— Справедливо. В мире, где за каждым углом таится либо кинжал, либо дьявол, излишняя доверчивость — порок. Мое имя Френсис Уолсингем. И я имею честь служить интересам Ее Величества в вопросах, которые требуют... тишины и острого ума. Такого, как ваш.
Райн замер. Имя Уолсингема, главного ловчего английской короны, эхом отозвалось в его памяти. Но прежде всего он подумал об отце. Роберт Бойд всегда говорил ему, криво усмехаясь: «Берегись людей, которые не носят перьев на шляпах, но держат в узде легионы». Уолсингем знал о нем всё. Он знал о Портенкроссе, о том, что Райн — сын магистра, обладающий силой ордена, но не связанный его обетами. Это была идеальная точка опоры для рычага. Уязвимость, которую Райн так тщательно прятал.
— Сэр Френсис... — Райн растянул губы в ленивой, дерзкой ухмылке, хотя его тело превратилось в натянутую струну. — Главный надзиратель за чужими тайнами. Ваша репутация бежит впереди вас, спотыкаясь о трупы ваших врагов. И что же понадобилось столь высокому охотнику от скромного шотландского дворянина, который всего лишь хотел промочить горло, прежде чем его окончательно задушит ваша лондонская вежливость?
— Прогулка, лэрд Райн, — Уолсингем сделал шаг вперед, вторгаясь в Medio de Proporcion. — Всего лишь прогулка вдоль реки. Лондон — город гнилой, и я говорю не только о запахе рыбы. В его подвалах заводится плесень, которую не вытравить обычным железом. Ваша фамилия — это гарант качества в вопросах иного толка. Ваш отец ­­– человек дела. Я бы не хотел, чтобы из-за досадного недоразумения у него возникли сложности… ну, скажем, с поставками пороха из наших портов... или чтобы его единственный сын вдруг потерялся в тумане навсегда.

Хэмиш за спиной Райна глухо зарычал. Райн почувствовал, как воздух вокруг него стал тяжелым и влажным — воздух отозвался на скрытую угрозу.
— Вы угрожаете мне моим отцом, сэр Френсис? — голос Райна стал пугающе тихим, лишенным всякого балагурства. — Очень зря. Вы строите свой расчет на зыбкой почве. Знаете, если у круга нет центра, он распадается. Вы пытаетесь стать этим центром, но забываете: я — не михаилит. У меня нет клятв, которые бы держали мою сталь в ножнах, если кто-то решит поиграть с честью моей семьи.
Уолсингем не шелохнулся.
— Именно поэтому вы мне и нужны, — мягко ответил он. — Нам нужен тот, кто стоит вне правил, но знает, как работает тьма. Пойдемте. Посмотрим, как выглядит настоящая гниль этого города. Обещаю, после этого эль в «Хромом гусе» покажется вам нектаром богов. Если, конечно, у вас останется аппетит.
Райн бросил быстрый взгляд на Хэмиша, затем на тени в переулках. Векторы сошлись в одной точке. Отказаться сейчас — значит подставить клан под удар английской бюрократии и интриг. Принять вызов — значит войти в игру, где правила пишет сам дьявол. Отец это точно не одобрил бы. Райн почесал затылок, будто там уже по очереди отметились, и отец, и мачеха, и сестрёнка, и даже половина гарнизона Портенкросса. Ввязываться в сомнительные предприятия было чревато. Но… что за жизнь без риска?
— Что ж, сэр Френсис, — Райн поправил плед, и серебряный череп ворона на его плече блеснул в тусклом свете. — Ведите. Посмотрим, чья дестреза окажется вернее — ваша политическая или моя... прикладная.
Они свернули в сторону набережной, где туман был настолько густым, что казался плотью утопленников, подвешенной в воздухе. Уолсингем шел впереди, его шаги по слизистой мостовой были почти неслышными, в то время как сапоги Райна выбивали отчетливый ритм — четкий, размеренный, словно метроном, отсчитывающий секунды до чьей-то смерти.

— Лондон — это тело, лэрд Райн, — начал Уолсингем, не оборачиваясь. — Но сейчас это тело бьется в лихорадке. Мой чернокнижник, мой драгоценный Джон Ди, на которого я полагался больше, чем на половину своего флота, сломался. Он впал в кататонию. Сидит в своей лаборатории в Мортлейке, уставившись в одну точку, и молчит так громко, что у его ассистентов лопаются уши от звона тишины.
Райн хмыкнул, поправляя перевязь эспады. Он непрерывно озирался, выстраивая Circulo Imaginario вокруг каждой подозрительной бочки в подворотне. И это утомляло. Лондон пил его, как огромная пиявка.
— Кататония? — Райн язвительно изогнул бровь. — Может, старик просто наконец осознал, какую ахинею он нес все эти годы, и решил, что молчание — единственный способ сохранить остатки репутации? Или он просто перебрал того самого философского камня, который на поверку оказался обычным дешевым джином из трущоб?
— Если бы всё было так просто, — голос Уолсингема стал еще суше. — Перед тем как окончательно одеревенеть, Ди решил заняться каллиграфией. Он исписал весь пол своей кровью. Четкие, ровные буквы. Имена. Те, кого он, по-видимому, считает виновниками или участниками грядущего... чего-то. Там было имя Ловца Снов. Некой Екатерины Волковой. Оливера Лейси. И ваше, лэрд. Ранульф Бойд, выведено так старательно, будто он вписывал его в церковную книгу.

Райн резко остановился, и Хэмиш, шедший следом, едва не врезался ему в спину. Под кожей предплечий, там, где затаились перья, пробежал ледяной разряд. Пустота внутри него на миг отозвалась призрачным шепотом брата. Всё это дурно пахло – демонами и ведовством.
— Моё имя? — Райн расхохотался, но в этом смехе не было ни капли веселья, только лязг стали. — Послушайте, сэр Френсис, я, конечно, догадывался, что моя слава бежит впереди меня, но чтобы придворный астролог тратил на меня свои драгоценные жидкости... Это льстит. Однако скажите мне, сколько же галлонов этой красной жижи в старом Джоне? Судя по вашему описанию, он там не просто имена писал, а накатал целый трактат об искусстве владения рапирой, приправив его кулинарными рецептами. Он что, подрабатывает бочкой с вином для святого причастия? Столько крови в одном сухопаром старике — это уже не магия, это, черт возьми, чудо Господне! Удивительно, как он вообще не высох до состояния воблы еще на середине моего имени.
Он сделал шаг к Уолсингему, сокращая дистанцию до опасного минимума.
— Вы уверены, что он писал это своей кровью, а не вашей, сэр Френсис? Или, может, он просто решил подшутить над вами напоследок, зная, как вы любите списки? «Ловец Снов», «Волкова»... Звучит как бред. Вы притащили меня сюда, чтобы я обсудил с вами видения поехавшего деда?

— Кровь была его, — холодно отрезал Уолсингем, не отступая ни на дюйм. — И ее было достаточно, чтобы я воспринял это как официальное приглашение. Ди не просто писал имена. Он выстраивал их в определенном порядке, который подозрительно напоминает конфигурацию созвездий... или, если угодно, позиции в вашей хваленой дестрезе. Вы — четвертый угол квадрата, лэрд Райн. И если вы не хотите, чтобы следующая надпись была сделана уже вашей кровью на стене Тауэра, я бы советовал вам сменить тон и послушать.
Райн сплюнул в мутную воду Темзы, мимо которой они как раз проходили.
«Ловец Снов. Екатерина Волкова. Оливер Лейси. И я, грешный», — имена крутились в голове Райна, словно кости в стакане шулера. Он примерял их к углам воображаемого квадрата, искал точки соприкосновения, векторы силы. С Оливером Лейси всё было более-менее ясно — имя несло в себе отчетливый душок английского захолустья, приправленный, вероятно, либо судебными тяжбами, либо членством в какой-нибудь захудалой оккультной ложе, коих в Лондоне развелось больше, чем клопов в ночлежке. Типичная местная фигура, переменная, призванная уравновесить уравнение. Ловец Снов вообще не вписывался в человеческую геометрию. Это было прозвище, маска, за которой могло скрываться что угодно — от эфирного духа до обычного портового шарлатана, промышляющего опиумом. Но в сочетании с кровью придворного мага прозвище обретало зловещую весомость.

