Ветер прошелся по полю, шевельнул полы рясы, и на мгновение Райну показалось, будто человек сейчас снова поднимется на ноги. Мысль была столь нелепой, что он почти рассердился на самого себя, однако тревога не уходила. Наоборот, она медленно разрасталась, занимая место облегчения, которого так и не случилось. Если оба они одинаково понимали природу подобных чар, значит, ошибка крылась не в их памяти. Ошибка была в самом представлении о враге. Гиллеспи молчал долго, позволяя мыслям самим находить дорогу, и Райн не торопил его. Иногда тишина говорила больше, чем любые вопросы. Она возвращала обоих в те годы, когда они были еще мальчишками и подолгу просиживали у очага в Портенкроссе, слушая магистра, который с одинаковым терпением рассказывал то о войнах древних пиктов, то о ковке мечей, то о вещах, казавшихся тогда сущей чепухой. Райн почти почувствовал запах дубовых поленьев, услышал потрескивание огня и низкий голос отца, неторопливо объяснявшего, что настоящее мастерство узнается не в том, сколько сил вложено в работу, а в том, сколько она проживет без своего создателя. Тогда речь шла о старом кузнеце из Аргайла, сумевшем выковать мостовую цепь, пережившую самого мастера на многие десятилетия, потом разговор почему-то свернул на каменщиков, возводивших башни, а под конец Роб, как умел только он один, совершенно неожиданно связал ремесло с магией, заметив, что хорошее заклятие должно быть похоже на добрую кладку: стоять само, не требуя, чтобы мастер держал каждый камень собственными руками.
Эти слова всплыли в памяти с такой ясностью, будто были сказаны лишь вчера, и Райн почувствовал, как одна-единственная догадка начинает медленно соединять разрозненные куски сегодняшнего дня.
— Он не вел их за собой... — почти шепотом произнес он.
Гиллеспи повернул голову, и Райн увидел в его глазах то же самое внезапное понимание, которое только что родилось в нем самом.
— Нет, кузен, — так же тихо ответил он. — Он сделал свое дело прежде, чем мы пришли. Все остальное происходило уже без него.
Райн еще раз посмотрел на неподвижное тело в черной рясе, и оно вдруг перестало казаться главным. Перед ним лежал не хозяин этой жуткой рати, а всего лишь человек, закончивший работу раньше, чем первый мертвец подошел к стенам Баркли. От этого открытия не становилось легче. Напротив, вместе с ним приходило понимание, что сегодняшний день принес им не только победу, но и знание о противнике, которого они до сих пор не умели даже правильно назвать. Именно такие знания меняют ход войн, и именно за них чаще всего приходится платить дороже всего.

Райн понял, что по-настоящему устал лишь тогда, когда за его спиной с тяжелым стоном сомкнулись створки ворот Баркли, окончательно отрезав крепость от того поля, где еще совсем недавно смерть ходила среди людей столь же буднично, как осенний ветер среди вереска. Снаружи осталось все, что требовало силы рук, твердости голоса и холодной головы; здесь же, под древними сводами, неожиданно навалилось другое бремя — необходимость думать. Он всегда замечал за собой эту особенность. Пока существовало дело, тело словно забывало о собственной усталости, но стоило опасности отступить хоть на несколько шагов, как разум начинал требовать ответа на каждый вопрос, который прежде приходилось откладывать. А вопросов после сегодняшнего дня накопилось столько, что они теснили друг друга, не позволяя сосредоточиться ни на одном. Он шел по знакомым переходам вслед за Гиллеспи, замечая вещи, которых никогда не увидел бы утром: свежую щепу у недавно починенной двери, чад от смоляных факелов, женщин, молча несущих ведра с горячей водой, мальчишку лет двенадцати, который, прижав к груди охапку чистых полотенец, так старательно уступил дорогу лэрдам, словно этим одним движением тоже защищал свою крепость. Жизнь уже возвращалась в крепость, медленно, осторожно, будто сама не верила, что ей снова позволено течь своим чередом, и именно эта обыкновенность казалась Райну самым убедительным доказательством того, ради чего стоило скакать сюда всю ночь.
Большой зал встретил их запахом дыма, мокрой шерсти и свежего хлеба. Кто-то уже успел разжечь оба очага, и жар постепенно вытеснял сырость, въевшуюся в камень за последние дни. Люди говорили негромко, без обычного для крепостей оживления. Не потому, что скорбели — скорбь еще не успела найти слов, — а потому, что каждому требовалось заново привыкнуть к тишине. Райн остановился у длинного стола, провел ладонью по шероховатой дубовой доске и только теперь почувствовал, насколько сильно дрожат пальцы. Он поспешно сжал их в кулак. Не хватало еще, чтобы кто-нибудь принял обычную человеческую усталость за растерянность. Гиллеспи, заметив это движение, ничего не сказал. Лишь молча снял с плеч тяжелый плащ, бросил его на лавку и жестом велел слуге принести воды. В этой простой заботе не было ни снисхождения, ни желания показать себя хозяином. Так поступают родственники, слишком давно знающие друг друга, чтобы изображать церемонии там, где они только мешают.

Кейр вошел последним. Пока остальные рассаживались, он так и остался стоять у двери, словно привычка разведчика не позволяла ему занимать место прежде, чем он убедится, что видит весь зал целиком. Райн заметил, как взгляд его  скользнул по окнам, по лестнице на галерею, по теням под балками, и невольно вспомнил слова Роба: «Настоящий следопыт никогда не перестает быть следопытом. Даже во сне половина его души стоит в дозоре». От этой памяти защемило сердце. Сегодня имя отца всплывало в мыслях слишком часто, и каждый раз вместе с ним приходило ощущение, будто до ответов осталось совсем немного. Стоит лишь правильно задать вопрос.
Именно вопрос, а не ответ, занимал Райна все сильнее. Пока слуги расставляли кувшины и деревянные кубки, пока кто-то подкладывал в очаг новые поленья, пока Гиллеспи рассеянно растирал ладонью затекшую шею, он снова и снова возвращался мысленно к одному и тому же мгновению. Не к началу осады, не к атаке и даже не к тому часу, когда показались его всадники. Короткий миг, почти незаметный среди тысяч других, когда черная фигура вдруг осела на землю. Тогда ему показалось, что вместе с человеком должно рухнуть и все, что держалось на его воле. Так было бы правильно. Так подсказывал здравый смысл. Но мир не пожелал подчиниться ни памяти, ни здравому смыслу. Мир спокойно пошел дальше, словно человек в рясе был лишь случайным свидетелем собственного замысла.
— Все еще думаешь о нем? — негромко спросил Гиллеспи.

Райн поднял глаза. Вопрос не застал его врасплох. Скорее удивило, что кузену не пришлось объяснять, о ком именно идет речь. Значит, мысли обоих текли одним руслом. Он молча кивнул и некоторое время смотрел на пламя, которое медленно охватывало новое полено. Огонь не спешил. Сначала искал сухое место, потом осторожно цеплялся за древесину, и лишь убедившись, что нашел опору, разгорался по-настоящему. Хорошая мысль тоже не рождалась сразу. Она искала, за что ухватиться.
— Меня не оставляет чувство, будто мы ошиблись еще до того, как обнажили мечи, — произнес Райн наконец, сам прислушиваясь к собственным словам. — Мы были уверены, что знаем, с чем имеем дело, а потому искали подтверждение своим знаниям, вместо того чтобы смотреть на происходящее.
Кейр впервые за весь вечер отошел от двери. Он не перебил. Лишь приблизился к столу и, положив ладонь на его край, спокойно произнес:
— Я все утро думал о том же, Райн. Пока наблюдал за тем человеком, мне казалось, что он чего-то ждет. Теперь кажется иначе. Не ждал. Проверял.
Это слово заставило Райна нахмуриться. Проверял. Не управлял. Не направлял. Проверял. Разница была едва уловимой, но именно в ней вдруг открылся новый смысл. Если человек проверяет работу, значит, работа уже сделана. Кузнец не кует меч в тот миг, когда берет его в руки перед покупателем. Каменщик не возводит башню, стоя на ее вершине. Тогда почему они решили, что колдун обязан творить свои чары именно во время осады? Мысль, едва родившись, потянула за собой десяток других. Райн уже не замечал ни зала, ни людей вокруг. Он снова видел то поле, но теперь будто смотрел на него глазами самого человека в черной рясе. Не впереди строя. Позади. Спокойно. Без суеты. Без попыток что-либо изменить. Потому что менять было нечего.
— Он приехал смотреть, — тихо сказал Райн.
Гиллеспи медленно поднял голову.
— Именно это ты сейчас понял?
— Не знаю, понял ли... но иначе многое становится на свои места. Если бы все зависело от него самого, он не стоял бы неподвижно. Он ходил бы вдоль строя, отвечал на каждый наш удар, вмешивался бы. А он почти ничего не делал. Словно человек, который наблюдает за мельницей и лишь ждет, не остановится ли колесо.
В зале стало совсем тихо. Даже слуги перестали двигаться, почувствовав, что разговор касается вещей, которых не следует касаться шумом.

Кейр задумчиво потер большим пальцем шрам на запястье.
— Тогда выходит, Райн... искать надо не того, кто стоял на поле.
— Да, — ответил Райн, и впервые за весь день почувствовал не облегчение, а странную ясность. — Искать нужно того, кто научил его строить такую мельницу.
Пламя в очаге тихо треснуло, выбросив сноп золотистых искр, и Райн долго смотрел, как они исчезают в дымоходе одна за другой. Еще утром ему казалось, что опасность имеет лицо. Теперь этого лица больше не существовало. Осталась лишь тень чужого знания,  и именно она тревожила сильнее любой осады. Он вдруг ясно понял, что сегодняшний день не завершил историю, а только впервые позволил увидеть ее истинные очертания. И мысль эта была столь же холодной, как ветер, который всего несколько часов назад гулял над стенами крепости.

Ночь не приходит сразу. Она всегда долго торгуется с уходящим днем, понемногу отнимая у него сначала краски, потом тени, потом самые дальние очертания холмов, и Райн, давно привыкший измерять путь не милями, а переменой света, почти не замечал, как Шотландия вокруг него становится другой. Еще недавно вереск горел под вечерним солнцем густым пурпуром, каменные гряды казались теплыми, а узкие речушки ловили последние золотые отблески; теперь же все постепенно сливалось в единую серебристо-серую ткань, над которой только небо продолжало жить собственной жизнью. На западе еще догорал тонкий багряный край, тогда как над головой уже одна за другой проступали звезды — старые спутницы путников, моряков и пастухов, одинаково верные всем, кто умел не просто смотреть на них, а помнить. Отряд ехал неторопливо. Никто не подгонял коней, не требовал прибавить шаг, не напоминал о времени. Усталость уравняла всех быстрее любого приказа. Ирландцы, еще вчера осторожно державшиеся особняком, теперь переговаривались с людьми Портенкросса так, словно служили рядом уже много лет, Джейми то и дело отпускал какую-нибудь суховатую шутку, и над дорогой прокатывался негромкий смех, короткий, усталый, но настоящий. Кейр время от времени исчезал впереди, потом так же бесшумно возвращался, не докладывая ничего именно потому, что докладывать было нечего, а Райн ловил себя на мысли, что впервые за последние двое суток позволяет себе не ждать беды за каждым следующим поворотом. Именно этого, наверное, и добивается всякий человек после тяжелого испытания: не радости, не торжества, а простой возможности хотя бы несколько часов ехать по знакомой дороге, слушая мерный перестук копыт и не думая, сколько времени осталось до новой тревоги.

Он смотрел на своих людей и неожиданно понимал, что дорога домой отличается от дороги к Баркли не только направлением. Когда они спешили на помощь, каждый вез с собой собственные страхи, собственные догадки, собственное представление о том, что их ожидает впереди. Теперь же возвращалось не множество отдельных людей, а один небольшой отряд, связанный тем, что нельзя было получить ни королевской грамотой, ни общей кровью. Они уже успели испытать друг друга в деле. Райн снова вспомнил лица бесклановых, приносивших клятву во дворе Даннотара, вспомнил, как тогда подумал, что власть становится настоящей лишь в ту минуту, когда начинает давать человеку чувство защищенности, и теперь эта мысль обрела плоть. Никто уже не спрашивал, кто родился под каким гербом. На дороге оставались только свои. Пожалуй, именно поэтому первое ощущение неправильности оказалось столь едва уловимым, что он не сразу поверил самому себе. Ничего не изменилось. Джейми все так же говорил о чем-то с молодым ирландцем, тот смеялся, Кейр мелькал впереди темным силуэтом, ветер привычно трепал полы плаща, но где-то под всем этим спокойствием возникла крошечная трещина, почти незаметная, похожая на ту, что появляется в толще льда задолго до того, как его услышит человек. Райн не смог бы объяснить, в чем именно она заключалась. Просто вдруг почувствовал себя не участником дороги, а человеком, который слишком внимательно начал прислушиваться к собственным ощущениям.

Райн поднял голову к небу почти машинально. Звезды были на своих местах. Полярная стояла там, где ей и следовало стоять, знакомые созвездия спокойно продолжали свой вечный путь, и все же тревога не уходила. Напротив, становилась настойчивее именно потому, что разум не находил для нее причины. Прошло еще несколько минут. Или больше. В дороге время всегда течет иначе. Разговоры постепенно стихли сами собой, словно каждый устал настолько, что молчание стало удобнее слов. Сначала ему показалось, что ветер просто переменился. Такое случалось всякий раз, когда дорога ненадолго прижималась к ложбинам или выходила на открытый гребень холма, и Райн не придал этому никакого значения. Лишь глубже вдохнул прохладный ночной воздух, в котором еще недавно отчетливо чувствовались море, влажный камень и раздавленный конскими копытами вереск. Теперь же поверх привычных запахов медленно проступало что-то иное — столь легкое, что разум сперва отказывался признавать его существование. Так иногда бывает с давно забытым воспоминанием: оно еще не обрело ни образа, ни имени, но уже тревожит сердце сильнее всякого крика. Он продолжал ехать тем же размеренным шагом, не позволяя себе ни обернуться, ни встревожить людей лишним движением, а память тем временем уже сама перебирала лица, комнаты, времена года, один за другим отвергая ложные догадки, пока наконец не остановилась там, где ей вовсе не хотелось останавливаться. Вереск. Белые ночные цветы. Терпкая сладость духов, которую невозможно спутать ни с чем другим. Морвен. Стоило имени окончательно оформиться в сознании, как оно будто обрело собственную тяжесть. Сердце ударило сильнее, но Райн лишь крепче сжал поводья. Если ведьма действительно пришла за ним, первое, чего она станет искать, — это страх. А страх, однажды выпущенный наружу, редко удается загнать обратно.

Он не сразу понял, что насторожило его следом. Не запах — к нему разум уже успел привыкнуть. И не тишина, потому что люди по вечерам всегда говорили меньше. Скорее сама дорога незаметно перестала быть той дорогой, которую он уже успел хорошо узнать. Каждый изгиб, каждый валун, каждая одинокая сосна давно стали частью памяти, так же естественно, как линии собственной ладони. Именно поэтому взгляд неожиданно задержался на деревьях, росших по левую руку. Ничего особенного в них будто бы не было. Обыкновенные дубы, каких хватало по всей округе. Только Райн никак не мог избавиться от ощущения, что еще недавно они стояли дальше от дороги. Или были ниже. Или... вовсе не росли здесь. Он не позволил себе сразу ухватиться за эту мысль. Усталость любит играть подобные шутки с человеком, который слишком долго не спал, и куда опаснее поспешить поверить собственным глазам, чем на несколько мгновений усомниться в них. Однако деревья продолжали незаметно менять мир вокруг себя. Не двигались — нет, это было бы слишком просто, — а именно меняли. Между ними словно становилось меньше воздуха, ветви все плотнее переплетались над трактом, и небо, еще недавно свободное и глубокое, понемногу уходило из виду, будто его медленно затягивали тяжелым зеленым пологом.
Райн почувствовал почти непреодолимое желание окликнуть Кейра. Стоило разведчику подъехать ближе, стоило услышать обычный человеческий голос — и, возможно, наваждение рассыпалось бы само собой. Но именно это желание и заставило его насторожиться окончательно. Морок никогда не начинается с чудес. Он начинается с желания немедленно проверить собственные чувства. Человек перестает доверять самому себе и ищет подтверждения у других, а в эту самую минуту уже оказывается на чужой тропе. Райн заставил себя молчать. Медленно поднял глаза, словно желая удостовериться лишь в одном: где сейчас Полярная. Но звезд не оказалось. Не потому, что их заслонило облако. Их не стало так незаметно, что он не смог бы сказать, в какой именно миг над дорогой успели сомкнуться кроны. Еще несколько минут назад вокруг лежали открытые холмы, а теперь древний лес стоял так близко, будто рос здесь испокон веков, и лишь память упрямо твердила обратное.

И тогда он наконец понял, чего добивается Морвен. Ведьма не строила новый мир. Она медленно отнимала старый. Она не заставляла человека увидеть то, чего нет. Она заставляла забыть то, что существует на самом деле. И если принять эту игру, начать спорить с каждым деревом, с каждой тенью, с каждым запахом, конец будет предрешен. Не лес собьет путника с дороги. Он сам перестанет помнить, куда ехал.
Райн медленно закрыл глаза. Темнота, встретившая его под веками, показалась почти ласковой после той обманчивой ясности, которой пытался ослепить его морок. Теперь уже не имело значения, что видят глаза, что слышат уши или какие духи приносит ветер. Все это принадлежало телу, а тело можно было обмануть. Память же принадлежит человеку. Не память о лицах или событиях, а память о порядке мира. О том, как одна река неизменно течет к морю, как одна звезда всегда ищет другую, как каждая дорога рождается не сама по себе, а вырастает из бесчисленных связей, подобно ветви великого Древа. Эту сеть невозможно было увидеть обычным зрением, зато ее можно было помнить, и Райн, оставив в стороне запахи, звуки и чужое колдовство, медленно возвращался именно к ней. Лес не исчез. Напротив, он словно почувствовал, что добыча ускользает, и начал настойчивее навязывать собственную правду. Где-то впереди скрипнули стволы, будто огромные деревья менялись местами, тропинка под копытами коня сделалась извилистой, туман пополз между корнями, а из самой глубины чащи донесся едва различимый шепот, похожий то ли на смех, то ли на шелест бесчисленных листьев. Но теперь все это происходило словно по ту сторону невидимой границы. Морок продолжал жить собственной жизнью, тогда как Райн — своей. Он больше не искал дорогу. Он знал ее. И этого знания оказалось достаточно, чтобы шаг за шагом идти по единственной ветви великого Древа, не позволяя ни ведьме, ни собственной усталости заставить себя свернуть в сторону.
Когда он наконец поднял веки, мир не вернулся — он просто оказался на своем месте. Над головой спокойно горела Полярная звезда, ветер снова пах морем, холодным камнем и вереском, а впереди Кейр, ничего не подозревая, придерживал коня и о чем-то негромко говорил Джейми. Лишь тогда Райн позволил себе медленно выдохнуть.

Райн долго сидел неподвижно, не замечая ни гула таверны, ни веселого смеха за соседними столами, ни того, как хозяин снова подбросил в очаг поленьев и по залу поплыл густой запах дубового дыма.  Если бы родич накричал, стукнул кулаком по столу, обозвал Катриону ведьмой и упрямой дурой, спор вспыхнул бы сам собой, и, наверное, оба уже давно орали бы друг на друга через весь трактир. Но Хэмиш не ссорился. Он просто сказал то, что носил в себе, а человеку, говорящему без гнева, возражать труднее всего. Райн поймал себя на том, что уже в который раз бессмысленно водит большим пальцем по теплому краю кружки, словно надеется отыскать там ответ, который не сумел найти в собственных мыслях. И вдруг, совершенно неожиданно, поверх всей этой тяжести всплыла настолько нелепая мысль, что он едва не рассмеялся. Она пришла так внезапно, как иногда приходит решение в бою: не потому, что оно самое мудрое, а потому, что других уже не осталось. Хэмиша невозможно удержать приказом. Невозможно уговорить. Невозможно пристыдить. Но существовала одна слабость, которой тот страдал всю жизнь. Он никогда, ни единого раза, не бросал Райна, если тому действительно требовалась помощь. Даже если виновником собственных бед был сам Райн.

Эта мысль была столь откровенно мальчишеской, что он почувствовал к себе почти искреннее презрение. Лэрд, человек, которого несколько часов назад благодарили за спасение Баркли, хозяин земель, полученных из рук самой королевы, собирался действовать с хитростью двенадцатилетнего сорванца, рассчитывающего, что старший родич не сможет пройти мимо. И именно потому план казался безупречным. Улыбка, едва тронувшая уголки губ, появилась сама собой, без всякого разрешения, и Хэмиш заметил ее сразу. Он слишком давно знал Райна, чтобы не узнать эту улыбку. Так тот улыбался всякий раз, когда собирался сотворить какую-нибудь глупость, которую потом с совершенно невозмутимым видом объявлял единственно разумным решением.
– Даже спрашивать не хочу, что сейчас родилось в твоей голове, – пробормотал Хэмиш, не сводя с него внимательного взгляда, и в его голосе впервые за весь вечер прозвучало знакомое ворчание, от которого у Райна неожиданно стало легче на душе. Значит, не все потеряно. Пока Хэмиш способен ворчать, он еще остается тем самым человеком, рядом с которым Райн вырос. Он медленно поднял кружку, сделал маленький глоток горячего вина, будто всерьез обдумывал ответ, потом неторопливо поставил ее обратно и, подняв глаза к хозяину, негромко, но вполне отчетливо окликнул его. Трактирщик сразу обернулся, привычно вытирая руки о передник, и Райн, сохраняя выражение лица человека, обсуждающего важнейшее государственное дело, попросил принести еще вина. Потом, подумав, решил, что одного кувшина будет маловато. Потом решил, что и двух, пожалуй, тоже. Хозяин сначала посмотрел на него, потом на Хэмиша, словно пытаясь понять, не ослышался ли, а Хэмиш только медленно перевел взгляд с трактирщика обратно на Райна, и в этом взгляде уже читалось смутное подозрение.
– Ты чего задумал?
Райн не ответил сразу. Он дождался, пока хозяин удалится к бочке, проводил его взглядом, после чего с видом человека, которому только что открылось великое устройство мироздания, снова посмотрел на родича.
– Решил напиться.
Хэмиш даже не изменился в лице.
– Это я уже понял.
– Нет, не просто напиться.
Райн задумчиво постучал пальцем по кружке, словно подбирал особенно точное слово.
– А так, чтобы самому домой уже не доехать.

Несколько мгновений Хэмиш просто молча смотрел на него. Райн видел, как у него чуть заметно дрогнули брови, как в глазах появилось то самое выражение, которое когда-то неизменно возникало после очередной его выходки: смесь усталости, недоверия и заранее обреченного понимания, что сейчас придется иметь дело с чем-то совершенно нелепым.
– Зачем?
Вопрос прозвучал спокойно. Именно этого Райн и ждал. Он слегка пожал плечами, будто речь шла о вещи совершенно очевидной, и, ощущая, как нелепость собственного замысла становится почти смешной, позволил себе наконец сказать вслух то, что уже несколько минут вертелось в голове.
– Потому что короткую дорогу по ветвям Древа я открою и пьяный. Хоть после десятка кувшинов. А вот ты...
Он ненадолго замолчал, с трудом удерживая совершенно мальчишескую улыбку.
– ...ты меня в таком виде одного не оставишь.
Слова повисли между ними вместе с запахом горячего вина и потрескиванием поленьев. Хэмиш смотрел на него долго, так долго, что Райн уже начал опасаться, не перегнул ли палку, и вдруг заметил, как тот медленно прикрыл глаза и тяжело потер ладонью лоб.
– Господи... – выдохнул он почти беззвучно. – Иногда мне кажется, что за последние годы ты стал лэрдом. А потом вдруг выясняется, что мальчишка из Портенкросса никуда не делся.
Райн ничего не ответил. Только виновато развел руками, признавая обвинение целиком.
– Не делся.

Хэмиш шумно вздохнул, покачал головой, будто внутренне борясь между желанием отчитать и совершенно неуместным смехом, который уже начинал пробиваться наружу, и наконец не выдержал. Коротко фыркнул, потом еще раз, после чего все-таки рассмеялся — негромко, устало, качая головой так, словно судьба в очередной раз решила испытать его терпение самым дурацким способом из всех возможных.
– Ах ты... бессовестный. Ведь нарочно придумал.
Райн поднял кружку, отсалютовал ему самым невинным видом, на какой только был способен, и почувствовал, что впервые за весь этот бесконечный вечер мир снова стал хоть немного похож на тот, в котором они прожили столько лет бок о бок. Теперь оставалось лишь честно исполнить собственный замысел. Он был почти уверен, что к утру пожалеет об этом. Но еще сильнее он был уверен в другом: Хэмиш, сколько бы ни ворчал, сколько бы ни качал головой, сколько бы ни называл его безмозглым олухом, не бросит его на этой дороге. Никогда не бросал прежде. Не бросит и теперь.

Райн не ответил сразу. Ответ уже складывался у него в голове, но состоял не из слов. Из десятков мелочей, которые постепенно вставали каждая на свое место. Вон там, ближе к ложбине, рожь была чуть темнее. Не болезненно – просто темнее. Значит, воды там собирается больше. Через месяц это станет преимуществом, если лето окажется сухим, но если зарядят дожди, придется вовремя открыть дополнительную канаву. Дальше, ближе к пригорку, несколько полос выглядели светлее остальных. Не настолько, чтобы тревожиться, однако достаточно, чтобы помнить об этом осенью. Там земле потребуется больше навоза. Не потому, что она бедна. Просто последние годы брала на себя слишком тяжелый урожай. Он медленно поднялся, стряхнул землю с ладоней и снова окинул взглядом поле, теперь уже не отдельными участками, а целиком. Картина неожиданно напомнила ему хороший учебный бой. Не потому, что в обоих случаях существовал какой-то тайный закон, а потому, что и здесь, и там все решала мера. Дай земле больше, чем она способна принять, – и погубишь ее собственной щедростью. Возьми больше, чем она готова отдать, – следующей весной останешься с пустыми амбарами. Жадность всегда выглядит одинаково, будь то человек со шпагой или человек с плугом. Оба неизменно пытаются взять пространство силой, тогда как пространство всякий раз требует одного и того же – меры.
– Хорошо, – сказал Райн наконец. – Очень хорошо. Лучше, чем я ожидал.
Он медленно пошел вдоль борозды, время от времени останавливаясь, чтобы провести ладонью по колосьям, сорвать случайный сорняк или отметить про себя место, где осенью понадобится углубить водоотвод. Крестьяне уже заметили его. Несколько человек выпрямились, сняли шапки, однако Райн лишь коротко махнул рукой, не позволяя никому бросать работу. Ему было куда интереснее наблюдать за тем, как они держат мотыги, с какой глубиной проходят между рядками, насколько чисто оставляют землю вокруг молодых растений. Хорошего хозяина узнают не по тому, как он разговаривает с людьми, а по тому, как работают люди, не замечая, что хозяин на них смотрит. И чем дальше он шел по полю, тем спокойнее становилось на душе. Вчера он мерил пространство числом мертвецов, расстоянием до ближайшего удара и глубиной строя. Сегодня мерой служила совсем другая геометрия – ширина межи, наклон склона, влажность почвы, цвет молодых всходов. И неожиданно именно она показалась ему настоящей. Война всегда приходит как нарушение порядка. Земледелие же – медленное, терпеливое искусство этот порядок возвращать. Землю невозможно обмануть красивыми словами. Она принимает только знание, терпение и ежедневный труд. А значит, была, пожалуй, самым честным учителем из всех, кого Райн когда-либо встречал.

--

После обеда он не стал сразу открывать путь обратно.
Катриона сказала, что желает повидать родню. Райн не спорил. Он вообще редко спорил с возможностью посмотреть на чужую землю. Мир всегда казался ему честнее людей. Люди могли преувеличивать, забывать, украшать воспоминания. Земля не умела.
Они неспешно вышли из трактира и пошли по улице, позволяя самому селению постепенно открываться перед ними. День стоял теплый, удивительно тихий. Солнце, стоявшее высоко, ложилось на широкие бревенчатые стены домов густым золотом, отчего смола, проступившая из древесины, блестела, словно свежий мед. Воздух был совсем иным, чем в Портенкроссе. Не пах солью, водорослями и камнем. Здесь в нем жила древесина – старая, молодая, свежеструганная, прогретая солнцем, – запах земли, нагретой за короткое лето, сена, дыма из печных труб и какой-то удивительной сухости, которую Райн сперва даже не сумел назвать. Только спустя несколько шагов понял, что так пахнут огромные леса. Не отдельная роща, не перелесок между деревнями, а лес, который существует сам по себе, не спрашивая человека, где ему заканчиваться.
Он шел молча, позволяя глазам делать привычную работу. Почти сразу заметил то, что не бросалось в глаза с первого взгляда: дома здесь стояли не как придется. Каждый словно искал собственную опору относительно соседей, ветра, солнца и улицы. Пространства между постройками оставляли достаточно, чтобы огонь, случись беда, не перебрасывался сразу с крыши на крышу. Дворы были глубокими. Сараи и амбары почти всегда прятались за жилым домом, принимая на себя холодный северный ветер. Даже изгороди, казавшиеся на первый взгляд поставленными кое-как, постепенно складывались в общий порядок, удивительно напоминавший ему деревни северной Шотландии. Райн невольно улыбнулся собственным мыслям. Человек, живущий рядом с суровой природой, оказывается удивительно похож на любого другого человека, живущего рядом с суровой природой. Море или тайга – не такая уж большая разница для того, кто каждый год вынужден сначала пережить долгую зиму, а потом успеть воспользоваться коротким летом. Земля везде учит одним и тем же законам. Не трать лишнего. Строй так, чтобы дом пережил ветер. Делай запас не на хороший год, а на плохой. И никогда не воюй с природой там, где можно договориться. Эта мысль неожиданно показалась ему почти родной. Геометрию пространства не ломают. С ним договариваются. Сейчас же Райн видел перед собой целое селение, которое, само того не подозревая, жило по очень похожему правилу.

Он остановился возле одного из дворов, с любопытством рассматривая тяжелый сруб. Бревна были заметно толще тех, к которым он привык дома. Углы сложены иначе. Крыша –  круче. Не ради красоты. Такая легче сбрасывала снег. Маленькие окна сохраняли тепло. Даже сами стены выглядели так, словно человек прежде всего думал не о том, как жить летом, а о том, как не умереть зимой.
«Забавно. Если бы убрать деревья и поставить вместо них море, а вместо морозов добавить штормы... люди все равно строили бы почти так же».
Он провел ладонью по теплому дереву, ощущая под пальцами шероховатые годичные кольца, и невольно вспомнил Портенкросс. Там тоже хороший плотник сначала долго смотрел на склон, на ветер, на воду, и лишь потом брался за топор. Тогда Райн считал, что иначе и быть не может. Теперь же, оказавшись за тысячи миль от дома, неожиданно увидел почти ту же самую мудрость, выросшую независимо, на другом краю мира. И это почему-то радовало больше, чем удивляло. Выходит, люди действительно похожи друг на друга гораздо сильнее, чем им самим кажется. Не языком. Не одеждой. Даже не богами. Тем, как они учатся жить рядом с землей, которая однажды становится для них домом. И, пожалуй, именно поэтому Пыскор не казался Райну совсем чужим. Незнакомым – да. Удивительным – безусловно. Но не чужим. В его улицах чувствовалась та же спокойная, упрямая хозяйская мысль, которую он столько лет видел в маленьких поселениях шотландского Севера, где человек не покорял мир, а медленно, поколение за поколением, учился занимать в нем правильное место.
- Я эти срубы все знала, когда их ещё под крышу не подвели, - негромко заметила жена, ласково приложив ладонь к стене. - С первых брёвен. Для нас-то, мелкоты, Пыскор - он как зверь живой вокруг рос. Вчера вот яма, сегодня - квадрат из брёвен толстых, а дальше, оглянуться не успеешь - уже двор чей-то стоит за тыном. Мир новый вокруг рос - и мы с ним росли. Пыскор, Кама да лес. Машка, помню, лешего боялась так, что в лес дальше сосны кривой и не ходила... зато струги на реке обычно первой замечала. Глазастая была. А струг же - это ого-го, событие! И казалось, что вот ночь, вот другая - и Пыскор вырастет, станет совсем-совсем другим, каким-то новым, небывалым.

Райн слушал Катриону и одновременно смотрел туда, куда смотрела она сама, пытаясь увидеть не нынешний Пыскор, а тот, который существовал лишь в ее памяти. Для него поселение было уже завершенным. Дома стояли на своих местах, тянулись улицы, за заборами шумели сады, где-то лаяла собака, скрипели колодезные журавли, перекликались женщины. Он видел результат. Она же говорила о самом процессе рождения, и мир вокруг неожиданно начинал меняться. Он представил мальчишек и девчонок, ежедневно выбегавших сюда посмотреть, что изменилось за ночь. Вчера здесь торчали только свежие колья, сегодня поднялся первый венец, завтра плотники уже перекатывают наверх тяжелое бревно, а через месяц хозяйка выметает мусор из новой избы. Для ребенка это действительно должно было казаться настоящим чудом. Не сказочным, не волшебным – честным чудом человеческих рук, когда дом словно вырастает из земли, почти так же естественно, как сосна. Райн невольно провел ладонью по теплому бревну и тихо улыбнулся.
– Наверное, именно так человек впервые понимает, что мир не дан ему готовым.
Он говорил негромко, продолжая скорее собственную мысль, чем споря или соглашаясь.
– Мы в Портенкроссе росли иначе. Дом уже стоял. Башни стояли. Конюшни, амбары, мельница... всё было старше меня на многие годы. Иногда казалось, будто так было всегда. Только никто не давал забывать, что любое хозяйство строится ежедневно. Не топором – решениями. Сегодня вовремя прочистил канаву, через год не потерял поле. Сегодня заменил сгнивший столб – через десять лет забор всё еще стоит. Сегодня посадил молодой сад – плоды увидят уже дети. Тогда мне казалось, что отец нарочно придумывает работу там, где ее нет. Лишь потом понял, что именно так и растут владения. Не одним большим усилием. Тысячами маленьких.
Он замолчал, провожая взглядом двух мальчишек, промчавшихся по улице с такими сосредоточенными лицами, словно от их бега зависела судьба всей Сибири. Один сжимал в руке длинную щепку, изображавшую меч, другой – кривую палку, больше похожую на весло. Они скрылись за поворотом, подняв легкое облачко дорожной пыли, и Райн неожиданно подумал, что, наверное, лет четыреста назад такие же мальчишки точно так же носились между еще недостроенными домами где-нибудь на севере Альбы.

