Ветер продолжал шелестеть вереском так же спокойно, как минуту назад. Где-то неподалеку перекликались жаворонки. Лошади лениво переступали копытами. Мир не изменился. Изменился только воздух внутри Райна. Он не сразу понял, почему память так цепко ухватилась именно за это слово. Мертвяки. Потом из темноты прошлого медленно выплыло другое — тысяча пятьсот тридцать пятый. Не дата даже, а голос отца. Вечер. Портенкросс. Большой зал. Магистр сидит у камина, лениво грея ладони над огнем, а мальчишка Райн слушает рассказ, который тогда показался страшной сказкой.
«Запомни одну вещь, сын. Никогда не считай мертвецов. Они не враги. Они оружие. Пока мальчишки машут мечами, умные люди ищут руку, которая этим мечом управляет.»
Тогда он спросил, почему. Отец долго молчал, а потом ответил так спокойно, словно объяснял, как правильно держать ложку.
«Потому что мертвец не знает ненависти. Не знает страха. Не знает победы. Он вообще ничего не знает. Если хочешь закончить бой — перестань смотреть на клинок. Посмотри на руку.»
— Они просто стоят под стенами? — услышал Райн собственный голос.
Кейр покачал головой.
— Нет. Лезут непрерывно. Тащат лестницы. Ломятся в ворота. Лучники Баркли косят их десятками... а они идут дальше. Те, что падают, остаются лежать. Следующие просто переступают через них. Им безразлично.
Райн медленно закрыл глаза. Именно так рассказывал отец. Именно так выглядел тысяча пятьсот тридцать пятый.
— Еще кое-что, — тихо добавил Кейр, заметив, что Райн не перебивает. — Сначала я решил, будто показалось. Потом посмотрел внимательнее.
Райн открыл глаза.
— Говори.
— Позади них ходит человек.
— Воин?
— Нет.
Кейр снова помолчал.
— Черная ряса. Капюшон. Лица не видно. Он не подходит к стенам. Просто идет за ними... и всякий раз, когда поднимает руку или меняет направление, вся эта нежить начинает двигаться так, словно у нее появляется один разум на всех.
Райн не ответил сразу. Перед ним снова стоял отец, только теперь уже не у камина, а на учебном дворе, когда после очередной тренировки магистр неожиданно сказал: «Запомни, Райн. Если однажды увидишь поле, где мертвые слушаются живого, забудь о мертвых. Убей живого. Остальные сразу потеряют смысл.»
Он медленно поднялся на ноги и посмотрел на скрытый за гребнем холма Баркли так, словно уже видел происходящее за камнями.
— Значит, — произнес он почти шепотом, и люди невольно притихли, потому что услышали в его голосе не сомнение, а решение, — под стенами стоит не двести врагов.
Он перевел взгляд на своих людей. На ирландцев, еще вчера назвавших его своим лордом. На Джейми. На Кейра. На портенкроссцев, пришедших с ним из дома. Потом снова посмотрел туда, где за холмом продолжалась осада.
— Враг там один. А все остальные — всего лишь его оружие. Значит, искать мы будем не лестницы и не пролом в стене. Искать мы будем человека в черной рясе. Потому что, пока он дышит, эта осада не закончится.
Отряд двинулся с холма медленно, почти лениво, будто не собирался врываться в сражение, а всего лишь менял дорогу. Райн сам выбрал такой темп, и никто не стал задавать вопросов. Отец учил его, что человек проигрывает бой задолго до первого выпада, если позволяет сердцу обогнать разум. Он смотрел вниз, где за серой дымкой уже проступали стены Баркли, и чувствовал, как вместе с каждым шагом коня отдельные детали складываются в единую картину. Крепость держалась. На стенах мелькали люди. Ветер приносил сухой треск луков, редкие выкрики, лязг железа о дерево. Но самым страшным оказался не шум. Самым страшным было его отсутствие там, где его следовало ожидать. Под стенами двигались сотни фигур, и вся эта огромная масса не ревела, не бранилась, не подбадривала себя перед приступом. Она просто шла вперед, словно морской прилив, которому безразлично, на какие камни обрушиваться. Иногда кто-нибудь из мертвецов падал, пронзенный стрелой, и остальные даже не обходили его, переступая через неподвижное тело с той же бесстрастностью, с какой вода огибает выброшенное на берег бревно.

Райн невольно вспомнил слова отца, сказанные когда-то без всякой торжественности, словно речь шла о погоде. «Настоящий ужас не кричит. Кричит человек. А зло всегда молчит». Тогда он не понял, теперь же, глядя на медленно катившуюся к стенам серую массу, ощущал, как это молчание начинает давить сильнее любого боевого клича. Оно проникало под кольчугу, заставляло чаще биться сердце не потому, что впереди ждали смерть или боль, а потому, что разум отказывался принимать увиденное как часть привычного мира. Живой человек всегда колеблется. Оглядывается. Прячется от стрел. Эти — нет. Они не знали сомнений. И потому казались чужими самому мирозданию.
— Лорды Баркли долго не выдержат, — негромко сказал Джейми, подъехав ближе. Он не сводил глаз со стены, где двое защитников только что столкнули лестницу вместе с десятком карабкавшихся по ней мертвецов. Лестница рухнула, люди на стене облегченно перевели дух... а внизу уже поднимали следующую. — Они устали.
Райн кивнул, продолжая искать глазами не пролом, не ворота и даже не лестницы. Он искал человека. Черную точку среди серого моря. Все остальное не имело значения.
— Устали не только они, — тихо ответил он, больше самому себе, чем Джейми. — Разница лишь в том, что живые знают усталость, а эти — нет.
Он поднял руку, и колонна остановилась под прикрытием низкой каменной гряды. Отсюда до осаждавших оставалось не больше двух сотен шагов. Можно было различить отдельные лица — вернее, то, что когда-то было лицами. Земля между грядой и крепостью оказалась истоптана так, что трава исчезла под бесчисленными следами. Пахло мокрой землей, дымом и чем-то сладковатым, тяжелым, напоминавшим запах осеннего леса после первых заморозков. Райн поймал себя на том, что непроизвольно задерживает дыхание. Организм раньше сознания понимал: этот запах не должен существовать рядом с живыми.

— Кейр.
Разведчик подъехал молча.
— Видишь его?
Кейр не стал спрашивать, кого именно. Долго всматривался вниз, затем едва заметно кивнул.
— Вижу.
Райн проследил направление его взгляда и наконец различил темную фигуру. Человек в длинной черной рясе действительно почти не приближался к стенам. Он медленно ходил позади наступавших, иногда останавливался, поднимал руку, и тогда плотная масса мертвецов меняла направление так согласованно, словно тысячи ног подчинялись одной воле.
— Возьмешь его?
Кейр молчал долго. Не потому, что сомневался. Он просто прикидывал расстояние, ветер, укрытия, время.
— Если Господь не отвернется.
— Тогда ступай.
Никто не спросил зачем. Это тоже было хорошим знаком. Первые мгновения атаки показались удивительно легкими. Всадники ударили в левый фланг осаждавших, сбивая первые ряды с ног, отбрасывая их от лестниц и освобождая пространство перед стенами. Люди Баркли сразу поняли замысел. Со стены посыпались стрелы, камни, бревна. Кто-то сверху закричал от радости, увидев подоспевшую помощь. Но уже через несколько минут стало ясно, что это не тот бой, к которому привыкли даже самые опытные ветераны. Живой противник ломается. Отступает. Пугается. Эти же продолжали идти вперед с тем же бесстрастием, с каким шли до появления Райна. Их строй терял десятки тел, но не терял движения. Казалось, сама земля поднимала новых и новых врагов. Очень скоро исчезло ощущение времени. Остались только тяжелое дыхание коня, боль в плече, становившийся все тяжелее меч и бесконечное ощущение сопротивления, будто рубишь не людей, а сырые корни векового дуба. Рядом дрались Джейми, ирландцы, люди Портенкросса, защитники Баркли уже распахнули ворота и вышли наружу, пытаясь отбросить осаждавших от стен, но с каждым мгновением Райн все отчетливее понимал страшную вещь. Они выигрывали отдельные шаги. Отдельные минуты. Но не бой.

Он уже перестал замечать, сколько времени это длится. Солнце успело подняться над восточными холмами, его холодный утренний свет давно сменился беспощадным дневным сиянием, железо нагрелось настолько, что ладонь ощущала тепло даже сквозь кожаную перчатку, а плечо налилось той тяжелой тупой болью, которая приходит не от раны, а от сотен одинаковых движений. Мир сузился до нескольких десятков шагов вокруг него, до лиц своих людей, до стен Баркли, которые все еще держались, до непрерывного движения серой массы, медленно накатывавшей на крепость, словно прилив, не умеющий отступать. Райн уже не искал глазами отдельных мертвецов — в этом не было никакого смысла. Они давно перестали быть для него врагами. Взгляд сам собой снова и снова возвращался туда, где среди этого безмолвного моря должна была находиться черная ряса. И вдруг эта рука дрогнула. Сперва Райн даже не поверил собственным глазам. Темная фигура, до сих пор неспешно ходившая позади осаждавших, словно пастух за странным безгласым стадом, едва заметно качнулась, будто ветер, которого не чувствовал больше никто, неожиданно толкнул ее в спину. Затем человек остановился, медленно опустился на одно колено, еще мгновение оставался неподвижным, словно собираясь с силами, и только потом тяжело повалился лицом в истоптанную землю. Даже с такого расстояния Райн безошибочно понял, что произошло, и сердце на короткий миг болезненно сжалось от надежды. Кейр. Другого быть не могло. Упрямый ублюдок все-таки сумел подобраться незаметно. «Вот ведь лис...» — мелькнула почти радостная мысль, и в ту же секунду он поймал себя на том, что уже ждет неизбежного: сейчас эта бесконечная серая волна остановится, рассыплется, рухнет на землю так же безвольно, как падают куклы, когда кукловод выпускает нити из рук.

Но ничего не случилось.
Прошла секунда. Другая. Ближайший к стене мертвец по-прежнему карабкался вверх по приставной лестнице, не замечая стрел, падавших вокруг. Чуть левее еще двое медленно теснили защитников у пролома, словно вовсе не знали, что человек, управлявший ими, уже лежит лицом в грязи. Еще дальше целая цепочка серых фигур продолжала размеренно шагать вперед, переступая через лежавшие под ногами тела с тем же равнодушием, с каким морская волна обходит выброшенные на берег камни. Мир не изменился. Не оборвался. Не выдохнул. И именно это оказалось страшнее всего, что Райн видел с самого начала осады. Он вдруг с пугающей ясностью понял, что ошибся не Кейр, не он сам и даже, быть может, не отец. Просто враг, с которым им довелось столкнуться сегодня, оказался иным. Тем колдовством, о котором отец рассказывал зимними вечерами, эта сила уже не исчерпывалась. Эта мысль промелькнула быстрее удара сердца, но ее оказалось достаточно, чтобы вместе с надеждой исчезло последнее право на растерянность. Если люди сейчас увидят павшего монаха и решат, будто победа уже пришла сама собой, строй рассыплется раньше, чем осаждающие успеют сделать еще десяток шагов. Райн резко выпрямился в стременах, оглядел своих людей — знакомые лица, покрытые дорожной пылью, потом и копотью, напряженные взгляды, обращенные то к стенам, то к далекой черной фигуре, — и почувствовал, что теперь каждое его слово весит не меньше, чем удар меча.
— Не смотреть туда! — голос прозвучал неожиданно твердо, перекрыв шум осады. — Смотрите перед собой! Пока хоть один из них стоит на ногах — бой не окончен! Держать строй! Не отдавайте им ни пяди земли!
Он видел, как люди невольно оглянулись в сторону упавшего монаха, как по рядам пробежало едва заметное колебание — совсем человеческое, понятное, рожденное той же надеждой, что только что обманула его самого, — и тем сильнее испытал уважение к тем, кто уже через мгновение вновь опустил копья, поправил щиты, сомкнул плечи с соседями и без лишних слов вернулся к своей тяжелой работе. Именно работе, потому что бой давно перестал быть тем красивым поединком. Никто больше не думал о славе, не искал случая показать ловкость или заслужить чью-то похвалу. Осталось лишь одно упрямое, почти ремесленное усилие — сделать еще шаг, выдержать еще несколько мгновений, не позволить усталости оказаться сильнее долга. Время потеряло всякий смысл. Солнце ползло по небу, кольчуги становились все горячее, пот высыхал быстрее, чем успевал выступить вновь, а людям начинало казаться, будто они сражаются уже не часы, а целую человеческую жизнь.

И именно тогда, когда молчание усталости стало почти таким же тяжелым, как молчание самих осаждавших, где-то на правом крыле, среди ирландцев, поднялся негромкий голос. Он прозвучал так хрипло, словно человек сначала не собирался петь вовсе, а просто хотел поддержать собственное дыхание размеренным ритмом, но старая походная мелодия сама сорвалась с губ. К ней осторожно присоединился второй голос, потом третий, и вскоре песня, рожденная не приказом, а общей потребностью людей не чувствовать себя одинокими среди этого бесконечного испытания, медленно поплыла вдоль строя. Она не заглушала шум осады и не делала сердца смелее чудесным образом, но возвращала каждому простую человеческую память о доме, о родной земле, о тех, ради кого они продолжали стоять здесь, несмотря на усталость, страх и почти безумную настойчивость врага. И, слушая, как все больше голосов вплетается в этот неспешный напев, Райн вдруг понял: пока живые способны петь рядом друг с другом, у них остается то, чего не сможет поднять из могилы ни один чародей.

Спустя час над полем наконец воцарилась та тишина, которая всегда приходит не сразу после большого испытания, а медленно, словно и сама не верит, что ей снова позволено существовать. Песня умолкла не потому, что кто-то оборвал ее на полуслове, а потому, что один голос за другим постепенно стихал, уступая место тяжелому дыханию людей. Казалось, вместе с последними звуками песни из тела ушло все, что еще несколько часов назад заставляло его двигаться. Осталась одна лишь тяжесть. Она поселилась в плечах, налившихся свинцом от бесконечной работы мечом, в пояснице, затекшей от долгой езды и еще более долгого боя, в руках, которые теперь неохотно разжимались, будто ладонь успела срастись с рукоятью. Но сильнее всего устал разум. Он все еще не соглашался принять увиденное. Где-то внутри продолжала жить упрямая уверенность, что сейчас непременно обнаружится ошибка, объяснение, простая причина, которая вновь сделает мир понятным. Ведь не может же быть иначе. Не может человек умереть, а сотни существ, повиновавшихся его воле, даже не заметить этого.
Последние очаги сопротивления уже были подавлены, и теперь над истоптанной землей слышались лишь команды собирать раненых, ржание испуганных лошадей, скрип распахиваемых ворот Баркли да стук колес повозок, которые спешно выкатывали из крепости. Райн не торопился двигаться навстречу хозяевам замка. Он сидел в седле, опустив руку на шею жеребца, чувствуя, как тот тяжело и часто дышит. Под кольчугой собственная рубаха прилипла к спине, плечи налились свинцовой тяжестью, а пальцы, привыкшие к эфесу  за многие часы, теперь словно забыли, что их можно разжать. Он медленно оглядел своих людей. Кто-то уже помогал перевязывать товарища, кто-то молча пил воду, передавая бурдюк соседу, словно это было важнее любого торжества. Ирландцы, еще совсем недавно бывшие чужаками на этих землях, без лишних слов поддерживали под руки раненых защитников Баркли, а те принимали эту помощь так естественно, будто знали друг друга с детства. Эта простая картина неожиданно тронула Райна сильнее самой победы.

Ворота Баркли открывались медленно. Старые дубовые створы скрипели так тяжело, словно сама крепость с трудом переводила дух после долгой осады. Из полумрака проезда один за другим начали выходить люди, измученные не меньше тех, кто пришел им на помощь, и только потом показался Гиллеспи. Он шел без шлема, с распущенными волосами, потемневшими от пота, копоти и дорожной пыли, кольчуга его была местами разорвана, на левом рукаве темнело засохшее пятно крови, но шаг оставался твердым, а подбородок — по-прежнему чуть насмешливо поднятым, словно судьбе за сегодняшнее утро так и не удалось выбить из него упрямства. Гиллеспи остановился в нескольких шагах, долго смотрел на Райна, будто проверяя, настоящий ли тот стоит перед ним или лишь привиделся после бессонной ночи, потом шумно выдохнул и усмехнулся той кривой улыбкой, которая всегда появлялась у него раньше любых приветствий.
— А я уж начал думать, кузен, что ты решил дождаться, пока мы сами управимся.
Райн почувствовал, как уголки губ сами собой дрогнули, хотя сил на улыбку почти не осталось.
— Хотел дать тебе случай прославиться без моей помощи. Да вижу, не вышло.
— Не вышло, — согласился Гиллеспи, переводя взгляд на поле. — Пришлось делиться славой.
Несколько мгновений оба молчали. Не потому, что нечего было сказать. Просто существовали минуты, когда любое слово становилось меньше пережитого. Они стояли плечом к плечу и смотрели на людей, медленно возвращавшихся к жизни. Кто-то уже разводил костры прямо во дворе крепости. Из ворот выкатывали бочки с водой. Женщины, забыв об осторожности, спешили навстречу своим мужьям, сыновьям и братьям, останавливались на полпути, всматривались в лица, словно боялись ошибиться, а потом либо бросались обнимать найденного человека, либо продолжали искать дальше. Эта картина отзывалась в душе странной смесью облегчения и горечи. Победа никогда не приходит одна. Она всегда приводит с собой тех, кого уже не дождутся. Гиллеспи шумно выдохнул, будто вместе с воздухом наконец выпускал из груди напряжение всей этой ночи, и покачал головой.
— Спасибо, кузен.

Эти слова прозвучали негромко, почти устало, без всякой торжественности, и потому Райн почувствовал себя неловко. Благодарность всегда казалась ему чем-то странным, когда речь заходила о вещах, которые невозможно было не сделать. Cила существует лишь затем, чтобы отвечать на чужую беду. Если начинаешь ждать за это благодарности, значит, давно перестал быть лордом и превратился в торговца собственными обязанностями. Поэтому он лишь устало усмехнулся, продолжая смотреть туда, где двое ирландцев помогали подняться пожилому арбалетчику Баркли.
— Не благодари меня. Будь на моем месте Даннотар, а на твоем — я, ты бы примчался точно так же. И не ради меня. Ради того, чтобы завтра не пришлось отбивать уже собственные стены.
Гиллеспи негромко хмыкнул. Усмешка вышла короткой и усталой, но настоящей.
— Верно. Роб потом неделю ворчал бы, что воспитал засранцев.
При упоминании отца Райн невольно улыбнулся уже по-настоящему. Перед глазами почти сразу возник магистр — живой, широкоплечий, с привычкой смотреть исподлобья всякий раз, когда кто-нибудь начинал произносить красивые речи вместо того, чтобы делать дело. Отец действительно сказал бы именно так. Не «молодцы». Не «горжусь вами». Именно «засранцы». И чем больше Райн думал об этом, тем отчетливее ощущал, что сейчас отцовское присутствие почему-то чувствуется сильнее, чем за все последние месяцы. Наверное, потому, что вопросы снова были из тех, на которые тот всегда находил ответы.

Он медленно перевел взгляд туда, где неподалеку от поваленной лестницы все еще лежал человек в черной рясе. Несколько солдат уже собирались перевернуть тело, но Кейр остановил их одним движением руки и теперь сам внимательно осматривал землю вокруг. Разведчик никогда не делал ничего просто так, и это тоже заставило Райна насторожиться. Все произошедшее продолжало казаться неправильным. Настолько неправильным, что разум вновь и вновь возвращался к одному и тому же мгновению. Черная фигура падает. Надежда вспыхивает в груди. И... ничего. Ни одна из тех тварей даже не замедляет шага. Словно человек умер уже после того, как перестал быть им нужен.
— Кейр сделал все как должно, — тихо проговорил он, не столько обращаясь к Гиллеспи, сколько пытаясь убедить самого себя. — Я видел, как тот упал... И ты видел.
Кузен не сразу ответил. Он тоже смотрел туда, где среди вытоптанной травы темнела ряса, и Райн заметил, как знакомо нахмурились его брови. Такой взгляд появлялся у Гиллеспи всякий раз, когда память цеплялась за что-то давно услышанное и никак не могла вытащить нужную мысль на свет.
— Видел, — произнес он наконец, и в одном этом слове не оказалось ни сомнения, ни утешения. — Потому и не понимаю.
Райн невольно усмехнулся уголком губ, но усмешка вышла усталой. Странное дело: услышать, что другой человек так же растерян, как и ты сам, иногда бывает страшнее, чем остаться наедине с собственными сомнениями. До этой минуты он еще мог надеяться, что упустил какую-нибудь мелочь, ошибся, не заметил чего-то в дыму и суматохе боя. Теперь же становилось ясно: видел Гиллеспи то же самое. Видел и не находил объяснения.
— А ведь все должно было закончиться там, — негромко сказал Райн, не сводя глаз с черной фигуры. — В тот самый миг.
— Должно было.