А Екатерина Волкова... Это имя резануло слух Райна, как плохо отполированный клинок режет ладонь. Оно пахло снегом, хвоей и застарелой, дремучей кровью. Московитка. Что-то из земель короля Ивана, которого не зря кличут Грозным. Тень, дворянский сын, московитка и шотландец в вонючем Лондоне. Не хватало только карлика-прорицателя и говорящего козла.
— Четвертый угол, значит? — он снова ухмыльнулся, но пальцы на эфесе сжались до белизны. — Что ж, сэр Френсис, если там замешана черная магия или очередные бредни очередных Ковенов, я не гарантирую сохранность вашей лаборатории. Видите ли, отец очень не любит культистов. А я – вслед за ним. Ладно. Ведите уже. Посмотрим на этот кровавый шедевр. Надеюсь, Ди хотя бы почерк не испортил, когда у него в голове закоротило все его небесные сферы.
«Волкова... — Райн невольно коснулся пальцами рукояти даги. — Эта сука, должно быть, воспитана в московитских лесах, где деревья вместо сока истекают льдом, а вместо молитв шепчут заговоры на старой латыни, перемешанной с варварским наречием. Кто она? Ди не мог просто так выплеснуть её имя на пол. В её присутствии в этом списке есть некая извращенная симметрия. Если я — клинок и воля, то она... она может быть той самой бездной, в которую этот клинок должен быть погружен». И следом, тенью усмешки – «Пошляк».
Они вышли к причалу, где их ждала лодка. Впереди, за пеленой тумана, угадывались очертания Мортлейка — места, где магия встречалась с безумием, а кровь — с геометрией судьбы. Райн чувствовал, как Иггдрасиль на его спине словно оживает, впитывая влагу и холод этого проклятого города. Точка невозврата была пройдена. Линии сошлись.

Лодка мягко ткнулась в склизкие доски причала Мортлейка, и туман, казавшийся здесь гуще и жирнее, тут же сомкнулся за спиной Райна, отрезая путь назад. Башня Джона Ди высилась над рекой угрюмым перстом, указующим в брюхо низких, беременных дождем облаков. Она была сложена из серого камня, который в этой сырости казался покрытым трупными пятнами лишайника. Райн шел за Уолсингемом, чувствуя, как влажный холод пробирается под дублет, щекоча татуировку на спине, словно корни Иггдрасиля пытались прорасти глубже в кости, предупреждая о беде.
— Симметрия, — негромко бросил Райн, глядя на узкие бойницы башни, из которых не лилось ни единого лучика света. — Знаете, сэр Френсис, в Шотландии говорят: если дом стоит слишком прямо и смотрит слишком высоко, значит, хозяин либо святой, либо пытается доплюнуть до Бога. Судя по запаху серы и вареной капусты, старина Ди явно не из первых.
Внутри башни винтовая лестница закручивалась тугой спиралью, по которой они поднимались в тишине, нарушаемой лишь сухим кашлем Уолсингема и размеренным стуком сапог Райна. В лаборатории на самом верху царил хаос, имевший, однако, свою извращенную логику. Райн остановился на пороге, прищурившись. Воздух здесь был густым, как патока, и на вкус напоминал старую медь. В центре комнаты, на широких дубовых досках пола, был вычерчен круг. Но это не было изящное Circulo Imaginario дестрезы, дарующее ясность и опору. Это была дикая, неистовая мешанина, от которой у Райна заломило в висках. Иудейские литеры, похожие на скрюченные пальцы мертвецов, переплетались с угловатыми рунами Севера, а между ними, втиснутые в тесные промежутки, теснились имена ангелов, начертанные почерком безумца. Кассиэль, Сашиель, Самаэль… Имена святых заступников тонули в море символов, которые казались живыми, шевелящимися под слоем запекшейся крови.

— Наш добрый доктор решил пригласить на ужин всё небесное воинство, — Райн осторожно обошел край рисунка, не желая нарушать границы этого безумия. — Только вот судя по меню, на десерт подали его собственный рассудок. Посмотрите на эти линии, сэр Френсис. В них нет гармонии. Это не геометрия созидания, это попытка запереть ураган в аптечном пузырьке.
За пределами основного круга кровь ложилась иначе — холоднее, четче. Четыре имени образовывали правильный квадрат, углы которого были помечены знаками зодиака. Над именем Оливера Лейси красовался перевернутый Телец, окованный руной Турисаз — знаком шипа и сокрушающей силы. Екатерина Волкова была вписана под знаком Скорпиона, увенчанного ледяным начертанием Иса. Имя самого Райна — «Ранульф Бойд» — Ди вывел с пугающей тщательностью под знаком Стрельца, над которым остро вонзалась в дерево руна Тейваз, символ воина и жертвы. Но по сторонам этого квадрата, словно стражи у ворот ада, стояли иные имена. Велиал, Раум, Асмодей и Аббадон. Они были начертаны так глубоко, будто нож астролога пытался прорезать пол насквозь.
— Велиал на востоке, Аббадон на западе, — Райн хмыкнул, присаживаясь на корточки и касаясь пальцами края доски. — Очаровательное соседство.

Он медленно повел ладонью вдоль стыка досок, там, где кровавый след становился тоньше. Его внимание привлекло нечто, не вписывающееся в общую картину — крохотная искра, не имеющая отношения к блеску свечей. Райн вытащил из-за голенища дирк и кончиком лезвия осторожно подцепил предмет, застрявший в щели между половицами. Это был мельчайший осколок черного обсидиана. Гладкий, иссиня-черный, он когда-то был частью плоской поверхности — возможно, зеркала или ритуальной пластины. В нем, несмотря на ничтожный размер, отразился глаз Райна — искаженный, темный, словно смотрящий из другой реальности. Если ты смотришь в бездну через зеркало, бездна начинает видеть тебя в полный рост.  Уолсингем сделал шаг вперед — бесшумный, как движение тени. Он не протянул руку, а скорее позволил ей оказаться рядом с ладонью Райна. Его пальцы, тонкие и сухие, словно пергамент старой грамоты, мягко, но властно коснулись обсидианового осколка. Райн почувствовал, как холод камня сменился едва уловимым теплом чужой кожи, прежде чем Уолсингем спрятал находку в недрах своего черного дублета. Придворный ловчий тяжело, почти по-отечески вздохнул, и этот звук в тишине башни, пропитанной запахом крови и старой пыли, прозвучал неожиданно человечно.
— Острый глаз — это дар, лэрд Ранульф. Но иногда лучше быть слепым, чем видеть то, что не укладывается в королевские указы, — Уолсингем посмотрел на запекшийся круг на полу так, словно видел там не имена ангелов, а списки неплательщиков налогов.

Райн вытер пальцы о штанину и, не удержавшись, брезгливо поморщился. Он отошел к окну, где сквозь узкую щель в камне врывался сырой воздух Темзы, хоть немного разбавляя тяжелый дух лаборатории.
— И всё же, сэр Френсис, — голос Райна обрел ту самую ленивую, колючую интонацию, которой он обычно пользовался, когда ситуация начинала пахнуть жареным. — Вы так и не объяснили, с какого перепугу я стал частью этого кровавого пасьянса. Посмотрите на меня. Я — шотландец, дворянин с сомнительными перспективами и слишком длинной шпагой. Я не придворный фигляр с астролябией, не рыцарь-михаилит в сияющих доспехах. Я даже не монах, чтобы изгонять бесов молитвами и кадилом.
Он обернулся, опершись плечом о холодную кладку стены, и насмешливо вскинул бровь.
— Да, мой отец — магистр. Да, старина Роб любил забивать мне голову лекциями о структуре эфира и геометрии высших сфер так же усердно, как учил держать эфес. Я отирался в резиденции Ордена чаще, чем в кабаках, и наслушался там столько латыни, что у меня до сих пор зубы ломит. Я знаю, как отличить сигил демона от клейма на заднице барана, просто потому что это было частью моего... хм, домашнего воспитания. Но это не делает меня специалистом по вытиранию соплей за свихнувшимися магами.
Райн сделал паузу, его взгляд скользнул по имени «Екатерина Волкова», начертанному в углу квадрата.
— Почему я? Почему не орденцы? У них ведь есть и причастие, и кандалы, и благословение епископа. А у меня — только татуировка, которая сейчас чешется так, будто под кожей ползают живые муравьи. Согласитесь, сэр Френсис, для спасения короны набор слабоватый. Вы ведь не из тех, кто ставит на хромую лошадь просто потому, что у неё красивая грива. Так какой у вас истинный интерес в этом уравнении, где переменные написаны кровью на полу?

