо произнес он. — Я просто... вижу их. Я чувствую их присутствие как ломаный, уродливый угол в идеально круглом зале. Пока ты была здесь, в этой комнате, моя расколотая пустота молчала. Так что не ругайся, лесной пожар. Я не пытался похерить твои труды и разорвать швы. Я смотрел в окно и видел тяжелую, серную геометрию смерти.
Катриона вздохнула, тронула его лоб ладонью, снова, как раньше, скользнула пальцами по щеке.
- Ты говорил, давно... - она осеклась, вскинула бровь с улыбкой, - несколько дней назад, что ковен вырвал кусок души. Я слышала, этой ночью, чуяла... кто принёс Эвана в жертву?
Вопрос упал в тишину комнаты с тяжелым, глухим стуком, словно брошенный на плаху топор. Внутри Райна что-то ворохнулось — ледяное, древнее, злое. Прошлое, которое он так усердно пытался замаскировать сложными геометрическими параболами, вдруг уставилось на него в упор.
— Ковен не просто вырвал кусок, — проговорил он, непроизвольно сжав простыню, пока под кожей пульсировали черные перья. — Они разделили единое уравнение надвое, а вторую половину швырнули псам преисподней. Кто принес?..
Райн криво, горько усмехнулся, глядя на то, как пылинки в солнечном луче выстраиваются в ломаные, уродливые сектора.
— Моя мать, Лоррейн Рита Морен, представившаяся отцу как Кендис. Сестра-Архитектор Ковена. Культистка, которая любила бездну больше, чем собственных младенцев. Она решила, что один сын — это слишком скучно для земной жизни, а вот сила, полученная за кровь второго, поможет ей вычертить идеальный круг власти. Принося в жертву Эвана, она не колебалась ни секунды. Ей нужен был детский плач, чтобы открыть врата ада. Потом она потребовала, чтобы аколит зарезал её. Она ушла туда. А меня увезли к ведьмам-люцифериткам.  Отец смог забрать меня, переплавить сломанное железо в лед и сталь, но Эвана... Эвана встроили в фундамент их ковена. Знаешь, что странно? Я отчетливо помню эту крипту под кладбищем Лутона, боль и кровь Эвана, хотя был слишком мал, чтобы запомнить.
- Вот же стерва рогатая, - буднично, но с чувством отреагировала Катриона, наклоняясь к нему. Коснулась губами щеки, потом губ. - Эту горечь, память эту, что поёт в крови, что душу застилает, нынче я призвала, а как призвала - так и заберу по праву своему, не бери их в сон сладкий, сон целительный, сон бережный...
Райн почувствовал, как сознание начинает обволакиваться липким, неодолимым туманом.
«Ах ты... ведьма...» — вяло ворохнулось в его голове.
Он попытался дернуть рукой, выразить хоть какой-то протест против этой опеки, но мышцы превратились в вату. Райн ощутил укол детской обиды. Она не просто лечила его — она страховалась. Связывала по рукам и ногам незримыми веревками своего заклятия, чтобы этот беспокойный пациент не вздумал снова геройствовать, ползать к окнам или измерять шагами комнату в отсутствие хозяйки.
Райн хотел съязвить, что такая забота больше похожа на арестантскую камеру с мягкими подушками. Но язык прилип к небу, а веки захлопнулись, будто железные ставни на кузне.
«Заперла во сне... Как щенка в корзине...» — была его последняя мысль. — Избавилась от обузы. Ну, ведьма... Вот просплюсь — и...»
Обида жгла его секунду, другую, но сон, пропитанный её силой, был слишком густым. Райн окончательно провалился в темноту, так и не успев высказать всё, что он думает о ведьминском гостеприимстве.

Тьма сна пахла мокрой вереском, дешевым сивушным вином и свежеструганой сосной — запахом, который ни один шотландец не спутает ни с чем другим. Это был запах эшафота. Райн стоял на дощатом помосте в самом сердце Банффа. Площадь внизу бурлила, точно котел с требухой: чернь улюлюкала, звенели алебарды стражи, а небо над головой было тяжелым, как могильная плита, исчерченное векторами летящих воронов. В руках он сжимал свою скрипку. Странно, но на скрипке играть не умел никогда. Но – держал. Старое дерево, треснувшее у деки, казалось сейчас единственной точкой опоры в рушащейся геометрии мира. Он не чувствовал боли в плече, не чувствовал ран — только неистовое, бешеное желание выплеснуть всю горечь в это серое, равнодушное небо.
— Ну что, господа судьи? — Райн вскинул голову, и его голос, чистый и дерзкий, перекрыл шум толпы. — Часы спешат? Вы так боитесь, что помилование скачет быстрее ваших палачей, что решили укоротить время вместе с моей шеей?
Он вскинул смычок. Первые аккорды ударили по площади, как залп из мушкетов. Это не была музыка — это была чистая дестреза звука. Каждая нота вычерчивала в воздухе безупречную дугу, каждый пассаж резал пространство, словно толедский клинок. Райн играл так, как фехтовал у церкви Варфоломея: яростно, наотмашь, презирая защиту.
Мелодия неслась над крышами Банффа, дикая и свободная, как ветер в Хайленде. В ней был звон стали, шелест шелка Катрионы и горький дым сожженной Трои. Он видел лица в толпе — они замирали, парализованные этой магией звука. Даже палач, поправлявший пеньковую петлю, застыл, не в силах отвести взгляд от безумного скрипача.
Райн закончил последнюю ноту на высокой, звенящей ноте, которая, казалось, расколола небо. На мгновение воцарилась тишина, такая глубокая, что было слышно, как капает кровь с его воображаемых ран на доски помоста.
— Нет? Никто не хочет разделить со мной этот танец? — он обвел взглядом стражу, и в глазах его плясали чертенята. — Ну тогда... забирай её, земля-матушка. Чтобы ни одна рука больше не коснулась того, что пело для Бойда!

С коротким, яростным вскриком он поднял скрипку над головой и со всей силы обрушил её о край эшафота. Дерево хрустнуло, лопаясь по швам, струны лопнули с жалобным, человеческим стоном. Райн смотрел на обломки, и внутри него, там, где Катриона запечатала его боль, вдруг вспыхнул протест.
«Заперла... Оставила смотреть этот спектакль в одиночестве...»
Он сделал шаг к петле, чувствуя, как шероховатая конопля касается горла. Но вместо холода смерти он вдруг ощутил запах шалфея и лаванды. Площадь начала таять, эшафот превратился в мягкую перину, а барабанный бой — в мерный стук сердца Катрионы, уходящей вниз.
Райн дернулся во сне, сжимая простыню так, будто это был гриф разбитой скрипки.
Эшафот под сапогами Райна заскрипел, словно живое существо, захлебывающееся в собственной гнили. Площадь Банффа, до этого мига содрогавшаяся от воплей черни, вдруг начала меняться. Лица горожан внизу — серые, изрытые оспой и злобой — стали растекаться, превращаясь в бледные, липкие маски призраков из сада Катрионы. Те самые тени, что тянули свои пустые глазницы к окнам спальни, теперь стояли здесь, в первом ряду, жадно ожидая финала.
— Спешите, господа законники, — прохрипел Райн, чувствуя, как петля на шее начинает пульсировать в такт его собственному сердцу. — Глядите, даже мертвецы пришли поучиться, как нужно правильно обрывать линию жизни по всем законам геометрии!
Он посмотрел на свои руки. Скрипка, которую он только что разбил, не исчезла. Её обломки впились в его ладони, превращаясь в зазубренные кости Эвана. Струны, свитые из тончайших вен, захлестнули его запястья, связывая воедино музыку и плоть. Каждая попытка вздохнуть отдавалась в груди хлюпающим звуком пробитого легкого — Варфоломей не отпускал его даже здесь, на эшафоте его собственного сна.

— Ну, где же ты, Палач? — Райн вскинул голову к свинцовому небу, которое теперь напоминало свод огромного, пыльного склепа. — Выходи!
Из тени виселицы выступила фигура. Она была выше человека, облаченная в пуританский колет из черной, как деготь, шерсти. Лица не было видно под глубоким капюшоном, но Райн почувствовал, как от него повеяло ледяным холодом. В руках Палач держал не топор, а огромную, тяжелую прялку, пряжа на которой была свита из человеческих волос.
— Ты опоздал, Бойд, — голос Палача прозвучал как шорох пепла. — Твоя Катриона не придет. Она сама затянула этот узел, чтобы ты не мешал ей чертить круги на твоей крови.
Райн попытался засмеяться, но вместо смеха из горла вырвался только кровавый кашель. Он видел, как Палач поднимает прялку, и та в его руках превращается в идеальный, безупречно острый вектор, направленный прямо в его душу. Он рванулся, пытаясь разорвать путы из струн, но эшафот под ним начал проваливаться в бездну. Призраки внизу взвыли, раскрывая беззубые рты, а небо окончательно рухнуло, превращаясь в страницы дневника доктора Ди, на которых черными чернилами была записана дата его казни.
— Танцуй, Райн! — взвизгнула где-то в вышине Лоррейн, и её смех рассыпался вороньим граем. — Танцуй под музыку своей разбитой жизни!
Он летел вниз, в холодную пустоту, и последнее, что он видел перед тем, как тьма окончательно сомкнулась над ним — это зеленое платье Катрионы, мелькнувшее на краю эшафота. Но она не тянула ему руку. Она стояла спиной, разговаривая с тенью Палача, и в её руке была хворостина.

Райн рванулся всем телом, вскидываясь на подушках, точно утопленник, внезапно обретший воздух. Горло еще жгло призрачным холодом пеньковой петли, а в ушах стоял сухой треск ломающейся скрипки, но эшафот Банффа рассыпался прахом, уступая место душному, пропитанному травами покою спальни. Он сел в постели, осторожно баюкая правое плечо, которое после такого танца на виселице ныло, будто его жевали псы. Мир вокруг больше не вращался, но обида на Катриону за этот насильственный, связывающий волю сон осела на языке горечью сильнее любого тысячелистника.
На прикроватном столике, прямо в круге солнечного света, лежал пухлый, обтянутый потертой кожей фолиант — дневник доктора Ди, обещанное чтиво для укрощения строптивого. А верхом на книге, точно черный страж на сторожевой башне, восседал Ро. Ворон склонил голову набок, разглядывая Райна своим блестящим, как антрацит, глазом. Райн потянулся к столику. Пальцы левой руки, всё еще подрагивающие после кошмара, нащупали холодный металл. Монетка. Старый добрый шиллинг, единственная вещь, чья геометрия была ему понятна и подвластна. Он начал перекатывать её по костяшкам. Серебристый диск послушно скользил по коже, описывая безупречные дуги, возвращая Райну крупицы контроля над собственной реальностью. В этом механическом движении не было места ни для призраков, ни для предательских снов, ни для государственной важности, что сейчас наверняка плела свои сети этажом ниже. Райн подбросил монету и поймал её с сухим щелчком, не сводя глаз с птицы. 
А затем, с мстительным удовольствием, Райн начал напевать. Не вслух — зачем тратить драгоценное дыхание? — а прямо туда, в тот самый резонанс, который связывал их воедино.
«Саксы прокрались ночью, все спали, закрыв глаза. И перебили всех женщин, ведь саксу милее коза...» — весело и разухабисто зазвенело в его мыслях.
Это была старая песня наемников, которую пели в самых грязных притонах Эдинбурга. Райн старательно подсвечивал каждый образ, каждую сальную рифму.
«А дочка лорда из Кента, с фигурой как старый овин, шептала в объятьях сержанта: "О, будь же моим, господин! А если коза тебе ближе, то дай мне хоть пук ячменя..."»
Он почти видел, как Катриона посреди очередного очень важного воспитательно-государственного разговора, внезапно замирает, чувствуя, как в её голову врывается этот кабацкий репертуар. Представлял, как она пытается сохранить ледяное лицо ведьмы, пока её раненый шотландец старательно выводит у неё в сознании куплеты про конюха и трех вдов из Дамфриса.

На четвертом куплете — самом сочном, повествующем в пугающих анатомических подробностях о похождениях капрала и слепой трактирщицы из Кинросса — Ро вдруг встрепенулся. Черные перья на загривке ворона встали дыбом, превратив его в уродливый растрепанный ком сажи. Птица издала глухой, утробный звук, похожий на подавленный кашель висельника, и яростно зашагала по кожаному переплету дневника Ди. Крупный изогнутый клюв Ро раскрылся, обнажая бледный язык. Спустя минуту Ро всё же начал успокаиваться. Перья на шее ворона улеглись, но он всё равно выглядел глубоко уязвленным и нервным. Он то и дело дергал левым крылом, косился на распахнутое окно и переминался с ноги на ногу, будто прикидывая, не вылететь ли в сад.
Райн перестал крутить шиллинг. Монета с тихим, весомым шлепком опустилась на его раскрытую левую ладонь. Веселье от собственной дерзости испарилось так же быстро, как хмель от разбавленного вина Хэмиша. Нервное подергивание крыла Ро и его диковатый, панический взгляд пахли чем-то другим, нежели обида на непристойные песенки.  Настоящим, сырым страхом, который птица поймала прямо из эфира. Райн осторожно, стараясь не дергать разорванными связками правого плеча, подался вперед.
— Эй, Ро, — тихо позвал он. — Что там произошло?
Поток образов от Ро хлынул в разум Райна не по прямой линии, а рваными, ломаными секторами, выжигая изнутри остатки целительного покоя. Первым пришел образ толстяка. Огромная, монументальная туша, неподвижная и страшная в своей животной силе. Круглые, поросячьи глазки на лоснящемся лице и пудовые ручищи, которые методично, с пугающим спокойствием мясника разделывали на верстаке человеческие тела, отделяя мясо от костей. Райн почти физически ощутил этот сырой, тошнотворный запах бойни. Следом образ вильнул в сторону, вычерчивая новые углы: тот же толстяк, но вокруг него — коконы из истлевшего шелка и кружев. Мумии невест. Высохшие, обтянутые пергаментной кожей трупы в венчальных уборах, застывшие в уродливых позах вечного ожидания.