К ночи Даннотар уже угадывался впереди не глазами, а памятью. Сначала в темноте проступила тяжелая громада прибрежных скал, потом ветер окончательно переменился, перестав пахнуть нагретыми за день пустошами и наполнившись сырой, соленой свежестью Северного моря, которую невозможно спутать ни с чем на свете. Для Райна этот запах давно стал таким же признаком дома, как голос Катрионы или глухой рокот прибоя под стенами крепости. Казалось, сама земля, устав ждать своих людей, первой протягивала им навстречу холодное дыхание.
Отряд невольно подобрался. Люди ехали уже молча, не потому что силы окончательно оставили их, а потому что молчание перед возвращением всегда бывает особенным. За долгую дорогу каждый успел переговорить, сколько хотел, пересказать увиденное, выслушать очередную байку Джейми, посмеяться над тем, как один из ирландцев уверял, будто шотландские дороги придумал сам дьявол, чтобы грешникам легче было привыкать к аду, и даже Кейр позволил себе несколько сухих замечаний, от которых смеялся весь строй. Теперь же слова сделались ненужными. Дом уже стоял впереди, хотя в темноте его еще невозможно было различить, и каждый словно заранее примерял на себя тот покой, которого еще не достиг.
Райн поднял голову. Даннотар всегда появлялся внезапно. Сначала казалось, будто впереди лишь очередная каменная гряда, вырастающая из моря, но стоило дороге сделать последний изгиб, как над самым краем обрыва начинали вырисовываться знакомые очертания башен. Он успел заметить в одном из окон далекий огонек, едва различимый сквозь ночную дымку, и уголки губ сами собой дрогнули. Значит, не спят. Ждут.

Наверное, Катриона так и не легла, хотя он сам утром велел ей отдыхать и не тревожиться раньше времени. Он слишком хорошо успел узнать жену, чтобы поверить, будто она сумеет исполнить подобный приказ.
Небо все это время терпеливо удерживало дождь, словно не желая мешать людям добраться до дома, однако стоило башням Даннотара окончательно подняться над скалой, как ветер вдруг резко ударил с моря. Он налетел неожиданно, одним широким порывом, сорвал с волн холодную водяную пыль, и почти сразу тяжелые капли застучали по плащам, по шлемам, по лошадиным крупам. Дождь не начинался — он словно обрушился целиком, густой, косой, сердитый, такой, каким умеет быть только северное море, когда решает напомнить человеку, кто здесь настоящий хозяин.
Джейми первым выругался вполголоса, торопливо натягивая капюшон, но через мгновение сам же расхохотался, потому что смысла в этом уже не было никакого. Вода лилась с такой щедростью, что промокнуть успели все сразу. Один из ирландцев безнадежно посмотрел на плащ, облепивший его, словно мокрая тряпка, сплюнул дождевую воду и громко заявил, что теперь наконец понимает, почему шотландцы такие упрямые: «Попробуй поживи под таким небом да не ожесточись». Смех прокатился по колонне неожиданно легко. Усталость никуда не исчезла, но дождь смывал с людей дорожную пыль, кровь минувшего дня, липкий пот бессонной ночи и вместе с ними будто отнимал последние остатки напряжения. Через несколько минут весь отряд выглядел одинаково жалко: плащи потемнели и тяжело прилипли к плечам, волосы выбились из-под капюшонов, вода стекала по лицам, по бородам, по рукавицам, а копыта месили густую грязь так старательно, что Джейми, посмотрев сначала на себя, потом на Райна, с показным сокрушением покачал головой.
— Райн... если ее милость выйдет встречать нас прямо во двор, прикажи уж сразу загнать нас в хлев. Чего зря людей смущать? Свиньи, глядя на такую компанию, еще, чего доброго, решат, будто это к ним дальняя родня пожаловала.
Райн невольно улыбнулся. Он даже не сразу нашелся с ответом, потому что, взглянув вокруг, вынужден был признать: Джейми был удивительно близок к истине. Кейр, всегда аккуратный до занудства, выглядел так, словно последние полдня валялся в болотной жиже; один из ирландцев успел где-то потерять шапку, и теперь мокрые рыжие волосы облепили его лицо не хуже водорослей, а сам Райн, судя по тому, как вода непрерывно стекала с рукавов и подбородка, мало чем отличался от собственных людей.
— Не льсти себе, — наконец проговорил он, стараясь удержать совершенно неуместный смех. — Хорошая свинья все же знает цену чистой соломе. Мы же, по-моему, решили привезти на себе сюда половину дорог.

Этого оказалось довольно. Люди засмеялись — сперва негромко, устало, потом уже свободнее, словно дождь смывал не только дорожную грязь, но и все, что накопилось за последние двое суток. Даже Кейр, обычно скупой на любые проявления веселья, едва заметно качнул головой, а Джейми, почувствовав, что благодарная публика у него наконец появилась, немедленно расправил плечи.
— Это потому, Райн, что дороги жалко было бросать одних. Подумали мы всей честной компанией: пропадут ведь без добрых людей. Вот и привезли с собой. Пущай теперь живут в Даннотаре.
— Тогда, — сухо заметил Кейр, не меняя обычного выражения лица, — конюхам придется сначала чистить не лошадей, а тебя.
— Меня? — возмутился Джейми с таким искренним негодованием, будто услышал величайшую несправедливость на свете. — Меня уже поздно. Тут, брат, разве что скобель понадобится. Да и тот, боюсь, сломается прежде, чем доберется до моей благородной шкуры.
От этих слов смех покатился уже по всему небольшому отряду, и Райн вдруг поймал себя на мысли, что именно так и возвращаются домой люди, которым посчастливилось остаться живыми. Не торжественными речами. Не победными криками. А усталыми шутками, над которыми никто другой, быть может, и не улыбнулся бы, зато здесь, под холодным дождем, они казались драгоценнее любого королевского дара.

Даннотар был уже совсем близко. Факелы над воротами дрожали под порывами ветра, освещая мокрые стены золотистыми пятнами, а дозорные, заметив возвращающийся отряд, уже спешили распахнуть тяжелые створки. Скрип цепей прозвучал для Райна почти музыкой. За этими стенами кончалась не только дорога. Заканчивалось непрерывное ожидание новой тревоги. Он въехал во двор первым. Конь устало опустил голову, словно тоже понимал, что путь наконец завершился. Камни внутреннего двора блестели под дождем, вода шумела в водостоках, факелы чадили, не желая мириться с ветром, а навстречу уже выбегали люди — стражники, конюхи, слуги, каждый со своим делом, но с одинаковым выражением облегчения на лицах. Райн перекинул ногу через седло и спрыгнул на землю. Сапоги сразу утонули в холодной грязи, плащ тяжелым грузом лег на плечи, вода стекала с волос за ворот, однако он вдруг с неожиданной ясностью почувствовал, что стоит дома. Не в крепости, не в подаренных королевой стенах, а именно дома — там, где люди ждут не лэрда Даннотара, а просто Райна. И после всего пережитого за эти долгие сутки это чувство оказалось самым драгоценным из всех, что могла подарить ему шотландская ночь.

Подковы еще глухо стучали по мокрому камню внутреннего двора, когда Райн понял, что дорога наконец отпустила его. Не сразу – она вообще неохотно расставалась с человеком, которого двое суток держала в седле, заставляя забыть разницу между днем и ночью, тревогой и покоем, – но в ту самую минуту, когда тяжелые створки ворот сомкнулись за последним всадником, ветер, до сих пор безраздельно принадлежавший морю, уже не казался враждебным, а шум дождя перестал быть еще одной помехой в бесконечной череде испытаний и превратился в самый обыкновенный дождь, шумевший по кровлям Даннотара. Конь под ним устало опустил голову, словно тоже почувствовал, что путь окончен, и Райн, похлопав ладонью по мокрой шее верного жеребца, медленно вынул ногу из стремени. Стоило сапогам коснуться скользких камней двора, как усталость, все это время терпеливо ждавшая своего часа, тяжело легла на плечи. Пока он сидел в седле, тело еще помнило службу, теперь же каждая мышца словно одновременно вспомнила, сколько часов прошло без настоящего отдыха.
Он еще не успел выпрямиться, как сквозь шум дождя уловил быстрые шаги. Не торопливые до безрассудства – Катриона никогда не позволяла чувствам окончательно победить достоинство, – но достаточно поспешные. Он поднял голову и невольно улыбнулся. В такие мгновения Райн всякий раз думал, что дом – это вовсе не стены, пусть даже подаренные самой королевой, не башни, не крепкие ворота и не утес над морем. Дом всегда имеет человеческое лицо. Пока тебя кто-то ждет, дорога действительно куда-то ведет.
– Хвала богам, вернулся, целый и невредимый. Баня ждёт, любовь моя, и ужин тоже.
Она обхватила его обеими руками с такой силой, будто хотела убедиться, что он действительно стоит перед ней, а не привиделся, и прежде чем кто-либо из собравшихся успел деликатно отвернуться, поцеловала так откровенно и жадно, что у Райна мелькнула совсем не подобающая лэрду мысль: пожалуй, если бы сейчас во двор собственной персоной вошла королева Елизавета, ей пришлось бы немного подождать. Дождь стекал по их лицам, смешиваясь с соленым вкусом моря, промокшие плащи тянули к земле, а где-то совсем рядом

Джейми, человек от природы сострадательный исключительно к самому себе, негромко простонал:
– Ну всё... Теперь ужин точно остынет.
Райн рассмеялся прямо ей в губы. Смех вышел усталым, хриплым, но таким живым, что он сам удивился, как легко исчезло напряжение. Отстранившись ровно настолько, чтобы видеть лицо Катрионы, он коснулся лбом ее лба, ощущая знакомый запах волос, дыма из большого зала и каких-то душистых трав. Ради этого, наверное, и стоило возвращаться из любых дорог.
– Осторожнее, – пробормотал он, не скрывая улыбки. – Ты сейчас обнимаешь не мужа, а целый тракт от Баркли до Даннотара. Если хорошенько меня отжать, можно будет заново наполнить ров вокруг замка.
Только теперь Райн позволил себе впервые по-настоящему оглядеться. Во дворе уже хлопотали конюхи, принимая измученных лошадей, слуги спешили помочь людям избавиться от насквозь промокших плащей, Росс стоял немного поодаль, а возле ворот толпились любопытные мальчишки, изо всех сил стараясь выглядеть так, будто вовсе не выбежали посмотреть на возвращение отряда. Лица были знакомыми, почти родными, и потому отсутствие одного человека заметилось сразу, без всяких усилий, словно в привычной мелодии вдруг исчезла одна необходимая нота. Райн медленно перевел взгляд на Катриону.
– А где Хэмиш?
Вопрос прозвучал спокойно, но внутри уже шевельнулось беспокойство. Не тревога человека, ожидающего беды, – за последние дни он научился отличать ее от всего остального, – а то почти семейное недоумение, которое возникает, когда кто-то, кто всегда встречал тебя первым, вдруг не оказался на своем обычном месте.

Катриона тяжело вздохнула.
– Росс говорит, взял лошадь и к жене уехал. Так. Поняла, сейчас, дай собраться с мыслями. Утром пошла с женщинами по чернику, а там – Морвен. Не лично, в дереве, но всё равно морочить пыталась. Пришлось разобраться, закрыть ей хотя бы этот путь, ворожбой, потому что как иначе-то. Хэмиш, как обычно принялся ворчать, что ворожба ребёнку вредит. Ну я не удержалась и ответила, потому что ну не врежу я ребёнку! Ни за что не повредила бы! А он ответил, про материнство. И я ответила, про всё сразу. А там он сплюнул и уехал. Получается, довела... Он с ночи смурной был, а тут ещё и я добавила. Зря, конечно, обидела. Он же не со зла... виновата. Но оно копится!
Она замолчала, и в этом молчании Райн услышал куда больше, чем в самих словах. Он слишком хорошо знал обоих, чтобы принять ее признание за полную правду. Хэмиш был упрям, как старая сосна на утесе, и столь же плохо умел прятать тревогу под сердитым ворчанием. Катриона тоже редко уступала, если была убеждена в своей правоте. Подобные ссоры никогда не рождаются из одной неосторожной реплики, они долго собирают в себе невысказанное, пока однажды не находят повод выйти наружу. Райн медленно отвернулся, сплюнул на мокрый камень двора и почувствовал, как усталость, еще мгновение назад готовая окончательно придавить его к земле, бесследно отступает. Сон, баня, горячая еда — все это вдруг оказалось делом завтрашнего дня. Сейчас существовало только одно обстоятельство: Хэмиш никогда не уезжал, хлопнув дверью, если не носил в душе что-то куда тяжелее простой обиды.
– Коня, – негромко сказал он, не повышая голоса, но так, что ближайший конюх уже сорвался с места. – Самого свежего. И без седельной сумы. Налегке пойду.

Он снова посмотрел на Катриону и прикрыл глаза. Шум двора – людские голоса, ржание лошадей, звон сбруи, плеск дождя – не исчез, а лишь отступил куда-то на самый край сознания. Искать человека по ветвям Древа следует не лицом и не именем. Лицо может измениться, имя — скрыться, а вот связь, соединяющая человека с миром, остается прежней, пока он жив. Нужно лишь перестать слушать собственные мысли и позволить памяти самой найти нужную тропу. Перед внутренним взором медленно проступала знакомая сеть. Не карта дорог, не очертания земель, а бесконечное переплетение живых ветвей, уходящих сквозь холмы, леса, реки и людские судьбы. Одни мерцали спокойно, другие дрожали, словно натянутые струны. Райн не искал Англию. Не искал приграничье. Он искал Хэмиша – человека, с которым прошел слишком много дорог, чтобы перепутать его след с чьим-либо еще. И вскоре одна из ветвей отозвалась. Тяжелая. Неподвижная. Пропитанная тоской, которая редко приходит от гнева и почти всегда – от сожаления.
Райн открыл глаза как раз в ту минуту, когда конюх подвел свежего гнедого жеребца. Он привычным движением взял поводья, вскочил в седло и, не тратя времени на объяснения, тронул коня.  Дождь все так же стучал по крышам Даннотара, когда конь вынес его за ворота. Для любого другого дорога к английскому приграничью заняла бы долгие часы, но Райн уже не смотрел на обычный тракт. Он держался той невидимой ветви великого Древа, которая связывала родичей крепче любых дорог. Мир вокруг словно становился прозрачнее, привычные расстояния теряли свою власть, а память сама вела коня от одной незримой развилки к другой, пока впереди, среди темной дождливой ночи, не проступил теплый свет одинокой таверны.

Таверна встретила его тем самым теплом, которое после многочасового дождя кажется едва ли не чудом. Пахло сырыми плащами, дымом торфяного очага, жареным луком, овечьим жиром, кислым элем и мокрой шерстью собак, лениво растянувшихся у огня. За дальними столами негромко переговаривались люди, кто-то смеялся, кто-то спорил о цене овса, но все эти голоса сливались в один ровный гул, привычный каждому путнику, и только один человек сидел так неподвижно, будто шумный зал существовал отдельно от него. Хэмиш не поднял головы, когда скрипнула дверь. Лишь перевел взгляд, убедился, что вошел именно Райн, после чего коротко кивнул и снова посмотрел в кружку, где уже давно не осталось ничего, кроме тонкой пенной полоски на стенках. По этому одному движению Райн понял больше, чем сказал бы любой рассказ. Если бы Хэмиш хотел спрятаться, он давно бы уехал дальше. Если остался здесь, значит, сам надеялся, что кто-нибудь за ним придет. Райн молча стянул с плеч мокрый плащ, бросил его на лавку и тяжело опустился напротив. Скамья жалобно скрипнула. Он вдруг почувствовал, насколько пуст внутри. Не сердцем — желудком. Последний раз он ел еще вчера, задолго до боя, и теперь организм, убедившись наконец, что вокруг нет ни тревоги, ни мертвецов, вспомнил о самых простых человеческих нуждах.
– Хозяин! – окликнул он. – Горячей похлебки. Горячего вина с пряностями. И мяса. Побольше. Если оно еще бегает по двору, сперва поймайте, потом жарьте. Ждать согласен.
По залу прокатился добродушный смешок, а хозяин, окинув Райна взглядом с головы до ног, понимающе хмыкнул.
– Судя по виду, милорд, вам бы сначала в котел залезть.
– Если в нем уже плавает мясо, я готов рассмотреть предложение.
Даже Хэмиш едва заметно дернул уголком рта, но улыбка тут же исчезла, словно ему показалось неправильным смеяться именно сегодня. Потом пришла еда, и некоторое время существовала только она. Райн не спешил. Он ел неторопливо, словно вместе с каждой ложкой густой похлебки возвращал себе силы, оставленные где-то между Баркли и Даннотаром. Горячий бульон пах луком, перловой крупой и бараниной, вино медленно разгоняло холод по груди,мясо оказалось жестковатым, но после двух суток похода могло бы показаться пиром и куда более суровому человеку.  Он замечал, что и Хэмиш понемногу перестает сидеть неподвижной каменной глыбой: сначала взял ложку, потом отломил кусок хлеба, потом наконец опустошил кружку, которую до этого только вертел в руках. Иногда их взгляды встречались поверх стола, но оба всякий раз снова уходили к тарелкам. Райну не хотелось торопить этот разговор. Молчание между близкими людьми тоже умеет работать, если не мешать ему. Оно медленно снимает лишнюю горечь, оставляя только то, что действительно заслуживает быть произнесенным.

Лишь когда от похлебки остался один густой след на дне миски, а трактирщик без лишних вопросов снова подлил горячего вина, Райн откинулся на спинку скамьи, согревая ладони о теплую кружку. Теперь голод перестал заслонять собой все остальное, и мысли сами вернулись туда, ради чего он проделал эту ночную дорогу. Он долго смотрел на огонь, слушал, как дождь негромко барабанит по крыше, и думал, что, наверное, именно так выглядит усталость человека, прожившего слишком длинную жизнь: не в морщинах, не в седине, а в том, как долго он собирается с силами, прежде чем сказать простую правду. Поэтому, когда он наконец нарушил молчание, вопрос прозвучал так спокойно, будто был продолжением всего предыдущего вечера.
– Ну?
Родич не ответил сразу. Он провел большим пальцем по краю кружки, наблюдая, как тонкая струйка вина медленно возвращается обратно, потом поднял глаза на Райна, и тому вдруг вспомнилось, сколько раз он видел этот взгляд. Так Хэмиш смотрел всякий раз, когда собирался сказать что-то неприятное, но необходимое. Он никогда не любил обижать людей и потому всегда сначала убеждался, что молчать было бы хуже.
–Ты ведь думаешь, будто мы поссорились из-за сегодняшнего утра, – произнес он наконец негромко, и Райн, не перебивая, только слегка качнул головой, позволяя ему самому вести мысль туда, куда она давно просилась. – Нет. Сегодня просто прорвало то, что копилось давно. Катриона добрая женщина. Я не слепой и не безумец, чтобы этого не видеть. Она людей жалеет, своих не бросает, тебя любит так, что это и слепому заметно. Только мне от этого не легче.

Он снова замолчал, не потому что искал слова – слова были найдены давно, – а потому что каждое из них неизбежно задевало человека, которого Райн сам выбрал своей семьей. Райн слушал, не испытывая желания возразить. Он слишком уважал Хэмиша, чтобы перебивать раньше времени, и слишком любил Катриону, чтобы не чувствовать, как внутри уже рождается желание защитить ее. Пришлось почти силой удержать себя. Не затем он приехал сюда, чтобы выиграть спор. Если уж искать правду, то сначала следует позволить ей прозвучать целиком.
– Она не умеет жить тихо, – продолжил Хэмиш, глядя уже не на Райна, а в огонь, словно говорил скорее самому себе. – Куда ни придет – всюду непременно окажется в самой середине дела. Если спор – она уже там. Если беда – она первой полезет. Если кто-то затеял опасную глупость – непременно решит, что исправить ее должна именно она. Сегодня было дерево. Завтра будет еще что-нибудь. А послезавтра опять найдется причина, по которой без нее никак нельзя. Может быть, так и надо нынешнему миру... может, я уже стар и ничего не понимаю. Только я прожил достаточно долго, чтобы знать: человек редко ищет беду. Куда чаще беда начинает искать человека, который уверен, будто сумеет со всем справиться.
Райн медленно вдохнул. Он невольно вспомнил сегодняшний морок на дороге, запах духов Морвен, ветви Древа, по которым пришлось искать настоящую тропу, и не смог честно сказать самому себе, что Хэмиш совсем неправ. Катриона действительно никогда не отходила в сторону, если видела опасность. Именно это он в ней любил. Именно этого временами и боялся.
–А еще... – Хэмиш устало потер лоб, будто именно эта мысль давалась тяжелее остальных, – я не доверяю ведьмам. Хоть убей – не доверяю. Не потому, что каждая из них непременно творит зло. Нет. Просто колдовство всегда требует платы, даже если сначала кажется подарком. И когда вижу, как она берется за ворожбу так же спокойно, как другая женщина взялась бы за прялку, внутри у меня все переворачивается. Не на нее я сержусь, Райн. На мир сержусь, в котором честной женщине приходится разговаривать с тем, с чем человеку разговаривать вовсе не следовало бы.