– А знаешь... – Райн снова посмотрел на Катриону. – Мне всегда казалось, что дом начинают строить плотники. Теперь понимаю, что нет. Его начинают строить дети. Пока взрослые думают, как поставить стены, дети уже успевают представить, где будут лазить через забор, где устроят войну с соседской ватагой, с какого сарая удобнее прыгать зимой в сугроб и у какого дерева будут прятаться от родителей. Они заселяют место раньше взрослых. Потому, наверное, ты и говоришь сейчас не о бревнах. Ты вспоминаешь, как росла вместе с ними.
Он оглядел улицу еще раз, теперь уже совсем иначе. Пыскор перестал казаться ему просто северным поселением. Он превратился в живое существо, о котором говорила Катриона. Не потому, что дома были похожи на клетки огромного зверя, а потому, что весь этот порядок действительно менялся, рос, взрослел вместе с людьми, населявшими его.
– Странная вещь, — сказал он с тихой усмешкой. – Я ведь сегодня весь день думаю о земле. Сначала о полях под Даннотаром. Теперь вот о Пыскоре. И всякий раз прихожу к одной мысли. Хороший хозяин ничего не создает сразу. Он просто каждый день делает одно маленькое дело правильно, а потом однажды оглядывается... и оказывается, что вокруг вырос целый мир. Наверное, именно поэтому тебе кажется, будто Пыскор рос вместе с тобой. Он и вправду рос. Не в твоем воображении. На твоих глазах. И ты тоже была одной из тех, кто его понемногу строил, даже если тогда просто бегала смотреть на новые срубы.
- Да, - тихо ответила жена, прислонившись к его плечу. - Ты понял всё, как моими глазами глянул. Мы ведь не думали, будто что-то там строим, просто жили. Взрослые меряли аршинами, а мы - тайнами. Не причал это - начало великого путешествия. Не лес строевой - способ залезть выше всех, увидеть дальше всех.
Она рассмеялась негромко, качая головой.
- Когда от Рональда ехала, не только на то смотрела, чем лес отличается от знакомого, что растёт там, что собрать можно - хотя это тоже. Но вот еду я на Славке по лощинам тем, над камнями, мхом покрытыми, и думаю уже не об этом, о другом. О том, где наши дети первый шалаш построят, где в прятки играть будут, каково им будет сидеться под кронами, пугая друг друга байками о том, что вон в той лощине живёт страшилище жуткое... а потом лезть проверять. Где впервые поймут - не головой, сердцем: это наше место!
Помедлила, улыбнулась Райну.
- Знаю, не завтра такое будущее настанет. Сначала взрослые должны сотворить тысячу маленьких, но важных дел, чтобы дети могли бояться только придуманных страшилищ - но ведь они сотворят. Мы сотворим.
В словах Катрионы поселение снова исчезло, уступив место тому миру, которого пока не существовало нигде — ни здесь, ни в Даннотаре. Миру, в котором дети действительно способны мерить жизнь не длиной крепостных стен, не числом воинов в гарнизоне и не толщиной амбарных дверей, а тайнами, которые еще только предстоит открыть. И от этой мысли стало неожиданно спокойно. Вчера они сдерживали две сотни мертвецов, сегодня он проверял, как поднимается рожь, а теперь стоял посреди чужого селения и слушал, как жена говорит о шалашах, страшилищах и мальчишеской храбрости. Казалось бы, разговор совсем не о войне. Но именно ради таких разговоров войны и выигрывают.  Дом помнил топор плотника. Катриона — первые венцы этого сруба. А кто-то, кого они никогда не узнают, спустя много лет будет помнить только запах хлеба, доносившийся отсюда по утрам. Память каждого поколения ложилась на одно и то же место своим слоем, как годичные кольца на сосне, и лишь вместе они превращали землю в родину.
Райн перевел взгляд на лес, темневший за последними избами. Даже отсюда было видно, что он старше самого Пыскора на многие человеческие жизни. Он переживет и эти дома, и тех, кто их поставил, и, наверное, еще многие поколения после них. Но лес не станет родиной сам по себе. Родиной его сделают именно те мальчишки и девчонки, которые однажды набьют там первые шишки, потеряются, испугаются собственной тени, построят первый кривой шалаш, а потом, повзрослев, поведут туда уже своих детей.

---

Райн не стал подниматься в замок. Степан остался с Катрионой – ей сейчас куда нужнее был отец, чем ему еще один разговор. Он лишь проводил взглядом обоих, заметил, как кузнец, еще не успев переступить порог Даннотара, уже привычно оглядывает стены, кладку, ворота, петли, будто всякий мастер первым делом оценивает не красоту чужого труда, а честность работы, и, сам того не желая, улыбнулся. Хороший кузнец редко смотрит на вещи глазами обычного человека. Для него мир всегда немного состоит из железа: где петля просядет, где полоса выкована слишком тонко, где гвоздь переживет хозяина, а где сломается первой же зимой. Пожалуй, в этом кузнецы были похожи на диестро. Каждый видел прежде всего устройство мира через собственное ремесло. Мысль не успела оформиться до конца, потому что ноги уже сами несли его вниз, к деревне. Звон молотов встретил его задолго до кузницы. Он ложился на шум прибоя удивительно ровно, словно оба звука принадлежали одной и той же мере: море не знало усталости, кузнечный молот – поспешности. Один удар. Короткая пауза. Второй. Воздух дрожал от жара горна, пах углем, окалиной и мокрой золой, а Мёрдок, склонившийся над наковальней, даже головы не поднял, пока не закончил удар. Лишь тогда отложил молот, привычным движением провел предплечьем по вспотевшему лбу и посмотрел на Райна без тревоги – скорее вопросительно. Не каждый день граф приходит в кузницу просто так.
– Лэрд?
Райн некоторое время молчал, разглядывая мастерскую. Он не искал недостатков. Искал хозяина. Хорошая кузница всегда похожа на человека, который в ней работает. Здесь не было показного порядка, но и беспорядка тоже не было. Щипцы висели именно там, куда сама собой тянулась рука. Молоты лежали так, чтобы не делать лишнего шага. Даже уголь был свален ближе к мехам, а не к двери, потому что человек, однажды натаскавшийся корзин за долгую зиму, перестает совершать лишние движения. Значит, Мёрдок думал во время работы. Уже хорошо.
– Сегодня в Даннотар приехал еще один кузнец. Завтра он станет старшим кузнецом.
Мёрдок кивнул. В маленькой деревне новости не скрываются дольше нескольких минут. Особенно если приезжает отец графини. Райн не торопился нарушать молчание. Он уже сказал главное, а теперь видел, как слова начинают жить собственной жизнью, переставая принадлежать тому, кто их произнес. Мёрдок не отвел взгляда и не нахмурился – этого Райн, пожалуй, ожидал меньше всего. Вместо привычной человеческой обиды кузнец принялся делать именно то, что всю жизнь делал с железом: не бросаться на него первым ударом, а сперва понять, что лежит перед ним. Ладонь его так и осталась лежать на рукояти молота, не сжимая ее крепче обычного и не отпуская, взгляд скользнул по горну, по наковальне, по развешанным вдоль стены клещам, словно за одно короткое мгновение он успел заново пройти глазами всю кузницу, где знал место каждой вещи, и примерить к этому привычному порядку человека, которого еще ни разу не видел. Райн не вмешивался в эту работу мысли. Он слишком хорошо помнил, сколько раз отец позволял ему самому дойти до ответа, понимая, что решение, подсказанное извне, остается чужим, тогда как найденное собственными силами становится частью человека. Именно поэтому он спокойно ждал, наблюдая не столько за лицом Мёрдока, сколько за тем едва уловимым изменением внутреннего равновесия, которое всегда предшествует любому настоящему решению. В Дестрезе невозможно заставить противника открыть линию – ее можно лишь дождаться, когда движение его собственной мысли нарушит прежнюю меру. Так же происходило и сейчас.

– Значит, лучше меня? – наконец спросил Мёрдок.
Вопрос прозвучал так спокойно, что Райн почти незаметно выдохнул. Не "почему он". Не "за что". Не "разве я плохо служил". Именно так и спрашивает мастер, для которого собственное ремесло всегда важнее собственного самолюбия. Он ищет не оправдания, а меру — хочет понять не свое место рядом с другим человеком, а место другого человека рядом с ремеслом.
– Лучше, – так же спокойно ответил Райн.– Иначе я не поставил бы его над тобой.
Он не стал говорить больше. Любое объяснение сейчас прозвучало бы как попытка подсластить правду, а правда в этом не нуждалась. Хорошая сталь остается хорошей сталью независимо от того, сколько красивых слов о ней сказано, и Мёрдок, судя по всему, думал так же. Он снова ненадолго замолчал, задумчиво потер большим пальцем отполированную годами рукоять молота и неожиданно усмехнулся — не весело, а скорее с тем спокойным принятием, которое приходит к человеку, увидевшему задачу, достойную труда.
– Что ж... выходит, будет чему поучиться.
И только тогда Райн улыбнулся по-настоящему. Не потому, что разговор закончился удачно. Потому что именно этого ответа он и надеялся дождаться. Не покорности. Не смирения. Любопытства. Хороший мастер всю жизнь остается учеником, иначе однажды перестает быть мастером вовсе.

Райн вышел из кузницы. Дверь осталась распахнутой за спиной, и еще несколько мгновений он слышал, как Мёрдок вновь взялся за молот. Первый удар прозвучал чуть осторожнее прежних, словно кузнец еще продолжал думать над их разговором, второй уже лег увереннее, а к третьему прежний ритм окончательно вернулся, растворив человеческие слова в привычной музыке ремесла. Райн невольно прислушался. Нет. Не обиделся. Если человек способен после такого разговора сразу вернуться к работе, значит, он разговаривал не с собственной гордыней, а с ремеслом. Добрый знак. Очень добрый. Даннотару повезло с кузнецом. Он пошел дальше, не выбирая дороги сознательно. Ноги сами несли туда, куда всегда несли, когда мысли начинали требовать не собеседника, а пространства. Деревня постепенно оставалась позади, и вместе с нею менялся сам воздух. Запах дыма от горнов уступал место соли, смоле выброшенных морем водорослей и сырому дыханию камня, который дважды в сутки принимал на себя воду и дважды в сутки вновь открывался ветру. Здесь уже не нужно было оглядываться, чтобы понимать, где находится море. Оно начиналось раньше, чем его видел глаз. Пространство всегда предупреждает человека о собственном изменении, если тот привык слушать не только ушами.
Ветер встретил его первым. Не резким порывом – ровным, сильным дыханием, которое не толкало, а скорее принимало человека в собственный ритм. Море вообще всегда начиналось раньше, чем показывалось глазу. Сначала ветер менял запах, принося вместо дыма горнов соль, водоросли и влажный холод камня. Потом начинали иначе кричать чайки, будто и голос у них зависел не от самих птиц, а от ширины пространства под крыльями. Потом исчезали последние дома, и земля словно сама расправлялась перед человеком, переставая быть дорогой между стенами и снова становясь берегом. Райн шел не торопясь, позволяя этому изменению происходить само собой. Дестреза давно приучила его не бороться с пространством. Любое место требует собственной меры. В тесной комнате один шаг способен решить поединок. На утесе расстояния начинают жить по другим законам. Здесь уже не человек определяет линию движения — ее определяет ветер, скала, море, уклон тропы. Нужно лишь увидеть их раньше, чем сделать следующий шаг. Он вышел к самому краю, где темные камни круто обрывались вниз, и привычно остановился, не потому что дальше идти было нельзя, а потому что именно отсюда берег открывался весь сразу. Вода медленно поднималась к скалам тяжелыми валами, каждый из которых казался похожим на предыдущий, пока глаз не начинал различать бесконечное множество различий между ними. Ни одна волна не повторяла другую, но каждая подчинялась одному и тому же порядку, существовавшему здесь задолго до первых крепостей, первых королей и первых человеческих войн. Море никогда не спорило с камнем. Оно просто снова и снова возвращалось к нему, зная то, чего не знают люди: время всегда сильнее удара. Райн глубоко вдохнул соленый воздух и неожиданно понял, что впервые за весь день перестал думать о том, что должен сделать дальше.

Мысли сами собой еще пытались возвращаться к привычному кругу забот. Следовало проверить посевы. Нужно будет поговорить со Степаном о будущей кузнице. Потом решить, сколько людей отправить в лесную заставу. Катриона сейчас, наверное, уже показывает отцу Даннотар. Или, наоборот, сидит рядом и просто молчит, потому что некоторые встречи не нуждаются в словах. Эта мысль появилась легко, почти случайно, и Райн поймал себя на том, что невольно пытается представить их вместе. Не графиню и гостя. Дочь и отца.
Странно устроена память. Она редко хранит великие события такими, какими они были на самом деле. Со временем исчезают слова, стираются лица, путаются даты. Зато остается походка. Манера смотреть. Привычка идти рядом, не оглядываясь каждую минуту, потому что точно знаешь — если вдруг остановишься, тот, кто идет рядом, тоже остановится. Эта мысль задержалась дольше остальных. Она не требовала ответа, не тревожила, не тянула за собой других воспоминаний, а просто жила рядом, как живет перед глазами едва заметная линия горизонта, пока человек смотрит не на нее, а на море. А море продолжало жить своей мерой, волны по-прежнему накатывали на камни и откатывались назад, но он уже почти перестал следить за ними. Не потому, что перестал видеть. Просто взгляд все еще оставался обращенным к горизонту, а память уже шла совсем другой дорогой, удивительно знакомой, будто ноги сами находили ее даже спустя годы. Не было нужды вспоминать, где именно росли старые яблони или сколько поворотов делала тропа вдоль портенкроссских полей. Такие вещи исчезают первыми. Зато остается другое – ощущение собственного шага рядом с человеком, под который этот шаг когда-то незаметно подстроился. Остается привычка идти чуть левее, чтобы не мешать ему нести корзину с инструментом. Остается запах свежевскопанной земли весной, негромкий голос, объясняющий, почему не стоит торопиться с севом, если почва еще не прогрелась, и удивительное спокойствие, с которым тогда воспринималось все вокруг. Не потому, что мальчишка не видел трудностей. Видел. Просто ни одна из них не казалась непосильной, пока впереди шел отец.

И только теперь, когда эта почти забытая уверенность вдруг вернулась так ясно, словно никуда и не исчезала, Райн понял, чего ему сегодня недоставало с самого утра. Не совета – многие решения он уже давно принимал без оглядки на кого бы то ни было. Не помощи – рядом всегда хватало людей, готовых подставить плечо. Ему вдруг мучительно захотелось того почти детского чувства, которое невозможно заслужить, заслужив все остальное: знать, что хотя бы ненадолго можно перестать быть человеком, который отвечает за других, потому что рядом есть тот, рядом с кем ты сам по-прежнему остаешься просто сыном. Мысль оказалась такой простой, что Райн даже удивился, почему не сумел разглядеть ее раньше. Она все это время шла рядом, незаметно сопровождая каждое воспоминание о сегодняшнем дне, но лишь теперь сложилась в ясный рисунок, подобно тому как на учебной площадке отдельные линии круга, проведенные мелом по земле, вдруг перестают быть россыпью черт и начинают образовывать единую фигуру, стоит лишь занять правильную точку. Дестреза вообще редко учила искать ответы. Она учила искать место, с которого ответ становится очевидным сам собой. Пожалуй, и жизнь была устроена не слишком иначе.
Он сидел неподвижно, позволяя ветру свободно трепать волосы, и все отчетливее понимал, что взросление, о котором так любят говорить люди, почти никогда не приходит внезапно. Никто не просыпается однажды утром взрослым. Это происходит незаметно, день за днем, когда сперва начинают обращаться к тебе за советом, потом перестают проверять сделанную тобой работу, потом однажды оставляют на твое решение дело, которое прежде неизменно решал отец, а ты принимаешь его без долгих размышлений просто потому, что другого человека рядом нет. И лишь много лет спустя, встретив дочь, идущую рядом со своим отцом так естественно, словно мир никогда не знал разлук, вдруг обнаруживаешь, что давно уже перестал искать впереди широкую спину, за которой можно идти, не высматривая опасность самому.

Райн никогда не чувствовал себя обделенным. Отец не исчезал из его жизни. Они виделись, разговаривали, спорили, вместе принимали решения, и даже теперь между Портенкроссом и Даннотаром лежало всего несколько шагов по Древу, а не месяцы пути, как между другими землями. Если бы понадобилось, Райн оказался бы дома раньше, чем солнце успело бы сдвинуться над горизонтом. Но именно эта близость, наверное, и обманывала сильнее всего. Всегда находилось какое-нибудь "после". После жатвы. После переговоров. После очередного нападения. После того, как закончится строительство. После того, как станет спокойнее на границе. После того, как...  Человек удивительно легко откладывает счастье на потом, если уверен, что оно никуда не денется.
Море шумело все так же ровно, не споря с его мыслями и не подтверждая их. Оно вообще никогда не утешало. За это Райн любил его, пожалуй, больше всего. Ветер не обещал, что впереди станет легче. Волны не убеждали, что все будет хорошо. Они просто существовали, оставаясь верными собственной природе, и этим почему-то помогали больше любых слов. Наверное, потому, что настоящий порядок не нуждается в оправданиях. Райн поднял с земли небольшой, гладко отполированный водой камень, несколько раз перекатил его между пальцами, ощущая, как удивительно правильно легла в ладонь его округлая форма, и почти машинально отправил в море. Камень описал короткую дугу, исчезнув в белой пене у подножия скалы, не оставив после себя почти никакого следа. Волны сомкнулись над ним так быстро, будто его никогда и не было.

Пожалуй, именно так и устроена человеческая жизнь. Нам кажется, что каждый день должен непременно оставить после себя заметный след, а потом проходят годы, и оказывается, что память удержала совсем не великие победы и не самые тяжелые битвы. Она сохранила другое. Как отец однажды молча поправил ему хват на деревянном мече, даже не прерывая собственного разговора с управляющим. Как вечером, закончив обход полей, неожиданно сел прямо на землю рядом с ним, потому что семилетний Райн смертельно устал и стеснялся в этом признаться. Как среди зимы принес из леса совсем маленькую елку и поставил ее в зале только потому, что сыну почему-то вздумалось, будто в доме станет теплее, если пахнуть будет хвоей. Таких воспоминаний оказалось удивительно много. Они приходили одно за другим, не требуя усилия, словно все эти годы терпеливо ждали своей очереди где-то совсем рядом. И вместе с ними неожиданно пришло спокойное, почти благодарное понимание: если сегодня ему так отчаянно захотелось снова почувствовать себя сыном, значит, отец сумел сделать нечто гораздо большее, чем просто вырастить наследника Портенкросса. Он сумел оставить в памяти взрослого мужчины такое детство, к которому и спустя годы хочется возвращаться не потому, что тогда было легче, а потому, что именно там человек однажды научился доверять миру.
Райн медленно поднялся с камня, еще раз взглянул на бесконечную серую воду и глубоко вдохнул прохладный морской воздух. Ему по-прежнему хотелось увидеть отца. Хотелось неожиданно, почти по-мальчишески, без всякого дела открыть Древо, прийти в к нему и просто пройтись рядом, не обсуждая урожай, не разбирая положение дел в Даннотаре, не спрашивая совета, а лишь слушая знакомый голос, который, наверное, и теперь сумел бы незаметно объяснить что-нибудь такое, что через много лет снова вспомнится у другого моря. Эта мысль больше не отзывалась внутри щемящей пустотой. Она стала обещанием самому себе, тихим и очень простым. Некоторые встречи не стоит откладывать до тех пор, пока для них наконец найдется повод. Иногда самым важным поводом оказывается то, что ты просто соскучился.

20 июля 1559

Райн проснулся в тот час, когда ночь уже начинала сдавать свои права, но утро еще не решилось потребовать их окончательно, и некоторое время лежал неподвижно, глядя в сереющую темноту покоев, где вещи постепенно обретали очертания без помощи свечей: край сундука у стены, кресло с брошенной на спинку одеждой, тусклый прямоугольник окна, в котором пока не было ни моря, ни неба, а только холодный предрассветный свет, одинаково бесцветный для всего мира. Катриона спала рядом так безмятежно, будто вчерашний бесконечный день принадлежал кому-то другому и вовсе не она успела за несколько часов побывать в Лондоне, очутиться каким-то немыслимым образом в Пыскоре, вернуться оттуда вместе с отцом и затем еще прожить остаток вечера в Даннотаре. Одна рука ее лежала поверх одеяла, волосы рассыпались по подушке, дыхание было ровным, и Райн, повернув голову, довольно долго смотрел на нее с тем тихим удовольствием, которое не требовало ни прикосновения, ни слов, потому что иногда одного присутствия любимого человека достаточно, чтобы комната казалась теплой даже перед рассветом. Вчерашнее желание снова оказаться рядом с отцом не исчезло, однако перестало болеть той странной детской тоской, которая застала его у моря, словно признанное чувство утратило необходимость напоминать о себе, и теперь где-то рядом с ним существовала простая мысль, что в Портенкросс можно прийти не ради совета и не по делу, а просто потому, что соскучился, мысль настолько очевидная, что оставалось лишь удивляться, отчего для нее понадобилось сперва увидеть Катриону со Степаном, потом уйти к морю и просидеть там неизвестно сколько времени.

Сегодня, однако, предстояло ехать совсем в другую сторону. Еще вчера он собирался после утренних дел отправиться к Бошанам, и все было уже устроено настолько, что отменять поездку без причины казалось почти невежливостью: лошадь приготовят, люди будут ждать, у соседей наверняка знают о визите, придется говорить о границе, о людях, о том, что произошло у Баркли, возможно, снова рассказывать о двух сотнях мертвецов и черном монахе, отвечать на вопросы, которые каждый разумный землевладелец в округе теперь имел полное право задавать. Ничего особенно неприятного в этом не было, Бошаны не сделали ему ничего дурного, да и соседей следовало знать не по именам в перечне владений, а по голосам, привычкам, тому, как человек смотрит на собственных слуг и что первым замечает, когда речь заходит о неурожае или войне. Райн всегда считал подобные знакомства частью хозяйства не меньше, чем осмотр полей, и именно поэтому сперва совершенно спокойно собирался подняться, одеться, разбудить кого-нибудь из людей и провести день так, как решил накануне, однако чем подробнее представлял себе предстоящую дорогу, встречу у ворот, приветствия, стол, разговоры и необходимость снова быть тем Ранульфом Бойдом, которого видят окружающие, тем отчетливее ощущал неожиданное и почти мальчишеское нежелание делать что-либо из этого.

Он еще некоторое время пытался отнестись к этому как к обычной лени, хотя прекрасно знал разницу. Лень предлагала остаться в постели рядом с Катрионой, дождаться, пока она проснется, позавтракать, позволить утру растянуться настолько, насколько ему вздумается, и мысль эта была более чем соблазнительна, особенно после последних дней, но сейчас хотелось другого: не покоя и не отдыха, а отсутствия людей. Не видеть ничьих лиц, на которых появится ожидание прежде, чем он успеет открыть рот, не слышать обращенного к себе «лэрд», не принимать решений хотя бы несколько часов и даже не объяснять, почему сегодня ему этого не хочется. Вчерашнее море, должно быть, только напомнило ему, насколько редко он остается там, где от него ничего не ждут, а лес был в этом отношении еще честнее моря. Дереву совершенно безразлично, граф ты или пастух, олень не станет ждать приказа, ручей не замедлит течение ради твоего титула, и даже тропа потребует смотреть под ноги с одинаковой строгостью от всякого, кто решит по ней пройти. Чем дольше Райн лежал, слушая дыхание Катрионы и едва различимый шум прибоя далеко внизу, тем меньше поездка к Бошанам казалась делом сегодняшнего дня и тем естественнее становилась другая возможность, сперва возникшая почти шуткой, а затем вдруг занявшая в мыслях именно то место, которое прежде принадлежало приготовленной лошади: уйти в лес до того, как проснется Даннотар.

Катрионе он говорить не станет, потому что тогда придется ее будить, а будить ее после вчерашнего было бы преступлением куда более несомненным, чем невежливость перед соседями. Россу тоже незачем знать заранее, иначе он непременно спросит, куда именно собирается его лэрд, когда вернется и не взять ли хотя бы двоих людей, после чего тайное исчезновение превратится в маленькую военную экспедицию. Райн осторожно выбрался из-под одеяла, придерживая его рукой, чтобы холодный воздух не добрался до жены, и на несколько мгновений замер, когда Катриона шевельнулась во сне, устраиваясь на освободившемся месте, однако она лишь глубже зарылась лицом в подушку и снова затихла, а у дальней стены почти одновременно поднялась огромная лохматая голова. Уриан смотрел на хозяина из предрассветного сумрака с полной готовностью немедленно принять участие в любом безобразии, если оно предполагает выход наружу, и Райн приложил палец к губам скорее ради собственного удовольствия, чем в надежде объяснить дирхаунду значение тайны, после чего пес, к его удивлению, действительно поднялся без обычного шумного встряхивания и подошел почти бесшумно, лишь когти один раз тихо цокнули по камню.

Одевался Райн тоже без света, привычно находя вещи руками и постепенно ощущая все большее удовольствие от собственного замысла, в котором начинало появляться что-то от давних побегов из Портенкросса, когда самой прекрасной частью приключения было не то, куда именно удалось уйти, а уверенность, что взрослые пока ничего не знают. Разумеется, теперь взрослым был он сам, замок принадлежал ему, и никто не мог запретить графу выйти из собственных ворот, однако это почему-то не делало необходимость проскользнуть мимо всех менее привлекательной. Напротив, возможность хотя бы на одно утро не объявлять о своих намерениях, не превращать прогулку в распоряжение и не видеть, как вслед за его решением начинают двигаться другие люди, казалась почти роскошью, поэтому эспаду он все-таки пристегнул. Лес оставался лесом, а последние дни слишком убедительно отучили рассчитывать на миролюбие окружающего мира, но плащ взял самый неприметный, без всяких знаков, по которым его можно было бы узнать издали, и, еще раз взглянув на Катриону, тихо вышел вместе с Урианом.

Спящий замок оказался неожиданно удобен для бегства. Райн знал Даннотар уже достаточно хорошо, чтобы видеть его не только как хозяин, но и как диестро, для которого всякое пространство неизбежно распадалось на линии движения, точки пересечения и места, где один взгляд способен перекрыть сразу несколько направлений; потому путь, которым обычно ходили люди, сейчас был как раз наименее пригодным. У лестницы могли встретиться слуги, во внутреннем дворе дежурила стража, у главных ворот придется хотя бы обменяться словами с часовым, зато через нижний двор, мимо кладовых и старой стены, можно было выйти к тропе, которой пользовались рыбаки, а оттуда спуститься так, чтобы первые дома деревни остались в стороне. Когда-то подобное устройство пространства он оценивал бы с точки зрения обороны, теперь же с некоторым удовольствием использовал против собственного гарнизона, и Уриан, будто понимая всю важность предприятия, шел рядом удивительно чинно, лишь иногда забегая вперед и оборачиваясь проверить, не передумал ли хозяин.

Предрассветная прохлада встретила их за последними стенами, и вместе с нею пришло то облегчение, которого Райн, оказывается, ждал с самой минуты пробуждения. Даннотар оставался за спиной темной громадой на скале, море шумело где-то справа, впереди земля уходила в сероватую мглу, где лес пока еще не разделялся на отдельные деревья, а казался одной глубокой тенью, и туда-то Райн и направился, не выбирая заранее дороги и впервые за долгое время не имея ни малейшего намерения прибыть куда-либо к назначенному часу. К Бошанам можно было съездить завтра, послезавтра или тогда, когда мысль о человеческих голосах перестанет вызывать желание немедленно свернуть с дороги. Сегодня же ему хотелось только пройти достаточно далеко, чтобы за спиной исчезли башни Даннотара, чтобы даже случайный путник не узнал графа Портенкросса в человеке, бредущем по влажной траве рядом с огромным серым псом, и чтобы вокруг наконец остались существа, которым совершенно безразлично, кто такой Ранульф Каллум Росс Бойд и чего от него принято ожидать.

Лес принял Райна без вопросов, и уже одного этого оказалось достаточно, чтобы решение сбежать из Даннотара до рассвета перестало казаться прихотью. По мере того как свет креп над верхушками, деревья расходились перед ним и снова смыкались за спиной, влажный папоротник цеплялся за сапоги, Уриан то исчезал впереди среди стволов, то возвращался, бесшумный для зверя таких размеров, и человеческий мир понемногу утрачивал значение вместе со всеми делами, которые еще ночью казались обязательными. Где-то там должны были готовить лошадь для поездки к Бошанам, кто-нибудь непременно станет искать графа к завтраку, Росс, пожалуй, первым сообразит, что хозяин Даннотара не испарился и не был похищен, а просто удрал, и Райн почти видел выражение лица коменданта, когда тот решит, стоит ли отправлять людей следом или позволить взрослому человеку хотя бы однажды потеряться по собственной воле. От этой мысли становилось легче, и он шел дальше, не выбирая направления иначе, чем выбирает его зверь: туда, где хотелось идти, обходя густой подлесок, пересекая неглубокие ручьи, поднимаясь выше по склону, пока знакомый шум моря, то исчезавший за холмами, то снова возвращавшийся между деревьями, не стал вдруг настолько близким, что впереди вместе с соленым ветром появился свет.

Лес кончался там не постепенно, как возле деревни, где последние деревья уступали место вереску и траве, а словно сам шагнул к морю и остановился лишь потому, что дальше начиналась пустота. Старые сосны росли почти у самого обрыва, выворачивая корни из каменистой земли и наклоняясь под постоянным ветром, их ветви далеко вытягивались над склоном, а внизу между ними блестела вода, и Райн, выбравшись из зарослей, задержался именно потому, что место оказалось удивительно подходящим для человека, которого сегодня не должно было существовать. С дороги его не увидишь, с моря — тем более, Даннотар скрывался за лесом, зато между стволами открывался такой простор, что тесноты не чувствовалось даже под низкими ветвями. Уриан первым признал выбор удачным, обнюхал корни самой большой сосны, трижды повернулся на покрытой прошлогодней хвоей земле и улегся с выражением существа, исполнившего свою часть предприятия, после чего Райн решил, что раз уж они сбежали всерьез, то и устраиваться следует всерьез, а не сидеть до полудня под деревом, изображая философа.

Шалаш получился не сразу, и именно это доставило неожиданное удовольствие. Он давно не делал ничего столь бессмысленного с точки зрения графа и столь необходимого с точки зрения мальчишки, который когда-то мог потратить половину дня на постройку убежища, пригодного ровно до первого хорошего дождя. Приходилось искать подходящие жерди, примерять их друг к другу, пользоваться естественным наклоном сосны вместо того, чтобы навязывать лесу собственную конструкцию, и здесь привычка диестро неожиданно оказалась полезнее детского опыта, пространство само подсказывало, где должна пройти несущая линия, какую ветвь можно нагрузить, не заставляя ее держать вес против естественного изгиба, насколько широко развести основание, чтобы крыша получилась достаточно низкой для тепла и достаточно высокой, чтобы не ползать внутри на четвереньках. Уриан сперва наблюдал за строительством с ленивым превосходством, затем, когда Райн начал таскать лапник, решил помочь, уволок особенно подходящую ветку неизвестно зачем в кусты и после недолгого спора согласился вернуть лишь половину, отчего убежище приобрело небольшую дыру со стороны моря, которую Райн счел смотровым окном и оставил как есть. Когда дело было закончено настолько, насколько вообще можно закончить шалаш, строящийся не от нужды, Райн уселся внутри, прислонился плечом к стволу и обнаружил, что сквозь оставленную Урианом прореху действительно видно море. Ветки покачивались над обрывом, то открывая, то скрывая дальнюю воду, солнечный свет уже начинал пробиваться между иглами, воздух пах смолой, влажной землей и солью, а сам дирхаунд, окончательно убедившись, что хозяин намерен некоторое время вести себя разумно и никуда не идти, устроился поперек входа, положив морду на лапы. Можно было бы просидеть здесь до вечера, никому ничего не объясняя, слушая море и лес одновременно, и Райн уже подумал, что к Бошанам, пожалуй, стоит ехать не завтра, а через день, когда пространство вокруг неожиданно качнулось.