Но хуже всего было третье видение. Катриона.
Ро транслировал образ своей хозяйки с такой лютой, животной неохотой, что Райна прошиб холодный пот. Это была не та Катриона, которая только что ласково гладила его по щеке. И даже не тот лесной пожар, чья кровь удерживала его на этом свете. Это было нечто меньшее, чем она, или... совсем другое. Фигура, сотканная из ледяного величия и безжалостной, древней тьмы — пугающая, как темная эльфийская королева, решившая вместо спасения мира забрать его себе. От неё веяло такой абсолютной, царственной стужей, что даже фамильяру-ворону рядом с ней было тошно.
Райн медленно разжал кулак, глядя на шиллинг, на котором от безумного напряжения остался глубокий, полукруглый след от его собственного ногтя. Он криво, ехидно усмехнулся, хотя не было и капли веселья — одна лишь холодная, острая, как бритва, злость.
— Ну надо же, — прохрипел он, косясь на взъерошенную, нервно икающую птицу. — Какое счастье-то привалило, Ро. Поздравь меня. Был честный шотландский лэрд, а теперь… Теперь я, выходит, ведьма с фамильяром.
Он недовольно хмыкнул, чувствуя, как под льняной повязкой на груди снова начинает ворочаться тяжелое, глухое тепло. Ро, услышав свое имя, мелко затряс крыльями, но с кожаного переплета дневника доктора Ди не слетел. Вид у птицы был до того несчастный, что Райну на мгновение даже стало его жалко.
— Ладно, пернатый, брось дрожать, — Райн осторожно пересел на самый край кровати. Ноги коснулись прохладного ковра, и на этот раз мир удержался в своих осях, не пытаясь накрениться по ломаной траектории. — Найди, будь любезен, эту нашу темную королеву и передай ей мою скромную просьбу. Пусть зайдет. Скажи, что я соскучился по хворостине.
Если какой-то кровожадный толстяк хотел себе Катриону, ему следовало сначала спросить Райна, который намеревался перечертить это уравнение по своим правилам.
- Ведьма, - согласился Ро вслух, подскочил ближе, кося. - Без фамильярра! Р-ро вер-рный! Надо фамирьяр-ра?
– Нет, не надо, спасибо.
Райн потянулся, чтобы почесать ворона. Под рукой он ощущался, как обычная, хоть и весьма крупная птица.
– Мне нельзя быть ведьмой, понимаешь? Из меня получится очень-очень злая ведьма, а я добрый.
Катриона вошла через окно. Точнее, влетела в него, как и положено ведьме, кубарем перекатилась по полу и замерла с юбками на голове, открывая крайне занимательный вид на ноги.
– Боги, какие ноги, – мечтательно заметил Райн, размышляя стоит ли подниматься с постели, чтобы помочь выпутаться, или это будет очередным преступлением против здоровья. – Это же не ноги, а чистой воды соблазн. И ты их под юбкам прячешь.
— Да, — подтвердил Джек, — ноги ничего такие.
Впрочем, юбки, повинуясь шёпоту, уже сползали, расправлялись ровным кругом, поэтому Катриона смогла смерить обоих испепеляющим взглядом.
— Джек, друг мой, — лениво и с долей привычного лукавства протянул Райн, кривя губы в ухмылке. — Я, конечно, безмерно уважаю твои таланты верхолаза и это дивное свойство шнырять по водосточным трубам. Но поведай мне, во имя всех богов, зачем ты швыряешь нашу Катриону в окно?
Джек, вопреки своей обычной циничной уверенности, смущенно потупился, глядя на носки своих сапог.
— Если тебе так не терпится поделиться со мной ужасами особняка этого… как его… толстяка-людоеда, — продолжал Райн, ловким движением левой руки подхватывая край простыни, — то можно ведь было человеческим образом пройти через чердак.

С этими словами он, превозмогая тупую, тягучую боль в плече, размашистым жестом намотал белое полотно поверх своей наготы, скрепив узел на манер доброго горского тартана. Из-за тугой повязки на груди вышло кривовато, но Райн упрямо расправил плечи и воссел на постели с самым величественным и гордым видом, на какой только был способен. Это был вид истинного лэрда, восседающего в своем родовом замке и готового благосклонно выслушивать жалобы и прошения от самых убогих и забитых крестьян.
— И ты… ведьма, — вышло излишне торжественно, но Райн решил, что сойдёт. — Не нужно вырезать меня из реальности, как гнилой сучок из доски. Я вполне понимаю словами, особенно, если их говорят доходчиво. Значит так. Предлагаю сделать следующее. Джек проникает в этот особняк и крадёт оттуда что-то, что сойдёт за улики. Лучше, если дневник. Заодно на двери и воротах поставишь чумной крест, чтоб наш толстяк не сбежал. Катриона едет к Уолсингему, в сопровождении, душа моя! И ябедничает на зловредного соседа. Я тем временем обязуюсь выполнять все назначения врача, даже кровь эту пить буду.
- Ябедничать - это я могу, - Катриона кивнула, расправляя юбки ещё ровнее. На губах у неё плясала тонкая улыбка. - Но если ябедничать, то зачем красть улики? Их там, конечно, много...
— Затем, душа моя, что они будут крайне интересны шерифу Лондона. Подумать только, преступника даже искать не надо! А еще об этом непременно узнает Гидеон Стерлинг.
У Райна до сих пор было странное, ничем не истребимое убеждение, что Стерлинга он побил недостаточно.
- Что ж, звучит отменно - главное, чтобы они все не передрались, выясняя, чья очередь. Тогда пойду седлать Айшу, а то так и не извинилась перед ней за вчерашнее небрежение. - Ответила Катриона, даже не пытаясь встать. Джек только согласно кивнул, ласточкой выпрыгивая в окно. Она проводила его взглядом и глянула обратно на Райна, с той же полуулыбкой. - Ох, прямо Катон!.. Винюсь за сон непрошенный. Мстительность взыграла, что уж говорить, а русийские ведьмы ей славны как ничем иным. А ворожба - как дыхание идёт, когда не думаешь. Но уменьшило это и тебя, и меня, поэтому - постараюсь как-то иначе. Привыкну. А куплеты были подходящие, хоть и опасные. Мир? - Она улыбнулась шире. - Ещё, если по-честноку, сравняла счёт на два беспамятных поцелуя.

Райн слушал её, и внутри медленно укладывалась вся напускная спесь. Обида вдруг стала мелкой и глупой, точно рисунок мелом на песке.
— Мир, Катриона... — вздохнул он, не в силах сдерживать улыбку. — Два поцелуя — это серьезный дефицит в моей казне. Придется, видимо, возвращать долги с процентами.
Он осторожно спустил ноги с постели, чувствуя, как прохладный ворс ковра покалывает босые ступни. Мир вокруг качнулся — не резко, но ощутимо, вычерчивая перед глазами ломаную, зыбкую линию. Райн замер, стиснув зубы и пережидая, пока некогда разорванное легкое справится со спазмом, а в глазах поутихнет серый туман.
Райн встал. Ноги, всё еще похожие на сыромятные ремни, пошатывались, а правое плечо отозвалось такой пульсацией, что на лбу мгновенно выступили крупные капли пота. Но он упрямо сделал шаг вперед. Опуститься на пол рядом с ней оказалось целым искусством. Райн бережно согнул колени, соскальзывая по резной ножке дубовой кровати, чтобы не рухнуть мешком перед ведьмой. И потянул её на себя, чтобы устроить на своем колене, бережно прижимая к своей груди, всё еще мерзко пахнущей шалфеем. Теперь они сидели вместе, на полу спальни, и никакая государственная важность не могла разрушить эту геометрию.
— Вот так. Лошадь подождёт. Откровенность за откровенность. Мне стыдно. Стыдно лежать в этих шелках и взбитых перинах, изображать из себя покорного болящего лэрда. Стыдно валяться бревном, пока тебе  угрожают всякие запредельные твари, пуританские суки и смердящие толстяки. Я чувствую себя беспомощным, а таковым быть я не умею и не хочу.
Катриона вздохнула.
- Не от лени же лежишь. И Скай отлично поработала - уже и ходишь. По-всякому, даже как не надо бы ещё... ладно, ладно. Не буду лес жечь и постараюсь излишне не опекать, - она улыбнулась шире. - Пока не поправишься, постараюсь избегать тварей, сук и толстяков. А тебе - если не нравится выздоравливать, так не протыкайся всякими бледными. А то оно волнительно, знаешь.
Райн беззвучно хмыкнул, хотя от этого движения в плече словно провернули раскаленный гвоздь.
— Душа моя, — Райн шмыгнул носом, как простуженный наемник в таверне Нортгемптоншира, подпуская наемничьей хрипотцы и северного говорка. — Ежели ты полагаешь, будто твой Райн находит некое тайное, греховное удовольствие в том, чтобы его дырявили, точно старый дуршлаг, то ты слишком строго судишь о моих вкусах. Протыкаться — забава препаршивая, избавь меня небо от такой чести на будущее. Но видит бог, даже я, при всей моей благословенной дестрезе и умении чертить клинком безупречные круги, пасую перед чистой арифметикой. Когда на тебя прёт четырнадцать бледных, брызжущих слюной ублюдков одновременно — тут уж не до изящных позиций. Сие более походило на давку в базарный день, где каждый норовит одарить тебя своим немытым железом без всякого почтения к законам фехтования. Помнится, в нежном отрочестве на скалах Портенкросса я имел глупость сесть голым задом на морского ежа. Так вот, скажу я тебе, те иголки проявили куда больше куртуазности и такта, нежели эта чертова чертова дюжина с прибавком.

1 июля 1559 г.

Сырой, колючий рассвет застал Райна на ногах. Он так и не сомкнул глаз за всю эту бесконечную, вымотавшую его до предела ночь. Стоило ему забыться тяжелой полудремой, как фантомная пустота под ключицами принималась пульсировать с удвоенной силой, отзываясь в ушах глухим, замогильным шепотом. Предчувствие беды, липкое и осязаемое, словно болотный туман за окном, не давало дышать. Всю ночь он тщетно пытался просчитать тактические ходы, но фигуры на воображаемой доске валились из рук, а линии дестрезы путались в сплошной кровавый узел. Без Катрионы этот особняк казался склепом, который вот-вот рухнет под тяжестью собственного безмолвия.
Кое-как собрав в кулак остатки мыслей, Райн поднялся из кресла. Каждое движение отзывалось резкой, режущей болью в раненом плече, но он упрямо расправил складки своей туники. Стараясь ступать бесшумно, баюкая левую руку у груди, он спустился по гулким каменным лестницам и вышел в сад. Утренний воздух встретил его запахами мокрой земли, увядающих роз и... призраков. Райн поморщился, отчетливо улавливая в воздухе едва заметный, сладковато-гнилостный душок старой мертвечины — верный знак того, что духи прежних хозяев дома лениво кружили между вековых вязов. Но Райн проигнорировал этот потусторонний смрад. У него были цели поважнее мертвецов.
Он набрел на уединенную деревянную беседку, густо увитую тяжелыми, алыми бутонами английских роз. Капли росы на лепестках казались каплями запекшейся бычьей крови. Райн, превозмогая накатившую волну слабости, от которой перед глазами на мгновение поплыли серые круги, осторожно опустился на резную деревянную скамью.  Здесь, в глубине  сада, за плотной стеной густых розовых кустов, на секунду могло показаться, будто он обрел долгожданное спасение. Это была почти свобода, почти дикая, первозданная природа. Тяжелые, влажные бутоны роз ластились к плечам, а старые вязы шумели над головой умиротворяюще и вечно. На долю секунды Райн даже поверил, что этот зеленый кокон сможет укрыть его от удушливой чернокнижной геометрии покойного Ди.
Вот только всю эту пасторальную иллюзию начисто, безжалостно портила проклятая лондонская вонь.
Стоило Райну сделать чуть более глубокий вдох, как сквозь нежный, сладковатый аромат цветущих роз пробивался истинный дух этого богопротивного города. Это был густой, удушливый коктейль из миазмов Темзы, гнилой капусты со столичных рынков, угольной гари из тысяч кузнечных горнов и едкого перегара портовых кабаков. Ветер, приползавший со стороны Ист-Энда, доносил даже едва уловимую вонь дубильных мастерских и конского навоза, которая намертво въедалась в изысканный шелк господских платьев. Этот город пах не жизнью, а медленным, циничным разложением, в котором даже призраки прошлого казались лишь закономерной частью местного пейзажа. Райн брезгливо скривился и сплюнул прямо под ноги, на осклизлый серый мох, покрывавший каменное основание беседки.
— Ну и дыра, — негромко проворчал он, аккуратно поправляя левой рукой раненое плечо, чтобы не растревожить горящие швы. — Англичане гордятся своей столицей, а на деле построили огромный выгребной свинарник на честных римских развалинах.