Уолсингем подошел к столу, заваленному свитками и обломками реторт, и жестом фокусника зажег единственную уцелевшую свечу. Желтый свет выхватил его лицо — бледное, лишенное эмоций, словно посмертная маска.
— Вы правы, Райн. Ваши дурные привычки меня волнуют так же мало, как прошлогодний снег, — начал Уолсингем, и в его голосе прорезались нотки металла. — Но вы совершаете типичную ошибку диестро - ищете логику там, где правит рок.
Он медленно обвел пальцем край стола, собирая серую пыль.
— Вы не придворный маг, не михаилит – и это ваше главное преимущество. Вы — дикая карта в колоде, которую старый Ди выплеснул на этот пол. Посмотрите на свои руки, лэрд. Вы чувствуете холод? Это не сквозняк из разбитого окна. Это резонанс. Вы связаны с этой историей не моим желанием, а тем фактом, что ваше имя уже вписано в структуру этого... механизма. Если я сейчас позволю вам уйти, вы не дойдете до «Хромого гуся». Вы просто растворитесь в тумане, потому что квадрат без четвертого угла не существует. Либо вы станете опорой, либо — первой жертвой, которую это пространство поглотит, чтобы закрыть брешь.
Уолсингем сделал шаг к Райну, сокращая дистанцию до той самой Medio de Proporcion, где слова становятся острее клинка.
— И последнее. Ваш отец, магистр. Вы думаете, я выбрал его в качестве рычага только из-за поставок пороха? Глупости. Ваш клан в Портенкроссе хранит не только секреты выплавки стали. Если эта... плесень, что началась здесь, в Мортлейке, расползется, она первой ударит по узловым точкам. А ваш дом — одна из них. Помогая мне, вы защищаете не Елизавету, которой вы, я уверен, желаете скорейшей встречи с предками. Вы защищаете ту самую семейную теплоту, о которой так печетесь.

Райн почувствовал, как спина словно налился свинцом. Он не понимал, что происходит, но аргументы этого паука были логичны, как построения Агриппы, и в этом была их главная мерзость. Матушка, то есть мачеха. Сестра Мэйси. Все эти леди Бойд были особо уязвимы перед отдельными… воздействиями, несмотря на их… особенности. И отцу в самом деле лучше было оставаться с ними. В конце концов, защитить их он мог успешнее Ранульфа.
— Ну и самое забавное, — Уолсингем снова вздохнул. — Екатерина Волкова уже в Лондоне. Оливер Лейси — тоже. Ловец – пойман. Вы все четверо — как части одного часового механизма. И если вы не начнете тикать в унисон, эти часы пробьют полночь для всей Британии. Так что, Райн, будем и дальше обсуждать ваше нежелание пачкать килт, или вы всё же признаете, что вектор вашей судьбы уже начерчен не вами?
— Плесень? — Райн криво усмехнулся, и в тишине лаборатории этот звук лязгнул, словно сталь о сталь. — Красивое слово, сэр Френсис. Домашнее такое, уютное. Сразу вспоминается забытая головка сыра. Только вот вы не из тех, кто сокрушается о пропавшей провизии. Что за дрянь на самом деле лезет из этой щели? И почему от одного вашего упоминания о ней у меня такое чувство, будто в сапог заползла гадюка?
Уолсингем не ответил сразу. Он подошел к разбитому столу Ди и провел рукой над пустым местом. Его пальцы на мгновение замерли, словно нащупывая в воздухе невидимый порез.
— Вы видели осколок, Райн. Это — лишь скорлупа. Когда зеркало Ди разлетелось вдребезги, оно не просто разбилось. Оно открыло дверь туда, где нет ни света, ни геометрии, ни Божьего замысла.
Его голос стал сухим и ломким, как старый пергамент.
— Это не просто магия и не просто дьявольщина. Это нечто, не имеющее формы, но обладающее чудовищным аппетитом. Эта тьма просачивается в нашу реальность, и там, где она касается человека, она пожирает не плоть — она пожирает смыслы. Она стирает память, выпивает саму суть того, что делает нас людьми, оставляя лишь пустые оболочки. Она — как плесень, которая разъедает ткань самого мироздания. И Англия сейчас — это самый гнилой угол в этом проклятом доме.

Уолсингем обернулся, и в его взгляде Райн прочел нечто, подозрительно похожее на подлинный, ледяной страх.
— Джон Ди хотел заглянуть в будущее Елизаветы, хотел увидеть триумф Тюдоров. Но вместо этого он впустил сюда гостя, которого нечем кормить, кроме наших душ. Старик впал в транс, успев лишь начертать ваши имена. Он понял, что эта плесень уже начала расти. И если осколок, который я забрал, — это ключ, то само зеркало стало пробоиной, которую нельзя просто заколотить досками.
Райн почувствовал, как во рту пересохло. Его идеальная геометрия мира дала трещину. Если существует нечто, что пожирает смыслы, то все его углы, векторы и Circulo Imaginario — лишь детские каракули на песке перед лицом прилива.
— Пожирает смыслы? — тихо переспросил Райн, машинально коснувшись эфеса рапиры, ища в холодном металле привычную опору. — Значит, если эта дрянь до меня доберется, я забуду не только как держать клинок, но и само имя отца? Забуду, ради чего вообще стоит дышать?
— Вы забудете даже то, что когда-то были человеком, — отрезал Уолсингем. — Вы станете частью этой ночи. И поверьте, Райн, в этой новой жизни не будет места для вашей чести или шотландского упрямства. По крайней мере, те стражники, что подверглись воздействию – не люди уже.
Райн долго молчал, глядя на кровавое имя московитки на полу. Эта Екатерина-Катерина-Кейт-Катриона не укладывалась ни в какие схемы и выглядела столь же уместно, сколь уместен лист, прилипший к заднице.  Он засунул большие пальцы за пояс, демонстративно расслабившись, хотя всё его нутро дрожало, как натянутая струна.
— Красивая сказка, сэр Френсис. Пожирающая смыслы тьма, бездонная ночь и мы — четверо святых мучеников на страже рассудка Её Величества, — Райн чуть склонил голову набок и усмехнулся. — Только вот в любой хорошей драке есть инструмент, которым её затеяли. Тот крохотный кусочек черного стекла, что вы так ловко спрятали, явно скучает по своим собратьям. Где остальное зеркало, сэр Френсис? Если Ди его разбил, то здесь должна быть целая лужа этого обсидианового проклятия. А я вижу только пустой стол и пыль.
Уолсингем не отвел взгляда. Он медленно достал осколок и поднес его к огню. Черный камень словно впитало пламя свечи, не дав ни единого отблеска.