Он поднял взгляд, и в глазах его не было ни злобы, ни презрения, только глубокая, упрямая печаль человека, который искренне боялся за тех, кого любил.
– Я хотел для тебя другой жены. Не потому, что Катриона дурная. Нет. Потому что думал: ты и без того всю жизнь будешь ходить рядом с бурями. Хотелось верить, что хотя бы дома тебя будет ждать тихая гавань. А вышло так, что буря сама переступила порог твоего дома... и я до сих пор не знаю, сумеет ли хоть один человек на свете удержать ее в узде, даже если этот человек – ты.
Хэмиш надолго замолчал. Огонь в очаге осел, одно из поленьев с сухим треском переломилось пополам, и трактирщик, проходя мимо, машинально подбросил еще дров, даже не вмешиваясь в разговор. Вспыхнувшее пламя на миг высветило усталое лицо, и Райн вдруг подумал, что за последние годы тот словно стал ниже ростом.
– И еще одно, – проговорил Хэмиш не сразу, продолжая смотреть в огонь так, будто именно там прятались самые неприятные слова. – Вот этого я ей простить никак не могу, хоть и понимаю, что, может статься, вовсе не мое это дело. Она все время что-нибудь устраивает. Все время за чем-нибудь следит. Все время решает, кому что надлежит делать. Ей мало заботиться – ей непременно надо управлять. Не только тем, что действительно требует крепкой руки, а всем подряд. Сегодня кухня, завтра дозор, послезавтра конюшня, потом люди, потом чужие споры, потом опять какая-нибудь беда, в которую она непременно влезет прежде остальных. Смотришь – и диву даешься: неужто Господь сотворил этот мир столь неумело, что без Катрионы он непременно развалится?

Райн не ответил. Он невольно вспомнил, как Катриона еще недавно распоряжалась особняком. Тогда это казалось ему естественным продолжением ее характера. Теперь же, слушая Хэмиша, он впервые попытался взглянуть на те же самые поступки чужими глазами и понял, что родич говорит не о власти как таковой, а о невозможности остановиться.
– Дом ведь, Райн, – продолжал Хэмиш уже совсем тихо, – держится не только на том, что в нем все ладно устроено. Дом держится еще и на том, что люди иногда позволяют друг другу жить своим умом. Не всякую мелочь надо поправлять. Не всякую ошибку надо предупреждать. Не каждого человека следует вести за руку, пока он сам способен идти. А она... – кузен медленно покачал головой. – Будто не умеет иначе. Будто ей тяжело поверить, что мир проживет хотя бы один день без ее вмешательства.
Он взял кружку, сделал маленький глоток горячего вина и некоторое время сидел молча, согревая ладони о теплое дерево, словно и сам сомневался, стоит ли произносить следующую мысль. Когда же наконец поднял глаза на Райна, в них не было ни раздражения, ни торжества человека, уверенного в собственной правоте. Там жила лишь усталая тревога.
– И вот чего я боюсь больше всего. Не ведьмовства даже. Я боюсь, что однажды ей станет важнее держать все нити в своих руках, чем просто жить. Что она так и будет всю жизнь распоряжаться, спасать, исправлять, вмешиваться, принимать решения за себя и за других... а потом вдруг оглянется и увидит, что годы прошли. Скажи мне, когда она успеет просто быть твоей женой? Когда успеет стать матерью вашему ребенку? Когда успеет посидеть рядом с тобой у очага не потому, что надо что-то обсудить, решить или распорядиться, а потому, что муж вернулся домой и ей достаточно просто положить голову ему на плечо? Иногда мне кажется, будто рядом с ней нужны не люди, а деревянные куклы, которые будут двигаться так, как она решила. А ведь ты не кукла, Райн. И, даст Бог, ваш ребенок тоже ею не станет.

Родич тут же опустил взгляд, будто сам испугался резкости последних слов. Он не стукнул кулаком по столу, не повысил голоса и не пытался убедить Райна любой ценой. Напротив, казалось, он жалел уже о том, что произнес это вслух, но не мог позволить себе солгать человеку, которого любил слишком давно. Райн же продолжал молчать, ощущая, как вместе с жаром очага в нем медленно поднимается совсем другое тепло – тяжелое, тревожное, заставляющее не искать немедленного ответа, а впервые за долгое время честно задуматься, где проходит та тонкая грань между заботой о людях и желанием прожить их жизнь вместо них. Он слишком хорошо усвоил, что самые тяжелые разговоры редко выигрываются удачными доводами. Их вообще нельзя выиграть. Можно только выслушать человека до конца и понять, откуда растет его боль. Он смотрел на огонь, лениво пожиравший толстое полено, и думал, что если бы за этим столом сидел кто-нибудь другой, он уже давно рассердился бы, поднялся, хлопнул дверью или, по меньшей мере, принялся защищать Катриону с тем жаром, с каким всегда защищал своих. Но напротив сидел Хэмиш. Именно поэтому спорить сейчас казалось почти кощунством.
Он медленно поднял кружку, сделал маленький глоток горячего вина, чувствуя, как пряности наконец перебивают во рту привкус дорожной пыли, и только тогда спокойно спросил:
– Ты вернешься?

Вопрос получился удивительно простым. Не в Даннотар – домой. Потому что именно так Райн всегда понимал замок на утесе, каким бы новым он ни был для их рода. И, задавая этот вопрос, он вдруг с неприятной ясностью осознал, что боится ответа сильнее, чем ожидал. За последние месяцы он привык думать о Хэмише как о чем-то неизменном, вроде самого моря под стенами крепости. Родич мог ворчать, сердиться, спорить до хрипоты, но всегда оставался рядом. Мысль о том, что однажды он действительно уйдет, неожиданно показалась почти такой же невозможной, как представить Даннотар без скал. Хэмиш долго не отвечал. Он сидел, обхватив ладонями кружку, и смотрел в темную глубину вина так, словно надеялся увидеть там иной ответ. Потом медленно покачал головой.
– Не сейчас.
Эти два слова прозвучали тихо, без вызова, и именно поэтому ударили сильнее.
– Сперва поеду в Портенкросс. Дом надо посмотреть. Людей.
Он ненадолго замолчал, и Райн заметил, как родич невольно провел ладонью по столешнице, словно приглаживая невидимые шероховатости. Так Хэмиш всегда делал, когда пытался подобрать слова особенно осторожно.
– Не потому ухожу, что на тебя сержусь. И не потому, что не желаю видеть Катриону. Господь мне свидетель, я ей зла не хочу. Просто... тяжело мне.
Он поднял взгляд, и в нем не было ни гнева, ни упрямства – только усталость человека, которому собственное решение причиняет боль не меньше, чем тем, кого оно касается.
– Тяжело каждый день смотреть, как ты живешь той жизнью, которой я для тебя не желал. Может, я ошибаюсь. Может, через год ты посмеешься надо мной, а я первым признаю свою дурь. Я бы всей душой хотел оказаться неправ, Райн. Но пока сердце мое говорит иначе. И если останусь рядом, начну вмешиваться. Стану ворчать. Давать советы, которых никто не просил. Сердиться. А потом, чего доброго, и вовсе наговорю такого, чего уже не воротишь.

Хэмиш слабо улыбнулся, и эта улыбка вышла печальнее любого вздоха.
– Лучше уж уехать самому, пока между нами не выросло то, что потом не перешагнешь. Я всегда буду твоим родичем. Всегда приеду, если позовешь. Всегда встану рядом, если придет беда. Но сейчас... дай немного пожить со своими мыслями. Может, Господь за это время кого-нибудь из нас двоих и вразумит. Не знаю только, тебя... или меня.
Райн слушал, чувствуя, как вместе с огнем в очаге медленно оседает что-то внутри него. Он понимал, что спором этого вечера не исправить. Хэмиш уезжал не из обиды – он уезжал, потому что считал это единственным способом сохранить любовь к семье, не позволяя своим страхам превратиться в ежедневную войну. И именно это делало его решение по-настоящему тяжелым. Райн медленно опустил взгляд на столешницу, где круги от горячих кружек уже успели потемнеть на старом дубе, потом поставил свою кружку рядом, переплел пальцы и тяжело уронил на них лоб. От раскаленного очага по-прежнему тянуло приятным теплом, за окнами не переставал шуметь дождь, кто-то негромко смеялся у соседнего стола, трактирщик спорил с возчиком о цене овса – жизнь, как ей и полагалось, текла своим чередом, совершенно не замечая, что в эту минуту для Райна мир сделался немного иным.

Он вдруг с пугающей ясностью понял, что дело вовсе не в том, вернется ли Хэмиш завтра, через неделю или через месяц. Хуже было другое. Впервые за долгое время он почувствовал, что рядом больше не будет человека, которому можно молча передать половину собственной ноши, не объясняя, насколько она тяжела. Райн так привык ощущать его поблизости, что почти перестал замечать это чувство, как человек перестает замечать собственное дыхание. И только теперь, когда Хэмиш спокойно сказал, что уедет, оказалось, что вместе с ним уходит не просто еще один родич. Уходит та простая уверенность, что в самую скверную минуту достаточно обернуться – и рядом окажется человек, который если не найдет ответа, то по крайней мере разделит с тобой ответственность за его поиски. Он глубоко вздохнул, не поднимая головы. Усталость последних суток, тревога за Катриону, Морвен, Баркли, мертвецы, дорога, бессонная ночь – все это вдруг сложилось в один тяжелый камень, и Райн поймал себя на неожиданной мысли, что без Хэмиша мир не становится опаснее. Он становится сложнее. Потому что исчезает один из тех редких людей, которые умеют без лишних слов превращать запутанное в понятное, а тяжелое – хотя бы в разделенное на двоих. И от этой мысли было неожиданно горько.

19 июля 1559 г.

Райн проснулся так медленно, что не сразу понял, где заканчивается сон и начинается явь. Сознание возвращалось не рывком, как это бывало в последние месяцы, когда его из сна выдергивал пушечный залп, тревожный колокол или тяжелые шаги по каменной галерее, а спокойно, словно море во время прилива понемногу накрывало прибрежные камни, не торопясь и не требуя ничего взамен. Он еще не открывал глаз, но уже слышал Даннотар. Не тот Даннотар, который кричал, лязгал железом, гнал людей на стены или собирал во дворе вооруженных всадников, а другой — настоящий, тот, ради которого и стоило когда-то принимать эту суровую крепость в подарок от королевы. Сквозь толстые стены доносился глухой, почти домашний шум проснувшегося замка: где-то открыли тяжелые ворота, где-то прокатили по двору бочку, где-то конюх негромко выругался на слишком нетерпеливого жеребца, и тот ответил ему возмущенным ржанием, вызвав чей-то смех. Над всем этим, не заглушая ни одного звука, а связывая их между собой, дышало море. Его ровный, бесконечный прибой был таким привычным, что Райн вдруг подумал: наверное, именно так звучит время. Оно никогда не умолкает. Просто человек перестает его замечать.

Он открыл глаза и долго смотрел в потолок, по старым дубовым балкам которого медленно ползли солнечные пятна. Свет был уже совсем не утренний, не тот робкий, что крадется в комнату перед рассветом, а уверенный, теплый, летний. Солнце поднялось высоко и теперь без всякого стеснения заглядывало в окно, золотя стену, край сундука, брошенный на кресло плащ. Райн невольно нахмурился, пытаясь понять, сколько же он проспал, и, когда наконец соотнес положение солнца с тем, что помнил с детства, едва заметно покачал головой. Десять. Целых десять утра. Вчера, позавчера и все предыдущие дни к этому часу он успевал прожить маленькую жизнь: объехать стены, принять доклады, решить десяток чужих забот, поссориться с кем-нибудь из упрямцев, примириться с ним, отправить гонцов, проверить караулы, а если судьбе становилось скучно, то еще и ввязаться в очередную беду. Сегодня же мир, казалось, совершенно не заметил его отсутствия.
Мысль эта не задела самолюбия. Напротив, она неожиданно согрела сильнее июльского солнца. Еще совсем недавно ему казалось, будто все в Даннотаре держится на одном-единственном человеке, и стоит ему хоть ненадолго ослабить хватку, как камни сами начнут осыпаться в море, люди забудут свои обязанности, а беды, словно голодные вороны, слетятся со всех сторон. Теперь же крепость жила без него уже несколько часов, и ничто не рухнуло. Люди работали, лошади ждали своих седоков, рыбаки, должно быть, уже вернулись с уловом, женщины хлопотали у очагов, дозорные прохаживались по стенам, а море с тем же равнодушным постоянством било в подножие утесов, как било задолго до рождения Райна и будет бить тогда, когда о нем останутся только воспоминания. Он вдруг понял, что именно этого и добивался все последнее время, сам не отдавая себе в том отчета. Не того, чтобы каждый вопрос непременно решал лэрд. Совсем наоборот. Он строил не власть над людьми, а порядок, который позволит им жить даже тогда, когда самого лэрда нет рядом. Геометрия власти, о которой он столько размышлял, постепенно и вправду превращалась в геометрию безопасности. Не потому, что стены стали выше или пушек прибавилось, а потому, что каждый человек понемногу начинал знать свое место не из страха перед хозяином, а потому, что это место стало частью общего дома.

Он медленно повернул голову. Катриона спала совсем рядом, и утренний свет, пробившись между прядями волос, лег ей на лицо так мягко, что оно казалось почти прозрачным. Во сне исчезала вся та удивительная собранность, с которой она встречала каждый новый день, исчезало напряжение человека, привыкшего искать решение прежде, чем остальные успеют заметить саму беду. Осталась только молодая женщина, утомленная не меньше его самого, наконец позволившая себе забыть обо всем на несколько часов. Вчера они говорили до глубокой ночи — о Хэмише, о Морвен, о будущем, которого оба так упрямо добивались, сами порой не замечая, что живут уже не ради сегодняшнего дня, а ради какого-то далекого времени, когда ребенок сможет бегать по этим дворам, не оглядываясь на стены и сигнальные костры. Тогда, слушая Катриону, он впервые ясно понял, что она не гонится за бедами. Она просто еще не научилась жить в мире, где беды не требуют ее каждую минуту. Теперь же, глядя на ее спокойное лицо, Райн подумал, что, быть может, учатся они этому оба.
Внизу негромко захрапел Уриан. Дирхаунд растянулся на полу так, будто считал себя полноправным хозяином покоев, и во сне лениво дернул лапой, словно продолжал бежать по каким-то одному ему ведомым вересковым пустошам. Потом пес глубоко вздохнул, перевернулся на другой бок, коротко стукнув хвостом по сундуку, и снова затих, совершенно уверенный, что никакой опасности поблизости нет. Райн улыбнулся уже открыто. Он слишком хорошо доверял звериному чутью Уриана, чтобы не почувствовать в этой безмятежности особое удовольствие. Пес, переживший вместе с ним слишком многое, тоже позволил себе забыть о войне. И это казалось почти символом: если даже дирхаунд решил, что можно спать спокойно, значит, Даннотар действительно стал домом, а не только крепостью.

Ему вдруг совсем не хотелось вставать. Не от лени — с детства он не умел долго лежать без дела, — а потому, что впервые за долгое время он почувствовал драгоценную редкость мгновения, которое не просит ничего, кроме того, чтобы его прожили. Дела никуда не исчезли. Нужно было разбираться с новыми людьми, писать письма, проведать раненых, подумать о дозорах, о французах, о Ковенанте, о Морвен, которая едва не увела его с дороги, и еще о сотне вещей, без которых не обходится жизнь приграничного лэрда. Но все эти заботы терпеливо ждали за дверью, не ломясь внутрь, не требуя немедленного решения. И Райн неожиданно понял, что именно ради таких летних утр человек и строит замки, принимает клятвы, отбивает осады, не спит ночами и снова садится в седло, когда кажется, что сил уже не осталось. Не ради славы, не ради власти и даже не ради памяти потомков. Ради того, чтобы однажды проснуться в десять часов утра, услышать мирное дыхание моря, почувствовать рядом тепло любимой женщины, увидеть спящего у кровати пса и с тихой благодарностью признать, что мир, за который они столько сражались, пусть ненадолго, но наконец наступил.

Райн не сразу понял, что жена уже проснулась. Сначала рядом что-то едва слышно зашуршало, потом перина чуть прогнулась, когда Катриона лениво перевернулась на другой бок, еще не желая окончательно расставаться со сном, а следом по комнате разнесся такой сладкий, совершенно беззастенчивый зевок, что он невольно улыбнулся, не открывая глаз. Было в этом что-то удивительно домашнее, почти детское
– Какая околесица снилась-то!.. – сонно пробормотала Катриона, еще раз потянувшись так, что тихонько скрипнула кровать. Потом, видно, окончательно проснулась, потому что в голосе появилась веселая озадаченность. – Поверишь, объясняла Марион, зачем караси растут на кедрах.
Райн молчал всего мгновение, чувствуя, как смех, лениво дремавший где-то глубоко после всех тревог последних дней, вдруг сам собой начинает подниматься наружу. Он повернул голову, встретился с ее еще немного сонным взглядом и покачал головой с самым серьезным видом, какой только сумел изобразить.
– Смотря какие караси, – рассудительно произнес он, будто разговор касался предмета первостепенной важности. – Если речные – ни за что не поверю. Народ они степенный, к деревьям без надобности не лазают. А вот морские... с ними всякое бывает.
– Именно речные! – Катриона повернулась к нему, приподнявшись на локте, и воздела перст потолку. – Детали уходят, как всегда со снами бывает, но главный свой аргумент помню: потому растут, что мир – он удивителен и полон чудес, вот. И, кажется, совершенен и логичен тоже. Карась – он ведь почти как шишка. Чешуйки есть, и, хм... орехи внутри. Хотя, тогда получается, что на кедрах растут только самки. А самец... самцы, получается, и есть сами кедры. И вокруг птицы плавают... ох.
Она откинулась на подушку и рассмеялась тихо, качая головой.
– Не сон, а мечта михаилита. Но так ярко и связно!
Райн слушал, не перебивая, и с каждой новой подробностью чувствовал, как его лицо все труднее сохраняет подобающую случаю серьезность. После последних дней, когда каждое утро приносило то осаду, то мертвецов, то ведьмин морок, сама возможность лежать в теплой постели и совершенно всерьез рассуждать о том, почему речные караси растут именно на кедрах, казалась настолько драгоценной, что он боялся спугнуть ее даже смехом. Катриона говорила с той особенной убежденностью, которая остается у человека еще несколько мгновений после пробуждения, когда сон окончательно не отпустил и самые нелепые выводы продолжают казаться безукоризненно логичными, а он смотрел на нее и думал, что вчера вечером они пытались понять устройство семьи, спорили о долге, будущем и ответственности, а сегодня самым насущным вопросом внезапно стало различие между самцами и самками кедровых карасей. Мир, пожалуй, и впрямь был устроен удивительнее, чем полагали самые ученые люди.
– Нет, – наконец произнес Райн, пытаясь вернуть голосу серьезность и чувствуя, что проигрывает это сражение окончательно. – Вот теперь я начинаю понимать, почему отец всегда говорил, что самые опасные книги – ученые. Откроешь одну такую вечером, а к утру уже доказываешь всему свету, что караси созревают на кедрах, потому что чешуя – почти хвоя, а птицы предпочитают плавать исключительно из уважения к внутренней логике мироздания. Если кедры – самцы, а караси – самки... то кто тогда их опыляет? Неужели щуки?
Несколько мгновений он выдержал совершенно невозмутимое выражение лица, после чего обреченно вздохнул.
– Нет... не отвечай. Умоляю, не отвечай. Мне очень хочется прожить сегодняшний день, не пытаясь представить, как косяк щук летит над лесом исполнять волю природы. Я все-таки лэрд. Мне еще людей принимать, письма писать и делать вид, будто в моей голове нет ни единой мысли о летающих рыбах.

– Natura nihil frustra facit, – наставительно заметила Катриона. – Если щуки жрут орехи, пока не раздуются, и летят опылять кедры – кто мы такие, чтобы спорить с совершенством этого образа? И ты проверь, вдруг деловые письма будут писаться легче, если представлять адресатов речными карасями.
Райн честно попытался сохранить достоинство. Даже после Natura nihil frustra facit ему еще казалось, что положение можно спасти. Он даже успел с самым серьезным видом кивнуть, словно действительно признавал за латинской сентенцией достаточную силу, чтобы примирить человека с летающими щуками, и уже открыл было рот, собираясь ответить столь же ученым тоном, когда Катриона произнесла последние слова.
— Ох. Прости. Представила карася в кике.
Несколько мгновений он смотрел на нее совершенно неподвижно. Где-то в глубине сознания отчаянно сопротивлялся последний островок здравомыслия, убеждая, что смеяться над подобными вещами — недостойно взрослого человека. Но стоило воображению, совершенно не спросив его разрешения, нарисовать важного речного карася в богатой женской кике, величаво покачивающего плавниками и с достоинством объясняющего соседним окуням законы мироздания, как оборона рассыпалась.
Несколько мгновений он смотрел на нее совершенно неподвижно. Где-то в глубине сознания отчаянно сопротивлялся последний островок здравомыслия, убеждая, что смеяться над подобными вещами — недостойно взрослого человека. Но стоило воображению, совершенно не спросив его разрешения, нарисовать важного речного карася в богатой женской кике, величаво покачивающего плавниками и с достоинством объясняющего соседним окуням законы мироздания, как оборона рассыпалась.