Сырой, удушливый воздух вокруг беседки внезапно стал еще тяжелее, словно лондонская вонь в одно мгновение сгустилась, превращаясь в ледяной, осязаемый кисель. Розы, до этого мирно спавшие в утренней росе, испуганно затрепетали лепестками, хотя ветра не было и в помине. Райн резко открыл глаза. Швы словно обожгло каленым железом. Живая, теплая кровь, всё еще сочившаяся из раны после ночного бодрствования, сработала для местной нежити лучше любого приворотного зелья.
Из молочной туманной стены, шагах в трех от скамьи, медленно проступили очертания человеческой фигуры. Она соткалась из серой гари, речной тины и запаха столетней сырости. Это был призрак прежнего хозяина этих мест — какого-то бедолаги в отрепьях времен Генриха Восьмого, с уродливой, багровой полосой на шее от палаческого топора. Существо не шло, не плыло по воздуху, будучи прикованным к могиле охранными заклятьями, но его пустые, затянутые белесой пеленой глазницы были намертво прикованы к левому плечу Райна. Тварь голодно втянула носом воздух, уловив запах слабости и свежего человеческого мяса. Райн не шелохнулся, лишь его губы привычно поползли вверх в злой усмешке.
— Ну надо же, какой изысканный столичный прием, — негромко, сквозь зубы процедил Райн, даже не пытаясь подняться со скамьи, дабы поберечь силы. — Ко мне на огонек заглянул целый недорубленный джентльмен.
Призрак издал утробный, свистящий звук, похожий на хрип лопнувших кузнечных мехов, и попытался сделать еще один шаг вперед, протягивая свои серые, полупрозрачные пальцы, на концах которых уже начинали скрежетать когти.
— Как же я не люблю это делать. Но если вас, сволочей, не научить, кого надо бояться, вы из любого охранного става рано или поздно вылезете.

Райн медленно, превозмогая режущую боль в плече, поднялся со скамьи во весь свой немалый рост. Вокруг его плеч, поверх туники, воздух сгустился и полыхнул нечестивым, багрово-алым заревом. Тяжелая, призрачная ткань соткалась прямо из лондонского тумана и капель запекшейся крови, взметнувшись за спиной живым плащом. Этот алый шлейф, пахнущий гарью преисподней и могильной сыростью, зажил своей собственной, хищной жизнью. Он яростно захлопал на несуществующем ветру, его рваные, похожие на крылья летучей мыши края заскользили по розовым кустам, заставляя нежные лепестки чернеть и осыпаться пеплом. Райн сделал один короткий шаг вперед. В его манере держаться появилась развязная, усталая дерзость уличного оккультиста, который привык посылать чертей к чертям, и одновременно — неподъемная тяжесть карающего палача из преисподней. Он засунул правую руку за пояс, окинул недорубленного мертвеца скучающим, пренебрежительным взглядом и шумно выдохнул.
— Послушай меня сюда, кусок кладбищенской сырости, — голос Райна изменился, утратив мягкий гэльский акцент. Теперь он звучал как скрежет могильных плит, отдаваясь тяжелым эхом. — Ты, видать, за сто лет в этом гадюшнике совсем позабыл, кто в доме хозяин. Ты думал, перед тобой стоит нежный английский щеголь, которого можно напугать ржавым топором и гнилыми зубами? Ошибочка вышла. Я — Ранульф Бойд. И если ты сейчас же не уберешь свои костлявые грабли, я не просто отправлю тебя обратно в землю. Я сотру твое паршивое имя, а твою призрачную душонку скормлю воронам.

Призрак замер. Его полупрозрачные когти судорожно задрожали, а свистящий хрип в шее сменился жалким, скулящим писком. Вся его злоба испарилась, уступая место первобытному страху твари.  Когда полупрозрачная тварь, окончательно растеряв всю свою спесь, с тихим скулящим звуком растворилась в осклизлом тумане, Райн тяжело, со стоном опустился обратно на деревянную лавку. Вся его хищная, развязная уверенность оккультного владыки осыпалась в один миг, точно сгоревший пергамент. Багрово-алое марево за его спиной испуганно дрогнуло, рваные края живого плаща обиженно хлопнули в воздухе на прощание и бесследно растаяли, вернув саду прежний зеленый облик. Лишь несколько обугленных розовых лепестков на каменном полу беседки напоминали о том, какое чудовище только что пробудилось под сукном шотландской туники.
Райн судорожно, со свистом выдохнул сквозь зубы и крепко прижал правую ладонь к левому плечу. Швы под тканью горели так, словно туда плеснули кипящей смолы. Каждая мышца в теле дрожала от дикого, противоестественного перенапряжения. Райн закинул голову назад, прижимаясь затылком к резной спинке скамьи, и прикрыл глаза, чувствуя, как к горлу подступает тошнотворная, свинцовая слабость.
Он всегда, всей душой ненавидел эту проклятую часть своего естества.
Каждый раз, когда эта темная, первородная воля вырывалась наружу, Райн ощущал себя не триумфатором, а оскверненным сосудом. Мастер дестрезы, аналитик и прагматик, он привык доверять лишь холодной стали эспады, чистой геометрии укола и верности своих кузенов. В этом был смысл, в этом была честная человеческая логика войны. А этот багровый кошмар за плечами, этот повелительный скрежет в голосе, заставлявший мертвецов преклонять колени, — всё это было чужим. Это было наследие матери, жуткое напоминание о погибшем Эване и о том, что половина его собственной души давно принадлежит миру теней. Райн годами, с упорством обреченного, заталкивал этот дар как можно глубже, прятал его за пошлыми ярмарочными песенками, циничными шуточками и маской ленивого балагура. Ему хотелось быть просто Райном из Портенкросса, лэрдом с хорошим клинком, а не пугалом для кладбищенских упырей.
— Дрянь... какая же это дрянь, — глухо проворчал он, не открывая глаз и медленно массируя горящее плечо. — Каждый раз такое чувство, будто наглотался речного ила пополам с могильной пылью. Счастье, что я это делаю реже, чем сплю с женщиной, а это, видят боги, в последнее время я делаю не часто.

Вывод напрашивался сам: этот сад Катрионы нужно было вдумчиво, методично чистить от призраков. Здесь требовалась не просто разовая порка багровым плащом, а настоящая, планомерная осада с солью, железом и хорошей порцией выжигающего заговора.
Потому что призраки, если их вовремя не отправить в мир иной, имели одну отвратительную тактическую особенность — они дичали. Самым позорным, животным образом. Когда человеческая душа по какой-то причине застревает на земной доске, зацепившись за старую обиду, перерезанное горло или невыплаченный долг, она не остается прежней. Время и сырость пожирают разум мертвеца. Сначала бедолага забывает имя своей матери. Потом — причину, по которой его голова рассталась с плечами. А спустя пару десятилетий от человека не остается ничего, кроме слепой, яростной эманации злобы и голода, зацикленной на одном и том же дюйме пространства. Они дичают, точно брошенные хозяевами охотничьи псы, превращаясь в чистую, деструктивную силу, готовую рвать зубами любого, в ком еще теплится живая кровь. Оставлять такое прямо под окнами Катрионы было верхом безумия.
Райн шумно вздохнул и поморщился, сильнее прижимая ладонь к ключицам. Мысли о геометрии потустороннего мира уступили место куда более приземленной, но оттого не менее злой досаде.
Болеть ему осточертело. До самых печенок, до зубовного скрежета.
Для человека, привыкшего контролировать каждый дюйм своего тела, высчитывать векторы уколов и бесшумно скользить по вересковым пустошам, эта вынужденная немощь была худшим из наказаний. Райну до смерти надоело чувствовать себя мешком с битыми костями. Надоело это вечное, пульсирующее жжение, надоели дурацкие припарки и приторно-железный вкус бычьей юшки на языке. Ему хотелось вернуть свою прежнюю, хищную грацию, сорвать эти проклятые бинты, взять в руку верную эспаду и просто делать то, что он умел лучше всего — резать людей без всякой мистической гари за плечами.

Катриона появилась на садовой дорожке внезапно, словно соткалась из самого тумана, но в этот утренний час ее облик заставил сердце Райна пропустить удар. Вся ее роскошь и дорогой заморский шелк остались где-то в сундуках. Катриона предстала перед ним в облачении истинной шотландской леди: тяжелая, длинная юбка из тартана етку мягко шуршала по пожухлой траве. В этот миг все переживания ночи рассыпались в прах. Райн ощутил вспышку такой бешеной, искренней, детской радости, какой не чувствовал давно. В груди его, там, где под ключицами вечно зияла, пульсируя болью, фантомная пустота, вдруг разлилось густое, ленивое и абсолютно осязаемое тепло. Проклятый черный узел бездны затянулся, утих и полностью заполнился ее присутствием.
Забыв про про горящие швы и слабость во всем теле, Райн в два широких шага преодолел разделявшее их расстояние. Он бережно обнял Катриону за талию, прижимая ее к себе. Превозмогая вспышку боли в левом суставе, Райн легко, словно пушинку, подхватил её на руки и закружил прямо посреди осклизлых садовых дорожек. Губы коснулись прохладной кожи на шее, пониже уха, оставляя быстрые, горячие, исступленные поцелуи. Наконец, осторожно опустив ее туфли обратно на мокрый мох камней, но так и не выпустив ее из своих объятий, Райн отстранился.
— Ну и где тебя носило? — Райн с деланным негодованием приподнял бровь, наклоняясь к самому ее лицу и поправляя пальцами складку ее тартановой перевязи.  — Я тут, понимаешь, всю ночь не сплю, как последний дурак, отбиваюсь от твоих диких, недорубленных призраков и пью бычью кровь! А ты в это время, судя по наряду, решила окончательно очаровать всю королевскую гвардию? Признавайся, почему ты так долго наводила порядок в этом их паршивом королевском дворце?
- Вини Хэмиша, потому что именно он не позволил вернуться сразу в особняк, - задушенно выдохнула Катриона, потом посерьезнела, потемнела. - Но это, видимо, к лучшему, если правду говорят про украденную миссис Баскет. А дворец - вот.
Она сунула ему сложенное письмо со сломанной печатью так, словно оно жглось.  Райн молча принял пергамент из пальцев Катрионы. Как человек, поневоле искушенный в законах, нравах и суровых обычаях Англии, Райн понимал весомость каждой буквы на этом пергаменте. Елизавета, всего год как взошедшая на престол после кровавого хаоса своей сестры Марии, совершила сейчас нечто беспрецедентное. В Англии, где женщина — будь она хоть трижды благородной крови — по закону coverture считалась лишь тенью своего мужа, лишенной права владеть даже собственной ночной сорочкой, это письмо было сродни взрыву. Елизавета, сама отчаянно борющаяся с парламентом за право не выходить замуж, фактически даровала Катрионе статус feme sole — абсолютную, юридически незыблемую свободу от любого мужского диктата. Никаких опекунов, никаких жадных родственников и, что самое главное, полный крах для мужа. С этой бумагой, скрепленной Великой тронной печатью, русский купец из законного повелителя в одно мгновение превратился в юридический ноль, в досадную помеху на ее суверенной доске. Попытайся он теперь хоть пальцем тронуть Катриону или заявить права на её особняк — и его ждала петля у Тауэра за оскорбление королевского величества.
В груди Райна, вытесняя железную слабость и остатки ночной тревоги, разлилась волна чистой, безудержной и совершенно искренней радости. Райн поднял взгляд от пергамента на Катриону, и его лицо озарилось такой широкой, светлой улыбкой, какой Хэмиш, должно быть, не видел у него со времен их беззаботной юности в Портенкроссе.

— О, клянусь Андреем Первозванным и всеми святыми Шотландии! Катриона... Да эта рыжая девка на троне оказалась куда прагматичнее, чем все её министры вместе взятые! Подумать только, «по собственному разумению и воле»... Ты понимаешь, что это значит? — Райн не скрывал искренней гордости за нее. —Ты свободна, Катриона. Елизавета выдала тебе самый смертоносный клинок в этом королевстве, и против него не устоит ни одна дестреза. Я чертовски рад за тебя. Истинный Бог, я готов лично выпить бочку эля за здоровье этой королевы.
- Да, но, - Катриона помедлила, глянула на него с непривычно беспомощностью. - Но что мне с этим делать?
Этот проблеск  почти детской беспомощности на её лице подействовал на Райна сильнее, чем все экзистенциальные пророчества Джона Ди. Катриона сейчас стояла перед ним с королевским пергаментом в руках и выглядела так, словно ей только что вручили карту ада без указания сторон света.
Эта женщина, несмотря на всю её ведовскую мощь, сейчас нуждалась в помощи человека, способного перевести королевскую латынь на язык простых действий.
— Что делать, спрашиваешь? — Райн негромко рассмеялся. — Для начала сделай глубокий вдох и выдохни эту проклятую лондонскую вонь. Королева дала тебе не просто привилегии, она дала тебе свободу маневра. А с ней ты поступишь по всем канонам военной науки. Во-первых, ты спрячешь эту бумагу в самый надежный сундук, под три замка, а Изабо пускай заварит тебе хорошего чая. А во-вторых, ты сядешь с этим чаем в кресло и внимательно подумаешь, чего хочешь делать сама. Ты сама, понимаешь?
Тяжелые шаги, хруст гравия и сиплый, пропитанный вчерашним перегаром рык нарушили утреннюю тишину сада. Из тумана, качаясь и тяжело дыша, вывалился Никита Волков. Русский купец, обретший после сна ту агрессивную, тупую силу, что часто приходит к обманутым и униженным мужьям, не стал тратить время на светские приветствия. Его налитые кровью глаза бешено уставились на Катриону, облаченную в шотландский тартан, и на Райна, чья рука всё еще покоилась на её талии.