— В том-то и беда, Райн. Зеркало не просто разбилось от избытка чувств доктора Ди. Его... разобрали.
— Хотите сказать, что пока старик пускал слюни и писал на полу наши имена своей кровью, кто-то зашел сюда, как в лавку зеленщика, и собрал весь урожай? — Райн хмыкнул, чувствуя, как по спине пробежал неприятный холодок. — И, позвольте угадать, этот кто-то не представился?
— Самый крупный фрагмент, «Сердце зеркала», исчез, — голос Уолсингема стал еще тише, почти превратившись в змеиный шелест. — Остальные осколки были украдены прежде, чем мои люди успели оцепить башню. Кто-то знал, что именно искать. Кто-то, кто не боится этой плесени, а, напротив, желает удобрить ею почву Англии. Те, кто унесли камни, теперь обладают ключами к дверям, которые Джон Ди неосторожно приоткрыл.
Райн сплюнул на пол, аккурат рядом с кругом. Хотелось выругаться, крепко, как это делали дома.
— Значит, мы не просто латаем дыры, мы участвуем в гонке с ворами, у которых в карманах лежат куски самого ада. Замечательно. Просто блестяще. Один осколок у вас, самый большой — у дьявола на куличках, а остальные гуляют по рукам. И вы хотите, чтобы я, вооруженный лишь рапирой и парой не самых свежих острот, нашел их в этом туманном киселе?
— Ступайте в Ньюгейт, Райн, — Уолсингем произнес это так буднично, словно отправлял лакея за свежими устрицами, а не шотландского дворянина в самую зловонную клоаку Лондона. — Там, в нижних камерах, где стены сочатся соленой слизью, дожидается своего часа некий Джек Стоун. В определенных кругах его величают Ловцом Снов. Вор, каких мало, убийца по необходимости и мошенник по призванию. Выкупите его.
Райн замер. В горле разлилась горечь, точь-в-точь как от пережженного эля, которым поили в портовых кабаках Эдинбурга. Он представил себе Ньюгейт: место, где воздух состоит из испарений нечистот, предсмертных хрипов и застарелого отчаяния. Над тюрьмой всегда кружили жирные вороны, и Райну, понимавшему их грай, не нравилось то, что они обсуждали за завтраком.

— Выкупить? Сэр Френсис, вы меня пугаете. Обычно вы отправляете людей в Ньюгейт с билетом в один конец и личным приглашением на свидание с палачом. А тут — благотворительность. Неужели казна королевы внезапно опухла от милосердия?
Уолсингем даже не шелохнулся, его лицо оставалось неподвижным, как надгробная плита.
— Милосердие — это роскошь для тех, кто не видит тьму у порога, — сухо отозвался паук. — Нам нужен проводник. Кто-то, кто знает сточные канавы Лондона так же хорошо, как вы — углы своей дестрезы. Тот, кто умеет находить вещи, которые не хотят быть найденными. Нам нужен Джек Стоун.
— Джек Стоун... — Райн задумчиво поскреб трехдневную щетину. — Ловец Снов. Слышал о нем. Говорят, он может украсть у спящего не только кошелек, но и само сновидение, а потом продать его обратно втридорога. Вор, убийца и такой мошенник, что даже черти в аду пересчитывают вилы, когда он проходит мимо. И этот висельник — мой новый партнер по танцам?
— Он лучший в своем деле, — отрезал Уолсингем. — И сейчас он гниет в самой глубокой яме Ньюгейта, ожидая, когда веревка обнимет его шею. Осколки зеркала ушли в тень, Райн. А Стоун — король теней. Он знает, какими тропами движется украденное, и чьи руки в этом городе достаточно грязны, чтобы держать обсидиан Ди.
Райн вздохнул, чувствуя, как атмосфера в башне становится совсем уж удушающей. Запах серы, крови и гнили из тюремных камер — прекрасный букет для начала спасения мира.
— Понятно. Значит, я иду в это милое заведение, расталкиваю крыс и вытаскиваю оттуда человека, который при первой же возможности перережет мне глотку ради пуговиц на дублете. Гениально, сэр Френсис. Просто вершина тактического планирования. Надеюсь, у меня есть хотя бы бумага с вашей печатью, или мне придется брать Ньюгейт штурмом, вооружившись только шотландским акцентом?
Уолсингем сложил руки на груди, спрятав их в широкие рукава, став похожим на старого ворона.
— Бумага будет. Но есть загвоздка. Стоун крайне несговорчив. Мои люди пытались посулить ему свободу, золото, даже помилование за подписью королевы. Знаете, что он ответил? Он посоветовал им использовать этот пергамент в нужнике и вернулся к своему любимому занятию — давлению вшей. Он предпочитает гнить в компании паразитов, чем ввязываться в государственные дела. Он дерзок, Райн. Настолько, что его дерзость граничит с безумием.

Этот Джек Стоун, вопреки ожиданиям Райна увидеть изможденного доходягу, обладал статью, которая заставила бы иного гвардейца занервничать. Высокий и широкоплечий, он сидел на своей соломе с той обманчивой легкостью, какая бывает у лесного кота перед прыжком — ни одного лишнего движения, ни одного расслабленного мускула. Его фигура вписывалась в пространство камеры с пугающей точностью, словно он сам был частью этого камня, его живым, пульсирующим продолжением. Райн отметил его лицо — лицо человека, который в свои двадцать семь лет успел заглянуть за край столько раз, что его взгляд приобрел ту самую свинцовую тяжесть, от которой хочется либо перекреститься, либо схватиться за эфес. Темные волосы, коротко и небрежно остриженные — видать, кинжалом, а не ножницами, — спутанными прядями падали на лоб, затеняя глаза. А глаза у Стоуна были под стать его прозвищу – пронзительные, лишенные юношеской восторженности, они смотрели на мир не как на чудо Божье, а как на череду препятствий и векторов движения.

«Геометрия хищника», — подумал Райн, скользнув взглядом по его одежде. Никакого шелка, никакой парчи, которая могла бы предательски зашуршать в ночной тишине. На Джеке был поношенный, видавший виды колет из темной кожи, весь испещренный завязками и ремешками и бесчисленными скрытыми карманами. На плече виднелась ножны под дагу, оружие, созданное не для изящных дуэлей, а для того, чтобы быстро и без лишнего шума разрывать плоть. Весь его облик кричал об отсутствии лишнего: ни накрахмаленных воротников-фрез, ни дурацких гульфиков, только грубая кожа, лен и сталь. Райну это даже почти понравилось. В этом лондонском оборванце не было ни капли того дворянского лицемерия, которое так утомляло его в шотландском посольстве.