Сначала настолько слабо, что он решил, будто слишком быстро повернул голову, и привычно задержал взгляд на стволе сосны, ожидая, пока ощущение пройдет, однако кора перед глазами вместо того, чтобы вернуть миру устойчивость, поплыла в сторону, словно дерево медленно наклонилось вместе со всем склоном, и Райн успел лишь упереться ладонью в землю, потому что собственное тело внезапно перестало понимать, где находится низ. В висках тяжело ударила кровь, свет померк, затем вспыхнул снова уже откуда-то сбоку, море оказалось над головой, темные ветви рванулись вниз, а земля, еще мгновение назад державшая ладонь, словно ушла из-под нее и вернулась совсем с другой стороны. Он стиснул зубы, пытаясь удержаться хотя бы за ощущение собственного тела, но даже оно перестало быть надежным: желудок провалился куда-то к горлу, пальцы онемели, в ушах смешались прибой, резкий тревожный лай Уриана и какой-то низкий гул, которого в лесу быть не могло, причем самым страшным оказалось не головокружение и даже не темнота, густевшая перед глазами, а то, что в этом безумии все-таки сохранялся порядок.
Райн узнал его именно по порядку. Когда человеку дурно, мир распадается беспорядочно, тело лжет чувствам, глаз не поспевает за движением головы, равновесие теряется, но сейчас ложь была слишком стройной: направление менялось не случайно, одна линия пространства уходила, другая занимала ее место, словно кто-то перебирал возможные пути и всякий раз насильно совмещал его с новым. Райн уже однажды ощущал подобное, когда сам шагал по ветвям Древа, только тогда движение подчинялось его воле и потому казалось почти естественным. Теперь же чужая воля тащила его куда-то через переплетение путей, не позволяя закрепиться ни на одном, и от понимания стало не легче, зато страх наконец получил форму, а с формой можно было работать.

Он перестал пытаться удержать лес. Лес сейчас не существовал как опора, потому что тот, кто крутил ветви, именно его и использовал против Райна, следовало искать не неподвижную точку внутри меняющегося мира, а то, что не принадлежало этому движению вовсе, и мысль почти сразу потянулась к той, чье присутствие он умел узнавать не по голосу и не по облику. Бадб не требовала от него красивых молитв, да и придумать их сейчас он все равно не сумел бы, когда небо опять ушло под ноги, а собственное сердце будто попыталось ударить сразу в нескольких местах груди. Поэтому Райн просто закрыл глаза, хотя темнота уже почти ничего не меняла, собрал остаток воли вокруг одного-единственного намерения и позвал мачеху так, как позвал бы ее ребенок, внезапно потерявшийся там, где никакого пути домой больше не видно.
Мир ответил прежде, чем он успел понять, был ли услышан. Вращение оборвалось не постепенно, а с той внезапностью, с какой натянутая веревка перестает тянуть руку, если ее перерубить, и Райн тяжело повалился на бок, впервые за последние мгновения почувствовав под собой землю, которая не собиралась никуда уходить. Несколько вдохов он пролежал неподвижно, пережидая остаточное головокружение, пока тело заново договаривалось с пространством о том, где верх и низ, а потом открыл глаза и сперва решил, что зрение все еще не пришло в себя, потому что лес вокруг был тем же и совершенно другим. Сосны стояли там, где должны были стоять, море по-прежнему угадывалось за ними, даже его шалаш сохранился у ствола, но привычный утренний свет словно проходил теперь через тончайшую дымчатую ткань, делавшую каждую тень глубже, каждый зеленый оттенок холоднее, каждое расстояние чуть обманчивее, а тишина оказалась такой полной, что собственное дыхание казалось чужим звуком. Уриан прижался к нему боком, шерсть на загривке поднялась жестким гребнем, и Райн, положив ладонь псу на шею, уже без всякого сомнения понял, куда его выбросило. Лес остался на месте, только они сами оказались по другую его сторону, за пеленой, там, где человеческий мир продолжал существовать лишь отражением в иной воде. Он еще успевал осмотреться, когда воздух в нескольких шагах от шалаша внезапно смялся, словно невидимая рука схватила саму ткань пространства и резко потянула вниз, и из ничего с совершенно не подобающим воспитанной ведьме тяжелым шмяком вывалилась Морвен.

Она ударилась о землю плечом, перекатилась, едва не угодила под низкую сосновую ветвь и осталась на мгновение сидеть среди хвои, опираясь ладонью о землю, причем выражение ее лица заставило Райна почти сразу отказаться от мысли предложить помощь. Морвен была не просто сердита. Холодная, насмешливая злость, которую он наблюдал прежде, сейчас исчезла совершенно, уступив место ярости человека, которого только что схватили за шиворот, протащили через половину мироздания и без всяких объяснений бросили туда, куда он менее всего собирался попадать, а поскольку Райн находился в нескольких шагах и выглядел единственным доступным виновником, взгляд ее остановился на нем с такой выразительностью, что даже Уриан перестал рычать и лишь чуть подался вперед, словно тоже хотел сначала выяснить, что именно сейчас произошло.
Райн, все еще сидевший на земле возле собственного шалаша и державший ладонь на загривке пса, посмотрел на Морвен, потом на место, откуда она только что свалилась, снова на Морвен и почувствовал, как сквозь остатки дурноты начинает пробиваться совершенно неуместное веселье. Он тайком сбежал из собственного замка, чтобы хотя бы несколько часов не видеть людей и ни с кем не разговаривать, построил себе шалаш над морем, после чего его попытались прокрутить его по ветвям Древа, мачеха спасла его весьма своеобразным образом, а в довершение всего рядом с ним из воздуха рухнула ведьма, встречаться с которой сегодня он не собирался совершенно точно. Пожалуй, у Бадб воистину было семейное чувство юмора.

Морвен поднялась не сразу, и Райн, наблюдая, как она сперва с ледяным достоинством отряхивает от ладони приставшие иглы, а затем поправляет темные волосы, растрепавшиеся при столь неожиданном прибытии, благоразумно не улыбнулся, хотя искушение было велико. Ярость шла ей удивительно хорошо: темные брови сошлись, фиолетовые глаза казались почти черными, губы сжались так, словно весь мир только что нанес ей личное оскорбление, а поскольку ближайшей частью мира оказался Райн, именно ему, по всей видимости, предстояло за это отвечать. Собственная злость еще не прошла, слишком хорошо он помнил, как несколько мгновений назад небо менялось местами с землей и чья-то воля перебирала ветви Древа, пытаясь куда-то его протащить, однако теперь, когда земля оставалась под ногами, Уриан был рядом, а вместо неизвестного врага перед ним стояла разгневанная Морвен, злость неожиданно приобрела куда более приятную форму.
— Если это ты сейчас пыталась протащить меня через половину Древа, — проговорил он, поднимаясь и с некоторым сожалением оглядывая шалаш, который по эту сторону пелены выглядел даже уютнее, — должен признать, ухаживаешь ты отвратительно. Я привык хотя бы к вину перед похищением.
Морвен вскинула на него глаза, и Райн понял, что попал достаточно близко к цели, чтобы раздражение в них на мгновение стало почти осязаемым, однако ответила она без спешки, уже вернув себе ту холодную надменность, которая была ей куда привычнее открытой ярости.
— Если бы я тебя похищала, пасынок великой богини, ты не успел бы понять, что тебя похитили. И уж точно не сидел бы здесь со своей собакой и не строил жалкие домики из веток.
— Шалаш хороший, — возразил Райн, и Уриан, словно сочтя необходимым поддержать хозяина в единственном действительно важном вопросе, тяжело поднялся и встал рядом. — А прогулка, признаться, выходит лучше, чем я рассчитывал. Я собирался провести утро в лесу, не видеть людей и никого не слушать, а получил лес ши, море и тебя. Последнее несколько портит замысел, но совершенства требовать грешно.
Уголок рта Морвен дрогнул, однако не в улыбке, скорее ей пришлось сделать небольшое усилие, чтобы не подарить ему удовольствие увидеть, насколько хорошо достиг цели.
— Ты все еще думаешь, что можешь смеяться надо мной, Ранульф Бойд, потому что всякий раз возвращаешься домой.
Райн перестал отряхивать рукав и посмотрел на нее внимательнее, потому что за раздражением наконец услышал знакомое — то самое спокойное безумие уверенности, с которой Морвен уже говорила о нем прежде, не угрожая и не убеждая, а сообщая нечто для нее давно решенное.
— Пока что именно ты падаешь туда, где нахожусь я. Со шмяком, замечу. Если кто из нас двоих и следует за другим, доказательства складываются не в твою пользу.
— Мне не нужно следовать за тем, что уже мое.

Финн вовсе не смотрел на ведьму, когда рассказывал Гэвину, как генерал однажды заставил целую когорту три дня перестраивать лагерь из-за неверно проложенного отвода воды, Гэвин не заботился о древней славе, возражая, что дело было не в канаве, а в том, что генерал ненавидел грязь возле собственной палатки, другой солдат немедленно вмешался, напомнив, что та самая палатка принадлежала вообще Бадб и генерал там лишь спал, на что получил дружное замечание, что именно это обстоятельство и делало спор о принадлежности палатки особенно сложным. Райн слушал привычную солдатскую смесь правды, наглой лжи и воспоминаний, которые невозможно уже разделить через столько лет, а за их спинами видел, как у Морвен постепенно меняется лицо. Изумление сперва делало ее почти моложе. Исчезло привычное высокомерие, с которым она смотрела на человеческие дела, чуть приоткрылись губы, взгляд стал живее, и на несколько мгновений Райн увидел не ведьму, упорно объявляющую его своей собственностью, а женщину, которой внезапно показали кусок мира, до сих пор существовавший для нее только в легенде. Потом изумление стало настороженностью, потому что вместе с правдой об отце неизбежно менялась и мера самого Райна. Одно дело — упрямый смертный, каким бы необычным он ни был, другое — сын человека, которого легионы за пеленой по-прежнему называют генералом так естественно, будто тот просто вышел из лагеря несколько часов назад, и пасынок богини, о которой эти же ветераны говорят с той близостью, которую невозможно подделать. Райн не выдержал и чуть приподнял кружку в ее сторону, словно безмолвно спрашивая, достаточно ли теперь доказательств. Морвен сузила глаза, мгновенно заметив насмешку, однако прежняя уверенность возвращалась медленнее обычного.

— Не смотри так довольно, — проговорила она наконец, приблизившись настолько, чтобы солдатам не пришлось слышать разговор, хотя ближайший Финн, несомненно, слышал все и просто проявлял редкое благородство, делая вид, что занят мясом. — Ты рассказывал это так, словно желал, чтобы тебе поверили.
Райн улыбнулся, потому что оправдание было слишком хорошим, чтобы не оценить.
— Морвен, я рассказывал это так, словно это моя семья. Поверишь ты или решишь, что я придумал себе богиню-мачеху и древнего генерала-отца от скуки, мне было совершенно безразлично.
Она перевела взгляд на Гэвина, который именно в этот момент с жаром доказывал кому-то, что в молодости был выше Райна, хотя оппонент уверял, что Гэвин просто носил сапоги на более толстой подошве, и в лице Морвен снова мелькнуло то неподдельное недоумение, которое она явно ненавидела показывать.
— Они действительно служили ему.

Вопросом это не было, и Райн потому не спешил отвечать, позволяя ей досмотреть до конца то, что уже лежало перед глазами. Люди, пережившие время благодаря сменам за пеленой, старый лагерь, сохранивший геометрию, полковые знаки Портенкросса, воспоминания о ребенке, которого она знала взрослым, Бадб, возникавшая в разговорах не как миф, а как женщина, способная приказать, рассердиться и спорить со своим генералом. Все линии сходились без всякой необходимости подталкивать их словами. Когда Морвен снова посмотрела на него, Райн неожиданно понял, что теперь в ее знаменитом «ты принадлежишь мне» появилось новое затруднение. До сих пор она предъявляла права на человека, которого считала удивительным смертным. Теперь же выяснялось, что за этим человеком стоит семейство, где отец командовал армией богини, мачеха сама была богиней, тетка — Немайн, а несколько десятков окружающих ветеранов помнили его в возрасте, когда единственной магической способностью Райна было исчезать именно тогда, когда его требовалось мыть. От мысли стало почти весело.
— Ну? — негромко спросил он, не скрывая удовольствия. — Всё еще намерена забрать меня себе?
Морвен посмотрела на него долго, потом на легионеров, затем снова на него, и Райн уже почти ожидал благоразумного отступления, однако ведьма была бы не Морвен, если бы позволила реальности испортить хорошее безумие.
— Разумеется, — ответила она с медленно возвращавшейся холодной улыбкой. — Теперь это просто стало интереснее.
И вот это, к собственному неудовольствию, Райн счел ответом вполне достойным. К тому времени, как разговор о грядущем дедовстве Тростника иссяк настолько, чтобы люди вспомнили о жаровне, Райн уже успел проголодаться, хотя до этой минуты не замечал этого совершенно. Утром он ушел из Даннотара до завтрака, рассчитывая побродить по лесу несколько часов, а не провалиться за пелену, встретить Морвен, найти старый лагерь отцовских легионов и обнаружить там половину собственного детства. Желудок, по-видимому, счел объяснение недостаточным и напомнил о себе именно тогда, когда Гэвин снял с огня очередной тяжелый кусок мяса, после чего все прежние намерения Райна относительно умеренности мгновенно потеряли смысл. Мясо пахло дымом, жиром и какой-то острой травой, совершенно ему незнакомой, корочка была почти черной по краям, а внутри волокна оставались светлыми, сочными и неожиданно нежными для зверя, которого, судя по размеру ребра, следовало скорее осаждать, чем охотиться на него.

Райн успел съесть добрую половину куска прежде, чем заметил прислоненную к столбу кость — длинную, толще его запястья, заканчивавшуюся суставом такого размера, что мысль о корове пришлось отбросить сразу, а когда он с набитым ртом вопросительно показал на нее, Финн с удовольствием сообщил, что это задняя нога той твари, которую они подстрелили у южных болот три дня назад. Описание зверя становилось все менее полезным по мере того, как солдаты пытались объяснить его человеку, никогда не видевшему ничего подобного. Он был выше хорошей боевой лошади настолько, что, по словам Гэвина, всадник мог бы проехать у него под брюхом, если бы очень устал жить, ходил на двух огромных задних ногах, тогда как передние были короткими, почти нелепыми в сравнении с остальным телом, и заканчивались лапами с загнутыми когтями, которыми, впрочем, зверь почти не пользовался, потому что хватало головы. Тут рассказчики начали спорить о длине пасти, но все сошлись на том, что в ней помещалось столько зубов, что считать их во время встречи никому не хотелось, причем каждый зуб был загнут назад и годился скорее не для пережевывания, а для того, чтобы пойманная добыча уже не выбралась.

Хвост у твари тянулся почти в длину самого тела и служил противовесом, когда она бежала, а бегала она, судя по уважительной брани старых легионеров, заметно быстрее человека, кожа была покрыта не шерстью, а мелкой плотной чешуей, от темно-зеленой вдоль спины до серо-бурой на брюхе, и Райн, слушая все это, мысленно складывал совершенно невозможное создание, а именно исполинскую двуногую ящерицу с пастью, способной перекусить человека пополам, после чего посмотрел на оставшееся мясо и решил, что знакомиться с живым экземпляром совсем не обязательно, особенно если мертвый так хорошо идет с местным соусом. Уриан разделял это мнение безоговорочно и уже давно перестал изображать воспитанного пса, потому что доброжелательность легионеров оказалась для его нравственных устоев губительнее любого голода. Куски исчезали в огромной пасти почти без жевания, каждый следующий даритель немедленно становился лучшим другом, а когда один из ветеранов принес кость размером почти с самого дирхаунда, пес унес ее в тень с таким торжеством, словно лично одолел чудовище, которому она принадлежала. Райн смотрел на него, ел, слушал байки о болотах и не заметил, как ему положили второй кусок, затем третий, остановился лишь тогда, когда понял, что еще немного — и идти обратно придется уже не по Древу, а катить себя по дороге, и отклонил очередную порцию под дружное неодобрение людей, совершенно уверенных, что его морят голодом.

Именно из этого обвинения каким-то естественным образом выросла другая забота: если уж их щенок умудрился жениться, а они не видели ни свадьбы, ни самой женщины, то отпустить его обратно с пустыми руками означало бы окончательно опозорить старые полки перед невесткой генерала. Райн сперва попытался возразить, что Катриона прекрасно переживет отсутствие даров от нескольких десятков людей, с которыми никогда не встречалась, однако это мнение было отвергнуто как мнение человека, не понимающего женщин, подарков и, вероятно, собственной жены, после чего кто-то принес большую кожаную сумку, поставил ее на стол и началось такое, что вмешиваться оказалось уже бесполезно. Финн первым бросил внутрь небольшой гребень, вырезанный из материала, который Райн принял за темный перламутр, пока тот не повернули к свету и по поверхности не побежали крошечные серебристые искры, складывающиеся в узор ветвей. Торговец уверял, будто гребень сам распутывает волосы, но Финн честно признался, что проверять на себе не стал и потому ответственности не несет. Гэвин добавил тонкий браслет из переплетенных зеленоватых нитей металла, который оставался холодным возле огня и теплел на руке, причем застежка исчезала, стоило ее закрыть, будто браслет был сплетен непрерывно, другой солдат принес маленькую круглую шкатулку из белого дерева, пахнувшего морозом даже в здешней жаре, а внутри лежали полупрозрачные семена величиной с ноготь. 

Цветы из них, по словам владельца, раскрывались только в лунном свете и каждый раз меняли оттенок в зависимости от того, кто на них смотрит. Следом в сумке оказалась связка тонких стеклянных пластинок, каждая величиной с ладонь, но стоило одну поднять перед глазами, и обычное пространство через нее становилось чуть другим: листья показывали прожилки ярким золотом, дерево — движение влаги под корой, а человеческая кожа, как с некоторым беспокойством выяснил Райн на собственной ладони, слабое тепло крови. Называли их садовыми глазами и продавали лекарям, травникам и людям, которым положено слишком много знать о том, что происходит внутри. После этих слов Райн перестал сопротивляться подарку вовсе, потому что Катриона наверняка потеряет над вещью несколько часов, а затем потребует еще десяток. Кто-то добавил моток ткани, легкой почти до невесомости, но совершенно не продуваемой ветром, кто-то — маленький флакон духов, где запах менялся вместе с температурой кожи от холодного вереска к чему-то теплому, медовому, и Райн немедленно потребовал завернуть его в три слоя, потому что после последних встреч с Морвен имел сложные отношения с духами вообще. В ответ получил такое количество насмешек, что решил не объяснять. Затем в сумку ушли две баночки сладостей, похожих на засахаренные лепестки, которые таяли на языке прохладой, будто снег, деревянная фигурка птицы, расправлявшая крылья, когда рядом начинала играть музыка, несколько листов тончайшей бумаги, на которой чернила не выцветали даже под дождем; маленький шар из дымчатого стекла, показывавший звездное небо того места, где его оставляли на ночь, и наконец ожерелье из синих камней, каждый из которых светился совсем слабым внутренним сиянием, когда рядом было море.

Райн смотрел, как сумка постепенно раздувается, и понимал, что попытка остановить происходящее только убедит легионеров, будто подарков мало. В какой-то момент он обнаружил внутри еще и небольшую коробку с пряностями, сверток ткани для будущего ребенка, серебряную ложку с рукоятью в виде какого-то крылатого зверя и крохотный колокольчик, который звенел только тогда, когда человек рядом лгал, после чего Райн вытащил его обратно и заявил, что в семейном доме такая вещь является оружием массового поражения. Колокольчик тут же забрал Гэвин, пообещав подарить Робу, и именно это показалось всем настолько блестящей мыслью, что некоторое время никто не мог говорить от смеха. Морвен наблюдала за происходящим уже без прежнего потрясения, хотя выражение лица у нее оставалось примечательным: утром она наверняка ожидала увидеть потерянного смертного, которого можно покружить по ветвям, запутать, предъявить на него древние права, а вместо этого смертный сначала нашел отцовский лагерь, потом оказался родным половине легиона, затем объявил, что женат и ждет ребенка, после чего его накормили огромной ящерицей и начали заваливать дарами для жены.

Райн встретил ее взгляд поверх открытой сумки, куда Финн как раз пытался втиснуть еще какую-то резную коробку, и не удержался от довольной усмешки. Прогулка, ради которой он сбежал из Даннотара, определенно удалась, пусть и совсем не тем способом, каким он рассчитывал, а Катриона, когда увидит добычу, наверняка сначала спросит, откуда взялось всё это, потом выслушает объяснение, а уже затем решит, кого именно следует ругать первым — мужа, Морвен или неизвестных ветеранов, снабдивших графиню половиной рынка иномирья. Уриан тем временем вернулся с костью, волоча ее за собой по земле, и Райн, взглянув на размер трофея, окончательно смирился с тем, что тайно вернуться в Даннотар так, словно он всего лишь немного погулял по лесу, уже не получится.

Сумка, которую старые легионеры набили дарами для Катрионы с таким усердием, будто собирали приданое за все пропущенные годы разом, навела Райна на мысль совсем иного свойства, когда он уже собирался отойти от стола и невольно снова посмотрел туда, где между огромными листьями, старым валом и дальней линией джунглей чувствовалась дорога. Не та, по которой ходили ногами. После утреннего рывка Морвен, после того безумного мгновения, когда небо поменялось местами с землей и кто-то попытался повернуть сам мир вокруг него, Райн так и не проверил главное: оставались ли ветви Древа там, где он привык их ощущать, подчинялись ли они прежней геометрии или ведьма, намеренно либо сама того не желая, увела его в такую глубину за пеленой, откуда знакомые пути уже не доставали до человеческого мира. Пока вокруг были люди отца, старый лагерь и действующая дорога в Портенкросс, тревожиться вроде бы не приходилось, однако доверять «вроде бы» Райн не любил никогда. Если пространство имело путь, путь следовало проверить, а если этот путь вел к Даннотару, лучше всего было выяснить это прежде, чем понадобится возвращаться по нему самому.

Он попросил у Финна клочок бумаги и перо, чем немедленно вызвал вопрос, не собрался ли молодой лэрд наконец составить расписку за давно утраченные перчатки, но вместо ответа устроился на краю стола, отодвинув кружку и блюдо с остатками жареной ящерицы. Писать следовало Катрионе, и здесь Райн на мгновение задумался не над содержанием, которое было предельно простым, а над языком. Если записка попадет куда-нибудь не туда, если ее перехватят, если сама Морвен вдруг проявит любопытство, английский или гэльский были бы слишком доступны, тогда как русский давал хотя бы ту малую степень тайны, которую можно получить, не прибегая к шифру, к тому же Катриона прочтет его без усилия. Русские буквы все еще требовали от Райна чуть большей сосредоточенности, чем латиница, и потому он вывел их неторопливо:
«Морвен. Я за пеленой. Всё хорошо».

Райн перечитал написанное и усмехнулся, потому что записка получилась именно такой, после которой Катриона наверняка сначала скажет что-нибудь нехорошее, а уже потом обратит внимание на последние два слова. Пожалуй, следовало написать больше, объяснить, где он, с кем, почему не вернулся к завтраку и каким образом прогулка с Урианом превратилась в путешествие по миру ши, однако тогда проверка дороги превращалась бы в письмо, а письмо требовало объяснений, которых он пока и сам толком не имел. Главное жена поймет: Морвен замешана, он за пеленой, жив, цел и способен отправлять записки; остальное расскажет сам, если путь действительно существует. Он сложил бумагу вчетверо, засунул поглубже между свертком невесомой ткани и коробкой со сладкими лепестками, после чего затянул горловину сумки и несколько мгновений держал ее за ремень, уже не обращая внимания на то, как Финн рядом заинтересованно замолчал, а Гэвин перестал что-то рассказывать. Для них, привыкших ходить между мирами, происходящее, вероятно, не было особенно удивительным, но Райн сейчас искал не просто дверь. Он искал Даннотар, а внутри Даннотара — Катриону, и потому привычно отбросил сами расстояния, поскольку Древу не было дела до миль, морей и границ, оставив только отношения между точками.

Вот он, здесь, в старом лагере отца, вот Даннотар, человеческий мир, знакомая крепость над морем, вот Катенька, которую он утром оставил спящей, а теперь представлял настолько ясно, что почти видел, как она хмурится над каким-нибудь делом, совершенно не подозревая, что через мгновение муж собирается швырнуть в нее сумкой из другого мира. Между этими точками не требовалось прокладывать дорогу заново, если связь уже существовала: нужно было лишь найти правильную ветвь среди множества возможных, почувствовать ее направление и убедиться, что чужое вмешательство не нарушило рисунка.
Мир ответил не сразу, и Райн успел почувствовать, как внутри неприятно сжалось что-то, чего он предпочел бы не называть тревогой, однако затем пространство сложилось правильно. Не открылось, не разорвалось, не засветилось — просто на одно короткое мгновение перестало быть обязательным, и среди всех направлений возникло одно, знакомое до такой степени, что ошибиться было невозможно. Даннотар. Дом. Катриона. Три вещи легли на одну линию, и напряжение отпустило Райна раньше, чем он успел это осознать.

— Ну, — пробормотал он, взвешивая сумку в руке, — посмотрим.
Швырок получился самым обыкновенным, почти ленивым, каким можно перебросить товарищу свернутый плащ, только сумка не пошла по дуге и не упала на землю. Райн направил ее вдоль найденной ветви, позволив движению продолжиться там, где обычное пространство уже не имело власти, и тяжелая кожаная торба, полная иномирных тканей, семян, стекла, сладостей и совершенно ненужных, а потому особенно приятных вещей, исчезла посреди полета так буднично, что Финн даже наклонился вперед, словно ожидал увидеть ее за спиной Райна. Тот же вместо этого продолжал ощущать движение еще несколько мгновений — не сам предмет, скорее оставленное им возмущение вдоль пути, подобное дрожи натянутой струны, — пока оно не достигло другого конца и не оборвалось.

Дошла.
Райн выдохнул через нос, только теперь понимая, насколько сильно хотел именно этого подтверждения. Морвен могла крутить дороги, могла выдернуть его за пелену, могла сколько угодно твердить, что здесь он принадлежит ей, однако пути Древа оставались доступны, Даннотар отзывался, а значит, никакой клетки вокруг него не существовало. От этой мысли настроение немедленно улучшилось, и он повернулся к Морвен, которая наблюдала за проверкой с подозрительно неподвижным лицом.
— Вот и хорошо, — заметил Райн, позволив себе улыбнуться.
Он не стал пояснять, что именно хорошо. Если Морвен понимала, то объяснение было лишним, если нет — тем более.
А где-то в Даннотаре Катриона, вероятно, только что получила из пустого воздуха туго набитую сумку, внутри которой лежали подарки из мира ши и записка мужа, состоящая из пяти слов, причем первое из них совершенно справедливо объясняло почти все остальные.

Уходить оказалось гораздо труднее, чем Райн рассчитывал, и не потому, что кто-нибудь пытался его удержать. Стоило ему лишь сказать, что пора дальше, как вся легкая суета лагеря, уже успевшая принять его присутствие за часть собственного утра, снова ненадолго собралась вокруг него: кто-то хотел передать привет генералу, другой — непременно Катрионе, хотя никогда ее не видел, третий потребовал, чтобы Райн привел жену сюда сам и не смел присылать одну, потому что старым полкам положено сперва посмотреть на женщину, которой хватило отваги выйти за их щенка; Финн воспользовался последними мгновениями, чтобы еще раз напомнить о перчатках, а Гэвин, пожав Райну руку, задержал ее чуть дольше и велел в следующий раз не ждать, пока мир ши сам за шиворот притащит его в лагерь. После этого пришлось жать еще одну ладонь, затем другую, отвечать на шутки, вспоминать имена, и отбиваться от новой попытки нагрузить его подарками, пока прощание не превратилось в ту теплую неразбериху, которая возможна только между людьми, не видевшимися слишком долго и уже уверенными, что теперь следующая встреча обязательно будет скоро.

Уриан тем временем ждал с куда большим достоинством, хотя достоинство это объяснялось главным образом тем, что в пасти у него находилась кость чудовищной ящерицы, ради которой пес, вероятно, согласился бы покинуть даже райские кущи. Кость оказалась почти неприлично большой: толстая, тяжелая, с широким суставом на одном конце и остатками обугленного мяса на другом, она выдавалась по обе стороны морды так далеко, что Уриану приходилось слегка поворачивать голову, проходя между людьми, а один из ветеранов, оценив размеры трофея, заметил, что теперь осталось лишь объяснить в Даннотаре, от какого именно зверя пес принес домой ногу. Райн посмотрел на дирхаунда, на кость, на веселые лица вокруг и решил, что объяснять всё равно придется слишком многое, чтобы еще одна огромная ящерица могла существенно ухудшить положение. Он коротко хлопнул ладонью по боку пса и велел идти вперед, после чего Уриан немедленно принял поручение так серьезно, словно ему доверили авангард целой армии. Дирхаунд двинулся к старому выходу из лагеря, гордо неся добычу, иногда задевая ею за край лавки или чужую ногу и даже не считая нужным извиняться, а люди расступались перед ним со смехом, вслед еще летели советы не потерять щенка, не позволять Морвен украсть его второй раз и что легион ожидает приглашения на крестины, если таковые вообще состоятся в семье, где родственники представлены богинями, ведьмами и неизвестно кем еще. Райн, уходя следом, оглянулся через плечо и поднял руку вместо очередного прощания, потому что продолжать его словами уже не имело никакого смысла; лагерь оставался позади живым, шумным, совершенно непохожим на то древнее военное урочище, которое он рассчитывал найти, и именно этим неожиданно радовал.

Дорога впереди снова уходила под широкие листья, где джунгли постепенно поглощали голоса и запах дыма, но теперь Райн уже не чувствовал себя здесь человеком, случайно выброшенным в чужой мир. Дорога домой легла под шаг почти без сопротивления, и после всего, что произошло с утра, эта простота показалась Райну едва ли не отдельным подарком. Он уже не искал Даннотар, не выстраивал путь заново и не проверял каждую ветвь, как делал совсем недавно с сумкой: нужная связь оставалась натянутой между ним и домом достаточно ясно, чтобы идти по ней так же привычно, как по дороге, которую ноги знают лучше глаз. Впереди Уриан нес свою чудовищную кость с непоколебимой серьезностью победителя, время от времени вынужденный задирать морду выше, когда один конец трофея цеплялся за корни или низкие ветви, а Райн шел следом, позволяя миру ши постепенно уступать место тому, который оставил несколько часов назад. Джунгли редели, тяжелый теплый воздух становился прохладнее, незнакомые запахи исчезали из него один за другим, и где-то на границе между двумя мирами снова появился тот самый привкус соли, по которому Даннотар узнавался прежде, чем показывались стены. Морвен осталась позади — когда именно, Райн не заметил и выяснять не собирался, достаточно было знать, что сегодня она уже сказала больше, чем требовалось, а он, в свою очередь, успел убедиться в гораздо большем, чем рассчитывал, уходя утром погулять с собакой. В следующий миг вместо влажной зелени перед ним оказалась совершенно не подходящая для торжественного возвращения домой аптека.

Райн едва успел понять, что стоит между длинным столом, заставленным банками, ступками и связками сушеных трав, и высоким шкафом, из которого пахло спиртом, воском, кореньями и еще десятком вещей, каждая из которых в руках Катрионы могла оказаться лекарством, ядом или добавкой к ужину, когда справа что-то стукнуло, словно с полки поспешно поставили сосуд, а затем жена пересекла оставшееся между ними пространство с такой быстротой, что вся привычная геометрия встречи сделалась совершенно бесполезной. Райн успел только развести руки, чтобы не столкнуться с ней лбом, и уже через мгновение Катриона обняла его крепко, всем телом прижавшись к груди, словно несколько русских слов в записке прекрасно справились с задачей сообщить, что он жив, но совершенно не справились с задачей убедить ее в этом до конца. Он обхватил ее в ответ, невольно улыбаясь в волосы и чувствуя, как собственное утреннее желание ни с кем не разговаривать окончательно становится чем-то, случившимся очень давно. Катриона пахла травами, чем-то терпким от недавно растертых листьев и своим обычным теплым запахом, который никакая пелена не могла спутать ни с чем другим, и Райн позволил ей держать себя столько, сколько потребуется, только одной ладонью медленно провел по спине, чувствуя под пальцами ткань платья и ту напряженность, которая понемногу начинала отпускать.
– Прости, – пробормотал он наконец ей в волосы, причем слова родились вовсе не из чувства вины за сам побег: уйти одному ему все еще казалось правильным. Виноват он был в другом – в том, что из всей утренней истории Катриона сначала получила исчезнувшего мужа, затем сумку, вылетевшую неизвестно откуда, и записку, первое слово которой было «Морвен». – Я думал просто в лес сходить.

– Я её убью, – пробормотала Катриона ему в грудь. – Найду и убью. Потом сожгу. Потом по ветру развею. Потом, пожалуй, повторю - просто на всякий случай. Правда всё хорошо?
Райн почувствовал, как последние слова Кати глухо отозвались ему в грудь, и улыбка, еще державшаяся после лагеря, стала мягче, потому что за обстоятельным планом убийства, сожжения и последующего повторения всей процедуры Морвен слишком хорошо слышалось то, ради чего жена по-прежнему не отпускала его. Он обнял ее крепче, провел ладонью вдоль спины, чувствуя под пальцами знакомый изгиб, и на несколько мгновений просто оставил Катриону прижатой к себе, поскольку сейчас ответ требовался не столько словами, сколько тем, что он действительно стоял здесь, теплый, целый, без крови на одежде и без очередной раны, которую можно обнаружить лишь после настойчивого осмотра. Впрочем, после того как несколько дней их жизни ухитрились вместить мертвецов, оживший лес, Лондон, Пыскор и путешествие за пелену, одного этого доказательства жена вполне могла счесть недостаточным.