— Ах ты, сучья кость! — взревел Волков, занося огромный, как кузнечный молот, кулак.
Он шагнул вперед, намереваясь со всей духу обрушить этот удар в лицо своей законной супруги.
Но Райн был быстрее. Намного быстрее. Рядом с громоздким и укутанным в тяжелый куний мех Никитой, он, невзирая на свой высокий рост и атлетическое сложение, казался почти изящным. Как поджарый барс рядом с лесным медведем. Вектор движения купца был просчитан Райном еще до того, как тот занес руку — чистая, примитивная траектория уличной драки, лишенная малейшего намека на геометрию дестрезы. Он сделал шаг в сторону, уходя с линии атаки. Его правая рука взвилась вверх, перехватывая летящий кулак Волкова прямо в воздухе, чуть выше запястья. Пальцы Райна, привыкшие к тяжести эспады, сжались подобно стальным тискам. Короткий, выверенный рывок вниз и в сторону, неумолимый закон рычага — и в тишине сада раздался отчетливый, сухой и мерзкий хруст ломающейся кости.
Купец взвыл раненым вепрем, попытался рвануться, но Райн, жестко зафиксировав сломанное суставное сочленение, рванул руку Волкова за спину, заставляя того согнуться в три погибели и ткнуться лицом в мокрые розы беседки. Левое плечо обожгло дикой, нечеловеческой болью, швы натянулись до предела, но на бледном лице не дрогнул ни один мускул.

— Тихо, тихо, почтенный купец, — негромко, почти ласково прошептал Райн, склоняясь к самому уху хрипящего от боли Никиты и слегка усиливая нажим на сломанное запястье. — Не стоит так шуметь. Лучше запоминай. Истинные джентльмены, видишь ли, женщин не бьют. Даже если эти женщины — их законные жены. Даже если они им чертовски не нравятся. И тем более – в собственном доме этой женщины.
Райн брезгливо толкнул стонущего купца вперед, заставляя его повалиться на осклизлую дорожку, и закрыл Катриону собой. Никита, наконец, сумел подняться, его лицо было бледным от боли, а кафтан из куньего меха покрылся грязными разводами. Он дико зыркнул на Райна, переводя дыхание, а потом, подвывая от боли в сломанном запястье, внезапно перестал пятиться. Он был рослым, широким в кости мужиком, явно привыкшим решать споры на кулачных ярмарках, где ценился не тонкий расчет, а пудовый замах и умение держать удар. Выкрикнув ругательство на своем восточном наречии, Волков ринулся вперед, выставив перед собой здоровую руку, словно разъяренный вепрь, пытающийся подмять под себя верткого пса. Купец обрушил тяжелый, размашистый удар здоровой правой рукой. Райн, выверяя геометрию движения, качнулся назад, уходя с линии атаки, но раненое левое плечо предательски дернуло судорога. Секундная заминка стоила ему дорого: тяжелый кулак Волкова по касательной, но с весомой силой мазнул прямо по левому уху. В голове Райна противно зазвенело, а перед глазами на мгновение вспыхнули багровые искры, напомнив о ночной слабости.

— Ах ты, тварь портовая, — выплюнул Райн сквозь зубы, мгновенно переходя на ближнюю дистанцию, где вес и замах Никиты теряли всякий смысл.
В его жилах горела жесткая, въевшаяся в подкорку выучка порубежника, где в ночных дозорах и камышовых стычках людей бесшумно ломали голыми руками, не тратя времени на рыцарские реверансы — быстро, экономно и совершенно некрасиво. Пока купец, обрадованный удачным попаданием, заносил руку для следующего выпада, Райн уже закончил свой маневр. Его правый локоть с глухим, костяным стуком вонзился Волкову аккурат под дых, заставляя того шумно, со свистом выпустить воздух из легких. Купец согнулся, и в то же мгновение Райн жестко перехватил его за ворот грязного куньего кафтана. Используя инерцию прущей на него туши, Райн подвернул бедро и перекинул гиганта через себя. Никита взмахнул руками, теряя опору под ногами, и с колоссальным, грязным всплеском рухнул лицом прямо в глубокую, осклизлую лужу, растёкшуюся у каменного основания садовой беседки.

Купец остался лежать в грязи, тяжело хрипя и пуская пузыри в мутную дождевую воду пополам с раздавленными розовыми лепестками. Его здоровые пальцы бессильно скребли мокрый гравий, но подняться снова сил у него уже не было. Райн замер над поверженным медведем, тяжело дыша и бережно прижимая левую руку к груди — бросок окончательно разорвал швы, и по ткани туники стремительно расплывалось темное, горячее пятно свежей крови. Он коснулся пальцами ушибленного, горящего уха, сплюнул соленую влагу на дорожку и хмуро посмотрел на Катриону. На мокрый гравий дорожки упала первая тяжелая капля крови. Райн не сводил взгляда с Никиты, который всё еще шумно отплевывался в луже, лениво ворочаясь среди изорванных роз, но говорил он исключительно для нее — для своей женщины, стоявшей за его спиной.
— Прости, душа моя, что столь бесцеремонно вмешался в твои священные семейные дела и нарушил приличия. Я знаю, что не подобает лезть между мужем и женой. Но… видит Бог смотреть на то, как он заносит кулак над твоим лицом — это выше моих сил. Уж лучше я получу от тебя нагоняй.
- Нагоняй, да, - отсутствующе заметила Катриона, щурясь на поверженного купца. - Обязательно. Но даже обидно, бить хотели, когда ничего и не было. И чем дальше думаю, тем больше мне вера англиканская нравится... Скажи мне, муж неразумный, сколько девок твою постель грели в дни последние? Кто в уши твои яд лил про жену неверную, хвалил стать молодецкую?

Волков замер. Его здоровое запястье, которым он упирался в мокрый гравий, судорожно дрогнуло. Изморось лениво падала на его окладистую бороду, но теперь купец дрожал не от сырого лондонского тумана и не от боли в сломанной Райном руке. Он снизу вверх уставился на свою законную супругу, и в его налитых кровью глазах отразилась ярость. Райн остался на месте, бережно баюкая у груди кровоточащее левое плечо. Семейная комедия плаща и кинжала в одно мгновение превратилась в суровый допрос с пристрастием.
Никита Волков, захлебываясь грязной водой и собственной желчью, рванулся всем телом назад. Он прижал сломанное запястье к груди, пачкая куний мех кафтана болотной жижей, и выплюнул в лицо Катрионы слова, полные яда и хмельного безумия:
— Молчи, ведьма! Еретица! — взревел купец, и пена выступила на его потрескавшихся губах. — Тварь неплодная, сухая кость! Господь тебя пометил сединой, да бесплодием покарал за грехи твои! Ты мне не жена более, пред Богом не жена! А Анна... Аннушка, лилия моя кроткая, девка чистая, уже понесла от меня! Настоящего, живого первенца в утробе носит, наследника роду Волкова, пока ты тут с нищими скоттами блуд водишь! Она мне в уши не яд лила, она мне правду сказывала про твою скверну!
Райн, стоявший чуть позади Катрионы и бережно прижимавший ладонь к сочащемуся кровью плечу, от этих речей едва не расхохотался вслух, несмотря на жуткую боль в разорванных швах, выстроив в голове простую, как удар эспады, временную шкалу. Катриона жила в этом проклятом особняке всего третий день, и кокетливая горничная Анна — та самая «лилия кроткая», что еще вчера крутила бедрами перед Райном и предлагала помазать ему спину бальзамом — никак не могла понести от этого новгородского медведя за столь ничтожный срок. Если девка и носила под сердцем плод, то Никита Волков был к этому процессу причастен не более, чем ворон Ро или Джон Ди.
«Ну надо же, какое библейское чудо на лондонских болотах».

- Изабо! - Подняла голос Катриона, не отводя взгляда от лежавшего в грязи мужа. - Бумагу и перо.
Из сада безмолвной тенью соткалась Изабо. Камеристка, собранная, чопорная и равнодушная, не проронила ни звука. Словно предвидя этот маневр своей госпожи, она уже держала в руках небольшую дорожную конторку из темного ясеня, гусиное перо и небольшой флакончик с чернилами. Никита Волков, услышав этот леденящий приказ, внезапно осекся. Райн, чувствуя, как туника становится всё тяжелее от свежей крови, одобрительно хмыкнул. Катриона не стала опускаться до бабьих криков, не стала доказывать купцу, что Анна понесла от какого-нибудь лондонского лодочника или портового стражника задолго до их приезда. Она прагматично перевела хаос в плоскость чернил и пергамента. Следом из набежавшего тумана вывалился Хэмиш. Шагнул к Райну, подставляя свое крепкое плечо в жестком кожаном колете. При этом Хэмиш брезгливо покосился на стонущего Волкова, выкрикивающего проклятия.
- Пиши, - тихо велела Катриона Изабо, - муж мой, Никита Кириллович, купец русийский, пред свидетелями слово говорит, что не жена я ему больше пред богом и людьми.
Изабо лишь коротко, едва заметно склонила голову. Пергамент лег на крышку дорожной конторки с сухим, хрустящим звуком, а гусиное перо, обмакнутое в чернильницу, с неумолимой быстротой заскрипело по бумаге, выводя четкие, каллиграфические буквы лондонского судебной латыни.  Никита, услышав эти слова, дернулся в луже, словно его стегнули конским бичом. Грязь и кровь смешались на его бороде, а в налитых кровью глазах вспыхнуло дикое, отчаянное понимание того, в какую именно ловушку он угодил.
— Побойся Бога! — хрипло, со свистом выдохнул купец, пытаясь приподняться на здоровом локте и трусливо зыркая на Хэмиша, который демонстративно поигрывал тяжелым эфесом своего палаша. — Что ты пишешь? Какое «пред свидетелями»? Опомнись, дура! Казна моя... лавки... Московская кумпания! Ты меня по миру пустить хочешь из-за этого нищего скотта? Ить я всё на тебя записал, дабы тягло не платить!

Райн, тяжело опираясь на крепкое плечо Хэмиша, приоткрыл один глаз и сквозь тупую, пульсирующую боль в разорванном плече выдавил из себя слабую, но чертовски злую и циничную усмешку. В классической испанской дестрезе ситуация, когда фехтовальщик сам совершает неверный шаг, нарушает геометрию круга и подставляется под удар противника, называется Treta de la Causa. Но Райн вспомнил более точный и едкий термин мастеров клинка — Acometimiento Ciego. Это момент, когда боец, ослепленный яростью или похотью, ломает Medio de Proporción и сам нанизывает себя на острие чужого клинка, считая, что атакует. Никита Волков только что совершил именно такой выпад.
Хэмиш сильнее сжал пальцы на поясе Райна, не давая сползти на мокрый мох дорожки, и грозно глянул на Волкова.
— Ежели этот гад продолжит орать на миледи, — проворчал он, — я могу прижать его сломанное запястье моим сапогом. Говорят, это чертовски ускоряет процесс юридического согласия. Пиши, девка, не отвлекайся.
- Может, и дура, - согласилась Катриона так же спокойно. - Но не просто дура, а леди дура Торнтон,  волей королевы Англии - баронесса самосильная, в праве своём. И кажется мне, руку на меня поднимать - близко к измене выходит. А за лавки - поклон тебе земной, благодарствую. Впрочем, русийский части, знать, тебе довольно будет. А то, ежели нет, содержание назначу, в память о годах мелькнувших. К слову. Изабо, Нан больше не служит в этом доме. Им где-то ещё семью строить и считать учиться.
Какая изысканная щедрость — оставить купцу его новгородские соболя, но полностью вытряхнуть из лондонских активов... Истинный мастер дестрезы не просто сломавший запястье, но отсекший европейские рынки.  Для кокетливой горничной, её любовная игра закончилась полным крахом. Вместо того чтобы стать матерью купеческого наследника и хозяйкой особняка, она отправлялась на улицу вместе со своим хмельным, покалеченным покровителем — учиться считать недели беременности.