Райн еще смеялся, когда наконец заставил себя сесть на постели. Смех постепенно стихал, превращаясь в ленивую, почти мальчишескую улыбку, которая остается после хорошей шутки и еще долго не желает сходить с лица. Он несколько мгновений посидел, поставив босые ноги на теплый деревянный пол, привычно потянулся всем телом и с неожиданным удовольствием отметил, что плечи почти не болят. Вчерашний бой отзывался усталостью в мышцах, словно после долгого дня сенокоса, но той тяжелой, выворачивающей кости ломоты, с которой он проснулся после некоторых прежних схваток, не было. После двух сотен мертвецов это уже походило на щедрый дар. Он поднялся, еще раз невольно покосившись на Катриону. Та продолжала улыбаться чему-то своему, то ли воспоминанию о нелепом сне, то ли его смеху, и Райн поймал себя на мысли, что именно так ему и хотелось бы запоминать это утро – женщиной, которая всерьез доказывала существование карасей, растущих на кедрах, и сумела заставить его смеяться так, как он не смеялся уже очень давно. Мир действительно был удивителен. Возможно, куда удивительнее, чем позволяли себе думать люди.
Райн прошел в гардеробную, и привычная уже картина вновь вызвала у него улыбку. Когда Катриона только перебралась в Даннотар, ему казалось, что эта комната огромна. Теперь же вещи Райна занимали теперь такой скромный угол, что их можно было окинуть взглядом за один вдох. Все остальное пространство постепенно, незаметно и совершенно естественно подчинилось Катрионе. Здесь висели платья и дорожные юбки, лежали аккуратно сложенные на полках сорочки, корзинки с лентами, шкатулки, ткани, меховые накидки, какие-то коробочки, назначение которых он никогда не пытался понять, потому что был совершенно уверен: стоит открыть одну – и выяснится, что без нее жизнь любой разумной женщины невозможна.
– Надо же... — пробормотал он скорее самому себе. – Кажется, меня постепенно выселяют из собственного дома.

Мысль эта не вызвала ни малейшего раздражения. Наоборот, было странно приятно видеть, как в суровой крепости появляются признаки настоящей жизни. Когда-то все его имущество легко умещалось в одном походном сундуке. Тогда это казалось свободой. Теперь же свобода почему-то выглядела совсем иначе: как платье Катрионы, небрежно перекинутое через спинку кресла, как ее книги, лежащие рядом с его картами, как запах сушеных трав, давно вытеснивший из комнаты одну лишь кожу и оружейное масло. Дом незаметно переставал быть казармой. Райн натянул длинную льняную рубаху густого кирпично-красного цвета, привычным движением расправил складки, застегнул вышитый ворот, затянул широкий пояс, поправил ножны так, чтобы они легли на бедро как всегда, потом несколько раз согнул руки, проверяя, не мешает ли одежда двигаться. В последнее время он почти перестал задумываться о том, что надевает. Если предстояло провести день в седле или на полях, одежда должна была быть прежде всего удобной. Сегодня как раз такой день и ожидал его. Хотелось наконец выбраться за стены Даннотара не затем, чтобы искать врага, а затем, чтобы посмотреть, как поднимается хлеб. После всех последних тревог мысль о будущем урожае казалась неожиданно важной. Войну выигрывают не только мечом. Иногда ее выигрывает поле, которое спокойно дозревает, пока люди стоят на стенах.

Прежде чем выйти из покоев, он подошел к очагу. Огонь давно уже не пылал ярко — лишь красноватые угли дышали ровным жаром, сохраняя тепло прошедшей ночи. Райн несколько мгновений молча смотрел на них, потом достал нож. Лезвие коротко блеснуло в солнечном свете. Он без колебаний провел им по основанию ладони — ровно настолько, чтобы выступила тонкая темная полоска крови. Боль была совсем небольшой, почти незаметной после всего пережитого, и потому казалась особенно честной. Не всякая жертва должна быть великой. Важно было не количество крови, а память. Первая капля упала на уголь с едва слышным шипением. Потом вторая.
Райн опустил голову.
– Мать Битв... – тихо произнес он, и в голосе его не было ни торжественности, ни страха. Так разговаривают с тем, кого почитают давно и без лишних слов. – Благодарю тебя.
Он замолчал, подбирая не слова – мысли. Благодарность богам не нуждалась в красноречии.
– Благодарю за тех, кого вчера удалось привести домой. За людей, что еще увидят своих жен и детей. За то, что моя кровь осталась при мне, а не напитала поле под Баркли. За то, что ты не отвернула лица в тот час, когда смерть ходила совсем рядом.
Огонь тихо потрескивал, принимая жертву.
– Не прошу легких дорог. Ты никогда их не обещала. Но если однажды снова поведешь меня туда, где железо встречается с судьбой, дай мне лишь одно: вернуться домой прежде, чем Катриона начнет объяснять кому-нибудь другому, почему караси растут на кедрах.
Последние слова сами сорвались с губ, и Райн, не удержавшись, тихо усмехнулся.

Катриона, успевшая тем временем надеть штаны и тунику, но не сапожки, раскрыла окно, впуская лёгкий бриз, крики чаек и густой запах моря.
- Девушки, с которыми вчера разбирала гардероб, - неромко сказала она, оглянувшись, - помянали старое. И вот стою я теперь и думаю. Раньше бы, может, просто подарила платок свой, лично вытканный, богине-матери, великой пряхе, благодаря за очаг и уют. Как силе надмировой. А сейчас вот посмотрела, вспомнила, кто свекровь... и не могу не спросить, уместно ли, и не обижу ли кого.
Вопрос ее прозвучал негромко, почти задумчиво, и Райн сразу понял, что говорит она не о богах. Вернее, не только о них. Сложная концепция Аристотеля, в которой богов не существовало, а были лишь эгрегоры – сгустки сил, воплощавших доли мирового порядка. Порой отец, когда в очередной раз ссорился с мачехой, бурчал ей, чтоб утихомирила свой эгрегор, мать её Эрнмас всем полком. В такие моменты хотелось посмотреть на лицо Аристотеля, но тот, увы, уже умер.
– Думаю,– произнес Райн – именно поэтому боги и остаются богами, что умеют отличать дар от сердца от дара по обязанности. Если человек приносит что-то из страха – это они почувствуют сразу. Если из расчета – тоже. А вот когда благодарность настоящая... тут, мне кажется, они не слишком привередничают. Матушка... – это слово прозвучало у него совершенно естественно, без тени сомнения, хотя речь шла вовсе не о женщине, родившей его. – Матушка за такой подарок тебя по голове точно не стукнет. Скорее удивится, что ты вообще решила спрашивать дозволения. Она любит кровь, потому что знает цену жизни, любит храбрость, потому что сама ведет людей в бой, но я ни разу не замечал, чтобы она презирала честную благодарность другому божеству за тепло дома. Напротив... куда возвращаться воину, если не к очагу? Да и тетка Немайн, думаю, только фыркнула бы. Сказала бы что-нибудь колкое про людей, которые вечно боятся сделать лишний шаг, а потом забрала бы подарок, будто так и должно быть.

Перед мысленным взором неожиданно возникла вся их странная семья, и Райн покачал головой с веселым недоумением.
– Вообще, если задуматься, родня у меня получилась... своеобразная. Одна мачеха любит, когда люди дерутся достойно, другая тетка умеет свести с ума целое войско, а жена с самого утра совершенно серьезно объясняет мне, почему речные караси растут на кедрах. И знаешь... Почему-то мне кажется, что все вы прекрасно поладили бы между собой. Хотя, подозреваю, после разговора с тобой даже Немайн пришлось бы крепко задуматься над устройством мироздания. Подари, если хочется. Не потому, что так надо. Не потому, что так правильно. А потому, что ты действительно благодарна за этот дом, за очаг. Дар, который рождается из благодарности, редко оказывается неуместным.
- Хочется, - подтвердила Катриона, кивнув. - Поняла, хотя... всё равно сложно это... понять по-настоящему. Но главное - поняла. Своеобразная семья... умеешь же ты подбирать слова, муж мой любимый.
Подошла к нему, утопая босыми ногами в ковре, приобняла и легко поцеловала в губы.
- Пусть таких вот утр, с солнцем и смехом будет больше. И не хочется мне это настроение сбивать делами, но принесли вчера с французского корабля вон тот мешок, что у стола валяется, и сдаётся мне, не для наших он рук. Внутри - шар для дальнего зрения и, думаю, общения. Отправленный Екатериной Медичи в Лейт, а получатель - король Франции, который сейчас - в Париже.

Райн ощущал на губах ее поцелуй, чувствовал тепло ее рук на своих плечах и думал о том, как странно устроена человеческая жизнь. Еще несколько мгновений назад они говорили о богинях, о платках, о благодарности, о солнце над морем, и казалось, что именно таким и должен быть весь этот день – неторопливым, ленивым, наполненным запахом соли и обещанием будущего урожая. Но стоило прозвучать имени Екатерины Медичи, как где-то глубоко внутри привычно повернулся невидимый ключ, которым открывалась совсем другая часть его жизни – та, где всякая случайная находка могла оказаться причиной войны.
– Мы ведь с тобой не государственные секретари. Пусть этим занимается Уолсингем.
Несколько мгновений он молчал, уже мысленно перебирая ветви Древа. Дорога до Лондона возникла перед внутренним взглядом почти сразу – привычная, давно протоптанная памятью, как лесная тропа, по которой ходишь много лет подряд. Уолсингем... пожалуй, только ему и следовало передавать подобную находку.
– После завтрака открою дверь в Лондон. Отдашь шар Уолсингему прямо в руки. Пусть у него голова болит. Ему за это королева жалованье платит.

– Хорошо, – спокойно кивнула жена, словно не ожидала ничего иного. - Тогда одеваюсь более лондонски. И завтрак! Полдник. Всё вместе. Голодна, как... как карась зимой.
Привстав на цыпочки, она поцеловала его снова, мягче.
– Без шара этого легче дышаться будет. Заодно узнаю, что там с тем констеблем. А потом – медальон.
Райн улыбнулся еще прежде, чем она договорила. Не словам – спокойствию. Он вдруг понял, что именно эта фраза точнее всего объясняет и его собственное ощущение, хотя сам он вряд ли сумел бы подобрать такие слова. За последние месяцы в их жизни появилось слишком много вещей, которые словно требовали внимания уже одним фактом своего существования. Странные артефакты, письма с чужими печатями, заговоры, ведьмы, люди, считавшие себя вправе распоряжаться судьбами целых стран, – все это незаметно начинало жить рядом, занимая место в доме, в мыслях, в разговорах, пока однажды не обнаруживалось, что обычная жизнь снова отодвинута куда-то в сторону. А ведь дом строят совсем не для того, чтобы складывать в нем государственные тайны. Когда она упомянула констебля, а потом медальон, Райн лишь едва заметно кивнул. День сам собой выстраивался перед ним, не как перечень дел, а как дорога, по которой предстояло пройти.

Катриона исчезла так же тихо, как всегда исчезали люди, доверившиеся Ветвям. Пространство не вспыхнуло, не задрожало, не разошлось кругами, словно вода. Оно лишь на едва уловимое мгновение перестало быть тем, чем было, а затем снова стало обычным воздухом, наполненным запахом моря, солнца и нагретого камня. Райн еще немного постоял на том самом месте, не торопясь уходить. Не потому, что ожидал чего-то. Просто привычка заставляла всякий раз внутренне пройти открытую дорогу еще раз, убедиться, что ветвь легла чисто, без напряжения, словно молодой побег лег на место среди остальных, не ломая всего Древа. Правильно открытый путь не оставлял после себя ощущения вмешательства. Он лишь соединял два места, которым давно следовало быть рядом.
Лишь убедившись, что в памяти все осталось столь же стройным, как и прежде, Райн неторопливо направился в поля. День уже окончательно вступил в свои права. Даннотар жил тем спокойным, деловитым шумом, который всегда нравился ему куда больше праздничной суеты. За стеной кузницы молот ложился на наковальню с такой размеренностью, что удары почти превращались в меру времени; над воротами лениво перекликались дозорные; где-то во внутреннем дворе служанка отчитывала мальчишку, пытавшегося проскочить мимо с еще теплой краюхой хлеба, а тот оправдывался столь горячо, что было ясно – хлеб предназначался вовсе не ему. Мимо прошли двое каменщиков, оживленно споривших о том, как лучше перевязать новую кладку в северной башне. Спорили они, как люди, давно привыкшие к своему ремеслу, не повышая голосов, а лишь то и дело проводя ладонями в воздухе невидимые линии будущей стены. Райн невольно улыбнулся. Ему всегда казалось, что большинство людей, сами того не замечая, всю жизнь занимаются Дестрезой. Не той, что описана в книгах Каррансы или Нарваэса, не той, которой учат с клинком в руке, а той, что начинается задолго до оружия. Хороший кузнец искал правильную линию удара молота. Каменщик – равновесие стены. Плотник – верный угол соединения балок. Рыбак чувствовал натяжение сети раньше, чем видел ее движение. Мир был соткан из правильных соотношений, просто не каждый называл их этим словом. Может быть, именно поэтому Дестреза никогда не казалась Райну наукой о поединке. Скорее – наукой о том, как не спорить с устройством мира.
Райн не стал брать коня. До полей было не так уж далеко, а после суток в седле тело само просило иной работы – не качаться в такт лошадиному шагу, а чувствовать землю собственными ногами. Он вышел через главные ворота Даннотара, привычно коснувшись ладонью холодного камня проезда, словно здоровался с замком, и почти сразу услышал за спиной тяжелые шаги Хэмиша. Тот догнал его без спешки, сунув большие пальцы за широкий пояс, и некоторое время они шли молча, оставляя позади шум двора, где все еще звенела сталь и перекликались люди. Утро успело окончательно вступить в свои права. После вчерашнего дождя земля под ногами была мягкой, но уже не вязкой: вода ушла туда, где ей и следовало быть, оставив после себя только густой запах сырой глины, молодой травы и нагретого солнцем вереска. Ветер приходил с моря широкими, прохладными волнами, иногда принося соленую свежесть, иногда — сладковатый запах цветущих лугов. Где-то впереди, за изгибом дороги, уже виднелись полосы будущих посевов, еще совсем молодых, нежно-зеленых, и Райн невольно отметил про себя, что отсюда они похожи не столько на поля, сколько на аккуратно проложенные линии на хорошо начерченной карте.

Он всегда видел землю именно так. Не отдельными холмами и оврагами, не деревнями и дорогами, а связями между ними. Каждая тропа продолжала другую, каждый ручей искал собственное место в общем рисунке, каждое поле было не просто клочком распаханной земли, а частью большого порядка, который существовал задолго до человека и, если люди не станут слишком глупы, переживет их всех. Хороший диестро одинаково читает и круг поединка, и карту местности, потому что и там, и здесь ошибка начинается в тот миг, когда перестаешь замечать целое, увлекшись одной-единственной точкой.  Должно быть, Райн слишком долго смотрел вперед, должно быть, потому что рядом негромко хмыкнул Хэмиш.
– Опять считаешь.
Слова прозвучали без насмешки, и именно поэтому Райн не сразу понял, о чем речь. Он перевел взгляд на родича, встретил знакомую прищуренную физиономию и невольно усмехнулся. За столько лет Хэмиш научился замечать вещи, о которых сам Райн давно перестал задумываться.
– Что именно?
Хэмиш махнул рукой куда-то вперед, словно ответ был очевиден и не стоил долгих объяснений. Рука описала широкий круг, захватив и склон, и речку, и полосы молодой ржи, колыхавшейся под ветром.
– Всё. Где вода уйдет. Где останется. Где земля жирнее. Где овес лучше встанет. Ты ведь не просто смотришь. Ты мир раскладываешь.
Райн хотел было возразить, что никакой особенной премудрости здесь нет, но слова так и не родились. Он снова посмотрел вперед и неожиданно понял, что брат, пожалуй, прав. Он действительно не видел отдельных вещей. Склон существовал лишь потому, что по нему стекала вода к ручью. Ручей – потому что ниже лежала мельница. Поля – потому что их можно было вовремя убрать и довезти до амбаров. Даже ветер сейчас был частью общей картины, потому что показывал, как ложится рожь. Всего лишь опять начал читать меру пространства вместо того, чтобы просто любоваться видом. От этой мысли стало смешно.
– Наверное.
Он ответил тихо, почти самому себе, и услышал рядом довольное сопение Хэмиша, который, кажется, воспринял это признание как маленькую победу.
– Я потому и говорю, – продолжил тот после недолгой паузы, а пауза успела вместить и перекличку жаворонков, и звон косы где-то далеко впереди, и запах мокрой земли, нагретой солнцем. – Я вот поле вижу полем. Думаю, сколько зерна даст. Хватит ли людям до новой жатвы. А ты... ты сперва смотришь, правильно ли оно вообще лежит в мире.

Райн снова посмотрел вперед, и ответ родился не после долгого молчания и не после мучительных поисков слов. Он просто продолжил ту же мысль, которую уже успел начать внутри себя, еще когда они только вышли за ворота Даннотара.
– Наверное, потому что урожай каждый год разный. А порядок... если его не испортить собственной глупостью... остается дольше нас.
Райн сошел с дороги прежде, чем та вывела их к первым домам деревни, и направился прямо через межу, не заботясь о том, что сапоги тут же начали собирать влажную землю. Здесь уже не было нужды смотреть далеко. Большая картина, сопровождавшая его всю дорогу от Даннотара, сама собой распалась на множество мелких связей, каждая из которых теперь требовала отдельного внимания. Как хороший диестро, войдя в круг, перестает видеть весь зал и начинает жить одной-единственной мерой между собой и противником, так и здесь земля перестала быть владением графа Бойда. Она вновь стала ремеслом. Он опустился на корточки у самой кромки поля, не торопясь срывать ни одного стебля. Некоторое время просто смотрел. Ветер шел с моря почти под прямым углом к бороздам, и молодая рожь отвечала ему ровной волной, без разрывов и завихрений. Уже одно это говорило больше, чем иной управляющий сумел бы рассказать за целый день. Если бы где-нибудь почва была переуплотнена, если бы плуг лег неровно или вода задержалась после дождей, ветер непременно выдал бы это, заставив растения качнуться иначе. Поле не умеет лгать тому, кто знает его язык.
Только после этого Райн протянул руку, осторожно раздвинул всходы и погрузил пальцы в землю. Верхний слой уже успел прогреться, но несколькими дюймами ниже почва оставалась прохладной и влажной ровно настолько, насколько следовало после вчерашнего дождя. Он набрал полную ладонь земли, медленно растер между пальцами, наблюдая, как она распадается сначала на крупные комочки, потом на мелкие зерна, и удовлетворенно кивнул собственным мыслям. Хорошо. Слишком песчаная осыпалась бы сразу. Тяжелая глина, напротив, осталась бы липким комом. Здесь же земля вела себя именно так, как и должна вести себя добрая пашня, которую не мучили бездумной обработкой. Хэмиш остановился рядом, терпеливо ожидая, пока Райн закончит собственный разговор с полем. Он давно перестал удивляться подобным привычкам. Многие лэрды осматривали посевы, не сходя с лошади. Некоторые ограничивались тем, что спрашивали управляющего, все ли хорошо. Райн же всякий раз первым делом становился на колени, словно пришел не проверять крестьян, а просить совета у самой земли.
– Ну? – наконец негромко спросил Хэмиш.