– Правда, – тихо ответил он наконец, чуть отстранившись лишь настолько, чтобы увидеть ее лицо, но рук не убрал. – Ни дырки новой, ни кости сломанной, ни даже царапины, которой можно было бы оправдать твоё намерение убить Морвен дважды. Хотя, пожалуй, один раз я бы тебе мешать не стал. Она сегодня начала знакомство с того, что попыталась протащить меня по ветвям Древа так, что земля с небом несколько раз поменялись местами, и вот за это я на неё всё еще сердит.
Сказав последнее, Райн понял, что выбрал не самое удачное обстоятельство для успокоения беременной жены, потому и поспешил большим пальцем погладить ее по щеке, удерживая прежде всего самого себя от смешка. Смешного в том мгновении, когда он перестал понимать, где верх, действительно было мало. Смешным всё стало позже, когда вместо ожидаемой беды рядом с ним из воздуха со шмяком выпала сама Морвен, а еще позже,  когда утренний побег от людей привел его прямо к людям, которых он не видел столько лет.
– Всё закончилось прежде, чем успело стать опасным по-настоящему, – продолжил Райн уже серьезнее, не отводя взгляда, чтобы она могла сама увидеть, насколько спокойно он об этом говорит. – Я понял, что она делает, позвал матушку и оказался за пеленой. Морвен рухнула рядом следом, причем так, что за одно это зрелище я почти готов простить ей начало прогулки. А потом я проверил пути. Дважды. Сначала отправил тебе сумку, потом прошел сам. Древо меня слушается, Даннотар я чувствовал отсюда, дорогу домой нашел без труда. Она меня не заперла и не может удержать там одним своим желанием.

Именно это, как ему казалось, было важнее всего остального, поэтому Райн позволил словам осесть, прежде чем рассказывать дальше, а взгляд тем временем сам прошел по аптеке и нашел сумку, уже успевшую прибыть раньше хозяина. Вид ее вернул остаток утреннего веселья, потому что теперь предстояло объяснить еще и то, каким образом человек, ушедший погулять с собакой, вернулся не только из другого мира, но и с подарками, едой в животе и целым легионом новых родственников для собственной жены.
– Дальше всё стало гораздо менее страшно и значительно более странно, — признался он, снова притягивая Катриону к себе и легко целуя в висок. – Я решил, что раз уж всё равно хотел гулять, глупо возвращаться только потому, что лес оказался не тот. Направил дорогу к старому лагерю отца и нашел его. Живой. Там рынок, дороги в какие-то здешние города, торговцы, всякая дрянь, которую хочется купить исключительно потому, что непонятно, зачем она нужна... и отцовские легионеры. Те самые. Часть полков живет там сменами по несколько лет, пока товарищи остаются в Портенкроссе, потом меняются, и так время не съедает весь легион разом. Поэтому нынешняя смена ушла, когда я был еще мальчишкой. Они меня увидели и...

Он замолчал, потому что объяснить выражение Гэвина в момент узнавания оказалось неожиданно труднее, чем рассказать о Морвен и Древе, а потом тихо рассмеялся, уткнувшись на мгновение лбом в женин висок.
– Они всё еще считают меня щенком. Финн потребовал перчатки, которые я украл у него ребенком, чтобы обуть пса. Гэвин помнит меня вот таким, – Райн опустил ладонь примерно к бедру и тут же поморщился, вспомнив спор, – хотя Финн уверяет, что ниже, но он лжет. Накормили меня до отвала мясом какой-то чудовищной ящерицы, которая бегает на двух ногах, ростом едва ли не с дом, с хвостом длиннее себя и пастью, набитой зубами. Уриан сейчас доедает одну из ее костей. А потом они заметили кольцо и брачный браслет, и выяснили, что я женат. Так что теперь весь старый легион знает о тебе и требует, чтобы я привел тебя знакомиться. Потом я сказал, что скоро стану отцом, – тут улыбка Райна сделалась совершенно беззащитной, потому что одного воспоминания хватило, чтобы снова услышать тот хохот, – и вот это их действительно добило. Кажется, новость о ребенке заинтересовала их меньше, чем открытие, что их великий генерал теперь будет дедом. Они уже обсуждают, переживет ли отец это испытание, и требуют приглашения на крестины. А Морвен стояла рядом и смотрела на всё это так, будто только сегодня наконец поняла, что я не шутил, когда называл Бадб матушкой, а древнего генерала – отцом.

Он снова погладил Катриону по спине, чувствуя, как окончательно возвращается к ней из того странного утра, и теперь уже ответил на первоначальный вопрос без всякой иронии, спокойно и просто:
– Так что да, любовь моя. Правда всё хорошо. И если хочешь проверить меня с головы до пят сама, я даже не стану спорить. Сегодня.
Последнее слово Райн все-таки добавил, потому что совершенно безоговорочная покорность могла заставить жену заподозрить, что за пеленой ему повредили голову.
– Ладно, – согласилась жена. – То есть, я верю. Хорошо. А когда мы пойдём знакомиться?
Вопрос прозвучал так буднично, словно речь шла не о путешествии за пелену, в старый лагерь армии, пережившей войну богов, а о визите к соседям, которых следовало навестить прежде, чем они обидятся, и Райн несколько мгновений смотрел на жену, пытаясь понять, успела ли она уже забыть, что совсем недавно собиралась найти Морвен, убить, сжечь, развеять по ветру и повторить всё сначала, либо просто не видела никакого противоречия между расправой над ведьмой и знакомством с отцовскими легионерами. Судя по выражению лица Катрионы, второе было куда вероятнее. Тревога еще не до конца ушла из ее глаз, руки по-прежнему лежали у него на спине, словно отпускать мужа прежде полного выяснения обстоятельств было неразумно, однако за тревогой уже проступало то знакомое живое любопытство, из-за которого Катриона могла в одну минуту всерьез обсуждать опасность, а в следующую заинтересоваться устройством мира, где эта опасность подстерегала. Райн не удержался от улыбки, и подумал, что старые легионеры совершенно правильно поняли ее характер по одному лишь рассказу: женщина, услышавшая, что мужа едва не утащили по ветвям Древа, прежде всего удостоверилась, что он цел, затем постановила убить виновную, а после немедленно захотела посмотреть место собственными глазами.

– Когда перестанешь смотреть на меня так, будто собираешься связать и держать в аптеке до рождения ребенка, – ответил он, позволяя иронии смягчить обещание, которое уже считал данным, потому что отказать ей после того, как весь лагерь потребовал привести леди, было бы одинаково опасно и дома, и за пеленой. – Только пойдем не тем путем, каким попал туда утром. Я предпочел бы больше не проверять, сколько раз человек способен увидеть землю над головой, прежде чем его стошнит. Хотя, боюсь, от Морвен это нас не избавит. Она теперь знает, как я хожу, и после сегодняшнего выглядит еще более убежденной, что я ей принадлежу.

– М-м, – согласилась Катриона, неохотно разжимая кольцо рук. – Честно говоря, не знаю, что могло бы её отвадить, кроме развеивания. И то не обязательно. Но это... странно. Даже я в молодости после таких новостей отошла бы на время, чтобы подумать, прикинуть. А она, ты говоришь, даже не засомневалась? Вот ведь дура упёртая... Ай, да ну её пока что. А когда мы будем знакомить великого генерала с новостью?
Райн невольно проследил взглядом за женой, когда она принялась с той основательной хозяйственностью, которая удивительным образом сочеталась в ней с любопытством ученого, складывать обратно в сумку вещи. Оставалось только надеяться, что цветы, распускающиеся в лунном свете, не решат заодно съесть замковый огород. Он тихо усмехнулся, услышав рассуждения о Морвен, и, прислонившись плечом к косяку двери, некоторое время просто смотрел, как уверенно движутся её руки.
– Вот и я ждал, что засомневается, – признался он наконец. – Хотя бы ненадолго. Не потому даже, что матушка действительно богиня. Просто... когда перед тобой вдруг оказывается вещь, которая не укладывается в прежнюю картину мира, разум обычно сперва начинает торговаться с самим собой. Ищет другое объяснение. Думает, где ошибся. Она же словно получила последнее недостающее доказательство к тому, во что уже заранее решила верить. Посмотрела на легионеров, послушала, как они спорят об отце, будто он вышел прогуляться и скоро вернется к ужину, – и... всё. Ни одного вопроса. Только посмотрела на меня так, словно теперь предъявлять на меня права стало еще интереснее.

Райн покачал головой, вспоминая лицо Морвен, и коротко фыркнул.
– Упрямства ей, признаться, не занимать. В этом я даже начинаю испытывать к ней некоторое уважение. Очень небольшое. Настолько небольшое, что если ты все-таки однажды решишь ее развеять по ветру, мешать по-прежнему не стану.
Он оттолкнулся от косяка и подошел ближе, машинально поправив край сумки, который Катриона не до конца затянула.
– А что касается великого генерала...
Последние слова он произнес с легкой улыбкой, которая появлялась всякий раз, когда речь заходила об отце.
–Только не вздумай назвать его так при нем. Он сделает очень страдальческое лицо и минут десять будет объяснять, что никакой он не великий генерал, что войну выиграли легионеры, он всего лишь не слишком плохо расставил людей по местам, а вообще предпочел бы, чтобы его называли магистром. Или... – Райн на мгновение задумался, затем улыбнулся уже совсем тепло. – Или просто отцом. Мне кажется, второе ему нравится гораздо больше, хотя вслух он никогда этого не скажет.
Мысль о самом разговоре неожиданно перестала казаться ему будущим событием. Он некоторое время молчал, словно примеряя ее к действительности, а затем негромко рассмеялся.

– Хотя знаешь... скорее всего, мы с тобой уже опоздали.
Он встретился с Катрионой взглядом и развел руками.
– От матушки можно что-нибудь скрыть. Очень трудно. Очень ненадолго. Но теоретически можно. Она иногда делает вид, будто ничего не заметила, если ей интересно посмотреть, чем всё закончится. А вот чтобы скрыть что-нибудь от нее и при этом чтобы она не проговорилась отцу... – Райн тихо хмыкнул. – Нет, любовь моя. Я слишком хорошо знаю их обоих. Если матушке уже известно, что скоро появится внук, а она наверняка узнала об этом раньше нас с тобой, потому что у богинь отвратительная привычка узнавать подобные вещи первыми, то отец, скорее всего, тоже уже знает. Просто сидит сейчас где-нибудь с самым невозмутимым видом на свете и терпеливо ждет, когда мы сами придем сообщить ему новость, чтобы потом сделать удивленное лицо и сказать: «Неужели? Какая неожиданность».

Райн тихо рассмеялся уже совсем открыто.
– И знаешь, что самое неприятное? У него получится. Я почти уверен, что в первые несколько мгновений даже я поверю, будто он действительно ничего не знал. А потом матушка обязательно посмотрит на него тем самым взглядом, и мы оба поймем, что нас совершенно бессовестно разыграли. Поэтому предлагаю не мучить меня вопросом, когда сообщать. Пойдем к ним, когда вернется отец или когда сами до него доберемся. Торжественно расскажем всё как положено, позволим ему изобразить удивление, а потом посмотрим, сколько времени матушка выдержит, прежде чем признается, что они обсуждали имя будущего внука еще до моего сегодняшнего побега в лес.
– М-м, – снова согласилась жена. – Всё же, одному деду уже рассказали, второму, наверное, тоже бы нужно рассказать... независимо от того, знают уже, или нет. И даже независимо от того, смертные там, или не очень, хотя это до сих пор в голове не укладывается. Дело ведь не в знании... О! А ещё я бы хотела взглянуть на Портенкросс. Познакомиться с Мэйси... самой странно, что говорю об этом прямо сейчас, - помедлила, задержав руки на уже закрытой суме, легко пожала плечами. – А, может, как раз и не странно, после этого утра. Не знала, что переход в другой мир так похож на смерть. Впрочем, хотелось и без этого.

Райн долго молчал, не потому, что не находил слов, а потому, что сказанное женой неожиданно совпало с тем ощущением, которое осталось в нем после сегодняшнего утра. Он снова увидел перед собой то безумное мгновение, когда исчезли верх и низ, когда мир перестал быть неподвижным и само существование повисло между двумя вдохами, словно привычная земля внезапно отказалась считать человека своим. Тогда ему было не до размышлений – он искал дорогу, за которую можно уцепиться, звал матушку, удерживал собственное сознание, чтобы не потеряться среди ветвей, но теперь, оглядываясь назад, понимал, что Катриона нашла удивительно точные слова.
– Именно так оно и есть, – тихо сказал он, не отрывая взгляда от ее лица. – Мы привыкли думать, будто смерть – это конец дороги. А ведь она только переход. Не исчезновение. Просто однажды человек переступает порог и оказывается... по другую сторону мира. Не там, где был прежде.
Катриона медленно кивнула.
– Не думала об этом так, но - да. И всё же... – она покачала головой. - Понимание того, что нет завершения, а лишь продолжение – это разум, но ведь он всё равно обрамлён в чувство. И для тех, кто остаётся, это - и конец тоже. Вот за это осознание утром я готова была убить Морвен.
Помолчала миг, бросила сумку и шагнула ближе - не обнимая, а просто тронув за руку. И продолжила уже мягче.
- Поэтому, наверное, острее прежнего хочу войти - у тебя на руках - в ворота Портенкросса, увидеть легион, познакомиться. И рассказать тоже. Не от поспешности, не потому, что вдруг боюсь, а для полноты и правильности, хотя эти слова не объясняют всего. Впрочем, сейчас?
Она вдруг улыбнулась - ярко, по-девичьи дразняще. Медленно потянулась, расправляя затёкшие плечи и спину после долгой работы, и тихо выдохнула.
- Сейчас я хочу что-нибудь съесть, а потом... хм, если нас снова никто не растащит по своим делам, то я предлагаю подняться в покои. Есть занятия, которые лучше философии помогают понять, если не смерть, то хотя бы жизнь.

В голове у Райна на одно короткое мгновение возник совсем другой вечер: большая карта Даннотара, новые межевые линии, расчеты будущих дорог и пашен. Работа манила его куда сильнее отдыха и постельных утех, да и сегодняшний день принес столько нового, что хотелось спокойно разложить всё по местам, пока память еще держала каждую мелочь. К тому же, Райн не был уверен, не вредно ли это ребенку. Обычно врачи советовали воздерживаться. Но он посмотрел на Катриону – живую, улыбающуюся, уже окончательно вернувшуюся из того утреннего страха, – и с мысленным вздохом понял, что карта вполне способна подождать, а к мнению врачей жена всё равно не прислушается.
– Тогда договорились, – сказал он просто. – Есть я не хочу, после ужина буду ждать тебя в наших покоях.

Когда Катриона вышла из аптеки, унося с собой суму, полную невозможных подарков из мира ши, Райн задержался лишь на одно короткое мгновение. В комнате стало тихо, где-то за стеной привычно шумел замок, внизу, наверное, уже начинали накрывать к ужину, а Уриан, наконец пристроивший свою исполинскую кость в самом неподходящем месте, лежал рядом с ней с таким глубоким удовлетворением, какого человек способен достичь разве что после очень удачного дня. Райн невольно усмехнулся.

Он уходил из Даннотара до рассвета только затем, чтобы несколько часов побыть одному, пройтись по лесу, привести мысли в порядок и хоть ненадолго перестать быть графом, хозяином, человеком, от которого беспрестанно чего-то ждут. Вместо этого мир успел перевернуться буквально, Морвен попыталась утащить его за ветви Древа, древний лагерь отца оказался живым, легионеры встретили его как мальчишку, которого когда-то носили на руках, он неожиданно снова почувствовал себя сыном, а к вечеру вернулся домой с полной сумой иномирных безделиц, огромной костью неведомого зверя и ощущением, что мир сделался одновременно больше и гораздо ближе. Странный вышел день. Очень хороший. И, пожалуй, именно этим он нравился Райну больше всего. Потому что самые важные дороги, как выяснялось раз за разом, редко начинались там, где человек собирался их искать.

Он снова разложил кольчугу на коленях и принялся неспешно пропитывать железо маслом, двигаясь от одного края полотна к другому так же последовательно, как еще недавно разбирал крестьянские прошения. Подобная работа всегда помогала думать. Стоило занять руки, как голова сама принималась раскладывать всякую заботу на простые части, искать между ними правильные отношения и постепенно собирать из множества мелочей одно решение. С самим турниром трудностей не было. Если Елизавета желала увидеть его именно в состязании на мечах, а не в конном копейном поединке, значит, приглашала не рыцаря, а бойца. Наверняка после обычной церемонии, когда благородные господа переломают друг другу несколько копий, сорвут с десяток султанов и получат заслуженные восторги дам, наступит время пеших поединков. Англичане любили превращать подобные вещи почти в ученое занятие. Каждый удар описан правилами, каждый шаг рассмотрен герольдами, каждый спор разрешается судьями, а вокруг столько зрителей, будто все они явились смотреть не на искусство владения оружием, а на то, как благородные люди будут с чрезвычайной серьезностью убеждать друг друга, что получили удар именно плоской стороной клинка, а не острой. Райн тихо фыркнул себе под нос.
Нет, англичан определенно следовало уважать. Народ они были упорный, смелый, хозяйственный. Но если им дать возможность написать правила рыбной ловли, они непременно составят свиток такой длины, что к его концу вся рыба успеет состариться. Однако смешным всё это оставалось лишь до той минуты, пока мысли не вернулись к самому поединку. Парадных лат у него не было. Даже если бы были, Райн вряд ли захотел бы их надеть.

Райн откинулся на скамье, заложил руки за голову и уставился в потолок, где в трещинах старой штукатурки гнездились пауки, и эта их паутина, тонкая, почти невидимая, но безупречно геометричная в своей конструкции, внезапно показалась ему куда более честной стратегией, чем всё, что от него ожидали в Уайтхолле. Потому что паук не надевает латы. Паук плетёт сеть и ждёт. И когда муха влетает, он не рубит её мечом — он просто знает, где она окажется, и оказывается там раньше.
Кольчуга отца, аугсбургская, клёпаная, которая весила ровно столько, сколько весила, без единой лишней унции, тускло поблёскивала. Райн смотрел на неё и думал, что любой другой участник турнира на мечах явится на ристалище закованным в полную пластинчатую броню, в тех самых гладких, отполированных до зеркального блеска доспехах, которые делают человека похожим на ожившую кухонную утварь, и в которых можно двигаться примерно с той же грацией, с какой двигается телега, гружёная репой. И в этом, собственно, заключалась вся прелесть его положения. Потому что латы, какими бы великолепными они ни были, превращали бойца в крепость на ногах: неприступную, тяжёлую, медлительную. Крепость, которую не возьмёшь штурмом, но которую можно обойти. Которую можно заставить повернуться не в ту сторону. Которая, повернувшись, не сможет повернуться обратно достаточно быстро, потому что между решением и исполнением у закованного в сталь человека всегда существует та самая доля секунды, за которую можно сделать полшага и оказаться там, куда стальная рука уже не дотянется. Райн не собирался ломать чужую крепость. Он собирался танцевать вокруг неё.

Кольчуга давала ему то, чего не давали латы. Гибкость. Не абсолютную, конечно, не ту свободу, которую даёт голая кожа, но ту достаточную, необходимую, при которой плечо ещё может провернуться, бедро ещё может уйти в сторону, а корпус ещё может согнуться там, где пластинчатый нагрудник просто не даст, и человек в латах, получив удар в бок, будет вынужден принять его всей массой, тогда как человек в кольчуге может чуть развернуться, чуть смягчить, чуть уйти, превращая прямой удар в скользящий, а скользящий – в пустой. И шлем. Райн думал о шлеме с тем же прагматичным вниманием, с каким думал обо всём, что касалось его головы. Не закрытый турнирный хелм с забралом, превращающий мир в узкую щель, через которую видно лишь то, что прямо перед тобой, а открытый, с наносником, оставляющий периферийное зрение, позволяющий видеть не только клинок противника, но и его плечи, его бёдра, ту самую долю движения, которая начинается раньше, чем двигается рука. Потому что в дестрезе, настоящей дестрезе, не той придворной, которую преподавали в лондонских фехтовальных залах, а той, которую вколачивал в него отец на пыльном дворе Портенкросса, и дон Диего на расчерченном кругами полу, бой начинался не с клинка. Бой начинался с глаз. С того мгновения, когда ты видишь, как противник решает ударить, ещё до того, как его мышцы получают приказ от мозга. И в закрытом хелме ты этого не видишь. В закрытом хелме ты видишь только то, что тебе показывают. А Райн не собирался смотреть на то, что ему показывают.

Он провёл пальцами по кольчужному полотну, чувствуя под подушечками каждое колечко, каждое клёпаное звено, и думал о том, что на турнире мечи будут затуплены, что судьи будут считать удары, что королева будет смотреть с трибуны, и что от него, по большому счёту, ожидают зрелища, а не убийства. И это было, пожалуй, к лучшему. Потому что убивать в латах – это одно. А не убивать в латах, но при этом выглядеть так, будто ты мог бы убить, но решил не утруждаться, – это совсем другое. И второе, если подумать, было куда более оскорбительным для противника. Райн усмехнулся, представив, как какой-нибудь лорд в зеркальных латах, отполированных до блеска, с плюмажем на шлеме и девизом на щите, будет вынужден гоняться за ним по ристалищу, а он, Райн, будет просто уходить. Не блокировать. Не отбивать. Уходить. Потому что каждый блок – это трата силы, а каждый уход – это сохранение. И когда противник устанет махать своим затупленным мечом по воздуху, когда его руки начнут наливаться свинцом, когда дыхание собьётся под тяжестью лат, тогда можно будет сделать один-единственный шаг вперёд и нанести тот самый удар, который судьи засчитают, а зрители запомнят. Один удар. Вместо двадцати.

Райн еще раз провел ладонью по кольчуге,  примеряя к ней будущий облик, и неожиданно понял, что искать праздничность следует вовсе не в большем количестве железа. Если уж человеку предстоит выйти перед двором английской королевы, совсем необязательно становиться похожим на великолепно отполированный сундук с ногами, каких на турнире наверняка окажется достаточно. Напротив, всё, что действительно было нужно, уже существовало, оставалось лишь правильно соединить одно с другим. Поверх кольчуги ляжет длинная котта из хорошего сукна того самого глубокого изумрудного цвета, который он до сих пор вспоминал всякий раз, когда перед глазами неожиданно возникал день их первой встречи. Тогда этот цвет принадлежал Катрионе. Теперь, пожалуй, мог стать и его собственным, не потому, что был красив, а потому, что с некоторых пор напоминал ему о доме гораздо вернее любого герба. Широкий ворот не станет скрывать вышитую рубаху; наоборот, красные узоры будут выглядывать из-под кольчуги ровно настолько, чтобы самому помнить: под железом лежит не просто полотно, а благословение жены. Этого никто при дворе не поймет, да и понимать не обязан. Иногда самые дорогие вещи существуют вовсе не для чужих глаз.

Мысль о шлеме пришла почти одновременно с этой. Османская работа и без того нравилась Райну куда больше большинства западных шлемов: обзор широкий, дышится легко, голова свободно поворачивается, а высокий шпиль наверху всегда казался ему не столько украшением, сколько естественным завершением всей формы. Только теперь он впервые посмотрел на него как на место, где можно позволить себе единственную настоящую роскошь. Длинный светлый конский хвост, закрепленный под навершием, не прибавит ни унции защиты, зато на ветру оживет собственной жизнью, а когда шлем окажется на голове, серебристые волосы почти сольются с ним в одно целое. Красивее этого трудно было придумать что-нибудь еще, да и не хотелось. Красота, которая рождается из движения, всегда нравилась Райну больше красоты неподвижной.
Чем яснее становился этот образ, тем сильнее исчезало желание искать какие-либо другие украшения.

Золото, чеканка, драгоценные камни, тяжелые цепи – всё это вдруг показалось лишним. Он слишком часто видел людей, которые пытались прибавить себе достоинства количеством серебра на одежде, тогда как настоящая уверенность позволяла спокойно оставить место пустым. Пусть английские лорды сияют так, как им подсказывает вкус. Ему же вполне достаточно выйти на ристалище в чистой кольчуге, зеленой котте, благословении Катрионы и собственном искусстве. Если после этого кто-нибудь продолжит смотреть только на одежду, значит, весь смысл приглашения Ее Величества пройдет мимо такого зрителя. Лишь меч не требовал никаких размышлений. Райн взял его в руки, привычно ощущая знакомый вес, и почти сразу понял, что менять здесь нечего. Старый клинок не нуждался ни в новой гарде, ни в позолоте, ни в драгоценных камнях. У него уже было самое редкое украшение, какое только может получить оружие, – долгая память о честной службе своему хозяину. И, если подумать, это было единственное богатство, которое действительно стоило показывать людям.

Вечер над Даннотаром опускался с той ленивой, тягучей основательностью, с какой старый пёс укладывается у очага, предварительно трижды повернувшись и тяжко вздохнув, и море внизу уже не ревело, а лишь мерно ворочалось, словно переваривало проглоченный за день ветер, и в этом низком, утробном рокоте, поднимавшемся от подножия скалы сквозь толщу гранита, было что-то настолько надёжное и вечное, что Райн, сидевший на подоконнике в своих покоях с расстёгнутым воротом рубахи и босыми ногами на холодном камне, впервые за весь день почувствовал, как плечи его перестают напоминать натянутую тетиву. Тартан, небрежно намотанный поверх рубашки, сползал на одно бедро, открывая голую ногу до самого колена, и этот сквозняк по коже был сейчас приятен, как глоток прохладного эля после долгого перехода. Он как раз размышлял о том, что геометрия этого вечера складывается на редкость удачно и что хорошо бы так и просидеть до самой темноты, никуда не спускаясь, когда медальон на его груди, до того лежавший прохладным, почти забытым кружком металла, вдруг начал теплеть. Не резко, не обжигающе, а мягко, постепенно, будто кто-то за много миль отсюда прижал к нему ладонь и теперь грел, грел, грел, и это тепло расползалось по коже кругами, как круги по воде от брошенного камня. Райн замер, перестал дышать, прислушиваясь не ушами, а тем самым внутренним зрением, которое не имело ничего общего с проклятым даром матери, а было чем-то гораздо более простым и древним, тем самым, что позволяет мужу узнать жену сквозь стену, сквозь туман, сквозь саму ткань мира. Медальон звал. Катриона звала. Но не так, как звала обычно, когда хотела просто услышать его голос или спросить какую-нибудь мелочь, нет, этот зов был другим, каким-то рваным, прерывистым, словно она сама не могла решить, то ли ей нужен разговор, то ли она просто не может не позвать, и от этой неровности у Райна внутри, там, где обычно спокойно лежала тёплая, уверенная тяжесть, вдруг что-то тревожно дёрнулось.

Он поднёс медальон к уху, и в ту же секунду тишина его покоев раскололась, как тонкий лёд под каблуком, потому что из маленького кружка металла, тёплого и пульсирующего, как живое сердце, хлынули звуки, и первым, что он услышал, был не голос Катрионы, а мужской голос, густой, хрипловатый, смеющийся, говоривший что-то неразборчивое, но явно весёлое, а следом второй, третий, и все они переплетались, наслаивались друг на друга, как волны в прибое, и в этом хоре мужских голосов было что-то настолько бесцеремонное, настолько хозяйское, что у Райна, всё ещё сидевшего на подоконнике с босыми ногами и расстёгнутым воротом, медленно, очень медленно поползли вверх брови. А потом, поверх этого мужского гула, как лезвие эспады поверх шелеста плащей, прорезался визг. Женский визг. Не испуганный, не болезненный, а тот самый, звонкий, переливчатый, от которого у любого нормального мужчины, будь он трижды лэрд и четырежды мастер дестрезы, мгновенно встают дыбом волосы на затылке и появляется непреодолимое желание оказаться как можно ближе к источнику звука, причём не для того, чтобы выяснить причину, а просто чтобы убедиться, что визжат именно его женщины, а не чьи-то чужие. Визг нарастал, множился, дробился на отдельные голоса, и Райн, всё ещё державший медальон у уха, почувствовал, как внутри него поднимается не ярость, не страх, а нечто гораздо более тягучее и тяжёлое, то самое чувство, которое испытывает человек, когда понимает, что его спокойный вечер только что закончился и что теперь ему предстоит делать то, чего он, если быть до конца честным с самим собой, совершенно не хотел делать. Он медленно, с тем особым, преувеличенным достоинством, которое бывает у людей, готовящихся совершить нечто крайне нелепое, опустил медальон, посмотрел на свои босые ноги, на сползший тартан, на голые колени, торчавшие из-под рубахи, и тяжело, так тяжело вздохнул, что, казалось, сам камень подоконника под ним чуть просел.

– Росс! – заорал он, и голос его, сорвавшись с места, как цепной пёс, сорвавшийся с привязи, покатился по коридорам Даннотара, отскакивая от сводов и теряя по дороге половину слов. – Росс, дьявол тебя дери, поднимай гарнизон! Живо! К тому месту, где бабы, то есть, тьфу ты, девки, то есть, мать их, дамы, девичник празднуют! Бегом! Все, кто на ногах! И Хэмиша разбуди, если он ещё не встал! И не стой столбом, я сказал бегом!
Он даже не стал ждать ответа, потому что ответ Росса, каким бы он ни был, всё равно оказался бы либо слишком медленным, либо слишком осторожным, либо слишком полным вопросов, на которые сейчас не было ни времени, ни желания отвечать. Вместо этого Райн сделал то, что сделал бы любой муж, оказавшийся в ситуации, когда его жена зовёт, а между ними лежит расстояние, которое в обычном мире пришлось бы преодолевать часами: он просто шагнул. Не в дверь, не в коридор, не вниз по лестнице, а в ту самую серую, вязкую пустоту, которая всегда ждала его за краем привычного мира, в ту самую щель между ветвями Великого Древа, куда он проваливался уже столько раз, что давно перестал считать, и в которую каждый раз входил с тем самым чувством, с каким человек входит в ледяную воду, зная, что на той стороне его ждёт тепло, но не зная, сколько именно секунд ему придётся провести в этом проклятом холоде. И шагнул он, надо сказать, именно так, как сидел. В расстёгнутой рубахе, в тартане, намотанном на голый зад, босой, с торчащими коленями, и только меч, который он машинально, каким-то древним, неистребимым движением успел выхватить из ножен у стены, блестел в его руке, как единственная приличная вещь во всём этом нелепом наряде. Тартан, не закреплённый фибулой, а просто намотанный на бёдра, при прыжке немедленно начал сползать, и Райн, уже летя сквозь серую мглу Древа, почувствовал, как холодный сквозняк гуляет по его голому заду, и эта мысль, совершенно неуместная, совершенно идиотская, вдруг показалась ему настолько смешной, что он, летя сквозь пустоту между мирами, в рубашке на голое тело и с мечом в руке, тихо, сдавленно захохотал, и этот хохот, наверное, был самым странным звуком, который когда-либо слышали древние ветви Древа.

Поляна открылась перед ним так, как открывается рана на теле – внезапно и во всю ширь, и первое, что врезалось в сознание, был не столько визг, сколько его геометрия: женщины разбегались от центра к краям, как брызги от удара камня по воде, их юбки хлопали по бёдрам, руки хватали воздух, а за ними, тяжело топая по примятой траве и размахивая кто обломком весла, кто ржавым тесаком, неслись волосатые мужики в рваных, пропитанных потом и грязью тартанах, и вся эта картина – бег, крик, топот, тяжёлое дыхание десятка глоток – была настолько живой и бессмысленной, что Райн на долю секунды замер, не потому что испугался, а потому что его внутренний циркуль, привыкший чертить векторы и просчитывать дистанции, на мгновение отказался принимать этот хаос за задачу, достойную решения. Женщины визжали так пронзительно, что у него заломило зубы, и в этом визге было столько первобытного, неприкрытого ужаса, что даже мох на камнях вокруг поляны, казалось, сжался, втянулся в себя, а воздух стал гуще, плотнее, пропитанный запахом пота, мочи и чего-то кислого, забродившего, как перегар в чреве старого бочонка.

Мужики в рваных тартанах бежали нестройно, толкаясь, переругиваясь хриплыми, сорванными голосами, и Райн, всё ещё стоя на краю поляны с эспадой в опущенной руке, лениво, почти академически подумал, что если это и есть та самая хвалёная шотландская ярость, о которой слагают баллады в эдинбургских тавернах, то балладники чертовски льстят своим героям, потому что ничего героического в этой погоне за бабами не было, ничего, кроме тупой, скотской, пьяной похоти, размазанной по десяти небритым рожам. И в тот самый миг, когда его взгляд, скользнув по этой куче-мале, уже начал выискивать Катриону среди разбегающихся фигур, один из мужиков отделился от общей массы, и Райн не сразу понял, что этот здоровенный, обросший шерстью до самых глаз детина мчится не к ближайшей юбке, а прямо на него, вернее, сквозь него, потому что за спиной Райна, в десятке шагов, стояла Катриона.

Мохнатая тварь с вывернутыми ноздрями видела только её. Райн не подумал, не рассчитал, не выстроил Circulo Imaginario и не взвесил углы, потому что думать было некогда, потому что между этой тварью и Катрионой оставалось всего несколько саженей. Тело его, выученное тысячей драк и тысячей ночных дозоров, сделало то, что умело лучше всего, – шагнуло навстречу, и эспада, описав короткую, почти ленивую дугу снизу вверх, вошла в мохнатое брюхо под рёбра и вышла из-под лопатки с тем влажным, горячим звуком, с каким лопается переспелый плод, и здоровенный мужик, разваливаясь надвое, ещё успел удивиться, ещё успел хрипнуть что-то нечленораздельное, прежде чем две его половины разошлись в разные стороны, обдав Райна тёплой, вонючей жижей. Эта жижа попала ему на лицо, на руки, на тартан, и он даже не успел выругаться, потому что оставшиеся девять, увидев, что их вожака только что раскроили, как тушу на бойне, не разбежались, не застыли в священном трепете, а, наоборот, с тем тупым, стадным упрямством, которое отличает пьяную толпу от стаи волков, развернулись к нему, а Райн, вытирая лицо тыльной стороной ладони и чувствуя на языке чужую кровь, понял, что сейчас будет весело.