И он был избит.
Лицо Стоуна представляло собой жуткую карту лондонских застенков: левый глаз заплыл багровой гематомой, на скуле темнела глубокая ссадина, а разбитая губа превратилась в бесформенную корку запекшейся крови. Даже через прорехи в кожаном колете Райн видел желто-зеленые пятна ушибов, расцветавшие на ребрах, точно плесень на старом пергаменте. «Его били профессионально, — Райн подмечал детали с холодным, болезненным интересом. — Сапогами по почкам. Но он не сломлен. Вектор его воли всё еще направлен в одну точку. Он не просто сидит, он считает. Я чувствую этот ритм, он вибрирует в воздухе, как часовой механизм в разбитой, но всё еще опасной шкатулке».
— Ты чего разошелся-то, как голый на еблю? – миролюбиво поинтересовался Райн, остановившись в трех шагах — ровно на границе «Воображаемого Круга». - А вы, господин комендант, не изображайте так усердно овощ на грядке. Отпирайте эту клетку. Видите, птичка уже распелась, а я страсть как не люблю длинные арии в столь неподходящих декорациях. Открывайте дверь, пока этот засранец не решил, что его остроты заменяют ему ключ. И – пшёл вон отсюда. Уолсингем передает тебе привет, Джек. И предлагает сделку, — Райн сделал шаг вперед, сокращая дистанцию. - Твое имя вписано в квадрат Джоном Ди. И ваше тоже, миссис Катриона.
Вор затих. То ли утомился, то ли запас слов закончился. Зато заговорила дама.
- Не понимать, о чьём вы сказываете, milord. Но я и так слишком много времени задержаться здесь. Сэр Джеймс - до следующего раза.
- Лэрд, - Райн придержал ее за длинный рукав. – Я есть лэрд. Не – милорд. Дайег мой имя. Твой – Катриона, слушать меня.
Говорить, будто ты – косноязычный полудурок было странно и утомительно. Но московитка то ли плохо понимала чёртов английский язык, то ли умело притворялась.
- Мой за тобой бегать весь день – нет. Понятно? Колдун, Ди, знаешь? Он в обморок – хлоп! А перед этим буквы рисовать кровью. Имена демонов. Ангелов. Руны. Зодиаки. Еврейские буквы. Он разбить чёрное зеркало. Писать наши имена в квадрат. Ты, Катриона – зодиак Скорпион и руна Иса. Четыре угла, понятно? Джек, я, ты, Лейси. В общем, сладкая моя, если интересно, то приходи на шотландское подворье, тем паче, что мы соседи.
Райн отпустил её рукав. Это было весьма и очень странное уравнение, от которого болела голова.
Но московитская ведьма ушла, и Райн удовлетворенно кивнул сам себе – она явится. Порыщет, повынюхивает – и явится. Его пальцы, до этого машинально выстукивавшие ритм по стене, остановились.
— Плесень смыслов, Джек, — вздохнул Райн, чувствуя, как холод бездны за спиной усиливается. — Она вырвалась из зеркала чёртова колдуна. Она пожирает не мясо. Она пожирает суть. Если ты останешься здесь и будешь ждать свою петлю, через неделю ты забудешь даже то, за что тебя казнили. Ты станешь пустой оболочкой, которую тюремщик выкинет в канаву, даже не поняв, что ты когда-то был человеком.
Вор медленно выпрямился.
— Ну надо же, — устало пробурчал он, глядя Райну прямо в глаза. — Значит, Джек — это один из углов твоего кровавого чертежа? Какая честь. Я-то грешным делом думал, что вы тут просто решили поупражняться в косноязычии, пока я считаю свои последние часы. Оказывается, старик Ди решил, что без  вора в вашем сладком кружке будет скучновато? Ты складно звонишь, лэрд Дайег. Почти как проповедник у виселицы, только у того рожа обычно попостнее, а юбка — подлиннее. Но признаю, за сорок две секунды ты нагнал на меня больше жути, чем комендант со своими щипцами за всё утро.
Он сделал шаг из тени, и было видно - он преодолевает дикую боль.
— Знаешь, клетчатый, я всю жизнь только и делал, что крал чужую суть: кошельки, тайны, покой благородных лордов. И мысль о том, что какая-то зазеркальная дрянь решит пообедать моей собственной... это, признаться, бьет по самолюбию. Я-то рассчитывал, что меня запомнят как парня, который вынес столовое серебро у самого архиепископа, а не как безымянную падаль в сточной канаве Чипсайда.
Джек посмотрел на свои руки, затем на дверь камеры.
— Сорок две секунды, — буркнул он.
— О чем ты? — поднял бровь Райн.
— Через сорок две секунды этот боров с ключами вернется. Если ты не вытащишь меня отсюда до того, как я дочитаю до ста, я вырежу твое имя на стене этой камеры твоей же рапирой. Чисто из соображений красоты, горец.
Райн кивнул, чувствуя, как в воздухе натянулась невидимая струна — четвертый угол квадрата встал на место.
— Райн. Меня зовут Райн. Идем. Но если ты попробуешь украсть мой килт, пока я сплю, я заставлю тебя сожрать твой драный колет.
— Не надейся, — огрызнулся Джек, выходя в коридор. — Твоя юбка не стоит даже пенни. Но вот череп на твоем плече… у него симпатичные глазницы. Из них вышли бы отличные игральные кости.
Райн вышел вслед за Джеком, чувствуя, как узел судьбы затягивается всё туже. Четвертый угол был на месте — избитый, окровавленный, но опасно острый. Лондонский вечер затягивался на горле города удавкой из липкого тумана и угольной гари. Райн шел по мостовой, чувствуя, как за спиной тяжело и неровно дышит Джек. Каждое пошатывание вора, каждый его сдавленный шип от боли в перебитых ребрах Райн ощущал собственной кожей — симметрия  «квадрата» была нарушена этим хромым ритмом.

— Хэмиш! — Райн не оборачивался, но знал, что верный горец идет в двух шагах позади, бдя за округой с грацией голодного волка, прикинувшегося пастушьим псом. — Принимай пополнение. Веди нашего нового друга в посольство. Дай ему горячей воды, чтобы отмок от этой тюремной скверны, и присмотри за ним. Внимательно присмотри.
Хэмиш хмыкнул, оглядывая избитого Джека своим фирменным взглядом — смесью напускного тугодумия и хитрости.
— Сделаем, Райн. Отмою, накормлю, спать уложу. Буду сидеть у двери, как верная сука, и если он решит прогуляться сквозь стену — я ему мигом объясню, что у нас на побережье к гостям относятся строго, но с любовью.
— Если он попробует уйти, Хэмиш, не бей по голове, — бросил Райн, уже сворачивая в сторону своих покоев. — Она нам еще пригодится для счета. Бей по ногам, они у него и так еле ходят.

Джек лишь презрительно скривил губы, не удостоив их ответом.
После, оставшись один в своей комнате, Райн не зажег свечу. Он сел у окна, не снимая килта, и положил рапиру на колени. Холод металла успокаивал, возвращая мысли в привычное русло геометрии и логики, но сегодня логика пасовала перед безумием.
«Стрелец и Тейваз. Четвертый угол», — Райн закрыл глаза, и перед внутренним взором снова вспыхнул кровавый рисунок Джона Ди.
Весь день прошел под знаком этого странного, ломаного уравнения. Сначала Уолсингем с его ледяной вежливостью паука, плетущего сеть из государственных интересов и семейного шантажа. Затем Мортлейк — место, где сама реальность треснула, выпустив наружу нечто, не имеющее имени, кроме этой проклятой «плесени смыслов». Райн коснулся татуировки на предплечье — кожа под ней всё еще зудела, словно предчувствуя встречу с чем-то бесконечно чуждым.

«Отец бы сказал, что я играю с огнем в пороховом погребе, — подумал он, глядя на свои руки в лунном свете. — Мачеха лишь улыбнулась бы своей змеиной улыбкой. А я... я чувствую себя фехтовальщиком, который вышел на дуэль, обнаружив, что противник невидим, а пол под ногами превратился в воду».
Его мысли невольно вернулись к Стоуну. Избитый, дерзкий, считающий секунды до конца света — Джек был частью этого мира больше, чем сам Райн. Он был порождением этих грязных улиц, его ключом, который должен был открыть дверь в бездну. Но сможет ли Райн доверять вору, чья руна — Ансуз — сулит столько же лжи, сколько и мудрости? А московитка? Екатерина Волкова, чей образ Райну упорно казался сотканным из ночного мороза и шепота теней. Если Стоун — ключ, то она — само замочное отверстие. Вышло скабрезно, но как есть.

«Геометрия судьбы издевается надо мной, — Райн криво усмехнулся в темноту. — Квадрат из людей, которые никогда не видели друг друга, призван спасти мир, который их презирает. Тейваз требует жертвы. Вопрос лишь в том, чья кровь в итоге оросит этот воображаемый круг».
Он встал, чувствуя, как усталость наконец берет свое, тяжелым свинцом наливая мышцы. Завтра  предстояло встретиться с этой Катрионой. Завтра уравнение должно было окончательно сойтись. Райн лег на жесткую кровать, но рука его привычно осталась на эфесе. В Лондоне даже сны пахли гарью, и в этих снах он снова видел Иггдрасиль, чьи корни медленно, но верно прорастали сквозь камни Ньюгейта, питаясь соками этого умирающего мира.

Вторая точка. Имена. Четыре угла магического квадрата, начертанные кровью на полу лаборатории. Джек Стоун — вор и Ловец Снов. Катерина Волкова — московитка с глазами, в которых застыла вечная мерзлота. И он сам, Ранульф Бойд. Почему именно они? Райн чувствовал, что это не случайный набор имен, а расчет. Четыре разных взгляда на мир, четыре разных способа восприятия реальности. Оливер Лейси — имя, за которым пока скрывалась пустота. Неизвестная величина. Переменная, которая могла как завершить безупречный квадрат, так и обрушить всю конструкцию. Райн ненавидел пустоты. Пустота в его чертежах всегда означала место для вражеского выпада.
«Где ты прячешься, Оливер? — Райн прикрыл глаза, пытаясь визуализировать структуру Лондона. — Если Стоун — это грязь подворотен, а Катерина — лед купцов, то кто ты?»
Фамилия Лейси отдавала старым дворянством, возможно, обедневшим, осевшим в тесных комнатах где-нибудь в Чипсайде или Холборне. Райн пытался проанализировать саму геометрию имени. Лейси... Тонкие кружева, плетение, узлы. Может быть, это не воин, а еще один книжник? Или кто-то, кто умеет плести заговоры так же искусно, как сестрёнка плетет венки из полевых цветов?