--
К вечеру этот день, начавшийся так давно, что утренний смех Катрионы над карасями на кедрах вспоминался уже чем-то случившимся едва ли не на прошлой неделе, наконец добрался до той поры, когда Даннотар понемногу переставал требовать от своего хозяина немедленных решений. Замок еще не затих, да и в середине лета до настоящей темноты оставалось долго: за окнами тянулся светлый северный вечер, море под скалами мерно ворочалось, где-то во дворе переговаривалась сменяющаяся стража, из нижних помещений время от времени доносился приглушенный голос, смех или стук закрываемой двери, но все эти звуки уже принадлежали не Райну, а самому Даннотару, который на несколько часов мог позволить себе жить без его участия, и оттого особенно приятно было сидеть прямо на ковре возле очага, вытянув одну ногу и подогнув другую, положив поперек бедер меч, с которым наконец можно было заняться делом настолько простым и понятным, что оно не требовало ни приказов, ни размышлений о последствиях.
Уриан воспользовался этой редкой неподвижностью хозяина немедленно и без малейшего уважения к тому обстоятельству, что хозяин вообще-то граф, диестро и человек, которому иногда требуется свободная левая рука. Огромный дирхаунд сперва улегся рядом, затем постепенно, с той невинностью, которая свойственна только очень большим собакам, начал перемещаться ближе, пока тяжелый бок не прижался к Райну от бедра почти до плеча, после чего счел положение удовлетворительным и вытянул длинные лапы, шумно выдохнув ему куда-то под локоть. Райн привычно подался в сторону, возвращая себе несколько пальцев пространства для движения, но Уриан истолковал это как приглашение занять освободившееся место и немедленно придвинулся следом, так что бороться за независимость оказалось бессмысленно, пришлось лишь устроить меч чуть выше на коленях, чтобы случайным движением не задеть пса, и продолжить чистить клинок, время от времени чувствуя, как под локтем медленно поднимается и опускается теплая грудная клетка.
После вчерашнего боя работы с мечом было больше, чем хотелось бы видеть. Кровь он смыл еще тогда, не оставляя ей времени присохнуть к стали, однако одного этого всегда было мало, особенно после долгой рубки, когда оружие получает десятки ударов под самыми разными углами и каждая встреча с чужим железом может оставить след, незаметный человеку, привыкшему видеть в клинке лишь острую полосу металла. Райн медленно вел промасленной тканью от пяты к острию, всякий раз поворачивая меч так, чтобы вечерний свет скользил вдоль поверхности, а не падал поперек, потому что именно при таком угле легче всего замечались мелкие задиры, царапины и едва различимые изменения линии кромки, и эта работа успокаивала не хуже моря. В ней тоже существовала мера, знакомая рукам настолько давно, что думать о ней уже не требовалось: проверить одну сторону, повернуть клинок, пройти вторую, большим пальцем осторожно, поперек, а не вдоль острия, ощутить то, чего не увидел глаз, снова взять ткань и вернуться к месту, вызвавшему сомнение. Клинок не позволял обмануть себя красивыми рассуждениями. Линия либо оставалась верной, либо нет; металл либо выдержал, либо получил повреждение, которое следовало исправить прежде, чем оно станет опасным, и после дня, в котором умудрились поместиться мирное утро с женой, поля, Пыскор, неожиданно обретенный тесть, разговор с Мёрдоком и собственная совершенно несвоевременная тоска по отцу, такая бесхитростная определенность казалась почти роскошью.
Наверное, поэтому он и не отдал меч оружейнику, хотя вполне мог это сделать. За оружием, которому доверяешь собственную жизнь, приятно было ухаживать самому, но дело заключалось не только в доверии: Райн знал каждую отметину на этой стали и, проводя по ним тканью, вспоминал не сами удары, а то, что стояло за ними — ошибку в дистанции, слишком поздно замеченное движение, правильно выбранный угол, мгновение, когда чужой клинок пришелся туда, куда он и рассчитывал его принять. Вся история оружия постепенно становилась историей решений его владельца, и потому маленькая выбоина возле середины клинка раздражала куда сильнее, чем должна была раздражать поврежденная сталь. Вчера у Баркли он слишком долго позволял усталости диктовать движение, начал встречать удары ближе к центру, чем следовало, потому что рука уже не хотела вести клинок по полной линии, и меч теперь честно показывал цену этой уступки. Не беда, оружейник выправит, но напоминание полезное: усталость не меняет геометрии, она лишь убеждает человека, будто тот может позволить себе ее нарушить.
Уриан во сне шевельнулся, всем огромным телом еще плотнее навалившись на него, и рука Райна, уже собиравшаяся снова пройти тканью вдоль клинка, вместо этого сама собой опустилась на жесткую серую шерсть. Пес отозвался довольным ворчанием, не открывая глаз, и Райн некоторое время продолжал гладить его между ушами, разглядывая меч, на котором дрожал отсвет очага. Было удивительно хорошо никуда не идти. Даже мысль об этом появилась не как решение остаться, а как тихое обнаружение того, что впервые за весь бесконечный день от него ничего не требуется в следующую минуту: Катриона была дома, ее отец был здесь, гарнизон стоял на месте, Мёрдок завтра встретит Степана в кузнице, поля росли независимо от того, смотрит на них граф или нет, море продолжало свое дело под скалами, а огромный пес, окончательно убедившийся, что хозяин сегодня больше никуда не собирается, положил тяжелую голову ему на бедро и тем самым, по-видимому, решил вопрос о дальнейших планах вечера лучше любого совета.

Письмо лежало на низком столике у очага с самого дня, аккуратно расправленное, с тяжелой королевской печатью, и всякий раз, когда взгляд Райна случайно задевал плотный лист, в нем с прежней настойчивостью поднималось одно и то же мелкое раздражение, совершенно несоразмерное ни значению послания, ни чести, которую, по всей видимости, намеревалась оказать ему английская королева. Он еще днем прочел письмо дважды, сперва целиком, потом внимательнее, уже отделяя неизбежные придворные украшения от того, что действительно имело значение, и приглашение на турнир даже заинтересовало его: мысль поглядеть, кого Англия считает достойнейшими клинками, была достаточно соблазнительна, чтобы ради нее потерпеть и толпу, и придворных, и необходимость несколько часов подряд изображать человека, которому все это общество доставляет удовольствие. Бал занимал его значительно меньше, хотя Катриона, вероятно, найдет там куда больше любопытного, чем он, да и приглашение от Елизаветы было не той вещью, которую разумно отвергать без причины, особенно теперь, когда Даннотар стоял слишком близко к английским делам, чтобы граф его мог позволить себе роскошь пренебрегать расположением королевы. Все это Райн понял еще днем и с тех пор почти не возвращался к содержанию письма, однако первое обращение продолжало сидеть занозой, и теперь, когда вокруг наконец стало тихо, а занятые чисткой меча руки освободили мысли от необходимости заниматься чем-либо полезным, заноза снова дала о себе знать.

Уриан, привалившийся к нему всем длинным теплым боком, вздохнул во сне так тяжело, словно именно ему предстояло двадцать третьего числа терпеть английский двор, и Райн, удерживая меч одной рукой, другой лениво почесал пса за ухом, еще раз взглянув на письмо. «Сэр Ранульф Бойд». Вот ведь привязались. Англичане, похоже, были твердо убеждены, что всякого мужчину, умеющего держать клинок правильным концом вперед и обладающего достаточным количеством земли, непременно следует сделать рыцарем хотя бы на бумаге, если уж сам он проявил неразумное упрямство и до сих пор не позаботился о том, чтобы кто-нибудь ударил его мечом по плечу. Райн никогда не понимал, зачем ему это понадобилось бы. Не потому, что презирал рыцарей, среди них встречались люди, заслуживавшие уважения, как встречались достойные люди среди солдат, землевладельцев, купцов и кузнецов, и сам обряд ничем его не оскорблял. Просто рыцарство всегда представлялось ему ответом на вопрос, которого он никогда себе не задавал. Он был Ранульфом Бойдом, сыном Роберта Бойда, графом Портенкроссом, теперь еще и хозяином Даннотара, диестро, человеком, которому хватало собственных обязательств перед землей, родом и теми, кто шел за ним, чтобы не искать еще одного имени для уже существующей ответственности, да и сама мысль о том, что достоинство человека каким-то образом прибавится от нового обращения перед именем, плохо сочеталась со всем, чему учил отец.
Райн перевернул клинок и поднес его ближе к свету, следя, как ровный отблеск пробегает от гарды вдоль стали, нигде не ломаясь, и невольно усмехнулся тому, насколько удачно письмо само просилось в сравнение с оружием. Мечу было совершенно безразлично, рыцарь держит его или нет, линия удара не становилась вернее от шпор, дистанция не сокращалась перед гербом, а человек, неправильно поставивший ногу, падал с одинаковой готовностью независимо от того, сколько поколений его предков имели право именоваться сэрами. В этом Дестреза была куда честнее двора, она признавала лишь то, что существовало на самом деле, и никакое обращение не могло добавить к человеку ни одного дюйма меры, ни мгновения быстроты, ни крупицы понимания. Возможно, именно поэтому именование раздражало сильнее, чем следовало. Оно не возвышало его, а приписывало ему то, чего он никогда не принимал, словно писец решил исправить за Райна какую-то досадную оплошность его собственной жизни.

При этом злиться на Елизавету было бы совсем уж глупо, потому что Райн сильно сомневался, будто королева сидела в Вестминстере над пергаментом, высунув кончик языка от усердия и лично решая, каким титулом досадить графу Портенкроссу. Скорее какой-нибудь несчастный секретарь увидел имя, титул, упоминание о турнире и сделал то, что делал сотню раз прежде, после чего письмо прошло через руки еще нескольких людей, ни одному из которых не пришло в голову проверять, посвящали ли Ранульфа Бойда когда-нибудь в рыцари и желал ли он вообще подобной чести. Уриан снова шевельнулся, устраивая голову удобнее на его ноге, и Райн, придерживая ножны, чтобы пес не лег на них всем весом, вновь посмотрел на королевское приглашение, уже думая не об ошибочном титуле, а о той части, ради которой письмо действительно стоило сохранить. Двадцать третьего июля. Всего четыре дня. После вчерашней бойни у Баркли мысль о состязании могла показаться человеку разумному довольно странным способом отдохнуть, однако именно она неожиданно вызывала тихое предвкушение. Там не будет двух сотен мертвецов, которых приходится рубить до тех пор, пока руки не перестают слушаться, не будет людей за спиной, чья жизнь зависит от каждого его решения, не будет необходимости выигрывать любой ценой; останется только чужой клинок напротив, пространство между двумя людьми и возможность посмотреть, чему научила каждого из них жизнь, а уж ради этого он, пожалуй, готов был простить английской канцелярии даже «сэра».

Она произнесла это настолько просто, что насмешка сама ушла с его лица, оставив после себя злость, которая все это время никуда не исчезала, лишь терпеливо ждала под веселостью. Морвен заметила перемену и чуть подняла подбородок, явно довольная тем, что наконец заставила его отнестись к словам всерьез.
— Я тебе не принадлежу, — сказал Райн, и голос его остался спокойным именно потому, что злости теперь хватало на двоих.
— Принадлежишь, — так же спокойно возразила Морвен. — Просто еще называешь это иначе. Можешь возвращаться к своей жене, строить замки, растить хлеб, сражаться, смеяться надо мной и прятаться за богинями, когда ветви начинают двигаться под ногами, но от этого ничего не меняется. Где бы ни ходил Ранульф Бойд, сколько бы земель ни назвал своими, сам он уже принадлежит мне.
Райн несколько мгновений смотрел на нее, затем перевел взгляд на уходящий между соснами лес, где за холодной зеленью ветвей мерцало чужое море, и злость неожиданно снова смешалась с тем почти веселым любопытством, которое привело его утром из Даннотара. Он хотел исчезнуть из человеческого мира хотя бы на несколько часов, что ж, желание исполнилось с изрядным избытком, а спорить с Морвен о праве собственности на собственную персону можно было и на ходу.
— Прекрасно, — произнес он, легонько хлопнув ладонью по бедру, подзывая Уриана. — Тогда пойдем, хозяйка. А по дороге можешь объяснить, с какого именно несчастного мгновения я успел тебе принадлежать и почему меня, как заинтересованную сторону, никто не счел нужным об этом уведомить.
Морвен посмотрела на него так, словно всерьез раздумывала, нельзя ли все-таки оставить пасынка великой богини висеть на ближайшем дереве, однако вслед за этим в ее ярости впервые появилось что-то иное — темное, упрямое удовольствие от того, что он не отступил и не испугался.
— Иди, Ранульф Бойд, — тихо сказала она. — Я покажу. Только не жалуйся потом, когда наконец поймешь, что гулял по этому миру задолго до того, как решился признать, кому принадлежишь.

Райн усмехнулся и пошел между деревьями, чувствуя, как Уриан двинулся рядом, а Морвен — чуть позади и левее, достаточно близко, чтобы не выпускать его из виду, и если уж сегодняшний побег от людей закончился прогулкой по миру ши с ведьмой, объявившей его своей собственностью, оставалось признать, что к Бошанам он действительно не зря решил не ехать. Сначала Райн не заметил, когда именно лес начал меняться, потому что перемена происходила не поперек его движения, словно он перешел невидимую границу между двумя землями, а вместе с ним, подчиняясь тому направлению, которое он сам постепенно задавал дороге. Здесь, за пеленой, пространство гораздо охотнее обнаруживало то, о чем человеческий мир предпочитал молчать. Тропа не обязательно существовала до того, как по ней пошли, расстояние не обязано было оставаться неизменным лишь потому, что человек однажды его измерил, а лес, окружавший их еще несколько минут назад знакомыми соснами, березами и темным подлеском, начинал понемногу отступать от собственной природы, стоило Райну перестать следовать тому пути, который предлагал ему мир ши, и вместо этого вспомнить другой. Дестреза помогала даже здесь, хотя геометрия получалась такая, за какую любой приличный испанский учитель сперва перекрестился бы, потом объявил ученика еретиком, а уж затем, вероятно, попросил показать еще раз. Райн не искал нужного направления среди существующих линий, а удерживал отношение между собой и местом, куда хотел попасть, позволяя всему остальному перестроиться вокруг этой единственной связи, и чем яснее становилось намерение, тем меньше значения имело, сколько миль, лет или ветвей Древа лежало между двумя точками.

Морвен довольно долго шла рядом молча, и это молчание нравилось ему куда больше прежнего разговора о принадлежности, хотя Райн не сомневался, что ведьма прекрасно понимает, что он делает, и именно поэтому не вмешивается. Первые перемены были почти незаметными, влажнее стала земля под сапогами, мох под корнями сменился густой травой, воздух потеплел и сделался тяжелее, напитавшись запахом воды, прелой листвы и незнакомых цветов, затем привычные деревья начали попадаться все реже, а между ними появились широкие листья, лианы, толстые стволы с гладкой влажной корой, пока наконец последние сосны не остались позади и вокруг не сомкнулась зелень, настолько густая, что море исчезло вместе с прохладным ветром, хотя Райн знал, что оно по-прежнему существует где-то рядом. Уриан воспринял превращение шотландского леса в джунгли куда менее философски, несколько раз остановился, долго обнюхивал незнакомые следы, потом чихнул от какого-то особенно резкого цветка и посмотрел на хозяина с немым укором, словно ответственность за климат мира ши тоже следовало отнести к обязанностям графа.

Райн только усмехнулся и продолжил править дорогу, теперь уже почти не обращая внимания на то, что видел перед собой, потому что нужное место он помнил не глазами. Сам он никогда там не бывал, но слышал о нем столько раз и в столь разных обстоятельствах, что память давно построила собственный образ. Сперва рассказы отца, скупые и удивительно будничные для человека, говорившего о войне, которую потом превратят в предание. Затем совсем другие рассказы Бадб, в которых те же события обрастали именами, обидами, любовью, яростью и теми подробностями, о которых Роб предпочитал не распространяться, особенно если рядом находился сын. Где-то в этом мире после Маг Туиред стоял лагерь легионов, ушедших сюда вместе с человеком, которого здесь знали вовсе не как Роба Бойда, и Райн теперь искал не остатки палаток или костров, которые давно должна была поглотить земля, а след, оставленный множеством людей, однажды подчинивших этому месту собственный порядок.

Мысль об отце здесь ощущалась иначе, чем вчера у моря, и Райн не сразу понял почему, пока окружающая зелень, послушно раздвигаясь перед выбранной линией, не заставила вспомнить, насколько странно расходились две жизни одного человека. Для него Роб всегда оставался отцом — тем самым, который ходил по полям Портенкросса, знал, когда сеять овес, умел одним взглядом определить, хорошо ли подкована лошадь, учил сына видеть пространство прежде, чем хвататься за меч, и мог за ужином спорить о совершенно хозяйственных вещах с такой серьезностью, словно от правильного устройства амбара зависела судьба королевства. Здесь же этот человек носил имена, звучавшие почти нелепо рядом с привычными: Сильный Холод и Ветер, Высокий Тростник, спутник Бадб, ее любовник, ее раб, а главное — ее генерал, причем последнее Райн всегда считал важнее всего остального, потому что любовь объясняла отношения двух людей, рабство — власть одного над другим, но армия объясняла войну, после которой имена богов пережили имена тех, кто действительно проливал кровь.

Маг Туиред в песнях принадлежала богам, как богам вообще удивительно часто принадлежит победа после того, как смертные заканчивают умирать за нее, и эта старая несправедливость скорее забавляла Райна, чем сердила. Боги могли потом сколько угодно рассказывать, кто из них сразил кого, кому принадлежала хитрость, кому пророчество, кому последний удар, но фоморов победил генерал, который сумел привести своих людей туда, куда требовалось, заставить их устоять там, где они должны были устоять, и двинуться тогда, когда наступило время двигаться. Может быть, именно поэтому Райн так любил слушать отцовскую версию: в ней почти не было чудес, зато постоянно не хватало еды, люди уставали, разведчики ошибались, приказ запаздывал, местность оказывалась не такой, какой ее описывали, а великая битва в конце концов распадалась на множество решений, принятых смертными людьми, каждый из которых в нужную минуту мог сделать неверный шаг. Боги потом забрали победу себе, потому что боги вообще охотно забирают то, что уже выиграно.

От этого история становилась только смешнее, стоило вспомнить, чем она закончилась для самого раба и его хозяйки. Человек, принадлежавший Бадб, умудрился в конце концов на ней жениться, и Райн до сих пор не решил, было ли это величайшим освобождением из рабства, какое ему доводилось видеть, или, напротив, окончательным поражением отца, которое тот просто предпочитал называть браком. Спрашивать об этом у матушки он, пожалуй, не станет даже ради науки. Тем более что несколькими десятилетиями позднее судьба решила проверить, не растерял ли генерал прежних навыков, и та снова подсунула ему фоморов — уже других, зато с некромантией, в которой чувствовалось что-то настолько древнее и египетское, что прежняя война наверняка показалась Робу дурной шуткой, повторенной человеком, уверенным, будто никто не помнит первого раза. Отец помнил. И вынес их снова.

Наверное, поэтому Райн и хотел найти именно лагерь, а не место великой битвы, если оно вообще сохранилось за пеленой. Поле боя потом принадлежит победителям, певцам и богам, каждый из которых непременно объяснит, почему все произошло именно так, как должно было произойти, тогда как лагерь принадлежит армии: людям, которые там ели, спали, ругались, чинили обувь, точили оружие, боялись следующего утра и все равно вставали, когда приходил приказ. Райн удержал это место в мысли чуть крепче, и дорога отозвалась почти сразу: густые лианы впереди разошлись, между огромными листьями проступила полоса более сухой земли, а дальше, там, где джунгли неожиданно редели, показалось нечто слишком прямое, чтобы принадлежать природе. Ровная линия уходила поперек зарослей, едва различимая под корнями и зеленью, но Райн узнал ее прежде, чем понял, что именно видит, потому что природа могла поглотить дерево, ткань, железо и кости, могла скрыть дорогу и поднять лес там, где когда-то стояли тысячи людей, однако геометрию лагеря уничтожить оказалось труднее: кто-то однажды заставил пространство подчиниться военной мере, и даже спустя бог знает сколько времени мир ши все еще помнил, где генерал провел границу.

Райн замедлил шаг, позволяя глазу пройти вдоль этой почти исчезнувшей линии, и усмешка сама тронула губы, потому что вчера у моря ему мучительно хотелось к отцу, а сегодня, сбежав из дома именно затем, чтобы никого не видеть, он каким-то совершенно бойдовским способом оказался на пороге лагеря, который Роб оставил в мире ши после войны богов. Уриан первым переступил заросшую границу, ничего не зная ни о Маг Туиред, ни о фоморах, ни о генерале Бадб, и принялся деловито обнюхивать ближайший корень. Райн пошел за ним. По мере того как Райн шел вдоль едва проступавшей под зеленью линии старого вала, становилось ясно, что слово «остатки» к лагерю подходило плохо. Джунгли действительно отвоевали у него многое: корни подняли камень, где-то под влажной землей угадывались давно оплывшие канавы, огромные листья нависали над тем, что некогда было проходом между рядами палаток, и старые укрепления приходилось скорее читать по тому, как лежала земля, нежели видеть глазами, однако человеческая мера никуда не исчезла, а вместе с ней не исчезли и люди. Первым Райн услышал смех, настолько обыкновенный, громкий и непочтительный к окружающему миру, что на мгновение даже остановился, затем из-за деревьев донесся стук дерева о дерево, чей-то голос потребовал вернуть три монеты, потому что «эта дрянь столько не стоит», ему ответили чем-то таким, после чего спорщик немедленно предложил решить вопрос кулаками, и лишь тогда Райн сообразил, что лагерь не просто сохранился — он продолжал жить, только давно уже не той жизнью, ради которой отец некогда провел здесь линии валов и поставил легионы после Маг Туиред.

Дорога вывела их из густой зелени на пространство, которое джунгли почему-то так и не сумели окончательно захватить, и здесь прошлое оказалось вплетено в настоящее настолько естественно, будто между ними не лежало никаких веков. Старый лагерь по-прежнему сохранял форму, хотя военная необходимость давно ушла из нее: там, где некогда стояли палатки полков, теперь тянулись навесы, склады и грубо сколоченные лавки, между ними висело белье, сушились ремни, на жерди возле одного из строений кто-то развесил целую связку совершенно незнакомых Райну ярко-красных плодов, а возле бывшей караульни двое мужчин играли в кости прямо на перевернутом щите. Чуть дальше над жаровней поднимался дым, пахло жареным мясом, пряностями, которых Райн не знал, смолой, вином и еще чем-то сладким, тяжелым, почти цветочным, и среди всего этого ходили люди, которых он начал узнавать раньше, чем успел рассмотреть лица. Не самих людей — походку.  Способ нести оружие так, чтобы оно не мешало руке. Привычка двоих идущих навстречу чуть расходиться еще до того, как расстояние заставит это сделать. Поворот головы на неожиданный звук, при котором взгляд сперва отмечает источник, затем пространство вокруг него и только после возвращается к прерванному делу. Роб мог увезти эти полки из мира ши, провести их через новую войну и поселить в Портенкроссе, люди могли обзавестись домами, женами, детьми, коровами, спорить о цене овса и ругаться с соседями из-за межи, но армия все равно оставалась в том, как человек занимал пространство вокруг себя, и Райн неожиданно поймал себя на том, что улыбается, потому что место, которое он собирался искать как след давно законченной войны отца, оказалось чем-то гораздо более живым и, пожалуй, гораздо более похожим на самого Роба. Люди возвращались сюда.