— Ну что, миледи, — проворчал Хэмиш, подхватывая Райна чуть ли не в охапку и напрочь игнорируя его возражения. — Смета составлена, приговор вынесен, а эта кукла Нан пущай собирает свои пожитки, пока я не ускорил её шаг пинком. Теперь, миледи, ежели вы позволите, я забираю этого недорезанного философа в дом. Ваша Скай Хауэлл обещала применить к нему кузнечный клистир, но сдается мне, сейчас ему больше пригодятся обычная иголка с суровой нитью и добрая пинта шотландского виски, пока он окончательно не превратился в кляксу на вашей мокрой траве.
— Погоди, Хэмиш, — Райн наконец смог выпростаться из заботы кузена как раз вовремя, чтобы проводить взглядом сумрачного купца, уходящего из сада прочь. И почувствовать острую вину за произошедшее. Стоило отойти в сторону… Нет. Пока Райн жив, никто при нем не будет бить эту женщину. — Катриона, теперь решать только тебе. Если ты посчитаешь, что я принес в твой дом слишком много шума и грязной геометрии, я не стану упрямиться. Возможно... мне действительно лучше съехать. Хэмиш прямо сейчас может перевезти меня в наше посольство. Или в мой собственный особняк в Ламбете. 

— Что я хочу делать, — протянула Катриона, впервые за это безумное утро отводя свой леденящий, пристальный взгляд от грязной спины купца.
Никита Волков, поскуливая и увязая сапогами в раскисшем гравии, поспешно скрывался за густыми розовыми кустами, отползая в сторону конюшен. Катриона проводила его прищуром, а затем медленно повернулась к Райну. Стоило её глазам зацепиться за потемневшую, набрякшую кровью ткань его туники, как она вздрогнула всем телом, словно очнувшись от глубокого, затяжного сна. Она сделала быстрый шаг вперед и без тени сомнения положила свою прохладную, узкую ладонь прямо на лоб. Райн судорожно вздохнул, готовый к новой вспышке боли, но вместо этого мир вокруг беседки на мгновение замер. Из-под бледных пальцев Катрионы, прямо сквозь его череп, хлынула чистейшая, первородная магия — густая, леденящая и властная. В этот момент она была настолько ведьмой, что плевала на плесень, на законы плоти и на гнилую лондонскую вонь. По венам Райна прокатилась волна пронзительного, морозного покоя. Разошедшиеся швы словно стянуло невидимой, ледяной иглой.
— Ты принёс слишком много шума?.. — Она усмехнулась, но в её голосе не было прежней радости, лишь глухая, тянущая тоска. — Не так. Если посчитаешь, что я приношу слишком много дурацкого фарса, что бесовские это пьесы, где играть приходится, что гублю я то, что трону - тогда действительно лучше съехать. Но это не то, чего я хочу, нет.

Райн поймал её руку у своего лица, перехватывая её пальцы.
— И всё же... прости меня, Катриона.
Он скользнул взглядом по истоптанным розовым лепесткам, смешавшимся с грязью из лужи, где еще минуту назад барахтался Никита Волков, и тихо вздохнул.
— Скажи мне, как я могу искупить эту вину? — Райн едва заметно улыбнулся кончиками губ. — Приказать Хэмишу вымыть эти камни до блеска, чтобы здесь больше не пахло купеческим перегаром? Пойти в библиотеку и до самой ночи переводить для тебя безумную латынь покойного Ди, не отвлекаясь на кокетство девок?
С этими словами Райн сделал шаг вперед, сокращая последнюю дистанцию между ними, увлекая Катриону в объятия, делясь с ней живым, яростным теплом северных холмов, которое всегда бурлило в жилах вопреки любым ранам и проклятиям.
— Хэмиш, отворачивайся, не порть нам геометрию момента своим лицом.
- Пойдём напьёмся? - Предложила Катриона, утыкаясь лбом ему в грудь. - Если знаешь таверну, где подают вино не хуже того, что тут у меня пил принц Тайбернский. Ох, а ещё же надо Жасмин у вдовы забрать. Я не говорила, не успела: Уолсингем её мне в воспитанницы определил. Ух, воспитаю. Может, прямо с ней и пить? Будет повод её таки прибить, и тогда никакого воспитания. Впрочем, нет, подождёт.
Райн на секунду замер и улыбнулся. Предложение Катрионы было настолько неожиданным, что становилось понятно — ей погано. Он крепче прижал её к себе.
— Если идти в таверну, то не ради хорошего вина. А ради дрянного ирландского самогона и распутных девок. И без Жасмин. Успеешь еще воспитать. Но, быть может, тебе лучше прилечь? Поесть? Отпинать кого-нибудь? Хочешь, я научу тебя метать ножи? В саду есть чудесная живая изгородь, ножи в нее будут ложиться, как страсть в постель.
- Отпинать, - мечтательго повторила Катриона, прикрыв глаза. - Ох, да. Но это надо ведь за Жасмин идти. Не Нан же пинать эту, в этом удовольствия никакого. Пойдем пинать Жасмин? А она заколет меня своим стилетом, за который вечно хватается по делу и без. Хм. Если подумать, по делу-то ни разу не видела.
— Пинать можно меня. Уверен, где-то там, под пышными нарядами, всё еще прячется отчаянная девчонка, которая лихо отвешивала тумаки мальчишкам. А стилет отберем. Это унижение для оружия, когда за него хватаются без дела. И ведь если вдуматься, — Райн чуть отстранился, совершая вместе с Катрионой ленивый, полукруглый шаг по осклизлому мху, чертя невидимый радиус на доске сада, — твоё ведовство и моя дестреза — это ведь родные сестры, разлученные в детстве какими-то занудными теологами.
Катриона фыркнула.
- Я тебя уверяю, ни одна из моих бабок или их бабок, или их бабок этими вашими дрынами железными не орудовала. Им, если чего с дедами не так, до полена ближе было.
Райн перехватил её ладонь поудобнее, увлекая её в кружение приставным шагом, точно в странном танце.
"Полено, надо же".

— Посуди сама. Что делает ведьма, когда затягивает свой узел проклятий? Она ведь не просто машет руками. Она находит уязвимую точку в судьбе бедолаги, выверяет точный момент времени и наносит укол туда, где у человека защита тоньше всего. Чистая геометрия воли. И дестреза занимается ровно тем же самым, только вместо заговоров мы используем три фунта отличной толедской стали. Си сиенса, си арте — так говорят испанские мастера. Это наука и это искусство. Как и ведовство. Ведьма видит скрытые токи мира и подчиняет их своему разуму. А мастер дестрезы подчиняет себе Логический Круг и волю противника через Atajo. И то, и то не противно природе и ее законам.
- Не машу я никакими руками! - Возмутилась Катриона, наступая ему на ногу. - Ты хоть раз видел, чтобы я ворожила - и руками махала? Это лишнее ведь - зачем чем-то махать, если с точками и так всё понятно? Это что, ведьма их, точки эти, руками друг к другу подтаскивает, что ли? Или расталкивает? Расставляет поудобнее?
— И самое главное в дестрезе, — Райн чуть отпустил её, пальцами проводя по позвоночнику и заставляя выпрямиться. — Никогда не смотри на руки противника. Не вылупляйся на его ноги, даже если он пытается выкинуть самое тактически изысканное па в стиле французских дуэлянтов. Это всё шелуха. Смотри только в глаза, Катриона. Всегда — в глаза. В них, как в чернокнижном фолианте Ди, за долю секунды до выпада всегда написаны все истинные намерения. Там загорается та самая искра, когда расчет превращается в слепую ярость убийцы. Рука может обмануть, клинок может сфинтить, но взгляд всегда выдаст вектор укола. Лови этот миг. И как только увидишь, что его зрачок сузился, — делай свой Atajo и забирай его фигуру с доски. Ну же, посмотри на меня. Что сейчас написано в моих глазах, кроме с трудом преодолимого желания утащить тебя в постель, наплевав на всю эту геометрию?
- Кроме этого? - Сухо спросила Катриона, подняв бровь. - Ну, ещё там есть мысль, что постель, в общем, не так уж и нужна. Переоценена. А ещё чтобы я стояла, словно кику надела. Хоть убей, не понимаю, как это сочетаться будет.

— Сейчас узнаешь.
Райн смущенно хмыкнул, отстранился, и встал прямо за её спиной, вкладывая в ладонь собственный кинжал. Его правая рука накрыла её ладонь, сжимающую рукоять, а левая аккуратно легла на её талию, выправляя тактическую стойку.
— Во-первых, позиция, — негромко, прямо ей на ухо произнес он, заставляя её развернуть плечи. — Стопы параллельно, правая чуть впереди, на линии укола. Вес тела распределен поровну, как у шахматной фигуры. В дестрезе нет места суете. Мы не скачем, как французские щеголи на дуэлях, и не прем напролом, как медведь. Мы скользим по дуге круга, выверяя углы.
Он прикусил её за ухо и заставил сделать плавный, скользящий шаг в сторону.
— Во-вторых, хват, — Райн чуть довернул её кисть, укладывая большой палец вдоль плоской грани деревянного эфеса. — Кинжал — оружие ближнего боя, оружие последнего дюйма. В дестрезе укол кинжалом называется Acometimiento de Rectitude — прямое посягательство. Направляй острие не силой плеча, а движением локтя и кисти. Твой локоть должен чертить идеальный прямой угол по отношению к ребрам противника. Вот так.
Он мягко подтолкнул её руку вперед, имитируя короткий, скрытный выпад под воображаемый доспех. Острие замерло ровно на уровне груди гипотетического врага.
— А теперь самое главное, душа моя, — Райн отстранился на полшага, позволяя ей почувствовать собственное равновесие. И снова приник, не обнимая, но шаг в шаг следуя с ней. — Защита и контратака в один темп. В дестрезе это зовется Линией Равных Сил, Línea Angular. Если ублюдок заносит над тобой нож, ты не пятишься. Ты делаешь шаг по дуге вправо — уходишь с линии атаки, ломая его первопричину, его Treta de la Causa. Твоя левая рука перехватывает его запястье, а правая... правая всаживает клинок под ключицу, прямо туда, где у него должно быть сердце. Estocada con Atajo.
Одним слитным движением он увлек её за собой, закружив в смертоносном кружеве Логического Круга. Они скользили по садовой дорожке в танце сродни тому, что танцуют в королевском балете. Райн направлял её бедра и плечи, выверяя каждый дюйм пространства. Шаг вправо по дуге радиуса — уход с воображаемой линии атаки. Райн вел её плавно, заставляя четко повторять траекторию его собственных ног.
Он склонил голову к самому уху Катрионы, не разжимая объятий и увлекая её в очередной плавный, почти гипнотический разворот посреди осклизлых садовых дорожек.

— Вот эту руку сюда, — Райн мягко, но властно приподнял её правое запястье с кинжалом, выстраивая идеальную линию Atajo. — Эту сюда, — его левая ладонь чуть плотнее легла на её бедро, фиксируя баланс. — Ногу вот так. Вот эту голову так, — он аккуратно коснулся своим подбородком её виска, заставляя Катриону смотреть не на землю, а строго вперед, в туманную пустоту, где прятались их общие враги. — Когда я делаю так, ты делай вот так. Теперь поворот… Хорошо!
Кинжал прочертил в воздухе безупречный, свистящий полукруг, замирая в дюйме от воображаемой глотки. Райн замер, намертво прижав Катриону к себе.
— Видишь? — невозмутимо проговорил он. — Чистой воды ведовство же.
- Ведовство, - голос Катрионы звучал задумчиво. - Возможно. Может быть. Но в юбках я так не подвигаюсь. Один шаг ещё сделаю, а на втором они у меня вокруг ног обовьются, и ублюдок если и помрёт, то от смеха.
Райн искренне рассмеялся. Черный узел тоски внутри его ключиц окончательно сдался, уступая место чистой радости.
— Смерть от смеха — Райн прижался губами к её прохладному уху, не разжимая рук. — это, конечно, изысканный маневр. Оставь юбки для королевских приемов, а здесь, мы будем переписывать правила этой бесовской пьесы по своей геометрии. Найдёшь штаны или мне отдать тебе свои?
Катриона окинула его взглядом, медленным, от означенных штанов к лицу, усмехнулась снова, уже совсем иначе.
- Найду. Точнее, Изабо найдёт. А в твоих я бы утонула. Туда трёх меня посадить можно - прямо как с твоей рубашкой, в которую обрядили ночью. Знаешь, чуть из ворота не вываливалась, шнуруй там или нет. Та ещё картинка была.