Третья точка. Гленголл. Мясник и Ю Ликиу. Если зеркало Ди разбито на тысячи игл, то эти осколки — не просто товар. Это ключи. Тот, кто соберет их, получит не власть, нет — он получит возможность переписать правила игры. И если старая китаянка действительно умеет читать по звездам, она понимает, что в Лондоне сейчас наступает время великого выравнивания, когда лэрд и вор стоят на одной доске.
«Слишком много переменных, брат», — мысленно шепнул он Эвану, глядя на спящего в гамаке Джека. Вор сопел, прижимая к груди украденного Кастильоне. Райн смотрел на него и чувствовал странную, почти болезненную ответственность. А дома... В Портенкроссе сейчас, верно, пахнет скошенной травой и ожиданием осени. Райн прикрыл глаза, и на мгновение его захлестнула волна щемящей тоски. Он понимал логику Уолсингема — тот выстроил свою дестрезу на человеческих слабостях. Но не учел одного – загнанный в угол шотландец перестает считать углы. Он просто начинает рубить.

«Facilis descensus Averno», — пробормотал Райн, наконец сфокусировав взгляд на тексте Вергилия. Путь в Авернус легок. Но Эней спускался туда за ответами, а не за осколками зеркала. Райну же предстояло выстроить мост над этой бездной, используя вора в качестве опоры и московитскую ведьму в качестве ориентира. Он посмотрел на свои руки — на тонкие перья воронов, вытатуированные на предплечьях. Птица смерти. В Шотландии ворон считали вестниками богов, в Лондоне они были просто стервятниками. Райн чувствовал, как его собственная природа двоится, растягиваясь между долгом лэрда и судьбой оккультного клинка. Чтобы спасти озими в Портенкроссе, он должен был сначала выжечь гниль в Лондоне.

Райн медленно закрыл увесистый том, и этот сухой хлопок пожелтевших страниц прозвучал в тишине посольского сада как приговор всей английской чопорности. Книга легла на щербатый камень скамьи. Райн посмотрел на неё с горькой усмешкой — латынь была прекрасна, но она не грела его расколотую душу и не защищала от промозглой лондонской сырости.
— К черту эти кружева, Хэмиш, — негромко произнес Райн, поднимаясь. — В этом городе столько фальши, что я начинаю забывать вкус собственного имени. Пора вернуть себе право на честную сталь и грубую шерсть.
Он ушел в свои покои, и через четверть часа на порог вышел уже не шотландский дворянин на службе короны, а истинный сын скал и тумана. На нем была длинная туника из плотного, сурового льна цвета некрашеного полотна, отороченная по подолу и вороту глубоким синим сукном с затейливой вышивкой. Рукава, перехваченные широкими манжетами, открывали крепкие запястья. Поверх бедер лег тяжелый кожаный пояс с тиснением. Плед был переброшен через плечо с той небрежностью, которую англичане считали варварством, а Райн — единственной формой свободы.
В этом наряде, пропахшем солью северных морей, он снова почувствовал себя целым. Теперь он был не просто точкой в системе Уолсингема, а хищником, который временно забрел в чужой курятник. Плевать на приличия. Плевать на этикет. Если мир рушится и плесень смыслов пожирает реальность, то встречать конец света стоит в одежде, в которой не стыдно предстать перед предками.
— Вот это я понимаю — наш человек! — гоготнул Хэмиш, поджидавший его во внутреннем дворике. — А то вырядился как павлин на выданье. Аж глядеть тошно было.

В углу двора, между двумя чахлыми яблонями, был натянут старый гамак. В нем, свернувшись калачиком и натянув на нос грязную куртку, безмятежно дрыхал Джек Стоун. Вор спал так крепко, будто не за его головой охотилась половина стражи Лондона. Его мерное сопение задавало ритм этому вечеру.
Райн вытащил из-за голенища скин ду — не парадный кинжал, а рабочий инструмент, привыкший к плоти и дереву. Райн медленно, почти торжественно, вытянул из-за отворота шерстяного гольфа скин ду — тот самый «черный нож», который каждый истинный хайлендер держит ближе всего к телу, когда все прочие аргументы исчерпаны. Темное дерево рукояти, вырезанное из мореного дуба, идеально легло в ладонь, словно срастаясь с кожей. Это не была изящная рапира южан и не тяжелый палаш — это был инструмент последнего шанса, оружие, созданное для того, чтобы шептать правду прямо в горло врагу в тесноте трактирной драки или за туманным валуном.
— Скин ду, значит? — Хэмиш хищно осклабился, выуживая из своего сапога точно такой же клинок, только попроще, с рукоятью, потертой от частого использования. — Решил вспомнить корни, философ? Смотри, тут твоя геометрия сжимается до размеров кулака. Здесь нет места для реверансов и длинных выпадов. Тут либо ты пускаешь ему юшку, либо он тебе — кишки на сапоги.

Райн больше не был диестро из учебников. В новой-старой одежде из грубого льна и тяжелой шерсти он двигался иначе — ниже, хищнее, по-волчьи. Скин ду требовал иной дистанции. Это была дистанция дыхания, дистанция, на которой чувствуешь жар чужого тела и запах вчерашнего эля.
— Геометрия не исчезает, Хэмиш, — прошептал Райн. — Она просто становится плотнее. Круг сужается. Векторы превращаются в точки.
Хэмиш кинулся вперед — без затей, нанося короткий, вспарывающий удар снизу вверх. Райн не отступил. Он сделал compas transversal — боковой шаг, — но не изящный, как на паркете, а жесткий, вбивая каблук в сырую землю. Клинок Хэмиша прошел в волоске от его туники, распоров лишь воздух. Райн перехватил запястье кузена свободной рукой, а свой скин ду прижал к его предплечью — не острием, а обухом, обозначая молниеносный перелом кости.
— Один-ноль в пользу вымерших наук, — выдохнул Райн. — Твой выпад был слишком широк. Ты думаешь плечом, а надо думать кончиками пальцев.
— Ах ты ж змееныш! — Хэмиш рванулся, освобождая руку, и тут же попытался ударить головой.
Райн легко уклонился, чувствуя, как внутри закипает странное, почти забытое ликование. Ему было плевать на Уолсингема, на королеву, на гнилой Лондон. Здесь, во внутреннем дворе, он чувствовал себя на своем месте. Льняная туника приятно холодила кожу, синяя вышивка на манжетах мелькала перед глазами, как вспышки магии. Он нарушил все правила приличия, отбросил испанские трактаты ради шотландской ярости, и это было чертовски правильно.
— Еще раз, — Райн снова встал в стойку, покручивая нож. — Попробуй атаковать по касательной. Представь, что я — не твой кузен.

Они сошлись снова. Сталь тихо звенела, когда клинки скрещивались в низких блоках. Это был танец двух теней, прерывистый и дерганый, как сама жизнь на пограничье. Сопение Джека служило им фоном, напоминанием Райну о том, что среди этой резни и подготовки к апокалипсису всегда найдется место для чего-то абсурдного и простого. Райн вдруг резко ушел в кувырок, пропуская Хэмиша над собой, и вскочил, приставив кончик скин ду к пояснице кузена.
— Убит, — констатировал он. — Твоя задница слишком тяжела для такого маневра. Тебе нужно меньше жрать посольских пудингов и больше бегать по вереску.
Хэмиш выпрямился, вытирая пот со лба, и спрятал нож.
— Твоя правда, Райн. Ты двигаешься как тень от свечи — хрен поймаешь. Весь в батю своего.
Джек в гамаке громко вздохнул, перевернулся на другой бок и пробормотал что-то про золотые пуговицы . Райн опустил нож и посмотрел на спящего вора. Ощущение долга — не перед королевой, а перед этими людьми, этим кланом, который он теперь невольно возглавил — сдавило грудь.