Их было девять, они шли полукругом, неуклюже, расталкивая друг друга плечами.  Еще миг назад каждый из них преследовал какую-нибудь перепуганную женщину, теперь же десять отдельных дорог стремительно складывались в одну, вершиной которой становился он сам, и именно это было ему нужно. Пока они идут к нему, они не идут к Катрионе. Пока их внимание собрано здесь, женщины получают самое драгоценное, что может существовать в бою, – время. А время почти всегда оказывается сильнее меча.

Первый из них, косматый рыжий детина с обломком ясеневой палицы, замахнулся так широко и так глупо, что Райн даже не стал уклоняться, а просто шагнул вперёд и вбок, пропуская палицу мимо плеча, и тут же ткнул эспадой вперёд, не в грудь, не в горло, а в бедро, чуть выше колена. Убивать каждого из этих недоумков было бы излишней щедростью, а вот лишить возможности бегать – самое то. Рыжий взвыл, подламываясь, а Райн уже разворачивался к следующему, который оказался проворнее остальных и попытался достать его коротким, тычковым ударом ржавого ножа в бок. Этот удар пришлось принять на гарду эспады, чувствуя, как вибрирует сталь, и одновременно левой рукой, в которой держал дагу, ткнуть нападавшего в солнечное сплетение, не пробивая, а просто толкая, отбрасывая назад, в толпу. Тот, спотыкаясь, врезался в двоих товарищей, все трое повалились в траву. Райн, пользуясь этой заминкой, сделал два быстрых шага по дуге, выходя из полукруга, потому что стоять в центре, когда тебя обходят с флангов – это не дестреза, а самоубийство. 

Третий, и четвёртый налетели на него одновременно, один слева с тяжёлым, грубо выкованным тесаком, другой справа с голыми, но огромными, как лопаты, кулаками. Райн встретил тесак эспадой, отводя его в сторону, а кулак пропустил, резко присев и одновременно полоснув дагой по предплечью кулачного бойца, не глубоко, но достаточно, чтобы тот заорал и отдёрнул руку. Лезвие в его подбородок вошло мягко, почти без сопротивления, по руке потекло горячее. Пятому Райн вогнал дагу в плечо, пробивая ключицу и заставляя выронить камень, который тот сжимал в кулаке, а шестого просто ударил эфесом эспады в зубы, чувствуя, как хрустнули кости под металлическим яблоком гарды, и шестой отлетел назад, выплёвывая кровавую кашу. Не давая никому опомниться, шаг к седьмому, который не побежал, а замахнулся тяжёлой дубинкой с гвоздями. Эта дубинка была страшна, потому что в узком пространстве поляны, среди камней и корней, уклониться от неё было не проще, чем от падающего дерева. Но вместо того чтобы отступать, Райн шагнул вперёд, внутрь замаха, туда, где дубинка ещё не набрала полную силу, плечо врезалось в грудь молотобойца, а пятка эспады ударила того в кадык, дубинка вылетела из разжавшихся пальцев и укатилась в кусты, а сам мужик захрипел, хватая воздух ртом. Не глядя на него, Райн уже рубанул восьмого, который попытался обойти его со спины. Рубанул не глядя, на звук, на шорох травы, на инстинкт, лезвие эспады рассекло тартан и плоть наискось, от плеча к рёбрам. Девятый, последний, увидев, что осталось только он, бросил свой нож в траву и побежал тяжело, неуклюже, спотыкаясь о корни и камни. Догонять его смысла не было. Пусть убежит и расскажет своим, что здесь поживы не видать.

Райн, медленно разворачиваясь к жене, вытирая эспаду о траву и чувствуя, как у него колотится сердце и гудит в ушах, понял, что весь бой занял от силы несколько мгновений, и что за эти несколько мгновений он не подумал ни одной мысли, кроме одной: чтобы никто не добрался до неё, и эта единственная мысль была проще и чище любой дестрезы, любого Circulo Imaginario, любого вектора. Подходя к Катрионе с окровавленной эспадой в руке и чужими мозгами на тартане, он усмехнулся, потому что дестреза учила его считать углы, а жизнь только что доказала, что иногда достаточно просто стоять между тем, кого любишь, и тем, что хочет его сожрать.

Он подошел к ней без всякой торжественности, внимательно посмотрел ей в лицо, словно проверяя не только, нет ли крови или раны, но и не слишком ли сильно этот безумный вечер успел ее напугать.
– Цела? – Не дожидаясь ответа, он сам удовлетворенно кивнул. – Вот и хорошо.
Только теперь взгляд его скользнул по поляне, по опрокинутым кувшинам, рассыпанным цветам, брошенным венкам, мертвым косматым великанам и десяткам растерянных женщин, а потом снова вернулся к жене.
– Знаешь... Когда ты говорила, что у вас будет девичник, я представлял себе совсем другое. Честно говоря, я ожидал венки, песни и разговоры о мужьях. Максимум – что кто-нибудь кого-нибудь столкнет в реку. В следующий раз, душа моя... если решите праздновать настолько широко, предупреди меня заранее. Я хотя бы сапоги успею надеть.
Он опустил взгляд на собственные босые ноги, испачканные в траве и крови, потом на небрежно запахнутый поверх рубахи тартан и тихо вздохнул с таким искренним сожалением, будто именно это было главным последствием битвы.
– Потому что, если верить моему нынешнему виду, женщины здесь спасались не от этих бедолаг... а от полуголого босого лэрда с мечом. Боюсь, моя репутация уже никогда не оправится.
- Ты знаешь, - рассудительно ответила жена, - мысль, что стоит кому-нибудь испортить девичник - и из леса немедленно появляется босой лэрд с мечом... боюсь, после сегодняшнего у местных девушек появятся совершенно неправильные ожидания от проводов. Не могу их осуждать - мне такое зрелище тоже очень по душе пришлось. А то сатир этот и прыгуч был, и амулетами увешан...
Райн только молча посмотрел на нее несколько мгновений, потом медленно кивнул, словно признал за сказанным полную справедливость.
– Да... – произнес он с тем спокойствием, которое у людей, хорошо его знавших, обычно предвещало кому-нибудь большие неприятности. – Очень неправильные ожидания.

Райн дождался, пока Росс с людьми соберут перепуганных женщин вместе. Кто-то еще всхлипывал, кто-то судорожно поправлял сбившийся платок, две девицы продолжали цепляться друг за друга так крепко, словно их собирались немедленно снова выпустить в лес, а старухи, которые еще четверть часа назад наверняка считали себя самыми рассудительными на всей поляне, теперь старательно разглядывали траву под ногами, избегая встречаться с ним глазами. Он неторопливо прошел вдоль этой неровной толпы, задерживая взгляд то на одной, то на другой, и с каждым шагом раздражение всё сильнее вытесняло остатки боевого азарта. Пока он шел, перед глазами упрямо вставала одна и та же картина: огромный косматый ублюдок, несущийся на Катриону. Чуть опоздай он – и думать сейчас пришлось бы уже совсем о другом.
– Ну, красавицы... – сказал он наконец совсем спокойно. – Объясните мне одну вещь. Я ведь человек не местный. Может, чего не понимаю. Это у вас так принято? Захотелось попеть песен – пошли в приграничный лес. Захотелось венки по воде пустить – непременно туда, где любой дурак может выйти из-за деревьев. Или вы решили проверить, успею ли я добежать босиком?
По толпе пробежало виноватое шевеление, но никто не ответил, и Райн только тяжело вздохнул.
– Молодые-то ладно. Молодые затем и существуют, чтобы сперва сделать глупость, а потом понять, что она была глупостью. Но вы...

Он перевел взгляд на старух. Никто не поднял головы.
– Вы-то куда смотрели? Вы здесь прожили всю жизнь. Лучше меня знаете, что такое приграничье. Лучше меня знаете, сколько беда ждет человека не в доме, а именно тогда, когда он решает, будто сегодня уж точно ничего не случится. И вместо того чтобы сказать: "Девки, давайте хоть десяток парней с луками позовем", вы сами пошли вместе с ними. Вот этого я понять никак не могу. Молодым голова дана, чтобы набивать шишки. Вам – чтобы не позволять им этого делать.
Он ненадолго замолчал. Потом медленно оглядел лежавших по поляне мертвецов.
– Видите их?
Никто не посмотрел.
– А я вот вижу другое. Вижу, что еще несколько минут — и здесь лежали бы уже вы. Или ваши дочери. Или леди Катриона. И тогда мне пришлось бы объяснять вашим мужьям, сыновьям и детям, почему их жены решили, что несколько венков стоят такого риска.
Последние слова прозвучали совсем тихо. От этого они стали тяжелее. Райн потер ладонью лицо, будто вместе с усталостью пытался стереть и злость, потом неожиданно махнул рукой Россу.
– Запоминай. Если еще хоть одна такая умница решит устроить гулянку, каждую третью выпороть на деревенской площади. Не больно. Так... чтобы сидеть было неудобно и думалось хорошо. А каждую вторую выдать замуж куда-нибудь в горы.

Теперь головы поднялись все разом.
– За таких бородатых ослов, которые овец понимают лучше людей. Чтобы ближайшая соседка жила в пяти милях, а до речки приходилось идти полдня. И заметьте, мужей ваших я даже спрашивать не стану. Пусть потом сами разбираются, как делить вас с новыми супругами. Это будет им наказание за то, что отпустили вас в лес без охраны.
Росс отвернулся. Кейр кашлянул так подозрительно громко, что Джейми ткнул его локтем в бок. А Райн уже совершенно серьезно продолжил, словно ничего смешного не сказал:
– И не надо сейчас смеяться. Я вполне способен написать такой приказ. Катриона потом, конечно, отменит его, потому что сердце у нее доброе... но пока она будет отменять, вы успеете как следует испугаться. А мне именно это сейчас и нужно. Потому что второй раз я могу не успеть добежать. А теперь – по домам. Дуры, мать вашу.

- И я - тоже дура, получается, - тихо, только для него одного заметила Катриона со вздохом. - Чуяла ведь неладное, и всё равно решила, что местным виднее.Сама ведь ещё не знаю этой жизни. А потом - поздно стало. Если бы не ты... Спасибо, сердце моё.
Она вдруг шагнула вперед сама и крепко поцеловала его, словно только теперь окончательно поверила, что Райн действительно стоит перед ней живой. Ее совсем не остановили ни кровь, успевшая засохнуть на его рубахе, ни чужая грязь на руках, ни запах железа, всегда остававшийся после боя. Всё это сейчас не имело никакого значения. Райн ответил на поцелуй так же спокойно и крепко, чувствуя, как постепенно отпускает собственное напряжение. Лишь теперь он понял, насколько сильно испугался в то короткое мгновение, когда увидел несущегося к ней косматого великана с поднятым молотом. Во время боя этой мысли просто не существовало, она пришла только сейчас, вместе с осознанием, что всё уже закончилось. Райн подхватил Катриону на руки.

– Росс. Дальше справишься без меня. Всех раненых – к лекарю. Этих... – Райн мельком посмотрел на лежавших косматых, – похоронить по-человечески. Они были врагами, но уже перестали ими быть. Потом разберемся, кто они такие. А мы с моей женой, если никто не возражает, на сегодня уже навоевались.
С этими словами он сделал шаг назад. Ветви Древа раскрылись сразу, словно давно ждали именно этого движения, и шум поляны начал стремительно растворяться за спиной. Последнее, что успела увидеть собравшаяся толпа, был их лэрд – босой, в рубахе с подвернутыми рукавами, перепачканной кровью, в кое-как запахнутом тартане, с мечом у пояса и собственной женой на руках. А потом Древо мягко сомкнулось, и они оба исчезли.

---

23 июля 1559 г.

К десяти часам утро над Лондоном успело окончательно разгуляться, и солнце, ещё не жаркое по-настоящему, уже выбеливало полотнища шатров, заставляло блестеть шлемы и превращало всякую отполированную поверхность в маленькое зеркало. Райн стоял у откинутого полога рыцарского шатра, придерживая одной рукой шлем за нижний край, и смотрел на ристалище так, как смотрел почти на всякое новое пространство: сперва не на людей, а на линии. Само поле было длинным, ровным, хорошо утрамбованным, разделённым невысокой деревянной преградой, по обе стороны которой уже успели оставить следы первые копыта. За ограждением теснились зрители попроще, зато напротив шатров поднимались трибуны – целая деревянная гора, укрытая тканями, увешанная знамёнами и разделённая не хуже крепости на свои ярусы, проходы и почётные места. Чем выше и ближе к середине, тем богаче становилась одежда, тем меньше людей сидело на одной скамье и тем больше свободного пространства окружало каждого из них. Забавная получалась геометрия власти: простолюдин доказывал своё существование тем, что прижимался плечом к соседу, дворянин – тем, что мог позволить себе между собой и другим человеком несколько лишних локтей пустоты.
Королевское место угадывалось без всяких объяснений. Над ним ткани было больше, золота больше, охраны больше, а главное – все остальные места словно невольно строились относительно него. Райн ещё не мог толком разглядеть Елизавету с такого расстояния, видел лишь яркое пятно наряда среди окружавших её людей, но направление чужих поклонов работало вернее указующего перста. Стоило кому-нибудь появиться перед центральной трибуной, как голова сперва поворачивалась туда, тело следовало за ней, и лишь затем человек вспоминал о ристалище. Райн усмехнулся. Дестреза учила искать центр, от которого строится движение, здесь даже искать не приходилось. Центр сидел под балдахином и правил целым полем, не вставая с места.

По ристалищу как раз шла очередная пара. Двух всадников Райн видел в профиль, и потому мог следить почти за всей линией сближения от первого толчка конских задних ног до встречи. Один был в светлом доспехе, почти целиком закрывавшем человека, с длинным копьём под мышкой, второй нёс на щите какой-то сложный герб, которого Райн с такого расстояния не разобрал и разбирать не особенно хотел. Герольд закончил объявление, поле на мгновение замерло, а затем оба коня сорвались одновременно. Толпа загудела прежде, чем что-либо произошло. Райн же невольно прищурился, следя за копьями. Вот здесь становилось интересно. Скорость коня превращала ошибку, которую пеший фехтовальщик успел бы исправить, в приговор: дистанция исчезала слишком быстро, линия атаки выбиралась заранее, а после определённой точки изменить её уже почти невозможно. Светлый рыцарь начал опускать наконечник чуть раньше. Его противник держал выше, дольше, терпел до последнего, и Райн почти почувствовал тот миг, когда второй наконец поймал меру. Копья встретили щиты с треском, который даже возле шатров прозвучал сухо и резко. У одного древко разлетелось, выбросив в воздух светлые щепки, второго качнуло в седле так сильно, что толпа уже вскочила, ожидая падения, однако рыцарь удержался, пронёсся ещё несколько десятков шагов и лишь тогда осадил коня. Трибуны взревели. Райн отметил работу бёдер, поводьев и стремян, благодаря которой человек остался верхом, и только потом вспомнил, что окружающие оценивали происходящее несколько проще: слетел или не слетел, сломал копьё или не сломал, попал или промахнулся.

Позади кто-то громко объявил, что удар пришёлся слишком низко.
– Низко-то низко, зато копьё сломал как положено, – возразил другой голос, уже немолодой и хрипловатый. – Судьи дадут ему очки. А вот если Хантли ещё раз так подставит плечо, его отсюда понесут, а не поведут.
Райн не обернулся. Разговоры вокруг были сейчас едва ли не полезнее самого ристалища. Шатёр, предоставленный участникам для ожидания, оказался удивительным местом: здесь мужчины, которые снаружи должны были выглядеть воплощением достоинства своих родов, внутри очень быстро становились просто мужчинами перед состязанием. Кто-то заставлял оруженосца в третий раз проверять подпругу, кто-то пил разбавленное вино и рассказывал, что вовсе не волнуется, причём рассказывал об этом уже достаточно долго, чтобы сомнений в обратном не оставалось, двое спорили о судействе, ещё один, судя по голосу совсем молодой, пытался выяснить, действительно ли королева сама выбирает награду за особенно красивый бой или это одна из тех историй, которые старшие рыцари рассказывают новичкам ради собственного развлечения. Но имена звучали чаще всего. И вместе с именами – родство, земли, долги, браки, старые поединки, вчерашние ссоры и ставки. Райн довольно быстро понял, что английский турнир был лишь наполовину состязанием оружия. Вторую его половину составлял огромный рынок человеческой славы, на котором сегодня определяли не только того, кто лучше держится в седле. Здесь смотрели, кого приветствует королева, кому хлопает двор, кто приехал с многочисленной свитой, чьи цвета носит дама на трибуне, кто слишком долго разговаривал с кем-то перед началом и кто демонстративно не разговаривал вовсе. Удар копья мог закончиться за один вдох; разговор о нём жил потом месяцами.

– Говорят, шотландец тоже заявился.
Вот теперь Райн едва заметно улыбнулся. Голос доносился из глубины шатра. Говорившего он не видел, зато прекрасно слышал, как кто-то рядом тут же переспросил, который именно, и первый ответил с лёгким раздражением человека, вынужденного объяснять очевидное:
— Тот самый. Бойд. Которого Её Величество пожелала видеть.
Райн опустил взгляд на собственную котту и совершенно машинально проверил, не слишком ли заметны из-под неё серебристые волосы. Судя по всему, вопрос уже не имел значения.
– Я слышал, он не рыцарь.
– Я тоже.
– Тогда какого чёрта он делает среди рыцарей?
Последовало короткое молчание, а затем третий голос, ленивый и насмешливый, заметил, что разумнее задать этот вопрос королеве, если у спрашивающего хватит духу, и разговор сразу сделался значительно тише. Райн почувствовал, как улыбка становится шире. Вот это ему уже нравилось. Не сама неприязнь, она была ожидаема и потому скучна, а то, насколько быстро одно упоминание Елизаветы изменило направление беседы. Снова центр. Даже отсутствующая в шатре, она продолжала определять допустимые линии движения. Он немного отступил от полога, будто просто решил дать место оруженосцу, прошедшему мимо с охапкой копий, и теперь смог видеть часть собравшихся внутри, не показывая слишком явно, что прислушивается. Несколько мужчин сидели на складных стульях, один стоял возле стойки с оружием, другой позволял слуге застёгивать латную рукавицу.

– Не рыцарь – это ещё полбеды, – продолжал прежний голос. – Говорят, у него и титула-то нет. Шотландские титулы варварские и не считаются!
– Зато земли есть.
– Земля есть и у хорошего аббатства. Аббат от этого графом не становится.
Кто-то засмеялся, а другой мужчина негромко заметил, что титул ещё не научил ни одного человека держать копьё. На это немедленно последовало возражение: зато учит, с кем следует держать копьё, а с кем не следует вообще выходить на одно поле.  Райн прислушался уже внимательнее. Не потому, что разговор касался его. Он слишком хорошо знал цену подобным пересудам, чтобы обижаться на людей, которые пока даже не поняли, что обсуждаемый человек стоит в нескольких шагах. Гораздо интереснее было другое: за словами проступали правила этого места, те самые невидимые границы, которые следовало увидеть прежде, чем начнёшь через них ходить. Кто здесь считался равным кому. Какое происхождение позволяло бросить вызов. Где оружие ещё оставалось оружием, а где становилось способом публично определить положение человека.

На ристалище снова затрубили. Разговор оборвался сам собой. Райн повернулся к полю как раз вовремя, чтобы увидеть следующую пару, уже занявшую места на противоположных концах разделительного барьера. Один конь бил копытом и мотал головой, рыцарь успокаивал его рукой, не дёргая повод, и это Райну понравилось. Второй сидел великолепно, настолько, что сразу возникло подозрение: слишком много внимания уходило именно на то, как он выглядит со стороны. Копьё легло под мышку, щит повернулся, закрывая левую сторону, лошади пошли. Райн почувствовал момент ошибки раньше, чем она стала видна толпе. Второй всадник слишком рано выбрал линию и уже не мог исправить её без потери устойчивости. Первый, напротив, оставил себе крохотный запас – не больше нескольких пальцев пространства на конце стремительно исчезавшей меры, дождался, когда противник окончательно свяжет себя собственным движением, и только тогда довернул копьё. Удар вышел страшный. Щит дёрнулся, человек вылетел из седла и тяжело рухнул на песок, а его конь ещё несколько мгновений скакал дальше без всадника. Трибуны поднялись почти разом. Даже в шатре кто-то выругался с восхищением. Райн медленно кивнул.

Вот этот человек был опасен. Не потому, что оказался сильнее. Сильных вокруг хватало. Он умел ждать последнюю возможную долю времени, не отдавая противнику меру раньше срока. В дестрезе это значило гораздо больше крепкой руки.
– Кто это? – спросил кто-то за спиной.
Имя утонуло в новом взрыве криков, и Райн досадливо поморщился, собираясь переспросить у ближайшего оруженосца, когда из глубины шатра донёсся всё тот же ленивый голос:
– Лучше смотрите внимательно. Если жеребьёвка не будет  милостива, кому-нибудь из нас придётся встретиться с ним сегодня.
На сей раз в шатре никто не засмеялся. Райн провёл большим пальцем по гарде старого меча и снова посмотрел на ристалище. Солнце блестело на железе, над трибунами лениво шевелились знамёна, пахло лошадьми, кожей, пылью и нагретым полотном, вокруг шептались о королеве, ставках, происхождении и чужих шансах, а поле раз за разом сводило две движущиеся точки к единственному мгновению встречи.

Если подумать, утро это было возмутительно длинным. Оно уже однажды началось в Ясноградье, причём вполне основательно: с чужого терема, мёртвого боярина, который обнаружил слишком поздно, что самоубийство не допускает перемены решения, Жнеца, терпеливо объяснявшей ему устройство смерти, Морвен в цепях и всего того клубка чужих дел, который они с Катрионой совершенно не собирались распутывать, когда несколько дней назад всего лишь решили прогуляться по рынку. Потом была Дорога, Древо, переход, и утро, вместо того чтобы наконец иметь совесть закончиться, коварно началось снова уже в Даннотаре. Там обнаружился Хэмиш с известием о турнире, Джек внезапно оказался женатым человеком, Катриона – великолепной женщиной в зелёном и золоте, самого Райна кузен облачил, осмотрел и признал достаточно похожим на человека, чтобы показать английской королеве, потом пришлось снова открыть дорогу, шагнуть уже в этот мир, добраться до турнирного поля, отметиться у распорядителей и теперь стоять под полотняной крышей, слушая, как совершенно бодрые люди обсуждают копья, лошадей, честь и предстоящие поединки. Райн прислонился плечом к стойке шатра и подавил зевок. По чести, всё это начинало казаться некоторой несправедливостью.

Тело совершенно не интересовало, что дороги звали, манили и сами давали силы идти дальше. Оно честно проделало весь путь, честно вынесло два утра подряд и теперь столь же честно сообщало хозяину, что возможность двигаться и желание двигаться – две совершенно разные вещи. Где-то в Даннотаре осталась постель. Их постель. Большая, тёплая, с тяжёлыми покрывалами, и Райн слишком хорошо представлял, как именно следовало провести следующие несколько часов: снять кольчугу, бросить котту куда-нибудь, где Хэмиш её не увидит, лечь рядом с Катрионой, притянуть жену к себе и позволить миру существовать самостоятельно до тех пор, пока мир не научится вести себя прилично. Вместо этого перед ним скакали мужчины с копьями.
Очередной удар вызвал восторженный рёв трибун. Райн лениво приоткрыл глаза пошире и посмотрел, что произошло. Один из рыцарей потерял копьё, второй едва удержался в седле, но каким-то чудом остался верхом. Хорошо. Молодцы. Оба заслуживали всяческого уважения.  Самое неприятное заключалось в том, что зрелище ему нравилось. Стоило двум всадникам разойтись к концам ристалища, как усталость на несколько мгновений отступала сама собой и разум начинал считать: скорость, угол, положение щита, направление копья, мера между конями, точка, после которой выбранную линию уже невозможно исправить. Потом происходило столкновение, загадка разрешалась, и Райн снова вспоминал, что стоит в шатре в кольчуге и ждёт, когда какой-нибудь герольд решит испортить ему остаток утра. Из глубины шатра тем временем продолжали доноситься разговоры. Кто-то спорил о вчерашнем пире, кто-то уверял, что один из участников повредил плечо и потому сегодня долго не продержится, двое обсуждали лошадей с такой серьёзностью, словно от происхождения серого жеребца зависела судьба Англии. Периодически всплывало имя королевы, и тогда голоса становились тише, затем Её Величество уступала место очередной даме, очередному графу, очередной старой обиде, и становилось громче снова. Райн слушал вполуха, выхватывая из общего гула полезное и позволяя остальному проходить мимо.

– Бойд, говорят, пешим выйдет.
Райн даже головы не повернул.
– Конечно пешим, – отозвался кто-то. – Или ты видел, чтобы на мечах верхом дрались?
– Я про другое. Копья он вовсе не заявил.
– Может, ездить не умеет.

Вот теперь Райн открыл глаза. Он очень медленно повернул голову в сторону голосов, однако говоривших заслоняли двое оруженосцев. Несколько мгновений Райн размышлял, стоит ли сообщить незнакомому человеку, что ездить он умеет, после чего решил, что для этого потребуется вступить в разговор, а вступление в разговор потребует ещё каких-нибудь слов. Слишком дорого.
– Может, – согласился третий. – Шотландец всё-таки.
В шатре засмеялись. Райн вздохнул. Всё-таки придворные хлыщи обладали удивительным даром возвращать человеку бодрость. Он оттолкнулся от стойки, потянул плечи, насколько позволяла кольчуга, и сразу почувствовал, как тело понемногу собирается вокруг движения. Желание спать никуда не исчезло, просто отошло дальше от центра. В этом тоже была давно знакомая мера: пока опасности нет, можно быть уставшим, ленивым, раздражённым, можно мечтать о постели и Катрионином боку под ладонью, когда же пространство потребует действия, всё лишнее уйдёт само. Райн выглянул наружу. Над ристалищем дрожал нагретый воздух, на трибунах пестрели одежды, серебром и золотом вспыхивали доспехи, а где-то среди всей этой нарядной толпы находилась Катриона. От одной мысли о ней постель снова возникла в воображении с такой соблазнительной отчётливостью, что пришлось сердито потереть переносицу.
Нет. Не думать. Сначала турнир. Потом обязанности. Потом, если мир проявит хотя бы остатки милосердия, Даннотар. А уже там Райн намеревался закрыть дверь, лечь и не вставать до тех пор, пока утро двадцать третьего июля не прекратит начинаться в третий раз.
– Клянусь святым Андреем, – пробормотал он себе под нос, снова устраиваясь у полога. – Только бы они позвали меня скорее. Я уже почти готов добровольно махать мечом на любого придворного хлыща, если после этого позволят пойти спать.

Час спустя Райн пришёл к выводу, что рыцарское сословие Англии обладает поистине неисчерпаемой способностью скакать навстречу друг другу, ломать превосходно сделанные копья и всякий раз производить этим такой восторг, словно прежде никому подобная мысль в голову не приходила. Он успел посмотреть достаточно заездов, чтобы первоначальный интерес к непривычной геометрии конного столкновения притупился, снова заинтересоваться, когда один особенно хороший всадник сумел изменить линию копья почти в последнюю возможную долю мгновения, выпить принесённого вина, отказаться от второго кубка, дважды подумать о Даннотаре, трижды – о постели и значительно больше трёх раз о Катрионе в этой постели. Последнее совершенно не помогало переносить ожидание, поэтому всякий раз приходилось возвращать мысли к ристалищу, где люди продолжали с завидным упорством превращать дорогой ясень в щепу. Победитель определился только тогда, когда Райн уже начал подозревать, что турнир устроен специально для проверки его терпения. Это был широкоплечий мужчина лет сорока, с красным от жары лицом и таким счастливым выражением, будто выиграл не состязание, а небольшое королевство. Когда он снял шлем и отправился к королевской трибуне принимать награду, в шатре заметно оживились. Райн услышал сперва чей-то смешок, затем пожелание бедняге удачи в следующем году и только после этого – объяснение, ради которого даже повернул голову.

– Восемь дочерей, – сообщил кому-то пожилой рыцарь, вытирая яблоко о рукав. – И жена. В прошлом году серьги достались старшей, нынче, должно быть, второй. Так и будет скакать, пока всех не обеспечит или пока девки не начнут выходить замуж быстрее, чем он выигрывает.
– Девять пар ему надобно, коли с женой.
– Для жены уже выиграл.
– Тогда восемь.
– Теперь семь.
Райн невольно посмотрел на трибуну. Елизавета как раз вручала победителю пару изумрудных серёг, и тот принимал их с такой торжественностью, с какой иной человек принимал бы меч после посвящения. Отсюда камни казались всего лишь зелёными искрами в королевской руке, зато лицо рыцаря было видно достаточно хорошо. Никакой насмешки там не было. Он поклонился Елизавете, бережно принял награду и спрятал её так осторожно, словно серьги уже принадлежали той из дочерей, которая ждала их дома.
Райн улыбнулся. Вот теперь конная часть турнира приобрела смысл, которого ей до сих пор недоставало.
– Семь лет, – задумчиво сказал кто-то позади.
– Если не появится девятая.
По шатру прокатился хохот, а Райн решил, что незнакомому рыцарю следует пожелать не столько удачи на следующих турнирах, сколько некоторой умеренности в семейной жизни.

Тем временем ристалище начало меняться. Происходило это быстро, с хорошо отработанной слаженностью людей, которым приходилось проделывать подобное не впервые. Едва победитель отошёл от королевской трибуны, как на поле высыпали слуги. Обломки копий собрали, щепу сгребли, следы особенно глубоких ударов копыт засыпали свежим песком. Затем несколько человек взялись за длинную деревянную преграду, ещё недавно делившую пространство на две узкие дороги для всадников, и начали разбирать её по частям. Вот это заставило Райна наконец оттолкнуться от стойки шатра. Поле раскрывалось.
Совсем другое пространство. Не две параллельные линии, принуждавшие всадников к почти неизбежной встрече, а широкая плоскость, где снова появлялись углы, окружности, возможность менять дистанцию, отдавать её и забирать обратно, заставлять противника поворачиваться, открывать одну линию ради другой. Райн сразу перестал видеть утоптанный песок просто песком. Теперь пространство можно было читать. Солнце справа и чуть спереди, значит, при определённом положении оно способно ударить в глаза, грунт возле бывшей преграды рыхлее, чем у краёв, в двух местах остались особенно глубокие следы копыт.

Мелочи, пока совершенно бесполезные, однако дестреза давно приучила его не решать заранее, какая подробность понадобится через минуту. Наконец убрали последнюю секцию барьера. По другую сторону поля появились герольды. Шатёр постепенно стихал. Кто-то ещё застёгивал ремни, кто-то подозвал оруженосца, несколько человек подошли ближе к пологу. Райн взял шлем, но пока оставил его под мышкой. Сонливость никуда не исчезла, однако теперь отступила туда, где могла спокойно ждать своего часа. Ещё немного – и можно будет наконец сделать то, ради чего его, собственно, сюда пригласили.
Герольд развернул свиток. Райн слушал первые имена без особенного внимания. Титулы тянулись один за другим, иногда столь многочисленные, что человек успел бы выйти на середину ристалища прежде, чем закончится его представление. Один был бароном того и сего, другой рыцарем какого-то ордена, третий владел таким количеством земель, что Райн невольно задумался, успевает ли бедняга хотя бы раз в жизни посмотреть на каждую из них. Шатёр понемногу пустел: вызванные выходили, слуги уносили оружие, за пологом снова начинала гудеть толпа. Потом герольд набрал воздуха.
— Его Светлость Ранульф Каллум Росс Бойд, граф Портенкросс...
Райн поднял голову. Нет, начало было ожидаемым…
— ...лорд-хранитель Северных Марок...
Райн медленно нахмурился. Что?
— ...Верховный Шериф Эйршира и Ренфрушира...

Шлем под мышкой вдруг стал значительно тяжелее. Райн повернул голову к ближайшему выходу из шатра, словно там мог находиться человек, способный немедленно объяснить, в какой именно момент его жизнь обзавелась ещё двумя должностями, о существовании которых сам он до сегодняшнего утра не подозревал. Герольд, между тем, вовсе не выглядел человеком, случайно читающим чужую бумагу. Голос его взлетел ещё выше, прокатился над ристалищем и добрался до трибун:
— ...Северный Волк!
Райн остался стоять. Вокруг уже зашевелились люди, несколько голов повернулось к нему, а кто-то даже посторонился, освобождая дорогу к полю. Сам Райн пока никуда не шёл. Внутри происходила быстрая и совершенно безрезультатная проверка памяти. Граф Портенкросс – да. Это он помнил. Ранульф Каллум Росс Бойд – тоже, к несчастью, именно он, не понимающий по сей день, зачем отец выдал ему столько имён. Но лорд-хранитель Северных Марок? Райн попытался вспомнить хотя бы одни Северные Марки, которые ему поручали хранить. Не нашёл. Верховный Шериф Эйршира и Ренфрушира? Тут стало ещё интереснее. Эйршир он знал. Ренфрушир тоже. Однако известие о том, что отныне оба графства каким-то образом нуждаются в его верховном шерифстве, очевидно, сочли настолько малозначительным, что решили самого шерифа не беспокоить. А вот Северный Волк заставил его медленно прикрыть глаза. Несколько мгновений Райн просто стоял так, держа шлем под мышкой, и пытался определить, кто именно приложил руку к этому великолепию. Елизавета? Вполне могла. Уолсингем? Ещё вероятнее. Оба вместе? Вот это уже начинало выглядеть правдоподобно и потому особенно опасно.