Конечно возвращались. Стоило увидеть все это, и мысль становилась настолько очевидной, что удивляло лишь, отчего она не пришла ему раньше. Для Райна за пеленой лежал мир ши, чужой, огромный и до сих пор почти неведомый, тогда как для тех, кого Роб некогда увел отсюда, это было место, где они служили, жили, оставили знакомых, а возможно, друзей и родню; Портенкросс стал домом, но старый лагерь не обязан был оттого перестать существовать, особенно если по Древу путь сюда занимал меньше времени, чем иной путь между двумя шотландскими деревнями. И теперь бывший военный стан превратился в нечто среднее между постоялым двором, рынком и тем местом, куда старые солдаты приходят, когда им хочется снова оказаться среди людей, которым не нужно объяснять половину собственной жизни. Райн медленно шел дальше, уже не особенно стараясь остаться незамеченным, потому что любопытство окончательно победило утреннее желание никого не видеть. На одном прилавке лежали ножи с темными, почти черными клинками и костяными рукоятями, рядом стояли сосуды из зеленоватого стекла такой тонкости, что солнечный свет проходил сквозь них, оставляя на столе цветные пятна; через несколько шагов торговали тканью, переливавшейся при движении, будто в нити вплели воду, а дальше пожилой солдат совершенно серьезно торговался с существом, которое Райн сперва принял за необычайно худого человека, пока не заметил слишком длинные пальцы и глаза без различимого белка. Предметом спора была небольшая деревянная шкатулка, внутри которой что-то время от времени сердито стучало, и по спокойствию обоих участников Райн заключил, что спрашивать, что именно там сидит, пока не стоит.

За старой линией лагеря, там, где когда-то, должно быть, начиналась дорога, рынок продолжался уже без всякого уважения к прежней планировке. Судя по товарам, сюда приходили не только из ближайших мест. Мир за пеленой оказался куда более связанным, чем представлялось Райну: среди лавок мелькали вещи, не похожие одна на другую ни материалом, ни работой, ни назначением, и за каждой чувствовалось другое место, другой народ, иной способ понимать, что человеку вообще может понадобиться. Если верить услышанным обрывкам разговоров, существовали города, до которых отсюда ходили дорогами, не имевшими ничего общего с человеческой географией; кто-то приехал вчера, хотя путь занял три недели, кто-то собирался вернуться домой еще до заката, хотя торговец уверял, что его город сейчас стоит под ночным небом, а один из портенкроссцев с гордостью показывал товарищам купленную вещицу, похожую на медный компас, стрелка которого упорно указывала ему в грудь.

Райн проводил ее взглядом и повернулся к Морвен, поняв, что ведьма все это время наблюдает вовсе не за рынком. Она смотрела на него. В ее лице еще сохранялось раздражение после недавнего падения из воздуха, однако теперь к нему примешивалось нечто почти насмешливое, словно Морвен прекрасно видела, как человек, сбежавший утром из Даннотара именно потому, что не хотел ни с кем разговаривать, уже вертит головой по сторонам с таким интересом, что еще немного — и полезет выяснять, куда ведет каждая дорога и сколько стоит половина здешних диковинок. Райн встретил ее взгляд и усмехнулся, не испытывая ни малейшего желания оправдываться. В конце концов, люди были людьми, а это — исследование местности; между двумя вещами существовала принципиальная разница, которую он при необходимости был готов защищать самым бесстыдным образом. Тем более что рядом с лавкой, где торговали чем-то похожим на засахаренных жуков, он наконец заметил знакомый герб на рукаве проходившего мужчины и теперь уже без всякого сомнения понял, кто населял старый лагерь.

Те самые полки. Не потомки людей, когда-то служивших отцу, а сами солдаты, ушедшие отсюда вслед за своим генералом, чтобы спустя века снова пройти за ним на войну в тридцать пятом и тридцать шестом, а после вернуться к мирной жизни в Портенкроссе, сохранив за собой возможность время от времени приходить сюда, пить здешнее вино, проигрывать деньги в кости и тащить домой совершенно необходимые вещи, без которых до посещения рынка прекрасно обходились. И от этого старая военная геометрия под ногами вдруг обрела еще один смысл, которого Райн прежде не видел. Роб увел легионы, но не вырвал их из этого мира с корнем, новая жизнь не уничтожила прежнюю, а лишь добавила к ней другую, и теперь между Портенкроссом и старым лагерем существовала дорога, по которой люди свободно ходили в обе стороны, словно два мира были просто соседними землями одного большого владения. Где-то в Шотландии сейчас жена могла ждать мужа к ужину, зная, что тот отправился за пелену купить новую трубку или проиграть жалованье старым товарищам, а здесь торговец из неведомого города, вероятно, уже знал, что портенкроссцам можно втридорога продавать всякую сверкающую бессмыслицу, если сперва уверить их, будто такой вещи точно нет у соседа.

Райн посмотрел на Морвен, затем на бесконечные ряды лавок впереди, где среди голосов, дыма, чужих запахов и совершенно непонятных товаров продолжала жить армия, и утренний замысел побродить по лесу окончательно превратился во что-то другое, хотя признавать поражение перед ведьмой он пока не собирался. Мир ши оказался слишком велик, чтобы сердиться на него за присутствие людей, а раз уж прогулка сама привела к месту, где можно было увидеть, что стало с одним из самых удивительных кусков отцовской жизни, торопиться обратно к шалашу было бы почти оскорблением любопытству. Уриан, совершенно свободный от подобных размышлений, уже тянул носом воздух в сторону жаровни. И в этом вопросе Райн был с ним полностью согласен.

Райн заметил, что его узнали, не по окрику и даже не по внезапно обращённым к нему лицам, а по тому, как изменилось пространство вокруг. Только что лагерь жил сам по себе, не имея до него никакого дела: у жаровни спорили о мясе, из-под навеса доносился стук костей о деревянную доску, кто-то ругался с торговцем из-за цены на какую-то блестящую дрянь, которую в Портенкроссе наверняка назовут совершенно необходимой сразу после того, как она окажется дома, а между лавками свободно двигались люди, привычно расходясь друг с другом на полшага, не сталкиваясь и почти не глядя под ноги. Райн шел среди них с тем ленивым любопытством, которое постепенно вытеснило утреннее желание спрятаться от всего человеческого рода, разглядывал старую геометрию лагеря под новой жизнью, отмечал знакомую выправку, гербы на рукавах, лица, некоторые из которых будто уже видел когда-то, но слишком давно, чтобы память успела сразу вернуть к ним имена, и потому, когда мужчина возле жаровни вдруг умолк на полуслове, он сперва решил, что тот смотрит на Уриана. Дирхаунд действительно давал достаточно поводов для внимания, особенно теперь, когда вытянул шею в сторону жарящегося мяса и всем видом показывал, что в мире ши обнаружилась наконец вещь, достойная путешествия за пелену, однако взгляд мужчины прошёл над его головой и остановился на Райне, задержался, прищурился, словно пытаясь совместить увиденное сейчас с каким-то гораздо более старым образом, а потом лицо вдруг расплылось в такой широкой и совершенно неподдельной улыбке, что Райн сам невольно замедлил шаг.

— Да чтоб меня фомор сожрал... Райн?
Голос сделал то, чего не сумело лицо. Годы изменили мужчину достаточно, чтобы Райн еще мог сомневаться: добавили седины в бороду, оставили шрам поперек щеки, сделали тяжелее плечи и чуть медленнее движения, но голос остался тем же — низким, с вечной хрипотцой, когда-то доносившимся из портенкроссской конюшни именно в те минуты, когда маленькому Райну особенно сильно хотелось сделать что-нибудь, чего делать не следовало, и память сразу достроила недостающее, вернув не только имя, но и теплый запах лошадей, ворчание конюхов, солому под ногами и собственную детскую уверенность, что если Гэвин сказал не лезть на перегородку, то это вовсе не запрет, а лишь предупреждение, что попадаться не стоит.
— Гэвин, — отозвался он уже с улыбкой, и одного имени оказалось довольно, потому что тот расхохотался, отставил кружку прямо на край жаровни и пошел навстречу, а вместе с его смехом по лагерю словно прошла волна узнавания.

Она распространялась удивительно знакомо, почти по-военному, хотя никто не отдавал приказа и никакой причины строиться не было. Кто-то у соседней лавки услышал имя и повернул голову, кто-то проследил за чужим взглядом, третий окликнул приятеля, и Райн вдруг увидел вокруг не просто портенкроссских солдат, а людей, которых память начала один за другим вытаскивать из детства, только теперь взрослым мужчиной приходилось мысленно снимать с них прожитые годы, чтобы узнать тех самых великанов, среди которых он когда-то вертелся едва выше пояса. Наверное, поэтому и они смотрели на него с таким же недоверием: Гэвин остановился в двух шагах, оглядел его снизу вверх и сверху вниз, затем опять задержался на лице, словно окончательно удостоверяясь, что высокий мужчина с мечом у бедра действительно имеет отношение к мальчишке, которого он помнил, и наконец протянул руку, но на половине движения явно передумал соблюдать взрослые приличия, ухватил Райна за плечо и притянул к себе в коротком объятии.
— Ну ты и вымахал, щенок.

Райн рассмеялся уже ему в плечо, совершенно не обидевшись ни на щенка, ни на отсутствие какого бы то ни было почтения к графскому достоинству, потому что именно Гэвину почтительность пошла бы хуже ругательства в церкви, а из-за его спины уже донеслось возмущенное замечание, что никакой он не щенок, щенки хотя бы учатся после первого раза и не лезут второй раз на ту же крышу. Райн повернул голову на голос и увидел еще одного человека, которого сперва узнал по манере щурить левый глаз, когда собирался сказать гадость, имя пришло мгновением позже, вместе с воспоминанием о том, как Финн однажды полдня искал свои кожаные перчатки, пока не обнаружил их на лапах старого дворового пса, причем восьмилетний виновник до последнего отказывался признавать опыт неудачным и утверждал, что пёс просто еще не привык ходить в обуви.
— Финн, — сказал Райн, и тот расплылся в довольной улыбке человека, чье самолюбие только что получило подтверждение, после чего первым делом, не потрудившись даже поздороваться, осведомился, не принес ли молодой лэрд наконец его перчатки. Эта давняя обида, пережившая годы, войны,  некромагов и переселение между мирами, показалась Райну настолько прекрасной, что он не сразу нашелся с ответом, а когда напомнил, что был тогда ребенком, Финн отнесся к обстоятельству с неожиданным великодушием и заверил, что именно поэтому до сих пор не потребовал процентов. Вокруг уже смеялись, причем смех этот становился все громче по мере того, как подходили новые люди и каждому непременно требовалось убедиться, что перед ним действительно Райн, а убедившись, добавить к общему позору собственное воспоминание. Один помнил, как тот спрятался в обозной телеге и уехал вместе с фуражирами, другой уверял, что именно ему пришлось вытаскивать наследника Портенкросса из ручья, куда тот полез за форелью без всякой снасти, третий клялся, будто Райн однажды заснул у него на плаще прямо во время караула, хотя сам Райн подозревал, что эта история уже принадлежит кому-то другому и была присвоена исключительно ради участия в разговоре. Спорить, впрочем, было бесполезно, стоило ему попытаться поправить одну подробность, как трое свидетелей немедленно вспоминали еще пять, и постепенно он начал понимать, что собственной биографией здесь распоряжается далеко не единолично.

Особенно странным было то, что это совершенно не раздражало. Еще до рассвета он выскользнул из Даннотара именно потому, что не хотел видеть людей, не хотел отвечать на вопросы, выслушивать доклады, ехать к Бошанам и снова входить в комнату, где все сначала посмотрят на графа и лишь потом, если вообще случится, увидят Райна, а теперь вокруг него становилось все теснее от людей, говоривших наперебой, хлопавших его по плечу и совершенно не замечавших титула, который обычно входил в помещение раньше хозяина. Только здесь отсутствие почтительности не отнимало у него ничего, а возвращало что-то давно забытое, потому что эти люди знали его прежде всех титулов. Для них граф, лэрд и хозяин Даннотара были поздними наслоениями поверх того мальчишки, которого можно было подхватить поперек живота и унести от лошади, если он опять решил доказать, что уже достаточно взрослый, чтобы седлать ее сам; они служили отцу тогда, когда Райн еще мерил мир высотой взрослых коленей, и потому имели редкое, почти утраченное право смотреть на него не снизу вверх и не сверху вниз, а сквозь годы. Кто-то уже сунул ему кружку, даже не спросив, хочет ли он пить, и Райн принял ее скорее по привычке, чем от жажды, успев только понюхать содержимое и решить, что незнакомая сладковатая пряность вполне заслуживает осторожности, когда из толпы донесся вопрос, знает ли генерал, где сейчас обретается его сын. Формулировка сама по себе была достаточно невинной, но несколько человек тут же повернулись к Райну с одинаково заинтересованными лицами, и он понял, что отвечать придется правду, потому что врать людям, которые ловили его на лжи еще тогда, когда он считал хорошим оправданием «оно само», было занятием заведомо бесперспективным.

— Нет, — признал он, и этого короткого ответа хватило, чтобы Гэвин медленно приподнял бровь, Финн сделал торжествующее лицо, а кто-то сзади немедленно объявил, что, стало быть, щенок опять сбежал.
Райн уже открыл рот возразить, поскольку между побегом и совершенно законной прогулкой взрослого человека по собственному желанию существовала, на его взгляд, принципиальная разница, но объяснение успело прожить лишь до первого слова: Финн с прежней невозмутимостью перечислил обстоятельства — до рассвета, без предупреждения, без свиты, через лес и каким-то образом за пелену,  после чего предложил всем присутствующим считать это официальным государственным визитом. Смех вокруг поднялся такой, что Уриан, успевший тем временем выпросить у кого-то кусок мяса, оторвался от еды и посмотрел на людей с легким недоумением, а Райн только покачал головой, признавая поражение там, где продолжать спор означало подарить старым солдатам еще больше удовольствия.

Морвен стояла чуть поодаль, и о ней Райн вспомнил только теперь, случайно встретившись с ней взглядом поверх плеча Гэвина. Ведьма все еще выглядела сердитой, хотя первоначальная ярость после падения из воздуха успела уступить место чему-то гораздо более сложному, она наблюдала за людьми вокруг него так внимательно, словно обнаружила новую и совершенно неожиданную сторону вещи, которую уже успела объявить своей, а Райн, заметив этот взгляд, едва удержался от усмешки. Еще совсем недавно Морвен с непоколебимой уверенностью сообщала, что он принадлежит ей, и теперь было довольно забавно оказаться посреди двух десятков людей, каждый из которых мог предъявить на него права куда более древние и убедительные: этот учил его держаться в седле, тот таскал на плечах, третий вытаскивал из ручья, четвертый кормил запрещенными сладостями, а Финн, если верить Финну, до сих пор являлся кредитором с исключительной выдержкой.

Райн отпил наконец из кружки, обнаружил, что напиток оказался терпким, прохладным и гораздо приятнее, чем обещал запах, и позволил разговорам течь вокруг, уже не пытаясь никуда идти. Он слушал, вспоминал, узнавал людей по голосам и жестам, иногда поправлял особенно бессовестную ложь, после чего немедленно узнавал от пяти свидетелей, что всё было еще хуже, и постепенно утреннее желание одиночества становилось понятнее именно потому, что здесь ему не приходилось от него отказываться. Он ведь бежал не от людей как таковых. Он бежал от необходимости все время занимать определенное место относительно них. Быть хозяином, принимать решения, держать центр, следить за тем, куда движется вся фигура, а здесь привычная геометрия отношений перестала работать: центр существовал задолго до него и принадлежал отцу, старым полкам, общей памяти, в которой Райн занимал совсем другое место, маленькое, беспокойное и удивительно уютное. Наверное, именно поэтому он вдруг обнаружил, что впервые за долгое время совершенно не возражает, когда взрослый мужчина, служивший его отцу еще до его рождения, снова называет его щенком, а другой уже зовет к жаровне, потому что, судя по его виду, кормят из рук вон плохо. Уриан услышал предложение о еде раньше хозяина и немедленно пошел следом. Райн, глядя на предательски удаляющегося дирхаунда, только усмехнулся и двинулся за ним вместе со всеми, подумав, что если уж тайный побег в лес закончился завтраком среди отцовских легионеров в мире ши, жаловаться на исполнение желания было бы неблагодарностью.

Когда первая радость встречи немного улеглась, Райн наконец начал замечать не только знакомые лица, но и то, что в них не сходилось. Гэвин постарел, но не настолько, насколько должен был; Финн, если отбросить седину у висков и пару новых складок возле глаз, выглядел почти таким, каким Райн помнил его из детства, да и остальные словно выпали из его памяти лишь несколько лет назад, тогда как для него самого с тех пор успела пройти почти вся жизнь от мальчишки, которого эти люди таскали на плечах, до взрослого мужчины, теперь стоявшего среди них с кружкой в руке. Сначала Райн списал это на обычные причуды времени за пеленой. После всего, что ему довелось узнать о мире ши, удивляться тому, что годы здесь ведут себя не так, как им положено, было бы уже некоторой избалованностью, однако слова Финна о том, что он помнит Райна вот таким, и ладонь, опущенная примерно на высоту собственного пояса, наконец заставили его спросить, давно ли они вообще были в Портенкроссе.

Оказалось, вопрос развеселил их едва ли не сильнее прежнего спора о его детских преступлениях, потому что Гэвин с видом человека, вынужденного объяснять сыну генерала устройство его же армии, сообщил, что нынешняя смена ушла за пелену несколько лет назад и обратно пока не собиралась, а когда Райн, не сразу поняв, переспросил именно про несколько лет, разговор вокруг неожиданно стал понятнее. Полки отца не просто наведывались сюда погулять и купить диковинок, как он решил сперва. Они жили здесь сменами, и порядок этот установили давно, еще тогда, когда стало ясно, что легион, поселившийся среди смертных в Портенкроссе, рано или поздно столкнется с противником, которого невозможно зарубить мечом. С временем. Люди могли пережить фоморов, пройти из одного мира в другой, снова встать под его знамена против египетских некромагов, но человеческие годы все равно делали свое дело, а терять старые полки только потому, что их генерал выбрал смертный мир для дома, Роб, по всей видимости, не собирался. Поэтому часть легиона оставалась в Портенкроссе, жила обычной жизнью, служила, обзаводилась домами, несла караулы, учила молодых и старела вместе со всем человеческим миром, а другая уходила за пелену, туда, где время текло иначе и несколько прожитых лет могли обернуться для Шотландии куда большим сроком.

Потом они менялись. Вернувшиеся занимали место товарищей, те уходили сюда, и старение распределялось между полками так же расчетливо, как некогда распределялись караулы, отдых и пополнение на марше. Легион не превращался в собрание древних ветеранов, которым оставалось только рассказывать у очага о Маг Туиред, но и не терял людей, носивших в памяти настоящую войну богов. Одни старели немного здесь, другие немного там, сменяли друг друга через годы, и вся армия в целом словно двигалась сквозь время строем, не позволяя ему растянуть линию и выбить старейших с одного края прежде, чем молодые успеют занять их место.
Райн слушал, медленно катая кружку между ладонями, и чем яснее становилось устройство, тем сильнее хотелось рассмеяться, потому что в нем отец узнавался едва ли не лучше, чем в рассказах о великих победах. Другой человек, получив возможность водить войско между мирами, наверняка сочинил бы что-нибудь возвышенное о бессмертной гвардии. Роб же, судя по всему, посмотрел на различие течения времени, прикинул численность полков, сроки смен и решил старение легиона как очередную задачу снабжения.

Время становилось еще одной местностью, а значит, требовало того же, чего любая местность требовала от хорошего генерала: не пытаться отменить ее свойства, а использовать их. Райн невольно начал прикидывать схему сам, почти видя ее как построение, где одна линия уходила за пелену, замедлялась относительно другой, затем возвращалась, менялась местами с соседней, и весь строй продолжал двигаться вперед, хотя отдельные его части проходили разное расстояние. Красиво. До неприличия красиво.

И именно поэтому Гэвин с Финном не видели, как он вырос. Мысль легла на место с такой простотой, что Райн посмотрел на них уже иначе. Для него между тем мальчишкой и сегодняшним утром лежали годы учебы, смерть и война, хозяйство Портенкросса, Катриона, Даннотар, люди, которых он сам теперь вел за собой; он успел вытянуться, возмужать, научиться носить ответственность так привычно, что порой забывал ее вес, а они ушли сюда в тот участок его жизни, когда он еще путался под ногами у отцовских солдат, и следующая встреча случилась только сейчас. Где-то между двумя этими мгновениями другие смены возвращались в Портенкросс и видели его подростком, юношей, взрослым мужчиной, возможно, кто-нибудь из них еще помнил, как менялся его голос или как Роб впервые начал брать сына на серьезные хозяйственные дела, но именно этим людям достались две точки, между которыми отсутствовала вся линия. Маленький Райн исчез у них из глаз — и теперь из джунглей мира ши явился сразу лэрд.