«Дразнится, ведьма».
Катриона только что мастерски исполнила то, что испанские мастера клинка назвали бы Amago — ложный выпад, финт, призванный выманить противника из его Логического Круга и заставить совершить поспешное, глупое действие. Она прекрасно знала, как именно действует на Райна образ её тела, тонущего в складках рубашки. Но он всегда любил сложные партии, где противник не просто прет напролом, а выстраивает изящные геометрические капканы. В дестрезе на каждый финт есть свой встречный укол с оппозицией. И если она продолжит так яростно подрывать его сдержанность рассказами про незавязанные шнурки, то…
«Ничего ты не сделаешь».
Райн медленно поправил складки её тартана, и наклонился к самому уху Катрионы.
— Знаешь, я бы сейчас дорого отдал. Буквально половину своей законной добычи с кораблей контрабандистов, что пользуются причалами Портенкросса. Исключительно ради того, чтобы посмотреть, как именно ты из этого ворота вываливалась. Идем за Жасмин, моя непостижимая леди Торнтон, пока я окончательно не проиграл тебе эту партию без единого удара эспады.
Он ждал от нее колкости. Ждал привычного отпора, гордого взгляда или хотя бы раздраженного вздоха. Но тишина, соткавшаяся вокруг них, вдруг сделалась удушающей. Воздух сделался густым, словно перед грозой, пахнуло сырой землей и увядающим папоротником.
И в этот миг Катриона зарыдала.
Это не были тихие, благонравные слезы леди, какие Райн привык видеть у изнеженных дам в богатых чертогах. О нет. Опора, которая держала её все эти долгие, проклятые часы, надломилась с сухим, страшным треском. Наружу хлынуло всё то, что она так долго и тщетно пыталась замуровать в собственной груди. На Райна обрушилась лавина дикого, безудержного горя. В её рыданиях, бившихся в груди удушливыми толчками, клокотала жгучая, едкая горечь пережитого, глухая, яростная обида на саму. Это был плач во имя прощания с прошлым, со всеми несбывшимися надеждами, со старыми иллюзиями, которые теперь лежали в прахе у её ног, словно разбитый алтарь. И одновременно с этой болью сквозь слезы пробивалось что-то еще. Облегчение. Нарыв вскрылся. Кошмар подошел к концу, и тяжелая, давящая плита наконец-то сдвинулась с ее груди, освобождая место для первого честного вздоха.
Райн почувствовал себя безоружным, почти беспомощным, словно мальчишка, застигнутый врасплох штормом. Веселость испарились, обнажая скрытое глубоко внутри семейное тепло — то самое, которым его когда-то завалила стая Бойдов.
Ему оставалось только гладить её по черной макушке.

Райн и Катриона двигались на восток, оставляя за спиной богатую, чинную жизнь богатого Блэкфрайерс. Здесь, вдоль Темзы, мир еще дышал благородным покоем: из-за каменных оград проглядывали фасады роскошных вельможных особняков, окруженных аккуратными садами, а воздух, хоть и нес в себе прибрежную сырость, казался почти прозрачным. Но по мере того, как они приближались к старым границам район начал стремительно и уродливо меняться. Пышные сады и просторные усадьбы исчезли, уступая место хаотичному, давящему нагромождению человеческого жилья. Пространство сузилось до предела. Высокие, уродливые дома с нависшими друг над другом деревянными этажами — фахверковыми выносами, которые англичане называли джетти, — почти полностью перекрывали серое небо, превращая узкие переулки в вечные, темные туннели. Солнечный свет сюда не проникал вовсе, здесь царил полумрак, густо замешанный на истинной, концентрированной лондонской вони. Запах цветущих роз остался в другой вселенной. Тут в нос Райну с корнем ударил удушливый смрад дубильных чанов, гниющей у причалов речной рыбы, дешевого угольного дыма и нечистот, которые обитатели верхних ярусов без тени смущения выплескивали прямо на головы прохожих. Мостовая сменилась склизким грязным валом, в котором тонули колеса редких телег.
Этот Блэкфрайерс жил по своим, совершенно бесовским правилам. Обладая древними монастырскими привилегиями свободы от юрисдикции Сити, этот район превратился в прибежище для всех, кто вел свою партию вне закона. Вокруг Райна и Катрионы бурлила пестрая, хищная и опасная толпа. Нищие в грязных лохмотьях, проститутки, зазывающие матросов прямо из темных дверных проемов, контрабандисты с тюками заморского табака и шелка, и беглые еретики, нашедшие здесь временное укрытие от королевских ищеек. Это была территория ложных выпадов, скрытых кинжалов и воровского жаргона.
Райн шёл чуть впереди, перекрывая Катриону своим плечом. Хэмиш, шедший позади, то и дело поправлял тяжелый палаш. Катриона шла споро, и Райн в очередной раз мысленно одобрил её  преображение. Никаких громоздких юбок или накрахмаленных воротников, способных сослужить дурную службу в этих узких, зловонных тупиках. Она была облачена в плотные кожаные штаны, не стесняющие движений, просторную льняную рубаху и узкий, ладно скроенный суконный колет, который подчеркивал её хищную грацию. Ноги её покоились в мягких сапогах из сыромятной кожи, бесшумно ступавших по стременам, а густые волосы были туго сплетены в две косы, уложенные вдоль плеч. На широком ремне, прямо под рукой, покоился верный скин-ду — горский кинжал, рукоять которого она только что проверила.
- Вообще, - заметила Катриона,  ловко сплюнув в канаву, - если по-честноку, то не имею ни ма-алейшего представления, как вне эту Жасмин воспитывать. И чем. Вот, Аниса, для примера. Сколько лет воспитывала, кормила, а всё равно на сторону сбежала, волчица таёжная. А там ведь и прялка была, и хворостина, и ворожба. А с этой? Ты б видел, какие там реверансы - это ж никаким поленом не выбить! А, ты видел, ну да...
- Розги. Из крапивы, -  поделился Райн. – Замечательно выбивают всю дурь, проверено на моей заднице. Помнится, по малолетству я решил нырнуть с обрыва. А там глубина, доложу тебе, такая, что вода цвета твоих глаз становится. Нырнул, кое-как выплыл, а на берегу уже отец, с пучком крапивы…
- Предлагаешь скинуть её с обрыва, а потом крапивой по заду? - Живо заинтересовалась Катриона. - Знаешь, а что-то в этом есть. Жизни в ней не хватает, в Жасмин этой, жизни. И полёт с обрыва - он...
Из узкой щели между покосившимся бревном дома и дубильным чаном бесшумно вынырнула тощая, юркая тень. Это был мальчонка лет десяти, в рваной холщовой рубахе, подпоясанной обрывком пеньковой веревки, и в штанах, которые явно знавали лучшие времена ещё при покойном короле Генрихе. Весь его облик дышал типичной нищетой Блэкфрайерс. Оборванец был удивительно, пугающе похож на Джека. Тот же острый разлёт бровей, та же хищная линия челюсти и, главное, то самое абсолютное, невыбиваемое никаким поленом нахальство в сверкающих глазах, какое бывает только у выродков бездны или у тех, кто привык посылать чертей к чертям прямо в лицо. Мальчишка бесстрашно подскочил прямо к Катрионе, и уставился снизу вверх на нее. На его чумазом лице расплылась широкая, воровская ухмылка.
— А дайте денежку на пожрать, а то так кушать хочется, что даже спать некогда, — запричитал мелкий проныра, картинно прижимая ладошку к тощему животу, но взгляд его так и тактически сканировал серебряный медальон на её льняной рубахе. — Ну дайте денежку, миледя, вы ж такая красивая в штанцах, что аж голова в штаны падает. И не только у меня, небось!
- Отзынь, зелень, - вполне миролюбиво ответила миледя в штанцах. - Во-первых, рано тебе, чтобы другой головой думать, во-вторых, денег у меня нет, а в-третьих - сомнительно мне, что на еду. И лапы зря не тяни, лапястее видывала.
- А тогда пусть наёмнички на пожрать дадут, - не унимался мелкий. - Тут налоги, благородные сэры. Туды идете - на пожрать, обратно - на выпить.
- Нет, ну ты посмотри, Дайег, - возмутилась Катриона, снова сплёвывая. - В моё время уличные-то посноровистее были, поумнее, знали, с кем встретились. А этот - ты посмотри, рыжьё с Ловца снов сестры названой брать решил.
Мальчишка на долю секунды притих, его воровская ухмылка чуть сползла. Расчет пацана явно не предусматривал, что дама в штанах окажется не просто дамой. Слово «рыжьё» и упоминание Ловца снов повисли в сыром воздухе Блэкфрайерс тяжелым, осязаемым намеком. Райн подобрался. После приключений у святого Варфоломея он вообще отмечал у себя излишнюю нервозность. Его правая рука, лежавшая на эфесе эспады, чуть довернула кисть, выверяя идеальный угол для возможного выпада, если из темных джети Блэкфрайерс выскочит шпана.
— Обознатушки вышли! Простите покорно , не признал масть с тумана! — пацан затараторил, растеряв всю свою былую спесь. — Глаза мои бесстыжие закосило! Вы уж не серчайте, и... ради всех святых и чертей преисподней, не говорите мастеру Ловцу только! Ежели Джекки... то бишь, мастер Ловец снов узнает, что я у его названой сестры рыжьё пытался выкрутить да налоги с её гостей трясти — он же с меня шкуру спустит живьем и в дубильный чан вместо козлиной сыромяти засунет!
Мелкий проныра крутнулся на одной пятке со сноровкой портовой крысы, уходя под косым углом с линии их взоров. Его рваная холщовая рубаха лишь на мгновение мелькнула среди сизого дыма дубильных мастерских, и пацан бесследно растворился в вонючем лабиринте Блэкфрайерс. Лишь брызги склизкой грязи долетели до покосившегося бревна дома вдовы, отмечая траекторию его поспешного тактического отступления. Страх перед мастером Ловцом и превосходящей мастью Катрионы придал его тощим ногам поистине звериную быстроту.
Райн проводил беглеца долгим, прищуренным взглядом.
— Ну вот, миледя, — он ехидно хмыкнул, поворачиваясь к Катрионе. —  Твой авторитет среди здешней шелупони, баронесса, растет быстрее, чем долги английской короны.
Та только покачала головой, глядя мальчишке вслед.
- И не говори. Пусть заемный авторитет, но работает отменно.

Забор из просмоленных дубовых досок, густо покрытый лишайником и копотью дубильных чанов, в Блэкфрайерс выглядел чистым недоразумением. За ним скрывался каменный дом на тяжелом, просмоленном бревенчатом фундаменте, который выделялся среди окружающих его гнилых фахверковых лачуг, как навозная блоха на ухоженном вымени племенной шотландской коровы. Настоящий богатый особняк, каким-то бесовским промыслом заброшенный в самое сердце воровского гетто. Вместо нависающих друг над другом джетти здесь красовались строгие, ровные стены из тесаного серого известняка, а высокие окна щеголяли дорогим свинцовым переплетом. Сквозь щели в заборе проглядывал даже сад. Кто бы ни был покойный муж этой вдовы, он определенно обладал хорошей купеческой казной и полным отсутствием чутья, раз отгрохал такую домину посреди вечной вони и сброда. Зато это чутьё было у его жены, превратившей дом в дорогостоящую тюрьму.
- Хорошая тюрьма, - заметила Катриона, читая мысли. - Но и отсюда Жасмин ухитрилась выбраться. Пусть раз всего, но нагадить успела на всю дюжину.

Весь обратный путь Райн искренне недоумевал. Недоумевал он так сильно, что даже чувство, будто кто-то следит, притупилось. Вот что стоило этой женщине, которую родители опрометчиво назвали Жасмин, мыться хотя б иногда? Хотя бы раз в неделю? По церковным праздникам? Жасмин в понимании Райна пах приятно, отнюдь не сточной канавой. А ведь Райну пришлось тащить этот благоуханный цветок на своём плече, поскольку вдова решила, что уж лучше пусть девица спит, воняет, но молчит. Ибо вонять и разговаривать было бы чрезмерно. Такой ароматной процессией они и добрались до дома Катрионы. Впереди Хэмиш, гордо держащий нос по ветру, посередине – Катриона, задающая множество вопросов. И позади – Райн с Жасмин на плече. В особняке выяснилось, что купец Никита соизволил вернуться за вещами, забрав мимоходом охрану своей уже бывшей жены. Поступок был, откровенно говоря, не мужской, что у купца, что у гридней. Но Райн не осуждал. Ему просто хотелось прочихаться после аромата нестираных юбок, какое уж тут осуждение?
И только к ночи, после того, как Хэмиш вернулся с десяткой, после исследования каждого уголка сада и дома дотошным Россом Лесли, после расстановки постов и долгой назидательной лекции о том, что девок в доме тискать нельзя, а если очень хочется, то не в доме, после одуряюще горячей ванны, Райн наконец устроился в отведенных ему покоях, подвинув кресло к окну и задрав босые ноги на подоконник.