– Милорд? – осторожно напомнил стоявший возле выхода распорядитель.
Райн открыл глаза.
– Я слышал.
И всё-таки не двинулся.
– Просто пытаюсь понять, кто из объявленного сейчас действительно я.
У кого-то вырвался смешок. Райн посмотрел на ристалище, потом на королевскую трибуну. С такого расстояния выражения лица Елизаветы он разобрать не мог, но почему-то был почти уверен, что королева прекрасно знает, что именно только что прочитал герольд. Вот теперь возникла настоящая задача. Не противник на поле, не меч. А необходимость выйти туда с совершенно невозмутимым лицом, словно человек каждое утро узнаёт от герольда, что с недавних пор охраняет Северные Марки, верховно шерифствует сразу в двух графствах и вдобавок является каким-то Северным Волком. Райн медленно надел шлем. Светлый хвост упал за спину,  ладонь нашла рукоять меча. Он сделал первый шаг к выходу и всё-таки не выдержал, пробормотав достаточно тихо, чтобы услышали лишь ближайшие:
– Северный Волк, значит. Прекрасно. Надеюсь, меня хотя бы кормить не забудут.
И вышел на солнце, уже совершенно твёрдо намереваясь после турнира выяснить у Елизаветы, какую ещё часть собственной жизни он пропустил, пока ходил на рынок с женой.

К четвертьфиналу Райн уже окончательно перестал считать происходящее развлечением и начал считать оставшихся людей. Их было достаточно мало, чтобы каждому уделить внимание, и достаточно много, чтобы перспектива добраться сегодня до постели становилась всё более призрачной. В четвертьфинале ему достался молодой рыцарь из тех, кто предпочитал быстроту и непрерывное давление: хорошо двигался, умело менял высоту ударов и с самого начала попытался не дать Райну времени на собственную работу. Ошибка заключалась именно в этом. Нельзя было отнять время у человека, который считал не удары, а меру между ними. Райн несколько раз уступил пространство, дал противнику привыкнуть к отступлению, затем на очередном сближении вместо ожидаемого шага назад вошёл навстречу, связал клинок, забрал середину и через несколько мгновений выбил меч. Чисто, быстро, почти буднично. Поклон, рукопожатие – и обратно в шатёр. Полуфинал оказался значительно интереснее. Противник был старше, осторожнее и достаточно опытен, чтобы после первых двух обменов понять: гоняться за Райном бессмысленно. Пришлось работать всерьёз. Они долго кружили, отбирая друг у друга пальцы пространства, несколько раз сходились и расходились без результата, и Райн поймал себя на удовольствии, которого утром совершенно не ожидал. Здесь уже существовал разговор – клинком, ногами, положением корпуса, ложь получала ответную ложь, приглашение проверялось прежде, чем принималось. Победа пришла только тогда, когда Райн намеренно открыл левую линию чуть шире допустимого. Противник увидел возможность, но не увидел, что она существует именно для него. Вошёл – и оказался там, где сходились заранее построенные Райнoм линии. Короткое связывание, поворот, давление на слабую часть клинка – и чужой меч лёг на песок. На этот раз, уходя с ристалища, Райн поклонился противнику с настоящим уважением.

Перед финалом ему дали передышку, и она оказалась ошибкой. Стоило телу немного остыть, как оно немедленно вспомнило Ясноградье, Даннотар, Дороги, ранний подъём и всё то, что хозяин обещал ему вместо этого турнира. Райн сидел в шатре, опершись локтями о колени, слушал объявления герольдов и думал, что если победителю полагается ещё один круг состязаний, он совершит государственное преступление прямо на глазах у Елизаветы. Поэтому на финал вышел с предельно простой целью: закончить. Финалист оказался тем самым тяжёлым мечником, за которым Райн наблюдал раньше – человеком, достаточно умным, чтобы использовать собственную силу не вместо искусства, а вместе с ним.  Первые встречи клинков отдались в руке до плеча, противник не позволял управлять собой простыми приглашениями, не бросался за открытой линией и дважды заставил самого Райна менять построение прямо в движении. Несколько мгновений они стояли почти на месте, хотя мечи не прекращали работать – давление, уступка, перемена угла, попытка забрать середину, немедленный ответ. Потом Райн почувствовал закономерность. Едва заметную привычку противника усиливать давление всякий раз, когда тот считал связь выигранной.
Этого хватило. В следующей встрече Райн позволил ему выиграть. Чужая сила пошла туда, куда он её пригласил, Райн уступил клинком, одновременно уходя корпусом с линии, и вся фигура противника на один кратчайший миг потеряла согласие. Миг был настолько мал, что для трибун, вероятно, ничего ещё не произошло. Для Райна бой уже закончился. Шаг внутрь, поворот кисти, гарда под чужую гарду,  и тяжёлый меч вырвался из рук противника. Эспада остановилась возле его горла. Райн отступил первым.
Только тогда услышал трибуны. Дальнейшее почему-то запомнилось хуже самих поединков. Герольды что-то провозглашали, победителя куда-то вели, Катриона была на трибуне, и Райн ещё успел подумать, что теперь ему вручат какую-нибудь дорогую безделушку, он поклонится, поблагодарит Елизавету – и всё наконец закончится. Поэтому обнаружить себя стоящим на одном колене перед Глорианой было неприятным сюрпризом.

Райн поднял глаза. Елизавета смотрела на него сверху с тем выражением торжественной невозмутимости, которое особенно настораживало после сегодняшнего объявления герольда. Вокруг вдруг стало подозрительно тихо. Даже уставший разум Райна успел сообщить, что подобная тишина редко предшествует чему-нибудь хорошему. И оказался прав. Королева произнесла положенные слова медленно и отчётливо, так, чтобы их услышали не только стоявшие рядом, но и двор, и рыцари, и все те люди, которым ещё утром было чрезвычайно интересно, что делает среди них человек без рыцарского звания. Клинок коснулся одного плеча Райна, затем другого, и смысл происходящего окончательно сделался неизбежным.

Глориана нарекала его рыцарем.
Райн оставался на колене, сохраняя лицо совершенно неподвижным, хотя внутри к лорду-хранителю Северных Марок, Верховному Шерифу Эйршира и Ренфрушира и Северному Волку молча прибавилось ещё одно слово. Когда королева позволила ему подняться, Райн сделал это с должным поклоном и только после этого увидел награду победителю. Слуга поднёс небольшую шкатулку, Елизавета открыла её сама, и на тёмной ткани вспыхнуло колье. Большие аквамарины лежали один за другим в драгоценной оправе, прозрачные, голубовато-зелёные, словно кто-то сумел вырезать кусочки спокойного моря в ясный день и удержать их камнем. Вот здесь недовольство Райна неожиданно ослабло. Он посмотрел на колье, затем поверх него туда, где находилась Катриона. Наконец-то за всё это бесконечное утро ему дали нечто, назначение чего было совершенно понятно. Королева, конечно, заметила направление его взгляда.
– Полагаю, сэр Ранульф, – произнесла Глориана, передавая ему шкатулку, – вы уже решили, кому оно достанется.
Райн принял подарок обеими руками и поклонился.
– Ещё прежде, чем Ваше Величество успели мне его вручить.
И впервые с того мгновения, как герольд объявил его Северным Волком, улыбнулся совершенно искренне. Аквамарины Катрионе пойдут. А вот со всем остальным Уолсингему ещё предстояло объясниться.

Движение на верхних трибунах Райн не столько увидел, сколько почувствовал — едва заметным нарушением общего рисунка, неправильным движением там, где сотни движений до этого складывались в понятный, непрерывный шум. Если много лет ходишь пограничником, потом охраняешь послов, купцов и всякого, у кого хватает денег нанять хороший клинок, привычка изучать местность перестаёт быть привычкой и становится чем-то вроде ещё одного чувства. Глаза могли смотреть на Елизавету, принимающую обратно пустую шкатулку из-под колье, уши — слышать герольда и гул трибун, но какая-то часть разума всё равно держала выходы, расстояния, руки ближайших людей, край помоста, пространство над плечами стражи и верхние ряды, откуда человек только что поднялся не так, как поднимаются, чтобы лучше видеть победителя. Слишком резко. Слишком собранно. И рука его находилась слишком близко к груди.
Райн повернул голову и увидел блеск металла.  Мир мгновенно превратился в геометрию.

Между неизвестным наверху и Елизаветой лежала прямая. Между Елизаветой и Райном — меньше шага. Стражники находились ближе к королеве, но стояли по сторонам и для этой линии уже не существовали: им требовалось сначала понять, потом двинуться, а времени на две последовательные вещи не оставалось. Райн мог броситься к стрелку — бессмысленно. Мог крикнуть — ещё бессмысленнее. Мог изменить единственное, что пока оставалось изменяемым: положение цели относительно выстрела.
Пистоль громко щёлкнул. Райн рванул Елизавету на себя.
Ни разрешения, ни титула, ни недавнего рыцарского достоинства в этот миг не существовало. Он ухватил королеву за плечо и талию совершенно бесцеремонно, с силой дёрнул вниз и к себе, разворачиваясь одновременно так, чтобы собственное тело заняло освобождённую ею линию. Изумлённый вскрик Елизаветы утонул в грохоте выстрела. Пороховая вспышка мелькнула высоко на трибуне, толпа ещё не успела понять, что произошло, а Райн уже почувствовал удар.

Тяжёлый, тупой, словно кто-то с размаху ткнул его железным молотом между лопаткой и позвоночником. Кольчуга дёрнулась, зелёное сукно натянулось на груди, воздух вышибло из лёгких, и на мгновение вся прекрасно выстроенная геометрия пространства распалась в белую вспышку перед глазами. Райн качнулся, но Елизавету не отпустил. Наоборот, прижал сильнее, продолжая закрывать собой, и только переставил ногу, возвращая центр тяжести туда, где тот должен был находиться.
Потом пришла боль.
— Вниз, Ваше Величество.
Собственный голос прозвучал неожиданно спокойно.
Елизавета что-то сказала, возможно, даже возмутилась тем, что новоиспечённый рыцарь только что едва не швырнул её на помост,  но Райн уже не слушал. Он поднял голову ровно настолько, чтобы снова увидеть верхнюю трибуну. Там началось движение. Вот теперь все поняли. Люди шарахались в стороны, женщины пригибались, кто-то кричал, стража пробивалась вверх, а стрелок пытался уйти вдоль ряда.

Райн запомнил его. Не лицо целиком, для этого расстояние было слишком велико,  а фигуру, одежду, направление движения и главное место в рисунке, которое тот занимал мгновение назад. Человек мог раствориться в толпе только для того, кто видел толпу как множество людей. Для Райна он оставался точкой, вышедшей из одной позиции и двигавшейся по ограниченному числу возможных линий.
— Тот, в буром, верхний ряд! — рявкнул он уже стражникам. — Влево пошёл! Не к лестнице — вдоль трибуны!
Двое немедленно изменили направление. Райн хотел выпрямиться и только тогда понял, что левая рука слушается хуже обычного. Вот это было скверно.
Он коротко вдохнул, осторожно проверяя себя изнутри. Воздух входил. Значит, по крайней мере, лёгкое не развалилось немедленно, что уже можно было считать любезностью судьбы. Тёплое под кольчугой появилось почти сразу и начало медленно ползти вниз. Кровь. Пуля либо вошла, либо железо и поддоспешник приняли достаточно силы, чтобы разодрать тело сами. Выяснять сейчас не хотелось. Зато Елизавета была цела.

Райн посмотрел вниз. Глориана оказалась почти прижата к его груди, причём выражение её лица обещало отдельный и чрезвычайно интересный разговор о том, насколько допустимо хватать королеву Англии поперёк талии без предварительного дозволения. На головном уборе что-то сбилось, одна рука всё ещё сжимала его предплечье, а глаза смотрели на Райна снизу вверх с таким сочетанием ярости, потрясения и понимания, что он невольно подумал: вот теперь Северный Волк, пожалуй, действительно пригодился.
— Простите, государыня, — сказал Райн, тяжело переводя дыхание. — Кажется, это было несколько невежливо.
Елизавета открыла рот. Райн поднял палец.
— Но прежде чем вы велите отрубить мне руку за то, что я вас ею обнял, предлагаю всё-таки поймать человека с пистолем.

На этот раз королева не успела ответить потому, что вокруг них наконец сомкнулась охрана. Люди вставали щитами, кто-то требовал лекаря, кто-то кричал перекрыть выходы с ристалища, а по верхней трибуне уже бежали королевские люди. Райн позволил себе наконец отпустить Елизавету, убедившись, что между нею и возможным вторым стрелком теперь достаточно тел и дерева, и только после этого осторожно повёл плечом.
Боль немедленно сообщила, что подобные опыты ей не нравятся.
— Вот же дрянь.
Он сунул руку назад, насколько позволяли кольчуга и плечо, ничего толком не нащупал и посмотрел на пальцы. Крови оказалось много. И только теперь среди общего рёва, команд, топота и женских криков возникла одна совершенно ясная мысль.
"Катенька".
Райн резко повернул голову к трибунам.
Всё остальное — рана, стрелок, новоприобретённое рыцарство, шерифства, Северные Марки и сама честь спасения английской королевы, всё это мгновенно сместилось на периферию. Катриона стояла там. Беременная. Посреди толпы, которая уже начинала превращаться в давку. Прикрываемая Уолсингемом.

Райн осторожно передал Елизавету в руки подоспевшего Дадли, причём именно осторожно – насколько вообще можно было назвать осторожностью то, что последовало за бесцеремонным рывком, которым он мгновение назад стащил королеву с линии выстрела. Дадли оказался рядом одним из первых, бледный от ярости или испуга, с рукой уже на оружии, он подхватил государыню, одновременно заслоняя её собой, и этого Райну было достаточно. Центр опасности сместился. Вокруг Елизаветы уже собирались люди, стража закрывала подходы, кто-то тащил щит, кто-то кричал о стрелке на верхних рядах, и дальнейшее участие Райна здесь лишь добавило бы ещё одно тело туда, где тел и без того хватало. Он снова нашёл взглядом Катриону и сразу измерил расстояние. От песка ристалища до переднего края ложи было высоковато для обычного прыжка, но ограждение давало первую точку опоры, поперечная балка выше – вторую, дальше оставалось поймать руками край помоста и перебросить тело наверх. В здоровом состоянии Райн даже не задумался бы. Сейчас мешало плечо. Он коротко пошевелил пальцами левой руки, затем согнул локоть, отвёл руку в сторону и поднял настолько, насколько позволяла боль. Подвижна. Плохо, но подвижна. Сила тоже оставалась, хотя при попытке потянуть плечо назад под кольчугой немедленно вспыхнуло горячее и злое. Значит, висеть на одной левой нельзя. Подтянуться обеими – можно, если основную работу возьмёт правая. И никакого второго захода. Кто-то окликнул его. Кажется, Дадли. Райн уже побежал. Несколько шагов по песку вернули телу знакомое согласие. Первый толчок – нога легла на нижнюю перекладину ограждения, дерево пружинисто ответило под сапогом, следующий вынес его выше. Дестреза существовала вне боя: пространство не было стеной, лестницей, высотой или препятствием, оно состояло из отношений между точками, а значит, пока между ними находилась возможная линия, оставалось лишь пройти её.

На верхней перекладине Райн оттолкнулся. И немедленно понял, что несколько переоценил плечо. Боль рванула от лопатки к шее так яростно, что перед глазами на мгновение потемнело. Левая рука почти подвела, когда пальцы ухватили край ложи, но правая уже легла рядом, приняла вес, и останавливаться стало поздно. Райн подтянулся, помог себе ногой о деревянную резьбу, перевалил корпус через ограждение и тяжело приземлился внутри, едва не налетев на какого-то придворного, который отшатнулся от внезапно возникшего перед ним окровавленного победителя турнира с вполне понятным ужасом.
«Проклятье, как Джек это делает?..»
Райн даже не посмотрел на него. В ложе тоже начиналась давка. Выстрел расколол прежний порядок мгновенно: женщины поднимались со своих мест, кто-то пытался уйти, кто-то, наоборот, тянулся посмотреть, что произошло возле королевы, слуги мешали охране, охрана теснила слуг, юбки цеплялись за скамьи, люди толкали друг друга, ещё не понимая, откуда именно пришла опасность. Для Катрионы всё это было опаснее самого стрелка. Один испуганный мужчина, отступивший не глядя, мог сделать то, чего не сумела пуля.
Райн пошёл прямо к жене, уже не заботясь о придворной учтивости. Чью-то руку отвёл с дороги, между двумя людьми протиснулся плечом, третьего придержал за локоть и переставил в сторону почти как предмет мебели, не позволяя тому отшатнуться на Катриону. Только оказавшись рядом, Райн почувствовал, насколько сильно колотится сердце. Не от прыжка. Не от раны. Пока он видел жену издалека, существовала вероятность, а вероятность разум ещё мог обсчитывать. Теперь она стояла перед ним –целая, на ногах, живая, и расчёт наконец получил ответ.

– Катенька.
Он взял её за плечи, но тут же ослабил пальцы, вспомнив и о платье, и о ребёнке, и о собственной крови, которую совершенно не хотелось размазать по ней. Взгляд быстро прошёл по лицу, шее, рукам, фигуре, и только убедившись, что на ней действительно нет ни крови, ни следов падения, Райн выдохнул.
– Цела?
Вопрос был почти бессмысленным – он уже видел ответ, но услышать его всё равно требовалось. Лишь теперь Катриона могла как следует увидеть его самого. Зелёная котта на плече и спине была разорвана, кольчуга под ней повреждена, по ткани медленно расползалось тёмное пятно, а лицо Райна, вероятно, получилось не слишком убедительным для человека, который собирался утверждать, будто ничего страшного не произошло.
– Прежде чем ты начнёшь, сердце моё: рука двигается, дышу я нормально, на ногах стою и сюда только что сам запрыгнул. Следовательно, непосредственно в эту минуту не умираю.
Райн осторожно обнял её здоровой рукой и поставил так, чтобы оказаться между Катрионой и той стороной трибун, откуда прозвучал выстрел. Только теперь, когда она была в пределах руки, внутреннее пространство окончательно очистилось от того холодного бешенства, которое возникло при одной мысли, что толпа может задеть жену или ребёнка. Он опустил взгляд на Катриону.
– А теперь можешь ругаться. Только давай отсюда уйдём прежде, чем кто-нибудь ещё решит выстрелить в английскую королеву. У меня на сегодня осталось всего одно целое плечо, и я хотел бы сохранить его для тебя.
- Уйти не помешает, - согласилась Катриона голосом, в котором тревога мешалась с заботой, осторожно коснувшись его здоровой руки. - Сердце моё, ты ведь понимаешь, что в тебе всё ещё сидит пуля? Заговорённая пуля, которой собирались убить королеву со всеми её оберегами и лекарями. Давай сначала уйдём... куда-нибудь, где закон слеп, и достанем из тебя эту дрянь. А ругаться я буду потом, когда буду точно знать, что ты в порядке. Или не буду. Ещё не решила.

Райн уже собирался согласиться без малейшего спора. Более того, слова «где закон слеп» сейчас звучали почти соблазнительно: где-нибудь, где не существовало ни английской короны, ни турниров, ни новоприобретённых должностей, ни людей с пистолями, зато существовали Катриона, возможность снять кольчугу и достаточно времени, чтобы жена вытащила из него заговорённый кусок свинца прежде, чем тот решит проявить свойства, ради которых его вообще зачаровывали. Сам Райн пулю почти перестал чувствовать отдельно от общей боли,  плечо горело от лопатки до шеи, под кольчугой становилось всё мокрее, левая рука после прыжка на трибуну заметно потяжелела, и дальнейшие опыты с её подвижностью разумно было оставить до тех пор, пока внутри не перестанет находиться посторонний предмет. Он накрыл ладонью Катрионины пальцы на своей руке и уже повернулся, взглядом выбирая кратчайшую линию из ложи туда, где их никто не увидит исчезающими, когда снизу донёсся голос:
– Дорогой сэр Райн!
Райн медленно прикрыл глаза. Сэр Райн. Он почти успел забыть. За последний час собственное имя успело обрасти таким количеством лишнего, что теперь требовалось некоторое усилие, чтобы понять, на что именно следует отзываться. Если день продолжится в том же духе, к вечеру герольду понадобится второй человек, чтобы тот подменял его посреди объявления. Елизавета уже снова стояла. Вокруг неё сомкнулась охрана, рядом оставался Дадли, ещё несколько человек теснились настолько близко, что повторить прежний выстрел с того же направления теперь можно было разве что ради убийства совершенно случайного английского вельможи. Королева выглядела удивительно собранной для женщины, которую несколько минут назад едва не застрелили, а потом без всякого почтения схватили поперёк талии и дёрнули на себя. Только сбившаяся деталь головного убора да непривычная бледность выдавали случившееся, голос же был достаточно твёрдым, чтобы окружающие немедленно перестали говорить.

– Ваше Величество?
– Я не позволю вам исчезнуть, не сказав того, что должна сказать, — произнесла она, и теперь в её голосе было гораздо меньше Глорианы, принимающей поклонение двора, и гораздо больше женщины, которая прекрасно понимала, насколько близко только что прошла смерть. – Вы спасли мне жизнь, сэр Райн. Не королеве Англии — мне. И я этого не забуду. Благодарю вас.
Вот с этим Райн неожиданно не знал, что делать. С приказом было проще. С угрозой – совсем просто. Даже с королевской милостью существовали понятные правила: поклониться, сказать положенное, постараться не обнаружить слишком явно, что новая милость, вероятно, принесёт новые обязанности. Но Елизавета благодарила его не как государыня подданного, а как человек человека, и ответить придворной красивостью означало бы испортить редкий миг настоящего. Райн чуть склонил голову.
– Я увидел пистоль раньше ваших людей, государыня. Вот и всё. На моём месте всякий сделал бы то же самое.
Елизавета посмотрела на него так, что Райн немедленно понял: сказала бы сейчас что-нибудь чрезвычайно нелестное о его представлениях о «всяком», если бы вокруг не стоял двор. Но спорить не стала. Вместо этого взгляд её скользнул по разорванной зелёной котте, задержался на тёмном пятне крови и затем переместился к Катрионе. Выражение лица королевы едва заметно изменилось.

– А теперь, дорогой сэр Райн, вам следует позволить своей жене заняться вами. И лекарю тоже, если леди Катриона сочтёт его присутствие полезным.
Райн уже с благодарностью поклонился, полагая, что получил наконец свободу, когда Елизавета продолжила:
– Однако вечером я непременно желаю видеть вас обоих на балу.
Утро, которое началось в Ясноградье, затем снова началось в Даннотаре, продолжилось турниром, неожиданным назначением на несколько должностей, кучей поединков, рыцарским посвящением и пулей в спину, совершенно естественно должно было закончиться балом. Райн выпрямился и некоторое время смотрел на Елизавету, пытаясь определить, шутит ли она. Нет. Судя по лицу, совершенно не шутит. Более того, в королевском «желаю» слышалось именно то количество приказа, которое позволяло сохранить видимость приглашения, не оставляя приглашённому никакой практической возможности отказаться.
– Если к вечеру леди Катриона оставит от меня достаточно, чтобы надеть приличную одежду, Ваше Величество, я буду.
Елизавета улыбнулась.
– Непременно оставит. Мне кажется, она женщина весьма разумная.
Райн покосился на жену.
– Именно это меня и беспокоит, государыня.

Уголок королевского рта дрогнул, но Елизавета всё-таки сохранила достоинство. Райн же снова поклонился, на этот раз уже окончательно, и повернулся к Катрионе. Несколько шагов он прошёл молча, здоровой рукой придерживая её возле себя, а потом наклонился настолько, чтобы слова услышала только жена.
– Значит, план таков. Уходим туда, где закон слеп. Ты вытаскиваешь из меня заговорённую пулю, выясняешь, не успела ли она сделать со мной чего-нибудь особенно мерзкого, после чего я наконец сплю.
Он помедлил, вспомнив последнюю королевскую милость.
– Очень быстро сплю.
Ещё несколько шагов.
– А потом мы возвращаемся на бал, где я намерен найти человека, который сделал меня лордом-хранителем, шерифом и Северным Волком, и выяснить, за какие именно грехи.
Райн осторожно повёл левым плечом, немедленно пожалел об этом и поморщился.
– И, жена... если следующим королевским подарком окажется ещё одна должность, просто добей меня.
- Северный волк - это королева придумала самолично, - отстраненно сказала Катриона. - Потому что, цитирую, "такой же опасный, лохматый и большой". Боюсь думать, где и как она отыскала лохматость...
Райн посмотрел на жену. Потом на собственное плечо, словно именно там могла обнаружиться та загадочная лохматость, которую английская королева сумела рассмотреть и превратить в часть официального прозвания. Волосы у него были длинными, это правда, но всё же пока росли там, где волосам полагалось расти, а не покрывали его целиком, как зимняя шерсть дирхаунда. К тому же, длину сложно было угадать, поскольку виски всегда были чисто выбриты, а шевелюра собрана в косу. Он даже поднял здоровую руку и провёл ладонью по волосам, проверяя очевидное.
– Большой – принимаю, – рассудил Райн наконец. – Опасный тоже. Тут спорить с Её Величеством было бы особенно невежливо. Но лохматый?.. Боги. А я ещё целую минуту подозревал Уолсингема в какой-нибудь сложной политической мысли. Оказывается, королева просто посмотрела на меня и решила: волк. Очень утешительно. Только Хэмишу не говори про лохматого. Прошу тебя.

---

После завтрака отец исчез так же незаметно, как появился перед рассветом, хотя на этот раз Райн по крайней мере знал куда: Роб собирался поговорить с Янтарём, потом с кем-то из людей Уолсингема, а дальше, судя по тому, как неопределённо отозвался о собственных намерениях, заняться вчерашним выстрелом. Последнее несколько беспокоило. Не за отца, разумеется. Скорее за тех, кем отец собирался заняться. Однако вмешиваться Райн не стал. Во-первых, отцу не требовалось сыновнее позволение на охоту, а во-вторых, он после завтрака осмотрел рану и достаточно выразительно велел провести хотя бы первую половину дня в покое. Так что Райн покорно поднялся наверх и теперь стоял перед зеркалом, пытаясь привести волосы в состояние, которое не давало бы оснований английской королеве ещё раз употребить слово «лохматый». Одной рукой это оказалось неожиданно неудобно. Гребень хорошо шёл от виска, потом длинные пряди цеплялись сзади, и для привычного движения хотелось поднять левую руку, придержать их, отвести на другую сторону, но плечо немедленно напоминало, что сегодня подобные вольности запрещены. Райн попробовал иначе, посмотрел на результат и нахмурился. Отражение отвечало ему тем же: бледнее обычного, под глазами следы вчерашнего дня, зато живой и уже достаточно бодрый, чтобы раздражаться на собственные волосы.
– Знаешь, отец очень любит шахматы, – заметил Райн, снова принимаясь за неподатливую прядь. Мысль пришла как естественное продолжение завтрака. – Не столько сами шахматы, пожалуй, сколько устройство партии. Ты делаешь ход, он отвечает, и только хода через три понимаешь, что первый вопрос был задан вовсе не ради того ответа, который ты дал.

В зеркале была видна Катриона, и Райн, поймав её взгляд, усмехнулся. В детстве это доводило до бешенства. Особенно когда хотелось что-нибудь скрыть. Отец никогда не начинал с того, что его действительно интересовало, он мог спросить, хорошо ли сын спал, потом совершенно без связи вспомнить вчерашнюю тренировку, поинтересоваться лошадью, позволить разговору уйти куда-то ещё – и Райн вдруг обнаруживал себя перед тем самым местом, которое старательно обходил, причём все дороги назад уже были закрыты.
– У него и разговор порой устроен как партия. Не допрос, заметь. На допросе человек знает, что от него хотят, и потому защищается. С отцом хуже. Он ставит пешку. Что-нибудь совершенно невинное. «Как Катриона перенесла дорогу?» Ты отвечаешь. Потом другая пешка: «Янтарь доволен раной?» Ещё через несколько ходов появляется конь откуда-то сбоку, и выясняется, например, сколько раз за последнюю неделю ты открывал Дороги. А ладья всё это время вообще стояла на другом конце доски и называлась: «Что именно вы двое делали в Ясноградье?»
Райн наконец справился с одной стороной, собрал волосы на затылке и попытался удержать их пальцами вместе с гребнем. Получилось плохо. Он недовольно посмотрел на собственную левую руку, которая могла бы решить задачу мгновенно, но пока участвовала в жизни хозяина преимущественно как дорогое и болезненное украшение.
– Самое неприятное, что он не обязательно заранее знает, куда приведёт партия. Вот это я понял уже взрослым. В детстве был уверен, будто отец всегда всё знает и просто издевательски ждёт, когда я сам признаюсь. Нет. Он начинает с позиции, смотрит, что ты защищаешь, где отвечаешь слишком быстро, где вдруг меняешь тему, и перестраивается. Почти дестреза, только вместо пространства – разговор. Не ломиться в сильную линию, когда можно изменить угол и заставить человека самому открыть слабую.
Теперь утренний разговор с отцом виделся Райну именно таким, хотя сегодня в нём не было никакой настоящей игры. Роб тревожился, и потому первые ходы оказались почти прозрачны. Убедившись, что сын жив, рана обработана, Катриона рядом, а сам Райн впервые в жизни добровольно признаёт необходимость лежать, отец заметно успокоился. И только тогда доска стала интереснее. Райн бросил гребень на стол. Сдался. Волосы немедленно рассыпались по плечам, подтверждая правоту Елизаветы самым оскорбительным образом, и он посмотрел на них в зеркале с неприязнью. Потом снова взял гребень, некоторое время повертел его в пальцах и наконец повернулся к Катрионе, признавая поражение.
– Поможешь? А то ещё немного, и мне придётся признать, что Елизавета была права насчёт лохматости. Этого моё достоинство сегодня не перенесёт. Он очень испугался вчера, жена. Очень. Поэтому и приехал ночью. Поэтому сегодня играет сразу на нескольких досках и делает вид, будто просто оказался в Ламбете по дороге. Я его слишком хорошо знаю.

Катриона поднялась и подошла, подняла со стола гребень. Волосы она собирала обеими руками, осторожно, чтобы не заставлять лишний раз двигать плечом.
– Помогу. Достоинство надо беречь, раз уж лохматость уже неоспорима.
Провела гребнем распутывая прядь, собрала волосы у него на затылке и на мгновение задержала ладонь на голове.
— Что он тревожится... это я поняла разумом, ещё спускаясь, но выходит, не осознала, хотя должна была. Отец приезжает ночью после того, как в его сына выстрелили, после того моего сообщения, к которому гонец, верно, ещё и добавил... Он очень хорошо умеет выглядеть так, словно всё идёт ровно так, как и положено.
Жена помолчала, устраивая волосы и думая уже о другом.
— Так мне легче. Он не сидел там спокойный, мудрый и всеведущий, решая, годится ли ведьма его единственному сыну. Не просто привычно разбирал человека, который оказался перед ним. Страх вчерашний... я понимаю. Не так, конечно, но - понимаю. Тогда, в карете, я хотя бы могла что-то сделать. Даже если какое-то время казалось, что не могу. Несколько досок? Очень надеюсь, что за одной из них напротив — тот, кто сделал ход вчера.
Она закончила с волосами и критически осмотрела результат.
— Вот. Теперь ты просто большой и опасный. Лохматость временно побеждена, а королеве мы не скажем. Вот от Хэмиша утаить будет сложнее. Хэмиш... Знаешь, что меня тогда? Он снова начал на меня ворчать. А ведь ничего не изменилось.

Райн почувствовал, как пальцы Катрионы в последний раз прошлись по собранным на затылке волосам, проверяя, не выбилась ли какая-нибудь прядь, и посмотрел на себя в зеркало. Результат действительно выглядел значительно менее волчьим. Большой – тут ничего уже не исправить, опасный – поздно отрицать после вчерашнего, зато с третьим пунктом королевского описания жена расправилась вполне успешно. Он уже собирался сказать, что Хэмишу о нём вообще следовало сообщать только тщательно отобранные сведения, когда последние Катрионины слова дошли до него полностью. Она говорила о том утре в Даннотаре. О Хэмише, ворвавшемся в покои с привычным ворчанием насчёт турнира, обещаний и того, что некоторые люди совершенно не умеют вовремя возвращаться домой. Тогда это действительно казалось обычным Хэмишем: недовольным мирозданием вообще и Райном в частности, словно за те несколько дней, что они отсутствовали, ничего достойного внимания не произошло. Райн теперь вдруг увидел это иначе. Ничего не изменилось – именно так Катриона и сказала. И в этом, пожалуй, заключалось всё.
– Изменилось, – негромко возразил он, хотя спорил не столько с нею, сколько с формулировкой. – Просто не там, где мы смотрели.
Он повернулся на табурете осторожно, не дёргая левым плечом, и теперь Катриона оказалась перед ним, всё ещё с гребнем в руке. Райн притянул ее к себе на колено. В памяти снова возник Хэмиш: привычное ворчание, знакомая физиономия, совершенно будничное сообщение о том, что Джек со Скай обвенчались, и раздражение человека, которому опять приходится следить, чтобы Райн не опоздал туда, куда сам же обещался явиться. Тогда Райн был слишком уставшим после Дорог и слишком счастливым от возвращения, чтобы искать под этим второй слой. Теперь, после ночного приезда отца, слой стал очевиден.

– Ты увидела его и поняла: всё как прежде. А он, наверное, именно этого и добивался. Мы исчезли неизвестно куда. Вернулись перед самым утром. Он не мог знать, что там с нами было, пока не увидел своими глазами. Потом увидел меня целого, тебя целую – и немедленно начал ворчать, что сегодня турнир и я обещался там быть. То есть вернул всё на место самым привычным способом, каким умеет.
Райн усмехнулся. В отличие от отца, Хэмиш никогда не строил разговор как шахматную партию. Там скорее была старая добрая дубина: если мир вёл себя неправильно, следовало как следует огреть его здравым смыслом и посмотреть, не исправится ли. Но за этим ворчанием Райн слишком хорошо знал человека, с которым вырос. Хэмиш мог ругаться именно потому, что имел перед собой живого Райна, которого можно было ругать. С мёртвым не поспоришь. Пропавшему не напомнишь об обещании. А человек, которому через несколько часов надлежит ехать на турнир к английской королеве, по определению должен дожить хотя бы до завтрака.
– Наверное, он боялся. И как только понял, что бояться больше незачем, сделал то, что делает всегда. Начал воспитывать. Поэтому тебе и показалось, что ничего не изменилось. Для него это, может быть, и было способом убедиться, что действительно ничего не изменилось.