— Значит, вы действительно меня таким помните, — проговорил он наконец, показав ладонью примерно ту высоту, которую несколько минут назад обозначал Финн, и тот, довольно прищурившись, поправил руку чуть ниже, чем немедленно вызвал возмущение Гэвина: тот заявил, что настолько мелким Райн был разве что в колыбели, а Финн просто пытается сделать себя выше за чужой счет. Спор мгновенно перекинулся на остальных, кто-то начал показывать свою высоту, кто-то припомнил, до какого места Райн доставал Робу, а один старый легионер с полной уверенностью сообщил, что мальчишка вообще рос не вверх, а исключительно в сторону неприятностей, отчего измерять его следовало не ладонью, а числом людей, необходимых для поисков.

Райн слушал их и смеялся вместе с ними, а где-то под смехом жило неожиданно теплое понимание того, почему эти встречи так отличаются от встреч со старыми людьми Портенкросса. Те видели, как он рос, и постепенно привыкали к каждой следующей его версии, пока мальчик незаметно не стал мужчиной. Для этих же он все еще был ребенком вчера — а сегодня вдруг оказался взрослым, и потому их радость была такой шумной, недоверчивой, почти родственной: они не встретили графа после долгой разлуки, они пропустили взросление мальчишки, которого когда-то передавали друг другу с рук на руки. И, судя по тому, как Финн снова потребовал свои перчатки, принимать свершившееся до конца никто из них пока не собирался.

Райн успел допить едва половину кружки, когда Финн, до сих пор не оставивший надежды разглядеть в нем того самого мальчишку, которого помнил, снова обвел его задумчивым взглядом и наконец остановился на венчальном кольце и брачном браслете. Всего на мгновение, однако Гэвину хватило и этого: взгляд старого солдата тут же проследовал туда же, затем медленно поднялся к лицу Райна, и выражение его сделалось настолько подозрительно довольным, что Райн заранее почувствовал подвох. Эти люди слишком хорошо знали его ребенком, чтобы позволить взрослой жизни пройти мимо без подробного разбора, и притворяться, будто ничего не произошло, уже не имело смысла.
— Нет, — проговорил Гэвин с удивительной серьезностью, хотя улыбка уже подбиралась к уголкам рта. — Ты погоди. Это что у тебя?

Райн посмотрел на собственную руку так, будто впервые заметил кольцо браслет и не вполне понимал, как они туда попали, чем сразу заслужил дружный гул неодобрения. Финн поинтересовался, не успел ли наследник пристраститься к ювелирным украшениям, другой голос из-за спины предположил, что молодой лэрд, должно быть, проиграл палец и решил украсить оставшееся, и только тогда Райн со смехом поднял ладонь, предлагая им наконец перестать сочинять ту часть его жизни, которую они действительно пропустили.
— Женился я.
На этот раз лагерь вокруг будто не замолчал, а собрался теснее. Те, кто еще мгновение назад переговаривался между собой, одновременно повернулись к нему, Финн перестал улыбаться ровно на время, необходимое для осмысления новости, а потом Гэвин с таким глубочайшим потрясением переспросил: «Ты?», что Райн едва не поперхнулся напитком. Именно это «ты» оказалось особенно оскорбительным, поскольку человек, по всей видимости, считал брак достижением существенно менее вероятным, чем победу над фоморами, и Райн, утерев губы тыльной стороной ладони, с достоинством подтвердил, что именно он, причем добровольно и без вооруженного принуждения.

Финн покачал головой с печалью человека, слишком поздно узнавшего о несчастье друга, и осведомился, знает ли женщина, на что согласилась, но вмешавшийся Гэвин тут же заметил, что раз свадьба уже состоялась и Райн до сих пор жив, жена, вероятно, оказалась женщиной крепкой, а значит, жалеть следует скорее самого Райна. К этому моменту остальные тоже оправились от новости, и вопросы посыпались уже со всех сторон: кто она, откуда, хороша ли собой, давно ли женаты, видел ли ее генерал и, что гораздо важнее, одобрил ли, поскольку, по мнению одного седого легионера, Роб всегда умел смотреть на людей так, что половина дурных намерений отпадала сама собой, а вторая предпочитала уйти вместе с их обладателем.
— Екатерина, — ответил Райн, когда наконец удалось вклиниться между двумя особо любопытными голосами, и имя жены само принесло ту улыбку, которую он уже не пытался скрывать. — Катриона. Умная, упрямая, сует нос туда, куда я сам не всегда решился бы полезть, спорит так, словно Бог именно для этого дал человеку язык, и уверена, что если вокруг происходит беда, непременно должна оказаться посреди нее.

Финн выслушал характеристику с возрастающим одобрением и постановил, что, стало быть, женщина подходящая, потому что кто-то должен был наконец взять на себя работу, с которой весь Портенкросс не справился за годы, — присматривать за Райном. Райн уже собирался указать на существенную ошибку в самом предположении, будто за ним вообще требуется присматривать, когда Гэвин, воспользовавшись паузой, спросил с совершенно иной, неожиданно теплой улыбкой, счастлив ли он, и именно простота вопроса заставила все приготовленные насмешки исчезнуть.
— Да, — ответил Райн, не раздумывая. — Очень.
Вокруг стало чуть тише, но только на то короткое мгновение, которое старые солдаты могли позволить себе для искренности, потому что почти сразу кто-то потребовал выпить за леди, кто-то заявил, что сперва следовало бы увидеть женщину, сумевшую приручить этого беса, а Финн поправил, что слово «приручить» здесь наверняка употреблено слишком смело и лучше говорить «добровольно терпеть». Райн слушал их перебранку с тем ленивым удовольствием, которое уже давно перестал испытывать среди людей, и почти случайно, дождавшись, когда очередная волна шума пойдет на спад, добавил:
— К слову, терпеть нас ей скоро придется уже двоих.

Смысл дошел до них не одновременно. Финн нахмурился, Гэвин вопросительно склонил голову, кто-то сзади догадался первым и громко выругался от удивления, после чего Райн почувствовал, что новость о женитьбе была лишь легкой разминкой перед настоящей катастрофой.
— Ты еще и ребенка сделал? — потребовал подтверждения Гэвин, глядя так, словно именно сейчас окончательно убедился, что пропустил слишком много.
— Так обычно и бывает, если мужчина и женщина спят вместе, — невозмутимо заметил Райн, хотя сохранить невозмутимость становилось трудно, потому что Финн уже схватился за голову.
— Боги, Тростник станет дедом.

Эта мысль на несколько мгновений поразила всех сильнее, чем само отцовство Райна, а затем лагерь взорвался хохотом. Кто-то немедленно предложил первым сообщить генералу, что его повысили до деда, другой возразил, что сообщать нужно строем и желательно с трубами, потому что такие поражения полководец должен принимать с воинскими почестями, а третий задумчиво отметил, что теперь наконец станет ясно, способен ли человек, переживший две войны, пережить еще одного младенца Бойда. Финн, все еще смеясь, уверял, что никаких сомнений здесь нет: если ребенок унаследует хотя бы половину отцовских дарований, к двум годам начнет уходить из колыбели без разрешения, к трем — обует Уриана, а к пяти генерал добровольно вернется воевать с некромагами, потому что там спокойнее. Райн попытался заметить, что его детство теперь подвергается чудовищной клевете, однако свидетелей оказалось слишком много, и Гэвин, дружески хлопнув его по плечу, посоветовал не тревожиться: они обязательно расскажут Катрионе всю правду, чтобы женщина заранее знала, чего ожидать от потомства.

Угроза была настолько серьезной, что Райн на мгновение задумался, нельзя ли каким-нибудь образом навсегда закрыть всем присутствующим дорогу в Даннотар, но лица вокруг сияли такой искренней радостью, что даже это оказалось невозможно принять всерьез. Они поздравляли его без торжественности, как умели поздравлять только люди, для которых он прежде всего оставался своим, обещали выпить за ребенка, за мать, за несчастного деда, которого никто не удосужился спросить, готов ли тот к новой должности, и уже спорили, кто подарит младенцу первый маленький меч, пока кто-то более разумный не напомнил, что детям сперва обычно требуется колыбель.
— Колыбель пусть генерал мастерит, — заявил Финн, полностью удовлетворенный найденным распределением обязанностей. — Он дед. Ему и отвечать за то, что когда-то вырастил.
Райн посмотрел на него поверх кружки, потом на хохочущего Гэвина и остальных, и невольно рассмеялся вместе с ними, потому что во всей этой нелепой логике присутствовало нечто удивительно правильное. Вчера у моря он думал о Робе как сын, сегодня старые легионеры вдруг заставили его увидеть отца дедом, а себя — звеном той самой линии, которая когда-то начиналась задолго до него и теперь собиралась продолжиться дальше. И, пожалуй, когда он все-таки вернется из этого тайного побега домой, первым делом стоило найти отца хотя бы ради удовольствия посмотреть на его лицо и сообщить совершенно официально, что он отныне имеет куда более страшное звание, нежели магистр михаилитов.
Дед.

Морвен все это время оставалась немного в стороне, и Райн, увлеченный неожиданной встречей, почти перестал следить за ней, пока очередной взрыв хохота не заставил его случайно повернуть голову. Ведьма стояла там же, где остановилась еще в первые минуты, только прежней насмешливой уверенности в ее лице больше не было. Она смотрела на людей вокруг него с таким сосредоточенным недоумением, словно привычный мир внезапно обнаружил перед ней еще одну сторону, которой до сих пор почему-то не имел, и Райн сразу понял, что поражает ее вовсе не новость о Катрионе, не грядущее отцовство и даже не несколько десятков взрослых мужчин, с удовольствием обсуждавших, каким бедствием он был ребенком. Морвен слушала, как они говорят о Робе. Не как о далеком герое старой войны, чье имя сохранилось в песнях рядом с именами богов, и даже не как о Сильном Холоде и Ветре, Высоком Тростнике, которого она наверняка знала по преданиям. Гэвин говорил о генерале так, словно видел его совсем недавно, Финн вспоминал решения, принятые им на войне, с той будничной точностью, которая возможна только у человека, лично стоявшего в строю, кто-то за спиной Райна уже спорил, сумеет ли Тростник обращаться с внуком лучше, чем некогда с сыном, а другой уверял, что генерал обязательно попытается учить младенца строевой подготовке раньше, чем тот научится ходить. В каждом таком замечании было то особенное право на непочтительность, которое не рождается из рассказов, и Морвен, кажется, только теперь начала складывать услышанное с тем, что прежде принимала за очередную странность Райна.

Райн поймал ее взгляд в тот самый миг, когда один из старых легионеров, все еще смеясь, назвал Бадб старой командиршей, добавив, что она наверняка уже знает о ребенке раньше собственного генерала и теперь несколько месяцев будет наслаждаться преимуществом, а Морвен едва заметно вздрогнула. Не от имени богини — имя она слышала прежде, — от того, как оно было произнесено. Без молитвенной осторожности, без страха, без почтительного снижения голоса, так говорят о человеке, с которым когда-то стояли у одного костра, которого видели злым, усталым, раненным и, возможно, пьяным, а потому никакая позднейшая легенда уже не способна окончательно превратить его в отвлеченное божество. Для Райна это давно было естественно: матушка могла быть великой богиней для половины мира, но дома оставалась матушкой, Немайн — теткой, отец — человеком, который способен сначала выиграть войну богов, а после спорить с управляющим о цене семенного овса. Морвен же, судя по тому, как медленно переходил ее взгляд с одного легионера на другого, впервые столкнулась не с рассказом Райна о собственной семье, а с людьми, для которых этот рассказ был просто памятью.

Прежде она ему не верила до конца, понял Райн с некоторым злорадством. Верила, вероятно, в саму связь с Бадб — слишком многое вокруг него подтверждало ее, да и запах божественной силы трудно спутать с чем-либо, если знаешь, что ищешь, — однако между пасынком богини и тем совершенно буквальным смыслом, который вкладывал в эти слова он сам, оставалось пространство для сомнения. Пасынок мог быть избранником, любимцем, человеком под покровительством древней силы, древний генерал мог оказаться предком, тезкой, очередной историей, обросшей семейными украшениями за многие поколения. Райн и сам, будь он на месте ведьмы, пожалуй, предпочел бы именно такое объяснение тому нелепому устройству родства, в котором его отец действительно когда-то был рабом, любовником и генералом Бадб, потом ухитрился сделаться ее мужем, а теперь совершенно мирно жил в Шотландии, откуда продолжал командовать легионами, пережившими войну богов. Однако свидетелей вокруг становилось слишком много. И хуже всего для Морвен было то, что они не пытались ничего доказывать.

21 июля 1559 г.

Свист сигнальной стрелы прорезал предрассветную тишину так неожиданно и так знакомо, что Райн проснулся прежде, чем успел понять, почему открыл глаза. Сон ушел сразу, словно его и не было; только сердце сделало один более сильный удар, после чего привычка заняла место тревоги. Он не вскочил, не потянулся к мечу и даже не поднялся на локте, а остался лежать неподвижно, вслушиваясь в замок, в дыхание жены рядом, в собственную память, потому что прежде всего следовало понять не то, что произошло, а где именно произошло. Лесная граница. Без сомнения. За долгие месяцы на границе он успел привыкнуть различать сигналы почти так же легко, как различал голоса близких людей, и теперь не сомневался, что первая стрела пришла именно оттуда, где цепочка сторожевых постов уходила в чащу, прикрывая новые поселения. Где-то далеко, за темными холмами, люди уже встретились с опасностью, но мысль эта не заставила его вскочить. Напротив, она удержала на месте, потому что именно ради подобных мгновений он и переносил сюда всю пограничную науку Портенкросса.

Прежде Даннотар жил иначе. Любая тревога почти неизбежно означала, что хозяину придется самому вести людей туда, где беда уже случилась. Теперь беда должна была сперва столкнуться не с графом, а с порядком. Первый пост замечал врага и поднимал тревогу. Соседние уже двигались навстречу друг другу, не ожидая приказов. Люди в замке должны были проснуться только в том случае, если сама система признает собственных сил недостаточно. Так было правильнее. Так земля переставала зависеть от того, успеет ли один человек вовремя вскочить с постели. Райн успел мысленно провести линию между заставами, почти увидев знакомый рисунок лесных дорог, когда над крепостью снова пронесся свист. Второй. Значительно раньше, чем он рассчитывал услышать его в случае настоящей беды. Почти сразу за ним над далекой кромкой леса мелькнуло другое пламя — короткое, спокойное, белое.

Отбой.
Он медленно выдохнул, и удовлетворение, пришедшее вслед за этим выдохом, оказалось гораздо глубже обыкновенного облегчения. Радовало не то, что опасность миновала. Опасности будут всегда. Радовало другое – люди справились без него. Кто-то заметил нарушителей, кто-то поднял тревогу, соседний дозор успел вовремя подойти, схватка закончилась раньше, чем понадобилось будить гарнизон, а значит, всё, что он столько планировал, наконец перестало быть замыслом одного человека и стало привычкой всей границы. Система впервые по-настоящему прожила собственную жизнь.
Райн повернул голову. Катриона рядом даже не проснулась окончательно. Во время первого сигнала она лишь едва заметно пошевелилась, словно сознание успело различить тревогу раньше тела, а теперь снова спала спокойно и глубоко, доверяя ему так же естественно, как сам он только что доверил границу людям, стоявшим в лесу.

Райн задержал на ней взгляд чуть дольше, чем собирался, осторожно убрал со щеки выбившуюся прядь волос и вдруг понял, что назад в сон уже не вернется. Не потому, что тревожился. Наоборот. Мысль заработала с той ясностью, которая всегда приходила к нему после удачного решения трудной задачи, а вместе с ней начали всплывать десятки других дел, давно ожидавших своего часа. Граница выдержала первую настоящую проверку. Значит, теперь следовало посмотреть на нее уже глазами хозяина: не как на цепочку людей, а как на устройство земли, где еще усилить дозоры, куда перенести следующий пост, сколько семей можно безопасно селить севернее, где пройдет новая дорога и как изменится хозяйство после сегодняшнего опыта. Он тихо выбрался из постели, оделся почти на ощупь, стараясь не потревожить сон жены, и перебрался за стол. Замок еще принадлежал ночи. Где-то далеко мерно шагал часовой, потрескивал факел, пахло холодным камнем и воском. На столе его уже ждали бумаги, оставленные с вечера, и, усаживаясь, Райн неожиданно поймал себя на мысли, что испытывает почти то же чувство, какое испытал вчера, обнаружив за пеленой лагерь отцовских легионов. И там, и здесь он видел одно и то же: правильно устроенный мир продолжает жить без своего создателя. Именно в этом, наверное, и состояла настоящая работа хозяина земли –однажды построить всё так, чтобы среди ночи можно было не хвататься за меч, а спокойно сесть за бумаги, зная, что люди уже сделали свое дело.

Райн не любил беспорядка в бумагах по той же причине, по которой не терпел беспорядка в строю. И там и здесь ошибка редко начиналась с большого, она почти всегда приходила незаметно, прячась в какой-нибудь мелочи, на которую вчера никто не обратил внимания, а завтра именно она могла заставить людей платить втрое дороже – деньгами, трудом или кровью. Поэтому он никогда не хватался за первый попавшийся свиток. Сначала ладони сами разложили всю кипу так, как давно привыкли делать: рядом оказались бумаги, требовавшие лишь подписи, чуть дальше – те, где прежде следовало подумать, еще дальше – бумаги, которые неизбежно заставят его покинуть замок и увидеть всё собственными глазами. Лишь после этого Райн взял первое письмо, и работа потекла так же спокойно, как рассвет за окнами. Каменщики просили денег за известь и новую печь для обжига, плотники — за мост через ручей, мельник писал, что весенней водой разнесло колесо, а кузнец требовал железа, потому что деревня росла быстрее, чем он успевал менять лемехи на плугах. Эти бумаги не столько читались, сколько сравнивались с тем порядком, который Райн давно держал в памяти. Хороший хозяин редко помнил точную цифру, зато прекрасно чувствовал, когда она переставала быть правильной. Так и теперь: цена на железные скобы вдруг оказалась почти вполовину выше прежней. Райн перечитал строку еще раз, словно надеясь, что ошибся сам, затем без колебаний провел пером через лишние числа и написал на полях: «Заплатить по прежней цене. Если железо нынче само научилось коваться, пусть мастер покажет это чудо прежде, чем просить за него серебро.» Следующий счет он подписал почти сразу, задержавшись лишь затем, чтобы добавить несколько слов управляющему: плотники закончили мост раньше обещанного срока, а значит, люди заслужили не только плату, но и награду. Хорошую работу следовало поощрять быстрее, чем дурную наказывать.

Потом пришел черед прошений, и вместе с ними за стол словно вошло всё графство со своими маленькими бедами, каждая из которых для написавшего была ничуть не меньше войны. Бумагу деревенский писарь исписал старательно, но речь оставил хозяйской, не приглаживая чужие слова.
"Милостивый наш граф. Просим твоей милости. Кобыла моя Мышка ногу себе испортила на камнях, а пахота теперича самая. Сын малой, сам не вывезу. Дай лошадку на две недели, покуда свою не подлечу. А к Покрову верну али деньгами отработаю."
Райн улыбнулся почти незаметно. Игната он помнил. Человека можно было судить не только по тому, что он просил, но и по тому, как просил. Этот сразу предлагал вернуть долг, хотя еще ничего не получил. Такие редко обманывали. Несколько слов легли на оборот: господскую Рыжуху выдать на три недели, платы не брать, осенью посмотреть, оправилась ли Мышка. Следующий лист оказался совсем иного рода.
"Батюшка граф. Бабы наши промеж собой не поделят огородину. Одны кричат, што межа сюды, другия — туды. До драки дошло. Просим рассудить, а то ужо одна другой башку мотыгой расшибёт."
Райн не сразу взялся за перо. Вместо этого взгляд его ушел на карту, лежавшую рядом. Межа почти никогда не становилась настоящей причиной ссоры. Земля лишь принимала на себя то, что копилось между людьми месяцами, а иногда и годами. Если теперь женщины готовы были хвататься за мотыги, значит, огород служил только поводом. Следовало увидеть их самому. Он коротко велел ничего не менять до своего приезда, обеих вызвать, а старосте сперва выяснить, с чего началась вражда, пока память еще не успела заменить правду обидами. Третье прошение заставило его тихо хмыкнуть.