Дело шло к полуночи. Воздух казался неподвижным, густым, как остывающий мясной бульон, и даже открытое настежь окно не приносило желанной прохлады. Читать в такой жаре было истинным наказанием. Буквы плыли перед глазами, ровные геометрические строчки, которые Райн обычно так любил за их точность и порядок, упрямо складывались в бессмыслицу. За окном, в густеющей синеве июльской ночи, надрывно, тонко жужжали комары. Целый рой этих мелких кровопийц вился у самого стекла, привлеченный светом оплывающей свечи, но к коже Райна они почему-то не прикасались. Райн лениво перевернул страницу, которая хрустнула в тишине слишком громко.
— Дьявольщина, — негромко пробормотал он себе под нос. — Латынь хороша, когда ее вбивают розгами в прохладном монастыре, а не когда собственные мозги плавятся, точно свинец для пуль.
Он захлопнул книгу и откинул голову на спинку кресла, прислушиваясь.  За тяжелой дубовой дверью, в коридоре, послышался мягкий, вкрадчивый шелест. Так шумит дорогой тяжелый шелк, когда женщина идет не торопясь, уверенно, зная цену каждому своему шагу. Катриона.
…зеленый… платье… правила…
В отблеске Катрионы было лишь глубокое, спокойное, почти осязаемое предвкушение. Райн пошевелил пальцами ног, чувствуя, как геометрия этого дома, еще утром казавшаяся зыбкой и натянутой, наконец-то выстраивается в правильные, устойчивые углы.
Катриона плавно шагнула в комнату. Тяжелая дубовая створка за ее спиной закрылась с мягким, глухим стуком, окончательно отсекая служанок и шепот остального дома. Она не двинулась дальше. Осталась стоять у самой двери, заперев собой единственный выход, словно сама была стражем этой внезапно сузившейся вселенной. Она вдумчиво, с чисто женской дотошностью осмотрела накренившуюся стопку книг, оплывающую свечу, бьющихся в стекло комаров и, наконец, остановилась на самом Райне. На его босых ногах, небрежно сброшенных с подоконника, на расстегнутом вороте полотняной рубахи. На губах Катрионы расцвела задумчивая, едва заметная улыбка.
— Кажется, вчера ты говорил про какие-то запреты, — негромко произнесла она.
Райн улыбнулся в ответ, чувствуя, как в груди вдруг разлилось густое, осязаемое тепло, вытесняя Эвана.
— Запреты? О нет, ты превратно истолковала мои слова. Вчера я всего лишь проповедовал тебе строгий устав древнего и крайне благочестивого ордена рыцарей Святого Одеяла. А этот устав, видишь ли, сурово порицает грех суетности. Он недвусмысленно предписывает, что ни одна женщина ни в коем случае не должна быть допущена под его священный покров в одеждах, дабы не осквернять святыню мирским шелком.
— Ах, — с пониманием вздохнула Катриона, делая шаг ближе.
Ее пальцы, тонкие и белые, задумчиво и неторопливо коснулись завязок тугого корсажа, искусно расшитого серебряными ирисами. Шелк тихо зашуршал, и этот звук в полумраке душной комнаты показался Райну громче пушечного залпа. Катриона чуть наклонила голову, ловя его взгляд.
— А милорд — член этого древнего ордена? Магистр?
Райн поднялся из кресла. Дневник Ди глухо стукнул об обивку, потеряв всякую ценность. Смещение вбок и вперед — то, что испанские мастера Дестрезы именовали поперечным компасом, безупречно выверенная траектория, обход оси и Movimiento de Conclusión.
«Дестреза, мать её».
Ладонь, скользнув по шелковому плечу, уверенно легла на ее талию, притягивая Катриону к себе. Прохлада дорогой ткани мгновенно сменилась обжигающим, живым теплом ее тела.
— Бери выше, душа моя, — выдохнул он ей прямо в губы, чувствуя, как ее дыхание щекочет кожу. — Бери гораздо выше. Я — его единоличный основатель. Первопроходец, так сказать. Сам сочинил устав, сам начертил чертежи святилища, и сам же несу эту тяжкую долю — следить за тем, чтобы ни одна прекрасная еретичка не пронесла под священное одеяло лишнего клочка ткани.
Он наклонился чуть ниже, перехватывая шелковый шнур на корсаже, распутывая первый узел с точностью, с какой он обычно выверял углы в геометрии Дестрезы.
— И как основатель, я не имею права на слабость. Служба суровая. Придется развязать все узлы, до единого.
— Но милорд, платье уже проникло в комнату. Куда же его теперь девать?
В ответ Райн только рыкнул. К черту шелк, который слишком долго разделял их.
Одним резким, мощным движением Райн рванул шнуровку корсажа на себя. Прочные шелковые нити не выдержали, с сухим треском лопаясь. Серебряные ирисы, расшитые на ткани, мгновенно раздались в стороны, и изумрудное великолепие безжалостно соскользнуло с ее плеч. Райн подхватил тяжелый, шуршащий ком ткани, сделал стремительный выпад к окну и с размаху швырнул платье в душную ночную темноту.
Где-то внизу, в саду, послышался глухой, испуганный вскрик. Судя по звуку, дорогущий шелк приземлился прямиком на чью-то голову. В тишине раздалось озадаченное звяканье железа, а затем — приглушенный, полный глубокого шотландского недоумения шепот Логана:
— Слышь, Гэвин… С неба только что упала бабья юбка. И, клянусь святым Андреем, она еще теплая.
— Заткнись и смотри по сторонам, дурак, — донесся ворчливый ответ Гэвина. — Это покои Дайега. Радуйся, что сверху не прилетела чья-то голова. Идем отсюда.
Райн захлопнул раму, отсекая голоса ночной стражи, и медленно повернулся к Катрионе. Запреты были уничтожены самым наглядным образом, а геометрия комнаты сузилась до размеров одной лишь постели.

3 июля 1559 г.

Яркое июньское солнце щедро заливало малую трапезную особняка в Блэкфрайерс, дробясь золотыми бликами на дубовых панелях стен и превращая пылинки в воздухе в сверкающую геометрическую сеть. После ночных бурь и портовой хмари комната казалась островком благочестивого покоя. На массивном столе, покрытом накрахмаленной белой скатертью, уже исходил паром сытный, завтрак: дымилась крупная запеченная рыба с хрустящей корочкой, белели в глиняной миске отварные яйца, в плетеных корзинах лежали спелые, пахнущие медом груши и пышный свежий хлеб. Рядом исходила сладким духом пареная репа, густо засыпанная тертым овечьим сыром, а в высоком хрустальном кувшине тускло рубинилось крепкое вино.
Райн сидел справа от Катрионы, лениво подперев голову кулаком, и вид имел до крайности примечательный. Сегодня он, ради великого разнообразия, соизволил облачиться в щегольскую рубаху с жестким воротником-стойкой и добротный темный колет из плотного сукна, прилегающий точно по фигуре. Но своим любимым, безразмерно широким горским штанам он не изменил. В этом наряде Райн выглядел точь-в-точь как разбойник с большой дороги, который посреди тракта встретил спесивого лорда, знатно обобрал его до самого пояса, а штаны с бедолаги снять побрезговал, потому что лорд от страха обгадился в первые же секунды знакомства. Впрочем, самого Райна эта вопиющая асимметрия ничуть не смущала.
Катриона сидела во главе стола. Отрекшись от удушающих корсажей и юбок, она тоже облачилась в мужское: просторную полотняную сорочку и мягкие замшевые брюки, которые выгодно подчеркивали её длинные ноги. В этой сорочке она выглядела, как воплощение греха. Так и подмывало объявить утреннее заседание ордена Святого Одеяла, наплевав на остывающую рыбу.
Тяжелые дубовые двери малой трапезной бесшумно отворились. В комнату вошла Жасмин. На ней по-прежнему красовалось то самое канареечно-желтое платье, которое вчера знатно перемазалось в садовой траве. Она замерла на мгновение, изящно опустилась в безупречном, глубоком придворном реверансе, а затем, не дожидаясь приглашения, царственным жестом отодвинула тяжелый стул и уселась за край стола, состроив мину оскорбленной добродетели. Райн перехватил кувшин, плеснул Жасмин вина в пустой кубок и улыбнулся во весь рот, подперев подбородок ладонью.
— О, утреннее солнце Блэкфрайерса пожаловало! — радушно и громогласно провозгласил Райн, оглядывая девицу. — Как спалось милейшей Жасмин в наших скромных казематах? Комарики лондонские, часом, не кусали?
- Рада видеть, что у тебя появилось любимое платье, дитя, - заметила Катриона, на миг опуская вилку. - Хотя, признаться, не думала, что из всех цветов ты выберешь желтый.
Жасмин медленно выпрямила спину, сложив на коленях руки. Она глубоко, со свистом вздохнула, пытаясь поглядеть на Райна.
— Ваши заботы о моем бренном теле, сэр Дайег, и ваши, моя почтенная наставница, столь же избыточны, сколь и грубы, — заговорила она, и её голос полился велеречивым, напыщенным потоком, словно сошедшим со страниц худших парижских романов. — Ночь, проведенная под сводами сего особняка, была бы истинным благословением для утомленной сироты, если бы не мрачные призраки рока, что стучатся в мои двери. Увы, лондонские комары — ничто в сравнении с теми хищными коршунами, кои раскинули свои черные крылья над моей головой. Мой покой был безжалостно растерзан уродливым и зловещим посланием, коем меня уведомило само лондонское дно! Сие ужасающее уведомление о долге, составленное на пергаменте, пахнущим тухлой рыбой, гласит, что дно требует отчета, миледи, милорд! И цена этого долга столь велика, что способна поглотить остатки моей свободы быстрее, чем королевские ищейки Сесила обнаружат мой след!
Райн откусил кусок груши, ничуть не впечатленный этой высокой французской словесностью, и цинично прищурился.
— И сколько же?
Жасмин драматично вскинула подбородок. Она медленно расправила плечи под канареечным шелком платья, словно собиралась огласить смертный приговор целому полку.
— Вы мыслите категориями рыночных торговцев, сэр Дайег, но рок не торгуется по грошам! — её голос взвился под своды малой трапезной, звеня высокопарной и трагичной струной. — Сие зловещее уведомление, коим бездна упрекает меня в расточительности, несет на себе ужасающую цифру, способную сокрушить фамильные склепы половины британских пэров! Пять тысяч золотых, милорд! Пять тысяч сверкающих дисков, пахнущих кровью и предательством! Такова цена моей свободы, кою лондонское дно требует представить к следующему новолунию, угрожая в противном случае стереть саму память о моем существовании!
Райн не выдержал и сочно, во весь голос расхохотался, едва не поперхнувшись отварным яйцом.
- И как же ты намерена решить эту проблему, дитя? - Спросила Катриона, прожевав кусочек рыбы. - С твоим опытом в делах государственных, в бумагах и дипломатии, при твоём уме - наверняка ведь уже готов план?
Жасмин на миг осеклась. Она расправила складки своего желтого платья, прижала ладонь к расшитому лифу и снова заговорила своим велеречивым, напыщенным слогом:
— О, мудрая миледи! Вы зрите в самую израненную суть моей исстрадавшейся души, аки пророк, читающий по звездам фатум земных династий! Разумеется, разум, вскормленный на тайных манускриптах Сесила и секретных шифрах Ватикана, не может оставаться праздным перед лицом столь ужасающей бездны. План мой велик и дерзок. Я намерена совершить искусный маневр в кулуарах лондонского дна. Пять тысяч золотых — сие есть гора, но её можно растопить, если бросить на чашу весов те крупицы тайных знаний, кои я унесла из секретных архивов. Я предложу этим речным пиратам и каторжникам Кента не безжизненный металл, но ключи к судьбам их злейших врагов. Я подделаю почерк самого Уильяма Сесила, составлю подложный указ о помиловании для их предводителей и передам им планы береговых укреплений короны, которые запечатлены в моей памяти до последнего дюйма.
Райн наконец просмеялся. Он нагло ухмыльнулся, переглянувшись с Катрионой, которая ответила ему задумчивой, царственной улыбкой, за которой скрывала желание от души хохотать.
— Мы с мудрой миледи прямо сейчас собираемся в лондонские доки, — Райн подмигнул Жасмин. — По делам торговли, так сказать. Дело сугубо прагматичное, без параграфов Ватикана и чернильных тайн. Мы вполне можем проводить тебя по дороге до самого Гленголл, коли тебе так не терпится растопить свой долг перед лондонским дном. Прогуляешься в своем канареечном саване, проветришь голову от французских романов. Только имей в виду, мазель: чтоб к ужину вернулась!
Катриона подняла руку.
- Бери столько времени, сколько понадобится, дитя. Я слышала о тамошнем донном главе, и эта женщина, несомненно, отлично понимает свою выгоду и рассудительна. Хороший план, могу лишь склонить голову.
Жасмин на миг замерла. На её бледном проступила тень глубокого, лихорадочного раздумья.
— Ваше великодушие, сэр Дайег, столь же внезапно, сколь и сокрушительно для моих скромных замыслов, — заговорила она, но в её велеречивом тоне впервые явственно проступили нотки искренней, испуганной растерянности. — Однако я вынуждена смиренно отклонить сие заманчивое предложение. Мой разум, обремененный тяжестью пяти тысяч золотых и призраками Изначальной Ночи, не готов ныне созерцать суету лондонских причалов. Мне необходимо… мне жизненно важно остаться в тишине и уединении, дабы до последнего дюйма обмыслить стратегии моего спасения.
Жасмин плавно, с чисто придворной грацией поднялась со своего стула, так и не прикоснувшись к запеченной рыбе и пареной репе. Она склонила голову, глянув на Катриону.
— Прошу покорно простить мою дерзость, миледи, и дозволить мне покинуть сей благочестивый стол, не окончив трапезы. Мои треволнения столь велики, что кусок не идет в горло. С вашего позволения, я удалюсь к себе, дабы предаться мрачным думам.
Тяжелая створка двери захлопнулась с мягким, глухим стуком. Райн проводил взглядом канареечный шлейф, дождался, пока шаги Жасмин затихли в коридоре, и улыбнулся, откидываясь на высокую спинку стула.
— Знаешь, как в Шотландии называют таких стряпчих? Велеречивых, хитрозадых, у которых в башке вместо мозгов государственные интриги, а на уме — фальшивые указы? Чернильная выдра.
Катриона фыркнула, потом рассмеялась в голос.
Но почему выдра?!
— Похожа потому что. Сидит такая выдра в своем тихом канцелярском болоте, ловит речных крыс, хвостом воду мутит, а как прижмет — начинает стихами французскими плеваться.
Не успела Катриона отсмеяться, а Райн — прожевать очередной кусок запеченной рыбы, как тяжелая дубовая дверь малой трапезной бесшумно, словно смазанная лучшим китовым жиром, подалась назад. В проеме возник Джек. В руках он бережно, как величайшую драгоценность, удерживал плетеную корзину, доверху набитую горячими, лоснящимися от масла пирогами, от которых по комнате мгновенно поплыл умопомрачительный дух печеного лука и дичи.
— Покорнейше прошу простить за бесцеремонное вторжение в сию обитель благочестия! — Джек дурашливо, с кривой ухмылкой поклонился, взмахивая рукой, словно невидимой шляпой с перьями. Он стремительно подскочил к столу, с преувеличенным изяществом вручил корзину Катрионе, галантно коснувшись пальцами её руки, и бесцеремонно взгромоздился на свободный стул, садясь строго спиной к стене.
— Угощайтесь, прекрасная миледи! Прямиком из печи, еще шкворчат, — Джек заговорщически подмигнул. Райн, заметив его сытую, блаженную мину, тут же пододвинул к нему блюдо с пареной репой и сыром. — О нет, нет, уволь. От завтрака я решительно и бесповоротно отказываюсь.
С этими словами Джек брезгливо отодвинул кувшин с рубиновым вином. Вместо этого он налил себе полный кубок воды, сделал долгий глоток и с живым интересом принялся разглядывать уставленный яствами стол. Затем он подался вперед, оперевшись локтями о скатерть.
—Чего это вы все тут такие подозрительно веселые, словно только что обчистили личную карету архиепископа Кентерберийского? И, главное, почему почтенная девица Жасмин сейчас вылетела из этих дверей с такой мрачной физиономией, будто вы её мышами накормили?
Катриона ухватила пирог, ойкнула, перебрасывая с руки на руку, откусила и благостно замычала, полузакрыв глаза.
- Ох, объедение! Передавай благодарности! А Жасмин - поверишь, стоило похвалить и восхититься, так она сама себя уговорила пойти к Ю и, как там, "совершить искусный маневр в кулуарах  лондонского дна". То есть, предложить Ю тайны, секреты и ключи к врагам. Боюсь, я очень злая ведьма, Джек, мне её жалко, но она так это говорила!.. "О, мудрая миледи!" Это я, стало быть. Мудрая миледи, ага. Похожа?
— Похожа ли ты на мудрую миледи, Кат? — Джек притворно задумался, потерев подбородок. — Разве что сбоку. Жасмин, бедняжка, думает, что она великий стратег, а на деле Ю Ликиу в таверне у Гленголл устроит ей такие кулуары, что у девки чулки завернутся. Но ты всё сделала правильно. Если дура хочет быть полезной — пусть развлекает матросов у Гленголл. А за благодарности — Скай будет рада. Спрашивала, когда снова наведаешься.
— Скай - она не просто готовит, Джек, — ответила Катриона, посерьезнев. Отвлеклась от пирога, потянулась к нему через стол, чтобы коснуться пальцев. — Она готовит так, что вкладывает себя, с намерением, для тебя, или вот - немножко и для меня тоже. И это — это так... знаешь, тебе с ней очень, очень повезло, братик. А наведаться - конечно, наведаюсь, сегодня-завтра. А! Мы ж ещё один осколок добыли — поверишь, его Аниса у еврея Исаака обманом купила, а я нашла! Ну точнее, сначала Росс, в бумагах, а потом я — на складе. И может быть, даже ещё один добудем! Знать бы ещё, зачем, но, наверное, это хорошо.
Райн подался вперед, жесткий воротник-стойка натянулся на его шее, а в голосе прорезался командный металл. Он застучал пальцем по белой скатерти, выстраивая невидимые векторы.
— Джек, надо наведаться в Бедлам. Там, среди тамошних безумцев и цепей, обретается конопатая падла Аниса. Нам её параграфы в общем уравнении сильно мешают. Задача аккурат для тебя. Что скажешь, Ловец Снов? Хватит у тебя секунд в твоем внутреннем хронометре на эту конопатую ведьму?
— Бедлам-то? — Джек на секунду задумался.  — Бедлам — это не госпиталь и даже не застенок. Это огромная, гниющая выгребная яма, куда благородные лорды из Уайтхолла и жирные купцы из Сити сбрасывают всё то, что не успел сожрать Тайберн. Старый кирпич там осклиз от сырости, из каждой трещины сочится жирная, черная плесень, а окна забиты железными полосами так густо, будто тамошние жильцы собираются штурмовать небо. Там стоит такой непрекращающийся, утробный гул, от которого у непривычного человека за три тысячи секунд мозги завяжутся узлом. Кто-то молится на латыни, кто-то воет по-собачьи, а кто-то просто захлебывается собственным дурацким хохотом в темноте, гремя цепями. Здешние надсмотрщики, эти серые монастырские скоты с мясного рынка, не лечат. Они просто караулят живое мясо, чтобы оно не разбежалось и не портило вид приличным лондонским обывателям. Если у Тайного совета есть секреты, которые нельзя доверять даже бумаге — они хоронят их именно там, заколачивая людей в железные намордники и приковывая к мокрым камням, как бешеных псов. Это идеальная могила для живых, Райн. И если уж кто-то туда попадает... обратно он возвращается либо в рогоже на телеге прачечника, либо в виде бесформенного куска плоти, который разучился быть человеком. Там нет параграфов. Там есть только цепи, дерьмо и вечная тьма. Не уверен, что конопатая там сможет кому-то навредить, разве что забрать её сны будет милосердием.  Но я возьмусь. Хорошо для репутации. Но мне необходимо знать всё о пациенте. Какие яды ранее принимала, какие особенности работы с ней. Она ведьма, насколько помню? С ведьмами всегда есть какие-то особенности.