Последняя мысль особенно понравилась Райну своей простотой. Он поднял её руку и поцеловал пальцы. Хэмиш никогда не был человеком сложных признаний, особенно с ним. Их близость вообще слишком давно существовала, чтобы постоянно требовать словесного подтверждения. Пять лет разницы когда-то означали очень много: старший мальчишка и младший, которого можно тащить за собой, учить, прикрывать, иногда совершенно справедливо бить по затылку. Потом разница почти исчезла. Райн вырос, стал сильнее, опаснее, получил собственные обязанности, а старая привычка Хэмиша считать себя отчасти ответственным никуда не делась. Вероятно, не исчезнет и тогда, когда им обоим будет по семьдесят.
– Смешно получается. Отец приезжает ночью и делает вид, будто совершенно спокойно играет партию. Хэмиш встречает нас утром и делает вид, будто главная беда последних дней – моё возможное опоздание на турнир. Ты в карете занимаешься пулей, потому что пока можешь что-то делать, можно не думать о том, насколько тебе страшно. А я вчера полез на трибуну, потому что не видел тебя и должен был увидеть. Все занимаются чем-нибудь полезным, лишь бы не признаться сразу, что перепугались.

В зеркале за спиной Катрионы Райн увидел собственное лицо и на мгновение задержал на нём взгляд. Отец действительно умел выглядеть так, словно всё происходит согласно давно составленному плану. Раньше Райн принимал это почти за свойство мира. Только взрослея, он начал замечать цену такого спокойствия. Магистр не был человеком, который ничего не боялся. Он был человеком, который умел не отдавать страху право делать ходы за себя. Совсем другое искусство, и куда более трудное. А Катрионины слова о ведьме, которую отец будто бы спокойно оценивал для единственного сына, вызвали у Райна неожиданно тёплую усмешку.
– А насчёт того, годится ли ведьма его единственному сыну... Думаю, ты слишком много чести приписываешь его шахматам. К тому времени партия уже была проиграна. Не тобой. Мной. Если бы отец решил, что ты мне не годишься, ему пришлось бы прежде всего что-то сделать вот с этим обстоятельством: я тебя люблю. А это не фигура, которую можно снять с доски и поставить обратно в коробку. Он мог смотреть, кто ты, мог тревожиться, мог проверять, насколько тебе можно доверять. Конечно, проверял. Он мой отец. Я сейчас начинаю подозревать, что однажды сам стану смотреть на первого человека, которого приведёт домой наш ребёнок, так, будто выбираю место, где удобнее спрятать тело. Но есть разница между «я решаю, подходишь ли ты моему сыну» и «я хочу понять женщину, которой мой сын уже отдал сердце». Отец слишком уважает меня, чтобы путать одно с другим. И тебя, думаю, довольно быстро начал уважать тоже. Хотя наверняка до сих пор считает, что мы оба временами нуждаемся в надзоре.
После вчерашнего спорить с последним было особенно трудно.
Катриона фыркнула.
- Насчёт надзора спорить не стану. Прошлые длинные сутки целиком служат одним большим доказательством того, что надзор нам порой и правда необходим.
Посерьезнев, она тронула его за руку глядя в глаза.
- Вчера я действительно очень испугалась. И, если можно, в следующий раз предпочту великолепную победу без пули в спине. Но победа всё-таки была великолепная, сердце моё. Сказала бы это ещё вчера, но как-то не сложилось, хотя там - все ладони отбила, и пусть двор сколько угодно считает, что дарить благосклонность надо кому угодно, кроме мужа. Вот, говорю - это было великолепно! А то, что ты закрыл собой королеву... увидел, что ей грозит смерть и закрыл собой, даже не задумываясь... Я тобой горжусь. Очень.
К этому Райн оказался подготовлен куда хуже, чем к отцовской строгости за завтраком. Там всё было привычно и понятно, отец тревожился, потому проверял, задавал вопросы, восстанавливал расположение людей на ристалище, искал ошибку и, не найдя её, признал решение правильным. Даже его гордость укладывалась в старый, знакомый порядок вещей. Катриона же смотрела на него совсем иначе, и от её тихого, совершенно простого «я тобой горжусь» внутри что-то дрогнуло сильнее, чем вчера от королевского меча на плече.
Он поднял руку, которой она коснулась, перехватил её пальцы и медленно притянул к губам. Хотел отшутиться сначала. Сказать что-нибудь про ладони, которые совершенно незачем было отбивать ради человека, способного самостоятельно справиться с придворным хлыщом, про аквамарины, которые всё-таки следовало считать достаточной наградой за великолепие, наконец, про то, что великолепная победа без пули в спине и ему самому теперь представляется предпочтительным устройством турниров. Всё это уже почти сложилось в слова, но Райн посмотрел ей в глаза и оставил шутки там, где они возникли. Иногда ими можно было облегчить слишком тяжёлое. Иногда ­- только испортить важное.

- Спасибо, любовь моя. Это... очень много для меня значит.
Слова были простыми, почти недостаточными, но других ему сейчас и не хотелось. Райн поцеловал её пальцы ещё раз и задержал возле губ, думая о странной разнице между тем, что видел вчера английский двор, и тем, что видел он сам. Для людей на трибунах существовал красивый турнирный порядок: один противник, другой, четвертьфинал, полуфинал, финал; победитель на колене перед Глорианой, рыцарство, драгоценность из королевских рук. Всё это действительно было приятно. Райн любил побеждать и никогда не считал нужным притворяться, будто победа ничего для него не значит. Ему нравилось хорошее искусство, особенно собственное, когда тело, клинок, мера и пространство сходились без ошибки и противнику не оставалось ничего, кроме признания результата. Но стоило Катрионе сказать, что она смотрела, хлопала до боли в ладонях и считала его великолепным, и вся придворная часть победы внезапно потеряла половину веса. Он потянул её ближе, осторожно, чтобы самому не сделать лишнего движения плечом, обнял за талию и на мгновение прижался лбом к её груди. А вот со второй половиной сказанного было сложнее. Королева. Выстрел. То единственное движение, которым Катриона сейчас гордилась особенно, хотя именно оно едва не оставило её вдовой. Райн помнил его совершенно иначе, чем, вероятно, увидели люди вокруг. Никакого мгновения нравственного выбора не было. Он не успел решить, что жизнь Елизаветы стоит его собственной, не успел подумать о долге, рыцарстве, чести и всех прочих прекрасных вещах, которые наверняка уже начали сочинять свидетели. Было движение наверху, оружие, направление ствола, положение королевы, и пространство мгновенно сложилось в фигуру.

-Только я всё-таки задумался, - проговорил он, не отпуская её. - Просто не словами. Наверное, со стороны действительно выглядело так, будто вовсе не думал, но это была мысль. Очень быстрая. Та, которую столько раз повторил, что она уже живёт в теле. Я увидел линию раньше, чем понял, что вижу. До него не достать, её вниз не успеть, значит - сместить и закрыть. Всё.
Он чуть отстранился, чтобы снова видеть Катрионино лицо. Именно здесь ему хотелось быть точным. Не из ложной скромности - Райн не собирался отказываться от её гордости и уж точно не хотел превращать собственный поступок в случайный рефлекс. Напротив. Он был его поступком целиком, просто сделанным той частью Райна, которую десятилетиями строили отец, учителя, войны, охрана караванов и послов, сотни схваток, дестреза с её беспощадной геометрией пространства.
- Я знал, что делаю, сердце моё. Не знал, что попаду под пулю именно так, не знал, что она заговорена, но знал, что ставлю себя между оружием и человеком. И сделал бы снова. Поэтому не стану обещать тебе обратного даже после вчерашнего страха. Если рядом со мной человека, которого я обязан защищать, собираются убить и другого хода нет - я закрою.
Он видел, как опасно близко эти слова подходят к тому самому доказательству неуязвимости, которое обещал не устраивать, и мягко сжал её пальцы.
- Но вот всё остальное после выстрела уже было моей дурью. Прыжок в ложу с пулей в спине - дурь, пусть и совершенно неизбежная, потому что там была ты. Попытка рассуждать о бале - дурь без всяких оправданий. Торг с Янтарём за час сна - особенно выдающаяся дурь. Это я вполне способен исправить. Так что предлагаю договор: следующая великолепная победа - без пули, без лекарской, без испуганной жены и с возможностью спокойно получить от тебя похвалу сразу, а не следующим утром.
Теперь он всё-таки улыбнулся, но не спрятался за улыбкой от главного. Катрионино «горжусь» всё ещё оставалось внутри удивительно тёплым, и Райн понял, что хочет сказать ей ещё одну вещь, ту, которая после разговора с отцом стала особенно ясной.

-Знаешь, что забавно? Сегодня отец сказал почти то же самое. Не такими словами, конечно. Он сначала разобрал всё по косточкам, убедился, что другого хода действительно не было, немножко посердился на мир за то, что правильным ходом оказался я на линии пули, а потом сказал, что доволен мной. И я сидел перед ним взрослым воином, который вчера выиграл королевский турнир, получил рыцарство, пережил покушение и, который, как выяснилось, управляет половиной северной Англии...
Райн тихо фыркнул, всё ещё не вполне примирившись с последним.
- ...и радовался как мальчишка. Потому что отец доволен. А теперь ты говоришь, что гордишься мной, и оказывается, я нисколько не стал взрослее.
Он обнял её крепче здоровой рукой и поцеловал сначала в лоб, потом в висок, задержавшись там губами.
-Так что говори иногда. Я, оказывается, жадный до таких вещей.
И уже после короткой паузы добавил, совсем тихо, без всякой усмешки:
- Особенно от тебя.
- Буду, - тихо ответила Катриона, обнимая его ответ. - А прыжок в ложу - дурь, конечно, но правильная. Уолсингем не дал бы мне спрыгнуть, а обходить через забитые людьми коридоры - долго. Кто знает, чем откликнулась бы такая потеря времени? Так что эта дурь - к лучшему. К слову.
Она чуть отстранилась, оглядываясь, и её взгляд задержался на сундуке, на крышке которого лежало аккуратно сложенное парадное платье, отмытое от крови, а рядом - выложенные из кошеля вещи, включая сверкающее в падавшем из окна свете драгоценное колье.
- Так и не успела вчера его примерить. А без твоей оценки как же сказать, стоило ли оно всех этих страстей?
Райн проследил за её взглядом и тоже посмотрел на сундук. Колье лежало поверх тёмного дерева совершенно невинно, словно не имело никакого отношения ни к нескольким поединкам, ни к сломанным клинкам, ни к королевскому мечу на его плече, ни тем более к пуле, которую Янтарю потом пришлось вырезать из спины победителя. При утреннем свете аквамарины выглядели иначе, чем вчера в руках Елизаветы: не вспыхивали резкими голубыми искрами, а будто удерживали внутри кусочки очень чистой морской воды. Камни были большие, почти неприлично большие, оправленные в золото, несколько овальных должны были лежатьли вокруг шеи, ниже свисали каплевидные, а в середине тяжело покоился самый крупный. Райн ещё вчера успел оценить стоимость подарка и решить, что королева не поскупилась, но тогда это было именно стоимостью. Весом золота, качеством камней, щедростью дара, подобающего победителю. Сейчас же перед ним возникла задача куда интереснее.
- Ну нет, - протянул он, переводя взгляд с колье на жену. - Так дело не пойдёт. На сундуке оно определённо не стоит пули в спине. Даже небольшой. Надо проверять в предназначенном месте.
Он поднялся, придерживая левую руку ближе к телу, и подошёл к сундуку. Катриона могла бы взять украшение сама, но тогда исчезла бы половина удовольствия, а потому Райн осторожно подцепил его здоровой рукой и поднял. Золото мягко звякнуло, камни качнулись и поймали свет. Тяжёлое. Хорошая работа. Английская, вероятно, хотя сами камни могли приехать откуда угодно; подобные вещи имели собственные Дороги через полмира задолго до того, как попадали в королевские сундуки. И всё-таки сейчас происхождение интересовало его меньше всего.

Он посмотрел на Катриону, потом на колье и обнаружил затруднение.
- Платье надевать не будем. Во-первых, его только отмыли от моей крови, и я предпочёл бы некоторое время не участвовать в его дальнейшей истории. Во-вторых, ради научной чистоты опыта следует исключить всё лишнее. Мне необходимо понять, украшает ли колье мою жену или пытается пользоваться её преимуществами.
Катриона наверняка уже собиралась что-нибудь сказать о научности подобного исследования, но Райн не дал ей отвлечь его от важнейшего дела и жестом попросил повернуться. Аквамарины легли низко.И вся шутливая оценка, уже готовая у него на языке, почему-то задержалась. Голубой оказался удивительно правильным цветом. Не холодным, как можно было ожидать от прозрачных камней, а живым, утреннее солнце проходило сквозь толщу аквамаринов, дробилось внутри, и на коже появлялись едва заметные голубоватые отсветы. Золото делало цвет теплее, крупные овальные камни обрамляли шею, капли спускались ниже, а центральный аквамарин лежал тяжёлой голубой глубиной. Украшение было откровенно богатым, рассчитанным на то, чтобы его заметили издалека, и на другой женщине, возможно, первым в комнате действительно увидели бы его.
На Катрионе оно проигрывало. Не потому, что было недостаточно хорошим. Просто взгляд Райна упрямо сползал ниже. Он обошёл жену чуть сбоку, оценивая результат уже с другим светом, и улыбнулся.
- Вот теперь можно судить. Елизавета знает толк в камнях.

Райн подошёл ближе и осторожно поправил одну из золотых капель, перевернувшуюся возле ключицы. От прикосновения центральный камень качнулся, поймал окно и на мгновение вспыхнул яркой синевой.
- Очень красиво, любовь моя. Правда. Особенно на тебе. Я вчера видел его и понимал, что вещь дорогая, но не представлял, как оно ляжет. А теперь понимаю, зачем она выбрала именно аквамарины.
Он задумался, действительно ли Елизавета выбирала награду специально для победителя или колье приготовили заранее, не зная, кому оно достанется. Скорее второе. И оттого результат становился ещё забавнее: турнирная случайность каким-то образом принесла Райну именно те камни, которые выглядели так, словно предназначались Катрионе с самого начала.
- Хотя есть одна несправедливость. Формально его подарили мне. Я честно получил по голове несколько раз, избил некоторое количество английской знати, выиграл турнир, встал перед королевой на колено - чего, замечу, без крайней необходимости вообще стараюсь не делать, а награда в итоге выглядит так, будто с самого начала предназначалась тебе.

Впрочем, стоило произнести это вслух, и Райн понял, что никакой несправедливости здесь не видит. Наоборот, так было правильно. Ему самому драгоценное колье требовалось примерно настолько же, насколько Катрионе требовался турнирный меч. Победа оставалась его; вещь могла отправиться туда, где приносила больше радости. Неплохое распределение добычи.
- Итак. Стоило ли оно всех этих страстей? Турнира - безусловно. Рыцарства - допустим, переживу. Северного Волка - цена уже начинает казаться чрезмерной.
Райн поднял палец, не позволяя торопить заключение.
- Пули в спине - нет. Тут Елизавета недоплатила. За пулю мне полагается как минимум второе колье.
Он выдержал мгновение, посмотрел на жену ещё раз и поправился:
- Нет. Серьги. Большие. Чтобы подходили к этому. Раз уж я выяснил, что могу добывать тебе драгоценности посредством избиения баронов, надо хотя бы делать это системно.
Шутка закончилась сама, когда Райн снова оказался рядом. Он коснулся пальцами центрального аквамарина, затем провёл костяшками выше, по Катриониной щеке, и взгляд его смягчился.
-Носи его, сердце моё. Не потому, что оно королевское и дорогое. Мне нравится мысль, что от вчерашнего дня у нас останется не только шрам.

- Ох, муж мой любимый, - вздохнула Катриона, касаясь пальцами центрального камня. - Даже ведьмой быть не надо, чтобы сказать: в доплате за пулю эту Елизавета не ограничится колье или серьгами. Нет, здесь просто обязано быть нечто более грандиозное...
Она помедлила, вскинула бровь, заметив, что Райн смотрит вовсе не на аквамарины.
- А колье я, конечно, буду носить, - добавила медленно. - Оно очень красивое, особенно когда просто на коже, без лишней ткани, да? Хм. Тогда грех пока снимать, раз так нравится. Скажи мне честно, дорогой, как ты себя чувствуешь? Не хочешь ли полежать перед тем, как дороги и дела снова закружат? Исключительно в порядке медицинской необходимости, конечно.
- Особенно без лишней ткани, - согласился Райн с той серьёзностью, которой столь важное эстетическое суждение, несомненно, заслуживало. И разумеется, совершенно серьезно стягивая с жены платье. - Я хотел сказать это сразу, но опасался, что ты обвинишь меня в недостаточно внимательном изучении королевского дара. Теперь, когда ты сама пришла к тому же выводу, моя совесть совершенно спокойна. Готов добровольно лечь. Можешь потом сообщить Янтарю. Он растрогается. Отец, возможно, потребует свидетелей. Только если ты под «полежать» действительно подразумевала полежать, то это весьма коварный выбор украшения для сиделки.
Райн ещё раз посмотрел на жену и подумал, что вот это мгновение он, пожалуй, оставит себе вместо всего остального: тихую комнату, солнечный свет на смятой постели, голубые камни, тёплую ладонь поверх своей и уверенность, что самые важные люди сейчас живы и находятся там, где им следует быть. Для одного утра этого было более чем достаточно. А мир со всеми его войнами, королевами, дорогами, ведьмами и чужими шахматными партиями мог немного подождать за дверью.

Даннотар встретил их ветром, запахом моря и той особенной серой прохладой, которая после душного Лондона показалась Райну почти родной. На одно короткое, преступно прекрасное мгновение ему даже почудилось, что теперь-то всё. Можно подняться в свои покои, снять сапоги, уложить осторожно раненое плечо, притянуть к себе Катриону и проспать столько, сколько тело сочтёт нужным. Возможно, до завтра. Возможно, до Страшного суда. Последний вариант сейчас выглядел особенно привлекательно.
Надежда прожила ровно до внутреннего двора. У крыльца уже стояли люди.
Не дружина. Не гонец. Не Алистер с лицом человека, которому срочно понадобилось обсудить войну. Хуже. Человек двадцать крестьян, несколько женщин, двое мальчишек, старик с палкой, ещё кто-то с корзиной, зачем-то принесённой на суд, и посреди всего этого - Хэмиш, который увидел Райна, просиял с такой искренней подлостью, что сразу стало ясно: спасения не будет.
- Лэрд вернулся, - объявил он.
И толпа оживилась. Райн посмотрел на неё. Потом на Хэмиша. Потом на дверь замка, за которой находилась кровать. Расстояние до двери составляло шагов тридцать. До толпы - десять. В терминах дестрезы положение было безнадёжным: противник уже захватил центр, перекрыл направление отхода и обладал численным превосходством.
- Я тебя ненавижу, - сообщил Райн Хэмишу.
- Ага, - довольно ответил тот. - Потом.

Через десять минут Райн сидел в зале приёмов. Кресло здесь давно следовало признать троном, хотя никто благоразумно этого не делал. Оно стояло на невысоком помосте, было огромное, дубовое, с высокой резной спинкой и за последние дни совершенно заросло волчьими шкурами. Одна лежала под спиной, другая свисала через подлокотник, третья неизвестно зачем была переброшена через спинку так, что голова зверя выглядывала возле правого плеча хозяина. Получалось достаточно внушительно, если не знать, что сам хозяин сейчас мечтает сползти пониже и уснуть непосредственно под государственными символами собственной власти.
Райн развалился в кресле боком, вытянув ноги, здоровым локтем опёрся на подлокотник и подпёр пальцами висок. Раненое плечо он старательно не тревожил. Голова чуть наклонилась,  глаза смотрели на происходящее исподлобья с тем странным выражением, которое Катриона уже наверняка научилась распознавать: казалось, будто Райн либо не понимает примерно половины происходящего, либо понимает всё и почему-то находит это чрезвычайно забавным. Уголок рта время от времени дёргался.  Иногда Райн вдруг медленно поворачивал голову и смотрел на говорившего так пристально, словно только что услышал не жалобу на соседскую козу, а ключ к великому заговору против шотландской короны.
Первой перед ним стояла женщина лет пятидесяти, широкая, краснолицая и решительная. Рядом мял шапку сухой мужичок с таким видом, будто заранее признал себя виновным во всём, включая грехопадение Адама.
Между ними стояла корзина. Корзина время от времени кудахтала.
- Значит, - медленно произнёс Райн, - ещё раз.
Женщина набрала воздуха.
- Куры мои, лэрд.
- Это я понял.
- А яйца ворует он.
Мужичок вскинулся.
- Не ворую!
Райн перевёл на него взгляд.
- Они сами ко мне несутся!

В зале стало очень тихо. Райн моргнул. Один раз. Потом второй. Медленно повернул голову к Алистеру, чувствуя, как лице возникло почти детское недоумение человека, которому только что предъявили природное явление, не предусмотренное устройством мироздания.
- Я отсутствовал сколько? - спросил он.
- Неважно, - буркнул Хэмиш от стены.
- И за это время куры научились сами ходить к соседу откладывать яйца?
- Вот! -торжествующе сказала женщина. - Слышишь, Грегор?
- Да потому что у меня сарай тёплый! - возмутился Грегор. - А у неё в курятнике щели такие, что через них овца пролезет!
- Врёшь!
-Овца, может, и не пролезет. Но голова пролезет.
Райн медленно выпрямился.
- Чья овца?
Грегор растерялся.
-Что?
- Голова которой пролезает.
- Да никакая! Я для примеру!
- Не впутывай овец, если они не имеют отношения к делу. У нас и без них уже достаточно участников.
Где-то сзади подозрительно кашлянул один из дружинников. Женщина снова ткнула пальцем в Грегора.
- Он яйца забирает!
- Не забираю я! Курица приходит ко мне, садится в солому и несётся. Я что должен - яйцо обратно в неё запихивать?
На этот раз кашель за спиной превратился в сдавленный хрюк.
Райн закрыл лицо ладонью. Очень хотелось спать. Вчера он дрался на турнире перед английской королевой. В него стреляли. Его оперировал михаилит. Сегодня он получил от Елизаветы артиллерию, английские земли для ещё не родившегося ребёнка и фактически свободный проход через пограничные крепости. Он обсуждал с женой государственную геометрию, Дугласов, будущее Бойдов и то, каким образом английская корона выстраивает влияние на двадцать лет вперёд. Теперь ему предстояло определить юридическую принадлежность яйца, снесённого курицей на чужой территории. И почему-то именно это окончательно убедило Райна, что он дома. Он убрал ладонь от лица.
- Хорошо. Курицы чьи?
- Мои.
- Это установлено?
- Вся деревня знает!
Райн посмотрел на Грегора. Тот обречённо кивнул.
- Её.
- Земля и сарай?
- Мои.
- Кормил кур?
Грегор замялся. Райн медленно склонил голову набок.
- Ну... бывало.
- Чем?
- Зерном.
- Зачем?
- Так приходят же.
- Грегор, - очень мягко сказал Райн, - я сейчас пытаюсь понять, ты жертва куриного вторжения или содержишь вторую семью.
По залу всё-таки прокатился смех. Даже женщина дёрнула губами, но тут же вспомнила, что явилась требовать правосудия, и снова стала суровой.
- А зимой? — спросил Райн.
- Что зимой?
- Они тоже к тебе ходят?
- Ходят.
- Потому что сарай тёплый?
- Ну.
- А у хозяйки холодный?
- Ну.
Райн посмотрел на женщину.
- Щели действительно есть?
Теперь настала её очередь замяться.
- Не такие, чтоб овца...
- Овцу мы оправдали. Забудь про овцу.

Ещё один смешок.
Но Райну уже было не смешно - вернее, смешно оставалось, однако за нелепостью постепенно обнаружилось настоящее дело. Для этой женщины яйца были не абстрактным предметом права. Это была еда. То, что можно продать. Обменять. Оставить детям. Для Грегора зерно и место в тёплом сарае тоже чего-то стоили. Если просто велеть ему отдавать всё, он перестанет пускать кур. Если признать яйца его собственностью, завтра половина деревни начнёт приманивать чужую птицу кормом, а послезавтра перед Райном появятся уже не две стороны и корзина, а настоящая маленькая война.
Граница меры обнаружилась.
- Значит, будет так. Куры остаются её. Где бы ни неслись. Яйца тоже её, потому что курица не меняет хозяина оттого, что нашла сарай поуютнее.
Женщина победно расправила плечи.
Райн поднял палец.
- Я ещё не закончил.
Плечи опустились.
- Если куры продолжают ходить к Грегору и жрать его зерно, он не обязан кормить их даром. За каждые три яйца, снесённые у него, одно остаётся ему за корм и тёплый сарай. Два отдаёт тебе. Если не нравится - заделываешь свой курятник и держишь птицу дома. Если он начнёт специально приманивать кур - теряет право на долю. Если ты станешь нарочно выгонять их к нему, чтобы не кормить самой - будет уже две доли из трёх ему.
Оба задумались. Это был хороший знак.
- А как считать-то? - наконец спросил Грегор.
Райн посмотрел на корзину. Корзина кудахтнула.
- Не знаю, Грегор. Ты взрослый человек. Я очень надеюсь, что после сегодняшнего дня мне не придётся назначать сборщика куриных яиц.
Хэмиш у стены согнулся, внезапно чрезвычайно заинтересовавшись собственными сапогами. Женщина подумала ещё немного и кивнула.
- По правде будет.
- По правде, - согласился Грегор.
Они поклонились и отошли, всё ещё тихо препираясь о том, кто именно будет вести счёт.

Следующим оказался отец с дочерью, и уже по тому, как они вошли, Райн понял: кур следовало ценить, пока была возможность. Мужчина был из здешних, из людей небедных, добротный шерстяной плащ, хорошие сапоги, серебряная пряжка на поясе, лицо человека, привыкшего, что в собственном доме последнее слово остаётся за ним. Дочь он вёл не за руку, но так близко и так настороженно, словно опасался, что та сбежит прямо из зала. Девушка была совсем юной, лет шестнадцати или семнадцати, тоненькой, рыжевато-русой, с косой почти до пояса. Глаза она упрямо держала опущенными. Не плакала. И это Райну сразу не понравилось больше слёз: плачут обычно тогда, когда ещё надеются разжалобить. Эта же, похоже, заранее приготовилась терпеть.
— Финлей Мак-Керрах,лэрд. Из Балнакра. Дочь моя, Мхэри. Пришёл к вам за судом, потому как больше терпеть её бесстыдство не намерен. Ночами из дому бегает, с парнем тайком встречается, люди уже видели, а три дня назад я сам их застал. Позорит меня, мать свою и весь дом. Хочу наказать её по обычаю, перед людьми, чтоб один раз стыд приняла и на всю жизнь запомнила. И другим девкам наука будет.

На слове «бесстыдство» Мхэри едва заметно дёрнулась. На «перед людьми» побелела ещё сильнее, и этого Райну оказалось достаточно, чтобы перестать лениво наблюдать за очередной семейной распрей и всмотреться внимательнее. Само обвинение пока не значило почти ничего. Слишком удобное слово. В него можно было положить что угодно - от ребёнка в подоле до поцелуя за церковной стеной, а после предоставить людскому воображению самому заполнить промежуток.
- Распутство, бесстыдство, позор дома - всё это слова большие, Финлей, - протянул Райн, чуть поведя головой и глядя на мужчину с тем почти простодушным любопытством, за которым обычно начинал складывать увиденное. - А я сегодня человек уставший и большие слова понимаю плохо. Ты мне маленькими расскажи. Что именно сделала Мхэри?
Финлей явно ожидал не этого. Он покосился на дочь, словно сам факт необходимости произнести подробности при ней был уже неприличен, потом всё же выпрямился.
- Эван Мак-Лейш. Девятнадцать ему. Отец его помер, земли своей нет, живёт при старшем брате, работает то у него, то у дяди. Я ещё весной сказал Мхэри, чтоб к нему не ходила. Не пара он ей, лэрд. А она не послушала. Вдова Мак-Иннес видела их за амбаром - целовались, будто муж с женой. Потом ещё люди мне говорили, что она после темноты из дома выходит. Я не поверил сперва. Думал, наговаривают. А три дня назад проснулся - её нет. Пошёл искать. Нашёл в старом сарае за мельницей. Сидит у него на коленях, он её руками держит, рубаха на ней расстёгнута чуть не до грудей. И ещё смеются оба. Весело им!

Последнее Финлей произнёс с особенной горечью, и Райн чуть поднял бровь. Вот оно было интересно. Не только рубаха. Не только парень. Финлей вошёл туда разъярённым отцом и увидел дочь счастливой в том месте, где сам запретил ей быть. Иногда именно это ранило родительскую власть сильнее любого непослушания.
- А дальше? — спросил Райн.
- Что - дальше?
- Что ты ещё увидел?
Финлей нахмурился.
- Я их разогнал. Что мне ещё смотреть было?
- Значит, лежащими ты их не застал. Голыми тоже. И видел только то, что сейчас рассказал: она у него на коленях, они целуются, он её обнимает, рубаха расстёгнута.
- А этого мало?! - Финлей даже шагнул вперёд, но тут же вспомнил, перед кем стоит, и остановился. - Я не мальчишка, лэрд. Знаю, к чему такое идёт. Ещё немного - и было бы поздно. Или уже раньше было, откуда мне знать? Она мне лгала, из дому бегала, что ещё я должен думать?
Райн не ответил сразу. Вот теперь линия стала видна гораздо лучше. Финлей не знал, что дочь спала с Эваном. Он боялся, что спала, а ещё больше, что станет. И страх уже успел превратиться в уверенность, уверенность — в обвинение, а обвинению требовалось наказание, достаточно громкое, чтобы вернуть отцу ощущение порядка.
- Хорошо. А наказать ты её хочешь как?
Финлей словно приободрился, наконец добравшись до той части дела, ради которой пришёл.
- Как положено. К столбу поставить после службы, волосы распустить, платье снять до сорочки, чтоб постояла перед людьми и почувствовала стыд. Не бить, лэрд, я не зверь. Потом косу обрезать. И всё. Пусть ходит так, пока не отрастёт, и помнит, за что.
Райн медленно убрал руку от виска. Несколько мгновений он просто смотрел на Финлея. Потом перевёл взгляд на Мхэри, которая теперь стояла совершенно неподвижно, только пальцы стиснули ткань юбки так, что побелели костяшки. Потом опять на отца.
- Дай-ка я пойму тебя правильно, Финлей. Ты привёл ко мне дочь потому, что один парень увидел её с расстёгнутой рубахой, и хочешь восстановить честь своего дома тем, что её разденут перед всей деревней? - Он помолчал, всё ещё разглядывая мужчину. - Я человек не особенно учёный, спорить не стану, но даже мне здесь мерещится какой-то изъян в рассуждении.

По залу прошёл шорох. Кто-то сдавленно кашлянул, Хэмиш у стены немедленно заинтересовался потолком.
- Не в том дело, кто её увидит! - Финлей вспыхнул. - Стыд ей нужен! Чтоб сама почувствовала, что сделала. Сейчас-то ей что? Смеётся с ним по сараям, домой приходит и глаза отводит. А люди уже судачат. Если всё так оставить, завтра каждая девка решит, что можно ночью к парням бегать, а отец и слова не скажи. Как мне потом в деревне голову поднять? Мне скажут: свою дочь удержать не сумел!
- То есть люди уже судачат, и ты хочешь дать им зрелище, которое они смогут обсуждать ещё лет десять, - задумчиво сказал Райн. - Финлей, пока твой замысел не становится лучше.
- А что мне делать?! - вырвалось у того уже совсем иначе, и это было первое, что Райн услышал от него без готовой оболочки гнева и обычая. - Запереть её? Запирал. Мать ключ спрятала - она через окно вышла. Увезти к сестре? Сбежит оттуда. Эвана прогнал - через два дня опять возле дома крутится. Я ей мужа хорошего найти могу, с землёй, с хозяйством. Приданое собрано. А она вцепилась в этого голодранца и ничего слышать не хочет! Что мне, смотреть, как единственная дочь себе жизнь губит?