Несмотря на то, что его тощую задницу сейчас официально прикрывал сам сэр Фрэнсис Уолсингем, в ноздри Райну бил не только аромат овечьей шерсти и старой стали. От всей этой затеи с «плесенью смыслов» и разбитыми зеркалами отчетливо, до тошноты, несло застарелым дерьмом, мокрыми подземельями и свежей пенькой. Уолсингем мог обещать золотые горы и королевскую милость, но Райн слишком хорошо знал цену словам таких людей: когда дело запахнет паленым, паук просто обрубит нити, и его шотландский пёс отправится на свидание с виселицей под улюлюканье лондонской черни. В голове всплыли строки старой песни, которую он слышал от наемников в тавернах Эдинбурга. Про тюрьмы короля, где жизнь влачат рабы, и про петлю, что ждет смельчака на рассвете. Райн криво усмехнулся. Его ждала не славная смерть от меча в поле, о которой пели баллады, а позорный столб и веревка палача. Его поймали в сеть, как глупую форель, приманив безопасностью клана, и теперь он должен был играть роль спасителя мира, балансируя на грани измены.
Самым паршивым было даже не это. Райн представил лицо отца. Магистр михаилитов, старый суровый воин, не станет лить слезы, если его сына вздернут за шею как последнего шотландского пирата на доках Темзы. О нет. Отец, узнав, во что вляпался его наследник, лишь прищурится, поправит перевязь и, скорее всего, успеет оторвать Райну уши еще до того, как палач выбьет пол из-под его ног.

— Прости, мой край, весь мир прощай, — едва слышно пробормотал Райн под нос, поправляя тяжелый плед на плече. — Меня поймали в сеть... но жалок тот, кто смерти ждет, не смея умереть.
— Чего ты там бухтишь, философ? — Хэмиш подошел ближе, вытирая клинок о штанину. — Опять стихи? Ты бы лучше думал, как мы будем этого спящего красавца через пол-Лондона тащить, чтоб нас стража не повязала за кражу государственного имущества.
Райн посмотрел на кузена, почувствовав, как во взгляде на мгновение промелькнул Эван, та самая пустота — ледяная, глубокая, не имеющая отношения к геометрии.
— Я думаю о том, Хэмиш, что если нас повесят, то я попрошу палача, чтобы он позволил тебе сначала допеть твои похабные песни. Пусть англичане знают, что шотландцы умирают не только с мечом, но и с дурным вкусом в музыке. Идем. Время — это единственная прямая, которую невозможно согнуть, а наше время в этом городе стремительно сокращается до размеров петли.
Он подошел к гамаку и, не раздумывая, применил проверенный шотландский метод пробуждения — резким движением перевернул сетку, вытряхивая Джека прямо на холодные камни дворика.

Джек приземлился не как человек, а как матерый уличный кот — сначала на бок, смягчая удар, а затем молниеносным кувырком ушел в сторону, разрывая дистанцию. Еще до того, как пыль посольского дворика осела на его одежде, и прежде чем разум окончательно выплыл из вязкого марева сонных паров, его рука привычно и зло рванула из-за пояса тяжелую дагу. Сталь кинжала хищно блеснула, остановившись в паре дюймов от колена Райна.
— Еще раз так пошутишь, горец, — голос Джека был тихим, сухим и лишенным всякого налета утренней сонливости, — и ты получишь эту сталь в горло на сорок первой секунде нашего знакомства. Раньше, чем успеешь не то что чихнуть, а даже подумать о своем святом Андрее.
Он медленно поднялся, не убирая оружия, и окинул Райна сонно-задумчивым, задержавшись на синей вышивке и тяжелых складках пледа.
— Вижу, ты решил сменить павлиньи перья на волчью шкуру? — Джек выдохнул, наконец убирая дагу в ножны. — Похвально. В этом тряпье тебя хотя бы не так слышно будет.

Райн лишь криво усмехнулся, глядя на вора. Его нисколько не смутила угроза, напротив, шустрый дерзкий Джек лишний раз подтверждал, что Джон Ди не ошибся с выбором угла для их магического квадрата.  Он не стал ждать, пока вор закончит свою тираду о секундах и ритмах. В мире, где смыслы рассыпались в прах, единственным надежным смыслом была сталь, поющая в дюймах от сонной артерии.
— Слишком много слов для покойника, Джек, — бросил Райн, и его тело само пошло в атаку. Он не танцевал — он работал. Это был стиль, лишенный изящества трактатов - жесткие, экономные движения, направленные на то, чтобы максимально быстро вывести противника из строя. Райн сделал резкий выпад, целясь не в грудь, а в колено, одновременно нанося удар открытой ладонью в лицо Джека, чтобы сбить обзор. Но тот не зря считался лучшим верхолазом Сити. Когда Райн уже готов был праздновать успех, Джек вдруг словно лишился костей. Он не отступил, а наоборот — пошел на сближение, используя инерцию. Джек перехватил атакующую руку Райна, и тот почувствовал, как его собственная масса становится его врагом. Вор подвернулся под него, применив странный, тягучий прием — он не бил, он перенаправлял силу. Райн ощутил, как земля уходит из-под ног, и только многолетняя привычка к падениям позволила ему в полете сгруппироваться и выставить локоть. Они покатились по грязи внутреннего двора, переплетясь в клубок из льна, кожи и яростной воли..
Джек, оказавшись снизу, не паниковал. Его ноги обвились вокруг бедра Райна, создавая рычаг, от которого затрещали суставы. Райн, в свою очередь, вместо того чтобы пытаться высвободиться, нанес короткий, рубящий удар лбом в переносицу вора, заставив того на мгновение ослабить хватку.
Скин ду и дага встретились в воздухе с противным скрежетом. Райн ударил Джека основанием ладони под подбородок, одновременно пытаясь провернуть кинжал. Джек уклонился, но недостаточно быстро. Тонкое лезвие скин ду, словно бритва, чиркнуло по его щеке, оставляя длинную алую нить на бледной коже.

Вор глухо рыкнул. Его ответ был молниеносен и лишен всякого благородства. Вместо того чтобы резать, он использовал тяжелое лезвие даги как рычаг. Резкое движение кистью — и сталь, соскользнув по блоку Райна, впилась тому в край уха. Они разошлись так же внезапно, как и сцепились. Замерли в пяти шагах друг от друга, припав к земле, тяжело дыша и не сводя глаз с рук противника.
У Джека по щеке медленно ползла струйка крови, капая на воротник. Райн чувствовал, как его левое ухо горит огнем, а теплая влага заливает шею, впитываясь в синюю вышивку туники.
— Неплохо, — выдохнул Райн, отирая кровь тыльной стороной ладони, — у тебя странная манера падать. Словно ты сделан из ивовых прутьев, а не из костей.
— А ты дерешься как бешеный пес в тесной клетке, — отозвался Джек, даже не пытаясь стереть кровь с лица. — Никакой геометрии, Райн. Только грязь и желание сломать хребет. Мне нравится. Это честнее, чем твои книжки.
Хэмиш, всё это время стоявший в стороне скрестив руки на груди, сплюнул и покачал головой.
— Ну что, обменялись любезностями? Теперь вы оба помечены, как бараны перед стрижкой. Один — с дыркой в ухе, другой — с лишним шрамом на роже. Теперь, когда вы выяснили, у кого что длиннее да толще, прибирайте за собой и оба – мыться. Воняете козлами, а это, к слову, моя привилегия.