"Господин граф. Пишу тебе не жалобу, а правду. Сосед мой козу мою сглазил. Покамест не ругались – доилась. Как обругал — молока нема. Ты человек учёный, рассуди."
Он перечитал его дважды, потом покачал головой, уже представляя себе и соседа, и несчастную козу, и двух взрослых мужиков, которые наверняка несколько дней ходили вокруг друг друга, убежденные, что причина беды непременно должна быть колдовской, лишь бы не признать собственной глупости.
"За сглаз не судить. Старосте посмотреть, не больна ли коза. Если здорова — помирить соседей."
Райн положил бумагу поверх остальных и на мгновение задумался. Странная вещь – хозяйство. Люди, не знавшие его близко, наверняка решили бы, что граф целыми днями думает о войне, строительстве крепостей и больших делах, тогда как на самом деле жизнь любой земли держалась вовсе не на них. Она держалась на сломанной лошади, заболевшей козе, двух поссорившихся хозяйках, честном кузнеце, жадном подрядчике, вовремя починенном мосту и десятках других мелочей, каждая из которых сама по себе казалась ничтожной, но все вместе складывались в тот самый порядок, который потом позволял спокойно собирать урожай и спокойно спать по ночам. Дестреза учила его искать центр любой фигуры, ту единственную точку, вокруг которой выстраивается всё остальное. Управление землей оказалось удивительно похожим искусством: почти никогда не приходилось исправлять сразу весь рисунок, достаточно было найти то место, где нарушилось равновесие, вернуть его, и остальное постепенно само вставало на свои места. Именно поэтому Райн так редко принимал решения, не увидев людей собственными глазами. Бумага сообщала о следствии. Причину почти всегда приходилось искать самому.

- Доброе утро. Знаешь... просыпаться и сразу видеть тебя оказалось удивительно приятной привычкой, - жена помедлила, зевая, протёрла глаза, прогоняя остатки сна. - Бумаги... Мир сегодня к нам добр? Кажется, ночью слышала что-то странное... Или мне это приснилось?
Райн закончил строку, поставил под ней подпись, аккуратно промокнул чернила песком и только после этого посмотрел на Катриону. Она лежала в кровати еще сонная, с растрепавшимися после сна волосами, щурясь на утренний свет, и вся серьезность только что прочитанного прошения почему-то сразу отступила. Он поймал себя на мысли, что жена совершенно права: просыпаться и сразу видеть друг друга оказалось привычкой, от которой не хотелось отказываться.

– Доброе утро, – тихо ответил он. – Мир, как всегда, занят собой. У одного коза перестала доиться после ссоры с соседом, две хозяйки собираются делить огород мотыгами, каменщики спорят с кузнецами о цене железа, а три семьи просятся под нашу руку. Если смотреть только на бумаги, можно решить, что человеческий род создан исключительно затем, чтобы непрерывно создавать хлопоты самому себе.
Райн поднял один из листов и, почти не глядя, снова положил его на место.
– Но в целом – да. Сегодня он к нам добр. Ты не ошиблась. Ночью была тревога. Лесная граница. Первый сигнальный огонь разбудил меня. Второй пришел очень быстро. Нападение отбили сами дозоры. Гарнизон даже не пришлось поднимать.
Он ненадолго замолчал, и в глазах появилось то удовлетворение, которое не имело ничего общего с тщеславием.
– Значит, всё начинает работать именно так, как и должно. Граница защищает землю сама, не ожидая, пока хозяин вскочит с постели и примчится решать каждую беду собственными руками. Наверное... это была первая ночь, когда Даннотар стал немного меньше зависеть от меня.

– И это – замечательно, - негромко заметила Катриона. – Мне очень нравится мысль, что однажды мы сможем просто спать по ночам. Не потому, что опасностей не станет - увы, это лишь мечта. Но потому, что всё работает так, что эти опасности и нос побоятся сунуть. Сочтут, что слишком дорого выйдет, не стоит оно того.
Договорив, она откинула покрывало, опустила ноги на пол и помедлила, хмурясь.
– К слову, об опасностях. Забыла сказать за вчерашней суетой: в Лондоне меня нашёл Бес, тот вор, которого вытащила из Ньюгейта. Принёс благодарность и новость: он высмотрел, что бледные из Варфоломея воспитывают у себя парня с вороной на всю грудь. Тощего, кучерявого сопляка, по описанию очень похожего на Оливера Лейси. Джек, как выяснилось, когда-то просил общество поглядывать, не встретится ли такой. Вот Бес и поглядел.

Перо еще несколько мгновений оставалось между пальцами, хотя писать Райн уже перестал, а взгляд сам собой остановился где-то поверх лежащих на столе бумаг, словно теперь перед ним лежали вовсе не счета и прошения, а совсем другой рисунок, который он видел лишь мысленно. Имя Оливера Лейси неожиданно связало сразу несколько вещей, до сих пор существовавших рядом, но порознь.  Джон Ди со своей странной схемой, где человеческие судьбы переплетались с древними именами и силами так, что всякое совпадение переставало быть случайностью, и среди этих линий возникло имя Оливера. Потом Уолсингем, передавая ему поручение, говорил о мальчишке почти без выражения, как человек, привыкший раскладывать людей по местам большого замысла. Тогда Райн не спорил. Если начальник разведки считал нужным, чтобы именно он присматривал за каким-то пятнадцатилетним сопляком, значит, видел в этом смысл, которого сам Райн пока не понимал. Теперь же третью нить принесла Катриона. Слишком много пересечений для одного мальчишки.
– Не нравится он мне, – сказал Райн наконец без раздражения, скорее с тем спокойным недоверием, которое испытывал ко всему, что нарушало естественный порядок вещей. –Не потому, что я считаю его дурным. Я его почти не знаю. Но есть люди, вокруг которых события начинают собираться так плотно, будто сам мир всё время толкает их в спину. Джон Ди. Уолсингем. Теперь Варфоломей. Для пятнадцатилетнего сопляка это уже слишком.

Он медленно провел пальцем по краю стола, продолжая уже не столько говорить, сколько размышлять вслух, потому что одна мысль сама вытягивала следующую. В Дестрезе всякая фигура существовала лишь до тех пор, пока сохранялись отношения между ее вершинами; стоило сдвинуть одну точку, и изменялся весь рисунок. Схема Джона Ди именно этим и тревожила Райна. Она была не пророчеством, а построением, где каждое имя удерживало равновесие остальных. Теперь одна из вершин неожиданно ожила, и оставалось лишь ждать, какая линия придет в движение следующей.
– Но больше всего мне не нравится другое, — продолжил он уже тише.– Варфоломей.
Это имя заставило память без всякого усилия вернуть бледные лица и ножи, возникавшие будто из самого воздуха. Тогда он выжил не потому, что оказался умнее или сильнее. Просто в тот день удача решила ненадолго стать его союзницей, а строить планы, рассчитывая встретить ее второй раз в том же месте, Райн считал занятием для людей, которым надоела собственная жизнь.
– В их крипту я больше не полезу, – сказал он спокойно, словно речь шла о решении объехать размытый мост. - Один раз я уже проверил, насколько это скверная мысль. Второй раз повторять ошибки не собираюсь. Если они действительно держат мальчишку возле себя, значит, сперва нужно понять зачем. Люди редко тратят столько сил на чужого сопляка без причины.

Райн замолчал, и взгляд его снова вернулся к лежавшим перед ним бумагам. Странно было думать, что всего несколько мгновений назад он разбирал спор из-за огорода и заболевшую козу, а теперь в той же комнате размышлял о схеме Джона Ди, Уолсингеме, бледных и мальчишке, которого сама судьба, казалось, настойчиво переставляла с места на место, словно фигуру в игре, правил которой пока не понимал никто. Именно это и тревожило его сильнее всего. Не сам Оливер Лейси. Любую фигуру можно было изучить. Гораздо опаснее оставался игрок, который двигал их по доске.
Катриона кивнула.
- Возражать не стану, нисколько, и горячо одобряю решение не лезть туда снова. И у меня нет ответа про мотивы бледных, не вижу способа о них узнать. Так что...
Она поднялась с кровати и, накинув домашнее платье, скрылась за дверью гардероба. Райн проводил Катриону взглядом, но не стал возвращаться к бумагам. Разговор уже ушел слишком далеко от хозяйственных дел, чтобы делать вид, будто между двумя подписями можно спокойно размышлять о бледных, Джоне Ди и мальчишке. Он только придвинул ближайший лист чуть в сторону, освобождая край стола, и терпеливо ждал, прислушиваясь к тому, как за дверью гардероба шуршит ткань, скрипит тяжелая крышка сундука, негромко постукивает дерево о дерево. По этим звукам уже нетрудно было понять, что Катриона ищет не одежду на день, а что-то спрятанное заранее, и потому он с любопытством поднял голову, когда она появилась снова. В руках у жены лежала сложенная рубаха.
- Так что эта проблема откладывается сама собой. А пока что - вот, как раз вчера закончила, правда, вручить так и не успела.

Райн осторожно принял рубаху обеими руками. Он не сразу коснулся вышивки, сперва просто разглядывал ее молча. Пальцы медленно прошлись по плотной нити, ощущая каждое небольшое утолщение, оставленное иглой, и именно это почему-то тронуло сильнее всего. Перед ним лежала не работа искусной мастерицы – Катриона давно перестала удивлять его тем, что умеет почти всё, за что берется. Перед ним лежали многие вечера. Часы, когда она сидела со светильником, снова и снова пропуская иглу через ткань, думая при этом о нем. Ни один стежок не возник сам собой. Рубаха не праздничная в том смысле, в каком понимали праздник английские портные, не расшитая золотом и жемчугом, не перегруженная дорогой отделкой, а такая, в которой красота рождалась не из богатства, а из смысла. Белое полотно оставалось почти нетронутым, зато по вороту, плечам, широким манжетам и разрезу на груди тянулась вышивка густой красной нитью, местами уходившей в темно-вишневый цвет. На первый взгляд узор казался просто чередованием ромбов, крестов и ломаных линий, однако стоило присмотреться, как геометрия почти сама начинала раскладывать рисунок на отдельные отношения. Каждый ромб был замкнут, внутри него лежала маленькая точка или крошечный косой крест, будто зерно в распаханной земле, от ромбов расходились повторяющиеся крючья, похожие одновременно на молодые побеги и на солнечные лучи, а между ними тянулись бесконечные меандры – ровный, неразрывный ход нити, словно сама дорога жизни не имела ни начала, ни конца. На плечах узор становился плотнее. Восьмиконечные звезды, вписанные одна в другую, удерживали пространство вокруг шеи, а по краю манжет тонкой полосой шли маленькие косые кресты, каждый из которых почти терялся среди остальных, но вместе они складывались в непрерывную охранную черту. Ничего случайного.
– Это молитва, которую можно надеть.
Он произнес это без малейшей насмешки. Просто сказал то, что увидел.

– Да. Ха. Благословение, - тихо согласилась Катриона. – Как меня учили. Как учили тех, кто был прежде меня. Не ворожба, не магия, просто намерение, вышитое вместо слов. Чтобы жизнь и огонь не оставили тебя, чтобы земля узнавала твои шаги и помнила тебя, чтобы крепка была рука в бою, чтобы дорога всегда привела к родному порогу, как бы она ни петляла.
Райн слушал, не сводя с нее взгляда, а рубаха все еще лежала у него на руках, тяжелее собственного веса именно потому, что теперь он знал, что именно держит. Благословение. Не заклинание, не сила, которую можно призвать по собственной воле, а чужое доброе желание, терпеливо вплетенное в ткань сотнями одинаковых движений. Ему нравилось это различие. Оно казалось куда надежнее всякой магии, потому что существовало не само по себе, а пока существовал человек, вложивший его в свою работу. Он невольно улыбнулся.
– В таком случае, любовь моя, ты поставила меня в довольно затруднительное положение.
Райн снова опустил взгляд на рубаху, провел большим пальцем по красной вышивке на вороте и покачал головой с тем спокойным видом, который появлялся у него всякий раз, когда он находил в чужих словах вполне земную, практическую сторону.

– Если всё это действительно должно меня хранить, выходит, снимать ее нельзя. Даже, чтобы постирать. Представь только, что скажет Хэмиш через пару недель. Или Кейр. Нет... пожалуй, раньше. Они решат, что я окончательно одичал. Значит, остается только одно разумное решение.
Райн поднял глаза на Катриону.
— Тебе придется вышить не одну рубаху.
Он произнес это с такой невозмутимостью, словно речь шла о выводе, неизбежно следующем из сложного рассуждения.
– Чтобы, пока одна сохнет после стирки, другая продолжала выполнять свою службу. Иначе я, боюсь, слишком быстро стану опасен для собственного окружения.
Не давая ей времени возразить, Райн шагнул ближе, свободной рукой легко коснулся ее щеки, а потом крепко, долго поцеловал – не торопливо, не шутливо, а так, как целуют человека, которому хочется ответить чем-то большим, чем слова. Когда он наконец немного отстранился, улыбка оставалась совсем близко, в глазах.
– Спасибо, Катенька. Буду носить.
Он аккуратно сложил рубаху, словно она уже стала частью его повседневной жизни, и, взяв жену за руку, легко потянул к двери.
– А теперь пойдем завтракать. Если мы задержимся еще немного, управляющий решит, что графство снова осталось без хозяев, а кухарка – что ее стряпня недостаточно хороша, чтобы ради нее вовремя вставали из-за стола с бумагами. Не стоит заставлять хороших людей мучиться такими подозрениями.

--

Кольчуга пахла кровью, и этот запах не выветривался ни за что на свете, въедаясь в каждое стальное колечко так прочно, словно сами звенья решили сохранить память о побоище у Баркли, как старый солдат сохраняет шрам, которым хвастается в таверне, заказывая третий кувшин эля. Райн сидел на низком табурете у окна  оружейной, где свет падал густыми медовыми полосами сквозь узкое стрельчатое стекло, и методично, колечко за колечком, протирал кольчужное полотно промасленной ветошью, смоченной в уксусе и мелком песке. Работа была монотонной, почти молитвенной, и в этой монотонности таилось странное успокоение: каждое колечко, снятое с крючка, вытертое, смазанное тонким слоем ворвани и водворённое обратно, возвращало в мир крохотную частицу порядка. Рукава вышитой Катрионой рубахи были завёрнуты до локтей, чтобы не мешать работе, и от этого красная нить защитного узора, бегущая по манжетам, оказалась на виду, и Райн то и дело ловил себя на том, что поглаживает вышивку большим пальцем свободной руки, будто проверяя, на месте ли стежки, на месте ли то тепло, которое жена вложила в каждый узел, в каждый ромб, в каждый бесконечный меандр, и это было глупо, сентиментально, совершенно недостойно человека, который два дня назад собственноручно выворачивал рейверские потроха, но глупость эта была из тех, от которых не хочется избавляться.

Кольчуга была старой, ещё отцовской, работы аугсбургского мастера и доработанная Бадб, и колечки её были клёпаные, а не плетёные, что делало её втрое надёжнее и втрое тяжелее, и Райн, протирая очередной ряд, думал о том, что через две недели ему предстоит натянуть на себя нечто ещё более тяжёлое и бессмысленное, а именно турнирный доспех, и эта мысль вызывала у него примерно то же чувство, какое вызывает у трезвого человека предложение выпить четвёртую кружку после того, как третья уже отняла у него способность стоять прямо. Турнир. Слово это звучало в его голове с тем же презрительным звоном, с каким звучит имя лекаря, выписавшего клистир вместо припарки. Двадцать третье июля. Её Величество Елизавета, да продлит Господь её девичество и её терпение к шотландским лэрдам, соизволила пригласить его на празднество, и приглашение было сформулировано с той изысканной жестокостью, на которую способны только английские канцелярии: вам надлежит явиться, вам надлежит участвовать, вам надлежит не опозориться, а если вы опозоритесь, то сделаете это на глазах у всего двора, послов, фрейлин и тех самых лордов, которые потом будут три месяца пересказывать вашу неловкость в каждом кабаке от Лондона до Йорка. Райн хмыкнул, втирая масло в очередное звено, и хмыканье это было исполнено того особого, тёмного веселья, которое у него всегда вызывало мысль о собственном нелепом положении. Лэрд пограничья, убивший за последние полгода больше народу, чем половина английских рыцарей видела за всю жизнь, вынужден надевать жестянку с перьями и скакать навстречу такому же жестяному болвану, чтобы сломать об него тупую палку под аплодисменты дам, пахнущих лавандой и чужими мужьями.

Он прекрасно знал, как устроены эти зрелища, потому что не упускал случая посетить турнир в Смитфилде и потом три дня, не затыкаясь, пересказывать увиденное. Сначала выезжают герольды в бархатных табардах и орут так, будто их режут, объявляя имена, титулы и девизы участников, причём каждый девиз обязательно включает какую-нибудь невыносимую пошлость вроде «Верен до гроба» или «Сгораю, но не сдаюсь», и произносится это с таким пафосом, что хочется проверить, не спрятал ли герольд за пазухой бутылку для храбрости. Потом появляются сами рыцари в полном турнирном доспехе, который весит столько, что конь под ним выглядит не боевым скакуном, а вьючным мулом, нагруженным сверх всякого приличия, и каждый рыцарь несёт на щите импрессу – картинку с девизом, которую он, по идее, должен был придумать сам, но на деле, как шепнул Райну один знакомый оруженосец, девять из десяти импресс сочиняет один и тот же полупьяный художник в мастерской у Чипсайда, просто меняя цвет фона и добавляя или убирая единорога.

Потом дамы бросают рыцарям свои платки, ленты или рукава, и рыцарь привязывает этот трофей к шлему или копью, и это называется «носить цвет дамы». Райн вдруг подумал, что если бы Катриона бросила ему свой платок, он бы привязал его к копью, а потом сломал бы копьё о первого же противника и подарил бы обломки жене как букет, и она бы, наверное, засмеялась, а потом сказала бы, что он дурак, но дурак любимый, и это было бы правильно.
Сам поединок, продолжал Райн свои размышления, втирая масло в кольчугу всё медленнее, потому что мысль о турнире высасывала из него силы почище любого паразита, представлял собой следующее: два закованных в сталь болвана разгоняются друг на друга с тупыми копьями, разделённые деревянным барьером, чтобы не сбить коня, и цель состоит в том, чтобы сломать копьё о щит или шлем противника, причём сломать красиво, с треском, с разлётом щепок, под одобрительный рёв толпы, и чем больше кусков разлетится, тем больше очков, и это называется, как ни странно, «сломать копьё», и за три сломанных копья дают больше славы, чем за один хороший удар мечом в настоящем бою. Райн не мог отделаться от мысли, что вся эта система подсчёта очков напоминает ему подсчёт овец на рынке: не важно, что овца живая и здоровая, важно, сколько у неё фунтов шерсти.

Были, правда, и другие забавы: меле, где толпа рыцарей колотит друг друга тупыми мечами, пока судьи не решат, что хватит, и пеший бой, где двое закованных в латы мужиков лупят друг друга алебардами, пока один не запросит пощады, и это, по крайней мере, было похоже на настоящую драку, если не считать того, что оба участника двигались с грацией двух пьяных медведей, запертых в клетке размером с конюшню. Были ещё и аксессории, то есть всякие дополнительные испытания: скачка на скорость, стрельба из лука, метание копья в цель, и всё это подавалось с такой торжественностью, будто речь шла не о развлечении, а о решении судьбы королевства, хотя на деле единственное, что решалось на турнире, это то, кто будет сидеть рядом с королевой на пиру и кто получит право поцеловать ей руку, причём последнее ценилось участниками куда выше любых денежных призов, что, по мнению Райна, говорило об английском дворянстве больше, чем любой трактат по геральдике.

Странный народ эти англичане. Если бы им предложили тушить пожар, они, пожалуй, сперва назначили бы главного герольда, чтобы тот торжественно объявил пламени, кто именно имеет честь начать носить воду. Впрочем, смеяться было легко ровно до того мгновения, пока он не вспоминал, что приглашение пришло лично от королевы. Тогда вся эта пышная церемония переставала быть пустой забавой. Турнир существовал вовсе не затем, чтобы выяснить, кто сильнее владеет копьем или мечом. Победителя можно было определить и гораздо проще. Настоящее состязание происходило между домами, землями и людьми, собравшимися вокруг ристалища. Там заключались союзы, возникали знакомства, решались старые споры, искались новые покровители, а поединки лишь давали всему этому красивую форму. Королева приглашала его не только как бойца. Она показывала двору нового человека, которого сочла достойным вывести на середину круга.

Эта мысль нравилась Райну еще меньше, чем перья на английских шлемах. Он никогда не любил быть зрелищем. Поединок был для него разговором двух людей, а не представлением для нескольких сотен глаз. На королевском турнире всё было наоборот. Там следовало не только владеть клинком, но и позволить всем смотреть, как ты им владеешь. Райн подозревал, что именно эта часть испытания окажется для него самой неприятной. Он взял кольчугу обеими руками, встряхнул ее, прислушиваясь к привычному сухому шелесту тысяч колец, и удовлетворенно кивнул. Железо снова звучало правильно. Осталось пройтись по нему еще одним тонким слоем масла, и можно было убирать доспех до следующего раза, который, как подсказывал опыт хозяина пограничной земли, непременно наступит гораздо раньше, чем хотелось бы. И всё же мысль о предстоящем турнире продолжала крутиться где-то рядом, не давая покоя. Не потому, что Райн сомневался в собственном мече. В этом он сомневался меньше всего. Его тревожило другое: иногда люди зовут тебя показать искусство, а на самом деле хотят посмотреть на человека. И второе испытание почти всегда оказывается труднее первого.