- Она не принимала яды, они просто плохо на неё действуют, особенно растительные, - негромко ответила Катриона. - Живуча она, как кошка, и ворожба её самая сильная - контактная, касанием, хоть в стенах Бедлама и ослабеет. Особенности... ох, да. Всего лучше, если я сама за компанию в Бедлам пойду, потому что... ладно, ладно, хорошо, вижу, дважды плохая идея! Тогда так. Аниса заёмным временем живёт, и для меня - смертна. Молода я тогда была, жёсткие договора любила, поэтому что дала тогда, у реки, из воды её вытащив, жизнь подарив - то и забрать могу, сама или через кого другого, только над оружием пошептать час-два. И никакие обереги этому не помешают. Но в другом беда. Если девка одержима, то в теле её, может, и нет, а без этого договоры наши с ней наполовину сработают, а надо - полностью, без остатка. И одержимое тело - быстрое и сильное, и не знаем мы, кто там сидит, но едва ли кто-то слабый. Скорее - из высших, потому что помню я ту Анису, прежнюю и нынешнюю. Мелочь бы даже при нарушенном ритуале с ней не совладала. И не знаем мы, как это тело там держат, в сознании, связано, сковано ли. Но знаем, что экзорцизма не проводили, потому что безумица, а не ведьма. Значит, нужно оружие, которое пробьёт сердце, одновременно ослабит или ослабит демона, чтобы не мешал, притянет Анису в эту оболочку и - заберёт подарок. И не рассыпется при этом трухлявой ржой. Но и это ещё не всё - в миг смерти последний вздох поймать нужно, в плат, который дам, и плат этот либо в огонь бросить, либо в бегучей воде утопить. Огонь очистит и развеет, а вода - заберёт то, что у неё отняли, в себя вберёт и уже не выпустит. Но не разворачивай плат со вздохом этим, и у сердца не держи! Плат и оружие - моя забота, нашепчу. Пусть не экзорцист, но всё же понимаю, что демонам поперёк горла, что удивит. Хотя вот тут и хотелось бы рядом быть, но если нет - сделаю, что смогу, с запасом. А говорить ей - ничего не надо. И так мою печать узнает, и так поймёт.

Джек снова задумался. Потом с неохотой закатал рукав своей рубашки, обнажая левое предплечье. Пониже локтя, на его руке был плотно затянут широкий, потемневший от пота и масла кожаный наруч. На первый взгляд — обычная защита от скользящего удара ножом, какую носят сотни портовых рубак в Саутварке. Но Джек чуть довернул кисть, и под кожей блеснули узкие стальные направляющие, уходящие прямиком к запястью.
— Наставник мой, Матео, упокой Господь его грешную душу, выменял этот чертеж у одного безумного мастера из Леванта, — пояснил Джек, демонстрируя тыльную сторону предплечья. — Конструкция древняя, как крестовые походы, но изящная. Никаких ножен на виду, никакой лишней возни с рукоятями. Обычные воры у тех арабов, говорят, себе безымянные пальцы отрубали, чтобы сталь выходила чище, но наш мастер в Саутварке был поумнее. Он просто сместил желоб чуть в сторону, вдоль сухожилия.
Джек опустил руку, расслабил пальцы и выпрямил ладонь, повернув ее внутренней стороной кверху. Внутри кожаного наруча что-то глухо, едва слышно щелкнуло. Прямо из-под манжеты, скользнув по гладкой металлической пластине на внутренней стороне запястья, вперед вылетела тонкая, граненая стальная игла. Остриё замерло ровно в трех дюймах от его среднего пальца, тускло блеснув. Механизм сработал абсолютно беззвучно, без единого шороха ткани. Сталь вышла ровно по центру ладони, не задев ни единого сухожилия и оставив все пальцы Джека целыми и невредимыми.
— Принцип простой, — Джек чуть качнул кистью назад, совершив короткое, едва заметное круговое движение пальцами, и невидимое стальное кольцо на его среднем пальце натянуло тонкую жилу внутри механизма. Стальное остриё с тихим, сухим шелестом мгновенно ушло обратно под кожаный наруч, скрывшись в потайных пазах. — Отводишь ладонь назад, даешь натяжение на жилу — пружина взводится и встает на стопор. Выпрямляешь руку, резко дергаешь кольцо средним пальцем — зацеп срывается, и игла летит вперед. Быстро, чисто, и главное — руки всегда кажутся пустыми, даже когда ты уже готов пустить человеку кровь. Иглу можно дотащить и зажать пальцами, что я чаще всего и делаю. Всего их две. Вот их и заговоришь, Кат. Заберу вечером, и ничего лишнего на наруч не вешай, пожалуйста. Пусть даже заботясь. Лады?
Он отстегнул ремни и перекинул наруч через стол, в руки Катрионе.
Катриона вздохнула, беря иглы.
- Лады. Сделаю, - помедлила, улыбнулась без веселья, но с мягкой приязнью и горчащей благодарностью. - Простите мрачность мою, и не подумайте, что о смерти Анисы жалею. Нет, но девка эта - моя воспитанница, моя ответственность, и от моей бы руки ей смерть принять, а вместо этого Джек рисковать будет, да ещё так рисковать, что я ничем и помочь не смогу, далеко. Но благодарности это не умаляет нисколько.
- Но я не рискую, - удивлённо заметил Джек. - Я не беру то, что не смогу сделать. И среди моих пациентов были ведьмы. И кто ещё разделит твой груз, если не я? Райна не считаем, ему положено.
Катриона набрала в грудь воздуха, намереваясь поспорить про риски и ведьм, но вместо этого медленно выдохнула, и плечи её опустились, расслабились.
—  Ты прав, —  она снова протянула ему руку, улыбаясь шире, ярче. —  Я не сомневаюсь в тебе, братик, ни капли, нет. Я просто беспокоюсь, потому что не знаю, что там ждёт. А, впрочем, если бы и знала, всё равно беспокоилась бы, не глядя, есть там причина, или нет, не глядя, что сомнений нет. Просто вот потому что. Привыкай, вряд ли оно куда денется.
— Не стоит тратить время, — Райну было жаль прерывать эту семейную идиллию, но все эти чародейства жрали это самое время, как оглашенные. — Душа моя, оторвись от пирожков и займись иглами. Джек, расскажешь мне, что там в доках, пока собираюсь, а Катриона ворожит.

С этими словами Райн развернулся на пятках и размашистым шагом направился в свои покои — переодеваться для сурового портового тракта.
Разбойничьи широкие штаны и щегольской колет лондонского лорда были безжалостно сброшены на кресло. Вместо них Райн облачился в свое привычное, дорожное снаряжение, идеально приспособленное для грязных доков и ближней мерки. Он натянул добротный, длинный и тяжелый кожаный колет сложной выделки с массивным наплечником на правое плечо — верная защита от шального тесака или аркебузной пули на излете. Ворот рубахи остался привычно расстегнут, а поперек груди легли широкие кожаные ремни с тяжелыми бляхами, надежно фиксирующие на бедре длинную, хищную эспада-рапиру и верный шотландский дирк. На руки он натянул прочные перчатки из толстой воловьей кожи, защищающие пальцы при хвате за гарду. Он потянулся к сундуку у двери и взял свою любимую широкополую шляпу из плотной, добротной черной кожи. Шляпа была не из тех накрахмаленных, усыпанных фазаньими перьями безделушек, что носили спесивые южные дворяне при дворе — нет, эта вещь была выкована для настоящих дорог. Её жесткая тулья была перехвачена витым кожаным ремешком с тусклым серебряным кольцом, а загнутые поля идеально защищали глаза как от палящего полуденного солнца, так и от соленых брызг Ирландского моря. Райн привычным движением нахлобучил шляпу на голову, чуть сдвинув её на затылок.