Райн сделал шаг вперед, пошатываясь от внезапно накатившей усталости. Он протянул руку и, вместо того чтобы снова схватиться за нож, крепко, по-медвежьи обхватил Джека за плечи. Вор ответил тем же. Это было не объятие любовников или нежных друзей — это было столкновение двух кусков железа, признавших друг в друге одинаковую закалку. От них пахло потом, старым железом и тем самым неуловимым запахом опасности, который всегда окружает людей, привыкших ходить по краю лезвия.
— Добро пожаловать в клан Бойдов, недомерок, — прошептал Райн прямо в ухо Джеку, ощущая жесткую щетину на его щеке. — Теперь ты официально меченый. И если нас всё-таки вздернут, я прослежу, чтобы на твоей надгробной плите выбили: «Здесь лежит человек, который знал цену секундам, но так и не научился беречь свою шкуру».
Джек коротко хохотнул, похлопав Райна по спине так сильно, что у того из легких вылетел остаток воздуха.
— А я попрошу, чтобы тебе на шею надели самую толстую веревку, Райн. Чтобы твоя тяжелая шотландская голова не оторвалась раньше времени. Ты мне еще должен показать, как делать тот фокус с проворотом кисти, прежде чем мы отправимся в ад. Там, говорят, не очень любят геометрию, но ценят хорошую драку.
Они разошлись, всё еще тяжело дыша, но недоверие, висевшее между ними, лопнуло, как перетянутая струна лютни. Хэмиш, наблюдавший за этим зрелищем, лишь неопределенно хмыкнул, доставая из-за пазухи флягу и делая внушительный глоток.

Райн стоял перед медным тазом, глядя на свое отражение в воде. Левое ухо, багровое и распухшее, выглядело так, будто по нему проехалась груженая телега, но кровь уже подсохла. Он чувствовал странную легкость. Драка с Джеком, этот танец на грани безумия и сноровки, вымела из головы паутину лондонской политики. Оказалось, что даже когда мир вокруг теряет смысл, боль в суставах и вкус металла во рту остаются пугающе настоящими. Это была единственная правда, которую он сейчас мог себе позволить.
Смыв с себя лондонскую пыль и чужую кровь, он облачился в чистое — свежую льняную рубаху и тунику из темного лесного сукна, чей ворот был украшен синей вышивкой, напоминающей о холодных ручьях Портенкросса. На плечи он набросил тяжелый темный плед, закрепив его старинной фибулой. В этом наряде он больше не походил на придворного щеголя, но и не выглядел оборванцем. Теперь он был похож на того, кем являлся на самом деле — на человека, который пришел за своим, и горе тому, кто встанет на пути этой «справедливости».
— Геометрия... — прошептал он, затягивая кожаный пояс. — Круг замкнулся на крови, а значит, пора искать следующий угол.
Он прошел в посольскую библиотеку — тесную каморку, пропахшую воском, пергаментом и вековым унынием. Райн зажег пару свечей, и их неровный свет заплясал на корешках увесистых фолиантов. Ему нужны были геральдические книги Англии, эти реестры тщеславия и крови, где каждое имя было вписано ценой чьей-то жизни или предательства. Его пальцы, всё еще хранившие память о рукояти скин ду, быстро перелистывали страницы «Гербовника южных земель». Он искал имя из магического квадрата Джона Ди. Лейси.

— Оливер Лейси, — пробормотал Райн, щурясь от дыма свечи. — Кто же ты такой, четвертый угол нашего недостроенного дома? Если ты такой же подарок, как наш воришка или эта московитка, то небесам определенно не хватает чувства юмора.
Райн перелистывал страницы, вглядываясь в червленые щиты, лазоревые перевязи и золотых грифонов, за которыми скрывались столетия амбиций и предательств. Его взгляд, привыкший искать углы и векторы в хаосе боя, теперь искал их в хаосе генеалогии.
— Ну же, вылезай,— пробормотал Райн, и его голос в пустой каморке прозвучал неожиданно хрипло. — Не заставляй меня думать, что старина Ди выдумал тебя, чтобы просто заполнить пустоту в своем кровавом чертеже.
Наконец, страница поддалась. Семейство Лейси. Древний саксонский род, чьи корни уходили в почву Британии так глубоко, что, казалось, они питались соками самой земли еще до того, как первый норманн ступил на этот берег. На развороте раскинулось ветвистое древо, нарисованное с той педантичной жестокостью, на которую способны только герольды.
Во главе семьи сейчас стоял Гарольд Генри Лейси, чье имя было выведено жирным, властным шрифтом. Рядом — его супруга, Сесиль Фицневилл, родословная которой была длиннее, чем список грехов портового кабака. А ниже... Райн повел пальцем по линиям, ощущая шероховатость бумаги. Старшие сыновья ­- Генри, Джон, Томас. Добрые саксонские имена, за которыми виделись тяжелые челюсти, широкие плечи и уверенность людей, владеющих миром по праву рождения. Дочери - Беатрис, Селия, Джулия, Мария, Пейшенс. Целый выводок леди, каждая из которых уже была надежно пристроена к какому-нибудь поместью или титулу — рядом с их именами стояли пометки о браках, словно печати на мешках с зерном.
И тут палец Райна замер.

Чуть в стороне от основного ствола, отделенная тонкой, прерывистой линией — тем самым пунктиром, которым законники и хронисты помечали пятна на чести семьи, — висело одинокое имя. Оливер.
Ни титула, ни пометки о браке, ни гербовой печати. Просто бастард, признанный из милости или из страха перед божьим гневом. Райн быстро прикинул даты, сопоставляя годы рождения законных отпрысков и это уединенное начертание.
— Твою же мать... — Райн откинулся на спинку стула, и тот жалобно скрипнул под его весом. — Да это же сопляк. Едва оперившийся птенец, у которого молоко на губах не обсохло.
Судя по записям, Оливеру было не больше пятнадцати или шестнадцати лет. В голове Райна тут же вспыхнул образ Мэйси — его сестры, чья шестнадцатилетняя безмятежность в Портенкроссе теперь казалась ему чем-то бесконечно далеким и хрупким. Оливер Лейси был ее ровесником. Мальчишкой, который, вероятно, только-только начал понимать, с какой стороны браться за меч, и чьи мысли должны были быть заняты формой девичьих лодыжек, а не зазеркальной плесенью.
— Хэмиш! — крикнул Райн, не оборачиваясь. — Хэмиш, бросай свою железяку и иди сюда. У нас в уравнении появилась новая переменная, и она, клянусь Андреем, пахнет детской присыпкой и невыученными уроками.

Хэмиш вошел в библиотеку, пригибаясь под низким косяком. Он всё еще вытирал замасленной тряпкой свой палаш, и запах оружейного масла мгновенно перебил аромат старой бумаги.
— Чего разорался? — проворчал горец, заглядывая через плечо Райна. — Нашел своего Лейси, философ? Судя по твоей роже, он либо помер сто лет назад, либо оказался твоим троюродным дедушкой по линии троюродной тетки.
— Хуже, Хэмиш. Намного хуже. Посмотри на эту линию. Видишь? Оливер. Бастард. И ему шестнадцать. Совсем еще щенок, не старше моей Мэйси. И этот ребенок — четвертый угол магического квадрата. Четвертая опора для всей той дряни, что Ди выплеснул на пол в Мортлейке.

Хэмиш нахмурился, его рыжие брови сошлись у переносицы, превращая лицо в маску сурового недоумения. Он ткнул пальцем в прерывистую линию, едва не прорвав пергамент.
— Шестнадцать лет? — Хэмиш сплюнул на пол, забыв о приличиях. — Да у него еще яйца, небось, не опустились, а его уже вписали в компанию к вору, московитской ведьме и тебе, Райн. Старый колдун Ди явно перебрал своего философского самогона, если решил, что этот недомерок сможет удержать на плечах кусок ада. Ты уверен, что это тот самый Лейси? Может, это какой-нибудь другой Оливер? Лондон большой, тут этих Лейси как блох на бродячей собаке.
— Знаешь, Хэмиш, — Райн посмотрел на кузена, задумчиво потирая подбородок. Жест навязчивый и подхваченный от одного из воспитанников отца. — Я начинаю понимать, почему Уолсингем так торопился. Оливер Лейси — это не просто четвертый угол. Это самая слабая точка во всей конструкции. И если мы не найдем этого саксонского щенка раньше, чем его найдет та самая плесень, то нам останется только надеяться, что в аду для шотландцев предусмотрены отдельные котлы с видом на вереск.
— И где ты собрался искать этого бастарда? В гербовнике не написано, в какой канаве он сейчас прохлаждается.