Вот теперь Райн едва заметно кивнул. Наконец-то. Не распутство. Не честь дома. Не деревенские девки, которым требуется наука. Отец боялся, что дочь выбрала себе плохую жизнь, и не умел заставить её выбрать другую. Это уже было делом, которое можно судить.
Райн перевёл взгляд на девушку.
- Мхэри. Теперь ты. Посмотри на меня.
Она подняла глаза не сразу. Серые, сердитые и мокрые, хотя ни одна слеза пока не упала.
- Отец рассказал, что видел он. Я хочу услышать, что было с твоей стороны. Не защищай Эвана, не обвиняй отца и не угадывай, какой ответ мне понравится. Просто расскажи правду.
Мхэри сглотнула и заговорила сначала тихо, но уже через несколько слов голос окреп.
- Эвана я с детства знаю, лэрд. Он не голодранец. Земли у него нет, это правда, потому что всё старшему брату досталось, а Эван младший. Но он работает. У дяди в кузнице помогает, лошадей кует, телеги чинит, зимой ещё на лес ходил. Мы с прошлой зимы... вместе. Он после службы меня провожал, потом отец запретил, потому что узнал. Я всё равно ходила. Это правда. И врала, когда мать спрашивала, куда. Тоже правда. Но с Эваном я не лежала.
Финлей шумно вдохнул, однако Райн даже не посмотрел в его сторону, и мужчина удержался.
- В сарае я сама к нему пришла. И сама на колени села. И целовала его сама. Он рубаху расстегнул... - Тут всё-таки пришлось остановиться, потому что лицо Мхэри полыхнуло до ушей, но она упрямо продолжила: - Я позволила. А дальше не позволила. Сказала, что до свадьбы не буду. Он не заставлял. Не сердился даже. Мы говорить собирались с отцом, только Эван боялся, что его сразу со двора спустят. И правильно боялся.
- Потому что спустил бы! - не выдержал Финлей. - И сейчас спущу! Какая свадьба? Куда он тебя приведёт? В кузницу к дяде? На мешке спать будете? Детей чем кормить станете - любовью своей?
Мхэри резко повернулась к нему.
- Он землю взять хочет у Мак-Наба! Осенью, когда деньги накопит. И дом там пустой стоит, его починить можно. Ты даже слушать не стал!
- Потому что Мак-Наб с него такую аренду сдерёт, что он к весне без сапог останется! Я Мак-Наба сорок лет знаю, а твой Эван девятнадцать живёт и уже решил, что всех умнее!
- Он не решил!
- Решил, раз мою дочь в сарай потащил!
- Я сама пришла!
- Вот это-то хуже всего!
И вот теперь Райн позволил им несколько мгновений препираться, потому что впервые за весь разговор отец и дочь говорили не о позоре, не об обычае и не о том, что скажет деревня, а о настоящем: о земле, аренде, доме, деньгах, Эване и будущем Мхэри. Потом поднял здоровую руку.

- Всё. Теперь я хотя бы понимаю, о чём судить.
Они оба замолчали и посмотрели на него. Райн откинулся в шкуры, чуть поморщившись, когда движение отозвалось в плече, и задумался. Решение, в сущности, уже было. Оставалось провести его так, чтобы Финлей не ушёл отсюда с ощущением, будто лэрд отнял у него дочь, а Мхэри - будто лэрд разрешил ей делать всё, что заблагорассудится.
- Финлей, дочь твоя поступила глупо. И прежде чем ты обрадуешься - не так, как думаешь ты. Она жила в твоём доме, тайком уходила ночью, врала тебе и матери и прекрасно знала, что, если что-нибудь случится, разгребать последствия придётся не только ей. За это ты вправе сердиться. Вправе запирать дверь. Вправе дать ей столько работы, чтобы к ночи мысли о сараях выветривались сами. Пока она живёт под твоей крышей, ты вправе требовать, чтобы ночью она была дома. Но за распутство я её наказывать не дам, потому что распутства мне пока никто не показал. Ты сам не видел, чтобы она легла с Эваном. Она говорит, что не легла. Если врёт - это выяснится, и тогда вернёмся к делу. А пока у меня есть девица, которая дошла до той черты, до которой сама решила дойти, и дальше мужчину не пустила. За это я не стану раздевать её перед деревней.
- А честь дома, лэрд? - упрямо спросил Финлей. - Людям что сказать?
Райн снова чуть склонил голову.
- Правду. Что лэрд разобрал дело и не нашёл распутства. Очень удобная вещь, между прочим. Если кто-нибудь захочет после этого рассказывать другое - пусть приходит ко мне и объясняет, откуда знает больше, чем отец девушки, сама девушка и человек, который их судил.

Финлей задумался. Вот это ему понравилось больше. Не милость непослушной дочери, а решение лэрда, которым можно закрыть рот соседям.
- А Эван?
- А Эван придёт сюда.
Мхэри вскинула голову. Райн посмотрел на неё и усмехнулся.
- Что? Ты решила, что я сейчас благословлю вашу великую любовь и отпущу вас бегать по вереску до заката? Нет, девочка. Твой отец утверждает, что парень не способен тебя содержать. Ты утверждаешь обратное. Значит, к вечеру Эван встанет вот там, где сейчас стоишь ты, и расскажет мне, чем собирается кормить жену, где вы будете жить, сколько Мак-Наб хочет за землю, сколько Эван уже накопил и насколько хорошо умеет считать. Если он достаточно взрослый, чтобы расстёгивать рубаху чужой дочери, то достаточно взрослый, чтобы поговорить с её отцом о том, что будет после свадьбы.
У Мхэри дрогнули губы.Финлей тоже почти улыбнулся, хотя очень старался этого не показать.
- А если дурень? - спросил он наконец.

Райн развёл руками, левую тут же пожалев и вернув на место.
- Тогда, Финлей, у нас с тобой появится основание для серьёзного разговора с Мхэри. Только уже не о распутстве, а о том, почему выбирать мужа следует не тем местом, которым она сидела у него на коленях.
На этот раз зал всё-таки не выдержал. Смех прокатился от стены до стены, Мхэри закрыла пылающее лицо ладонями, Финлей кашлянул, отворачиваясь, и даже Хэмиш перестал делать вид, будто его здесь вообще нет.
Райн дождался, пока стихнет.
- Значит, решили. До завтра Мхэри остаётся дома. Никаких ночных прогулок и никаких встреч с Эваном. Финлей, никаких столбов, ножниц, сорочек перед деревней и слова «распутница». К вечеру приводите парня. Послушаем его. Если выяснится, что он любит твою дочь настолько сильно, насколько она уверяет, один разговор с её отцом его не убьёт. А если убьёт - тем более хорошо, что выяснили до свадьбы.
Финлей долго смотрел на Райна, потом на дочь. Что-то ещё явно хотелось сказать - последнее отцовское слово, без которого двадцать лет привычки не отпускали, но в конце концов он только тяжело вздохнул.
- Приведу, лэрд. Если сам не придёт - за ухо приведу.
Мхэри впервые за всё время улыбнулась по-настоящему.
- Сам придёт.
- Вот и узнаем, - буркнул Финлей и, помедлив, добавил уже ей, а не Райну: - И через окно сегодня полезешь - досками заколочу.
- Не полезу.
- Поклянись.
- Не полезу, отец.

Вот теперь Райн увидел, как у Финлея наконец отпустило лицо. Не полностью. До полного примирения им было ещё далеко, но дочь снова стала дочерью, а не воплощённым семейным позором, которое следовало выставить перед деревней ради восстановления порядка.
Этого на сегодня хватало.
- Идите, - сказал Райн. - И Финлей... не забудь: мы судим не то, богат ли Эван. Бедность не порок. Судим, способен ли он отвечать за то, чего хочет.
Мужчина кивнул уже без спора, поклонился и направился к двери. Мхэри пошла следом, но на полпути обернулась, поймала взгляд Райна и тоже поклонилась - быстро, почти украдкой. Он ответил ей едва заметным движением бровей и снова сполз глубже в волчьи шкуры. А потом увидел старика. Старик держал верёвку.
На другом конце верёвки находился поросёнок.
Райн медленно прикрыл глаза.
Поросёнок хрюкнул.
- Лэрд, - начал старик, - у меня дело...
- Даже не сомневаюсь, - отозвался Райн, не открывая глаз. - Но прежде чем ты продолжишь, скажи одну вещь. Он ни на чьей дочери жениться не собирается?
- Кто?
Райн открыл глаза и указал на поросёнка.
- Он.
Старик, похоже, шутки не понял вовсе. Он посмотрел на поросёнка, на Райна, ещё раз на поросёнка, словно на всякий случай проверяя, не успело ли животное приобрести брачные намерения, о которых хозяину ничего не известно, и наконец покачал головой.
- Так мал ещё.
Райн несколько мгновений молчал.
- Наконец разумный отец.
На этот раз засмеялись уже многие, но старик лишь терпеливо дождался, пока зал успокоится. Лет ему было, пожалуй, за шестьдесят, хотя по здешним людям возраст Райн зарёкся определять наверняка: ветер, соль и работа старили лица быстрее лет. Маленький, сухой, с белой щетиной на подбородке и руками, узловатыми, как корни старого дуба. Поросёнок рядом с ним был удивительно чистым, розовым, упитанным и совершенно довольным жизнью. На шее вместо обычной верёвки обнаружилась узкая кожаная тесёмка. Уже это заставило Райна заподозрить, что сейчас ему расскажут историю, в которой свинья окажется далеко не самым странным участником.
- Ну, - он махнул рукой. - Рассказывай. Только с начала и до конца, чтобы мне потом не пришлось по кусочкам вытягивать, кто кому что сделал и почему в результате на суд пришёл поросёнок.

Старик поклонился, собрался с мыслями и начал обстоятельно, как человек, который долго готовил речь и намерен был донести её целиком, несмотря ни на какие лэрдские шутки.
- Зовут меня Дугал Мак-Нейр, лэрд, живу в Киннеффе, у ручья, где старая мельничная дорога поворачивает. Дом мой там сорок третий год стоит, ещё отец ставил, а рядом клочок земли, сад малый да выпас общий. Сосед мой - Иан Фрейзер. Не тот Фрейзер, что у кузни, а другой, рыжий, у которого жена Агнес и два сына. Мы с ним двадцать лет через изгородь живём и прежде не ссорились. Ну, бывало, конечно, его гуси ко мне зайдут или мои куры к нему, но разве ж это ссора? Поругались, вечером выпили - утром забыли. А прошлой осенью его свинья принесла семерых. Одного поросёнка он мне отдал за долг: я ему крышу после ветра правил, три дня работал и доски свои положил. Вот этого самого и отдал. При свидетелях. Агнес слышала, сын его старший слышал, и Малькольм-плотник там был. Сказал: «Бери, Дугал, теперь твой». Я взял. Зиму кормил, в доме держал, когда мороз был, потому что малой совсем оказался. А теперь Иан говорит, что назад заберёт.
Райн лениво моргнул. Пока дело выглядело настолько простым, что становилось подозрительным. Если поросёнок действительно был передан в счёт долга при трёх свидетелях, тащить его через пол-Даннотара к лэрду не имело никакого смысла. Значит, где-то впереди непременно пряталась та часть истории, ради которой старик привёл на суд вещественное доказательство на четырёх копытах.
- Так, - протянул Райн. - Пока свинья твоя. Продолжай.
- Так вот, лэрд. Весной она подросла. Хорошая свинья получилась, вы сами видите. Я её Малюткой зову.
Райн посмотрел на Малютку. Малютка, судя по размерам, относилась к своему имени примерно так же, как Хэмиш относился к слову «кроткий».
- Вижу.
- Умная она, - с достоинством добавил Дугал. - На имя идёт. Калитку носом открывает. Если сказать «домой», домой идёт. Гриб найдёт - зовёт. Я ей ещё...
- Дугал, - мягко остановил его Райн, почувствовав опасность, - если мы сейчас начнём перечислять все достоинства Малютки, к вечеру мне придётся дать ей землю и титул. Что сделал Иан?
Старик вздохнул, явно огорчённый тем, что суд не проявил должного интереса к талантам истицы.
- Иан увидел, какая она стала, и говорит: поросёнка, мол, давал не насовсем. Дал мне его выкормить до весны, а потом половина мяса моя за работу, половина его. Только не было такого уговора. Я бы чужую свинью к себе в постель не клал.
Райн медленно снял руку с лица.
- Куда?
По залу пробежал смешок, однако Дугал оставался невозмутим.
- В постель, лэрд. Когда морозы были. Не всякий раз. Только три ночи, когда совсем холодно стало. Она тогда ещё маленькая была, дрожала. Что ж ей, помирать?
Райн на мгновение прикрыл глаза. Где-то справа Алистер издал подозрительно тихий звук, и он предпочёл не смотреть в её сторону. Если посмотрит - всё. Достоинство лэрда будет утрачено окончательно.
- Хорошо. Ты спал со свиньёй. Продолжай.
- Не со свиньёй, лэрд. С поросёнком. Это разное.
Хэмиш возле стены согнулся пополам.
Райн очень медленно повернул к нему голову. Хэмиш немедленно выпрямился, но лицо у него уже стало красным.
- Я рад, что суд установил это важное различие, - сказал Райн и снова обратился к Дугалу. - Дальше.

- А дальше Иан позавчера пришёл с сыновьями, хотел Малютку увести. Я не дал. Он говорит: свинья его, потому что от его свиноматки родилась. Я говорю: если так рассуждать, то и жена его всё ещё принадлежит своему отцу, потому что тоже у него в доме родилась. Он на меня за это обиделся.
Райн замер. Геометрия конфликта внезапно приобрела новое, совершенно восхитительное направление.
- Странно, - произнёс он после паузы. - А рассуждение было столь миролюбивым.
- Я ему то же сказал, лэрд. Не дословно, но смысл такой. А он меня толкнул. Я его тоже толкнул. Потом Агнес прибежала и обоих половником отлупила.
- Агнес - его жена?
- Она.
- Та самая, которую ты использовал для доказательства права собственности на свинью?
- Ну.
- И кого сильнее ударила?
Дугал впервые задумался всерьёз.
- Иана.
- Разумная женщина. Продолжай.
- После этого Иан сказал, что пойдёт к вам. Я сказал, пусть идёт. Он сказал, что вы велите отдать Малютку ему. Я сказал, что вы сперва его самого велите выпороть за воровство. Он сказал, что это не воровство, потому как своё украсть нельзя. Я сказал, что можно, если оно уже чужое. Потом он сказал...
Дугал замолчал. Райн насторожился. До сих пор старик сообщал обо всём с беспощадной полнотой. Значит, сейчас наступала действительно неприятная часть.
- Ну?
- Потом он сказал, что вообще не отдавал мне поросёнка за крышу. Сказал, что я вру. И свидетели, мол, ничего такого не слышали.
Вот теперь смешного осталось гораздо меньше. Райн выпрямился. Бытовая нелепость никуда не делась, перед ним по-прежнему стоял старик со свиньёй на кожаной тесёмке, но за ней внезапно проступило дело, которое действительно следовало решить. Не из-за стоимости животного даже. Если один сосед мог при свидетелях отдать другому имущество в уплату, а спустя несколько месяцев просто объявить, что никакой сделки не было, завтра то же самое начнётся с мешка зерна, послезавтра - с коровы, потом - с участка земли. Доверие между людьми держалось на вещах ничуть не менее важных, чем королевские печати: на рукопожатии, свидетелях и уверенности, что сказанное вчера не перестанет существовать сегодня только потому, что стало невыгодно.
- А свидетели что говорят?
- Агнес говорит, что слышала. Только мужу поперёк идти не хочет, потому сюда не пришла. Старший сын говорит, что не помнит. Малькольм-плотник говорит, что помнит всё, да Иан теперь кричит, будто Малькольм мой приятель и потому соврёт за меня. Вот я и привёл Малютку. Думал, может, вы по ней увидите...
Райн поднял брови.
- Что увижу?
Дугал развёл руками.
- Что моя.
На несколько мгновений в зале воцарилась такая тишина, будто все присутствующие тоже попытались определить по внешности поросёнка его имущественную принадлежность. Райн посмотрел на Малютку. Малютка посмотрела на Райна. Он попытался применить к задаче всё, чему его когда-либо учили. Дестреза не помогла. Пограничная служба не помогла. Долгие годы работы с людьми, которые лгали, убивали, торговались и временами пытались сделать всё перечисленное одновременно, тоже не дали способа прочесть право собственности по свиному рылу.
- Дугал, - наконец произнёс он, - боюсь, единственное, что я совершенно уверенно вижу по Малютке - ты её очень хорошо кормишь.
Старик просиял.
- Вот! А Иан говорит, что перекармливаю.
- Это пока не доказательство твоего права на неё.
- А жаль.
- Мне тоже. Было бы проще.
Райн потёр переносицу. Хотелось спать всё сильнее, но теперь дело уже зацепило его той самой маленькой неправильностью в рисунке, которую нельзя было оставить просто потому, что она мала. Иан не пришёл. Почему? Если сам собирался идти к лэрду и был уверен в правоте, почему позволил Дугалу явиться первым? Свидетель внезапно не помнил. Жена помнила, но боялась говорить против мужа. Плотника заранее объявили пристрастным. Всё это ещё ничего не доказывало, но направление давления было слишком заметным.

- Хорошо, Дугал. Малютку домой не уводи пока. Отведи на нижний двор, скажи конюшим, что я велел дать ей место и корм. Только немного корма, - добавил Райн, ещё раз оценив округлые бока животного. - Иначе к вечеру она станет достаточно большой, чтобы претендовать на собственное место за моим столом. Алистер пошлёт человека за Ианом, Агнес, старшим сыном и Малькольмом. Всех сюда. По отдельности. И предупреди того, кто пойдёт: никаких разговоров между ними по дороге. Я хочу услышать четыре памяти, а не одну, которую они успеют сообща изготовить.
- Так сегодня решите, милэрд?
- Сегодня.
Дугал облегчённо выдохнул и поклонился, но уходить почему-то не спешил. Райн видел, как старик мнётся, поглаживая Малютку между ушами, и уже заранее знал, что сейчас обнаружится ещё что-нибудь.
- Что?
- Лэрд... а если решите, что она Ианова?
- Тогда она Ианова.
Старик опустил глаза.
- Я к ней привык.
Вот это прозвучало так просто, что смеяться перестали даже те, кто до сих пор посмеивался. Дугал стоял, сутулый, старый, один, и гладил свинью по голове с такой привычной нежностью, что Райн вдруг понял вещь, которую следовало заметить раньше. Ни жены рядом. Ни сына. Ни дочери. Старик пришёл один и рассказывал о поросёнке, которого три ночи грел в постели, научил ходить на имя, водил за собой на тесёмке и, похоже, давно перестал считать будущим окороком.
- Есть кому дома тебя ждать, Дугал?
Старик помедлил.
- Нет уже, лэрд. Жена пятый год как померла. Дочки замужем - одна под Абердином, другая возле Перта. Сын на море ушёл два года назад. Письма не было с прошлой Пасхи. Может, жив. Бог знает.
Райн медленно выдохнул через нос. Ну разумеется. Даже чёртов поросёнок оказался важным. Он посмотрел на Малютку ещё раз. Та совершенно не подозревала, что её юридический статус только что осложнился человеческим одиночеством, и деловито обнюхивала край волчьей шкуры, свисавшей с помоста.
- Это не меняет того, кому она принадлежит, - сказал Райн наконец. - Я не могу отдать тебе чужое только потому, что ты его любишь. Иначе завтра здесь выстроится очередь из людей, которые очень привязались к соседским коровам. Но это меняет другое. Если выяснится, что Иан действительно отдал её тебе, он назад её не получит ни за какие рассказы о том, какая хорошая свинья выросла. Слово, данное при свидетелях, не становится недействительным оттого, что человек потом пожалел о цене. А если выяснится обратное... тогда будем думать, что с этим делать по справедливости.

К Даннотару они вернулись уже далеко после полудня, и Райн с некоторым удовлетворением отметил, что прогулка всё-таки осталась прогулкой, хотя мир честно пытался этому помешать. Началась она с детского лука, продолжилась пресветлой, пропавшей сестрой, двумя серебряными нитями, подозрительным ходом под холмом и мысленным набором диверсионного отряда, а закончилась всё-таки стрелами, соснами и Катрионой, которая теперь знала несколько больше о том, почему выпущенная стрела не обязана разделять намерения стрелка. Для их семьи это можно было считать почти безупречным отдыхом. Никого не пришлось убивать, никто не исчез на триста лет, а из леса они вышли тем же числом, каким вошли.

В замке Райн первым делом избавился от лука, колчана и всего, что напоминало о военной подготовке добровольного специалиста по порче, поцеловал жену куда пришлось, и направился обратно к бумагам. Вот они-то никуда не исчезли. В отличие от людей, пресветлых и прочей живности, бумаги обладали отвратительной добродетелью терпения: можно было уйти на два часа или на два дня, а они всё равно дожидались хозяина ровно там, где он их оставил, причём за время отсутствия каким-то непостижимым образом размножались. Райн сел за стол, отодвинул в сторону уже просмотренное и некоторое время просто смотрел на оставшееся. Порох лежал сверху. Не сам, разумеется, его образец сейчас хранился там, где ему полагалось храниться, под присмотром и вдали от огня, а всё, что успели собрать вокруг истории с восточной батареей. Описи. Ключи. Имена тех, кто имел доступ. Старые записи после весенних стрельб. Отметки о переносе припасов. Райн потянул первый лист к себе. Три дурака всё ещё были предпочтительнее одного умного человека. Если порох действительно забыли, ошибка должна была иметь форму. Кто-то оставил меру после стрельб. Кто-то не внёс остаток. Кто-то принял пустое помещение, не проверив. Кто-то расписался под чужими словами.

Именно поэтому Райн не собирался искать виноватого с конца, начиная с мальчишки, который случайно нашёл то, чего там быть не должно. Надо было идти от последнего момента, когда порох совершенно законно находился на батарее, и дальше – запись за записью, рука за рукой. Если в конце получатся три дурака, он выругается, накажет, заставит переделать порядок учёта и забудет. Если линия окажется слишком аккуратной или, наоборот, оборвётся там, где оборваться не должна, придётся искать человека, который рассчитывал именно на то, что старое помещение никто не станет проверять. Он взял перо и на отдельном листе написал дату весенних стрельб. Ниже – имя старшего пушкаря. Потом кладовщика. Потом человека, принимавшего ключ. Так было проще. Любая путаница переставала быть путаницей, если разложить её на линии.

Рядом легли сведения о новых английских орудиях, и тут Райн невольно усмехнулся. Двенадцать тяжёлых железных кулеврин и полукулеврин, двести фламандских фитильных мушкетов, порох, свинец – королевская благодарность имела ту неприятную особенность, что требовала места, людей, навесов, телег, расчётов, обучения и ещё примерно сотни вещей, которыми почему-то должен был заниматься человек, совершивший ошибку и спасший королеву. Новые пушки следовало не просто принять. Для них требовалось заранее решить, какие позиции усиливать, где хранить запас, кому поручить расчёты и как устроить учёт так, чтобы через полгода очередной Александр не обнаружил под лестницей забытый бочонок.

Райн зачеркнул одну строку, написал рядом распоряжение провести полную сверку пороховых запасов не только по книгам, но и по факту, включая старые батареи, запасные помещения, башни и всё, что числилось пустым. Отдельно – ключи. Кто имеет, кто выдаёт, кто возвращает, где существует второй экземпляр. Не потому, что он уже видел заговор. Именно потому, что пока не видел и хотел сохранить такую возможность.
Следующим оказался док. Там всё было приятнее хотя бы потому, что железо в счётах обычно не исчезало таинственно под холм и не возвращалось лишённым жизненного опыта. Кузня пока существовала главным образом в виде расходов: камень, лес, уголь, мехи, наковальни, инструмент, место под склад железа, жильё мастера. Райн задержался на строке о мастере и вспомнил Эвана. Если тесть признает мальчишку настоящим кузнецом, а не человеком, который просто умеет убедительно махать молотом, вопрос частично решится. Не мастером всей кузни сразу, для этого девятнадцать лет и работа у дяди были слабой рекомендацией, но человеком, которого можно поставить рядом с опытным корабельным кузнецом и посмотреть, что из него получится. А вот с опытным корабельным кузнецом всё было хуже.

Райн сделал отметку: искать в Абердине и Данди. Потом подумал и добавил Лейт. Корабельное железо требовало человека, который понимал не только металл, но и море: скобы, цепи, якорные детали, крепёж, ремонт того, что нельзя просто отнести в обычную деревенскую кузню и сказать «почини». За доком пришли гавань, склады, жалованье гарнизону, два письма, требовавших ответа, и отчёт, из которого следовало, что овса почему-то израсходовали больше ожидаемого. Райн посмотрел на цифру, перевернул лист, поискал объяснение на обороте и не нашёл.
– Конечно, – пробормотал он. – Почему бы и нет.
Перо снова заскрипело. Овёс сам по себе его не тревожил. Тревожила разница. Любая разница была всего лишь вопросом, пока имела объяснение, и становилась интересной, когда объяснения не находилось. Дополнительные лошади? Больше людей? Ошибка меры? Цена? Воровство? Запись не туда? Через несколько строк он уже выписал рядом предыдущий расход и собирался найти старую ведомость, когда поймал себя на том, что улыбается. Жена ведь именно об этом говорила. Цифры, сводки, описи – привычно. Он посмотрел на гору бумаг, затем на свободное место рядом со своим локтем и представил, как совершенно невинно отдаёт жене половину. Но ведь она потом опять скажет, что ничем не занимается. Райн решительно придвинул бумаги обратно к себе. Не следовало поощрять безделье. И необоснованные капризы и нытьё.

Перо ещё немного поскребло по бумаге, поставило цифру в последней строке, и Райн откинулся на спинку кресла, разминая пальцы. С овсом всё оказалось скучно: две лишние лошади при гонце, потом ещё четыре дня держали в конюшне купеческих, а корм записали общей мерой. Никакого воровства, никакого заговора, даже приличной человеческой глупости – одно плохо сведённое число. Следовало бы радоваться. Вместо этого Райн некоторое время смотрел на ведомость с тем чувством лёгкого разочарования, какое испытываешь, обнаружив, что подозрительный шорох за дверью произвёл не убийца, а кошка. Потом перевёл взгляд на соседний стул, куда едва не сгрузил половину бумаг Катрионе, и снова усмехнулся. Жена, значит, ничем в замке не занимается. Бездельничает. Райн некоторое время ещё смотрел на свободное место рядом с локтем, куда едва не сгрузил половину ведомостей, и улыбался собственной мысли о Катином безделье, пока из неё совершенно неожиданно не выросло воспоминание о другой женщине. Той, которая ещё в начале этого месяца должна была стать его женой. Маргарита Дуглас. Старше его на пять лет, чопорная, сдержанная, набожная католичка, воспитанная именно для той жизни, которую ей собирались предложить Бойды вместе с браком.

Он не любил её, но и причин не любить не имел, они знали друг друга достаточно, чтобы предстоящая свадьба не казалась соединением совершенно чужих людей, и недостаточно, чтобы между ними возникло что-нибудь, способное помешать родовым расчётам. Маргарита понимала эти расчёты не хуже его самого. Знала, что должна будет войти в дом мужа, вести его хозяйство, принимать родню и гостей, помнить обязательства перед соседями, рожать детей, растить наследников и быть Бойдом настолько же всерьёз, насколько останется Дуглас. Она знала бы, где её место за столом, кому первой подать руку, кого принять, кого заставить ждать, сколько мяса должно уйти на большой стол, сколько эля – в людскую, когда созвать женщин рода, кому послать подарок после родов, кому – соболезнование после смерти, как принять родичей мужа и как не дать им понять, что они гостят уже шестую неделю. Знала бы, что жена Бойда должна рожать Бойдов, вести дом, хранить честь мужа и рода, помнить родство на три поколения дальше, чем хочется помнить самому мужу, и никогда не спрашивать, зачем ей всё это объясняют. Ей не пришлось бы объяснять. Наверное, они бы ужились. Возможно, даже хорошо. В их мире из куда худших исходных условий получались вполне счастливые браки, а у них по крайней мере не было взаимной неприязни, унижения или страха.

А потом Райн приехал в Лондон и встретил Катриону. Здесь память предлагала уже совсем другую насмешку над здравым смыслом, потому что Маргарита тогда была жива. Его брак никуда не делся, договорённости оставались договорённостями, будущее было достаточно ясно, а черноволосая зеленоглазая женщина, на которой вдруг начал слишком часто задерживаться взгляд, вдобавок сама была замужем. Ни одной разумной линии между ними вообще не существовало. Если смотреть на всё глазами человека, привыкшего к мере и геометрии, Катриона появилась за пределами чертежа – точкой, которой там не полагалось быть и которая поэтому не должна была ничего изменить. Только почему-то после её появления Райн всё чаще замечал уже не правильность старой фигуры, а то, насколько мало ему хочется идти по давно проведённой линии. Смерть Маргариты могла бы показаться жестокой развязкой этой задачи, если бы жизнь не обладала дурной привычкой немедленно усложнять всё, что только что упростила. Потому что Дугласы никуда не исчезли, нужда в союзе тоже, а у Маргариты имелась младшая сестра.

Джанет. Последний раз он видел её такой маленькой, что нынешние пятнадцать лет приходилось буквально приставлять к тому ребёнку умом. В памяти оставалась девчушка – рыжая, тоненькая, ещё совершенно не похожая на невесту, которую теперь могли всерьёз предложить взрослому мужчине. Наверняка она выросла. Конечно выросла, дурацкая мысль, дети обычно этим и занимаются, когда их годами не видишь. Ему могли рассказывать, что она стала красавицей, хорошо воспитана, знает всё, что положено знать молодой женщине её рода, но собственная память упрямо подсовывала малышку, и оттого сама мысль «жениться на Джанет» сперва звучала почти нелепо. Только для Дугласов, Бойдов и всей системы родовых браков никакой нелепости здесь не было. Ей пятнадцать – возраст уже брачный, она знатна, воспитана соответственно положению, союз сохраняется, линия продолжается. Через год или два никто вообще не вспомнит, что первоначально на её месте должна была стоять старшая сестра. Если бы он хотел прежде всего подходящую графиню, будущую хозяйку своего дома и мать наследников, Дугласы предлагали именно такую женщину – сначала Маргариту, а после её смерти Джанет. Последнюю он почти не знал, а потому не имел права ни приписывать ей Маргаритин характер, ни заранее объявлять скучной, холодной или безликой. Может статься, нынешняя Джанет оказалась бы весёлой, умной и дерзкой. Может – тихой. Может – упрямой настолько, что через месяц Портенкросс стоял бы на ушах. Райн понятия не имел. Знал только одно: её с детства готовили к миру, в котором он сам вырос. Ей не пришлось бы объяснять половину вещей, о которых Катриона сперва спрашивала «зачем?», а потом уже решала, нужны ли они вообще. Джанет знала бы шотландские обычаи не как любопытный предмет наблюдения, а как собственную жизнь, понимала бы обязанности женщины знатного рода, отношения между домом, роднёй и людьми на земле, и никто не удивился бы её происхождению, вере, прошлому или самому факту появления рядом с Бойдом.

Райн медленно положил перо. А ведь было бы проще. Мысль оказалась настолько очевидной, что он даже не стал от неё отмахиваться. С Джанет было бы проще. С Маргаритой – тоже, если бы та осталась жива. Не возникало бы удивительного «я замком не занимаюсь» после того, как она успевала влезть в счета, торговлю, людей, суд, лекарские дела, чужие беды и ещё чёрт знает куда, но при этом действительно не делала того, что жена шотландского лэрда обычно называла ведением дома. Маргарита делала бы. Джанет научилась бы. Одна из них наверняка знала бы, сколько льна положено выдать на простыни, когда резать скот к зиме и кто из женщин должен следить за кладовыми. Не пришлось бы однажды обнаруживать собственную жену режущей синее полотно на юбку просто потому, что ей захотелось юбку. Не то, чтобы это было плохо. В конце концов, графиня должна знать, как раскроить ткань, чтобы портные ее не обманули. Но…
Не поспешил ли он? Ответ был прост – поспешил. Тут даже спорить было не о чем. Нормальные браки между людьми его положения так не заключались. Их обсуждали, взвешивали, торговались за земли, приданое, права будущих детей, согласие родни, церковные препятствия и политическую пользу. Его собственный будущий брак именно так и существовал сначала с Маргаритой, потом почти неизбежно должен был перейти к Джанет. Всё было понятно. Надёжно. Разумно. А потом Райн увидел черноволосую зеленоглазую ведьму. Замужнюю, что особенно украшало разумность последующих решений. И решил, что нужна ему именно эта.

Он невольно улыбнулся, но улыбка быстро исчезла. Сегодня в лесу Катриона сама напомнила ему о цене его выбора, хотя говорила совсем о другом. Она не выросла здесь. Не впитала здешние порядки вместе с детством. Не считала обязанностью то, что Джанет считала бы обязанностью прежде, чем стала его женой. Катриона каждый раз должна была выбирать сама – понять, принять, отвергнуть, переделать под себя то, что переделывать было нельзя. С нею всё приходилось строить, а не просто продолжать. Вопрос «не поспешил ли?» впервые становился честным. Не потому, что Райн вдруг разлюбил Катриону или пожалел о ней, а именно потому, что мог позволить себе признать очевидное: он выбрал заведомо более трудный вариант, причём сделал это почти сразу, имея перед собой куда более простой и правильный путь. И самое неприятное заключалось в том, что никакого разумного оправдания у него тогда, пожалуй, не было.
Райн представил, как возвращается сегодня из леса с Джанет. Никакой пресветлой, возможно. Никакого зеркала и двух нитей. Никакого разговора о пустоте, отряде и цене риска. Может быть, прекрасная прогулка, приличествующая супругам. Потом жена занялась бы домом, он – бумагами. Вечером они встретились бы за столом. Разумная жизнь. Правильная. И от одной этой правильности ему стало тесно.
«Не нагулялся?»

Мысль о Джанет ещё некоторое время лежала перед Райном рядом с ведомостью об овсе, столь же неудобная именно потому, что никакой срочности в ней не было. Он мог рассматривать её спокойно, без необходимости защищать уже сделанный выбор от самого себя, и оттого получалось даже любопытно: Маргарита была разумной партией, после её смерти Джанет оставалась разумной партией, Катриона же разумной партией не была ни с какой стороны. Чужая, замужняя, ведьма, связанная с Англией куда теснее, чем ему следовало бы нравиться, не знающая шотландской жизни и, что хуже всего, не испытывающая ни малейшего благоговения перед вещами только потому, что их делали так последние триста лет. Он выбрал женщину, которая не подходила к приготовленному для неё месту, и теперь, сидя над счетами собственного замка, мог вполне честно спросить себя, не принял ли тогда внезапное, сильное желание за нечто большее. Не погнался ли просто за тем, что ослепительно выбивалось из всего знакомого, потому что после правильно расчерченной жизни Катриона показалась яркой до невозможности.

На подоконник снаружи села чайка. Она появилась с коротким хлопаньем крыльев, тяжело уселась на камень и замерла в оконном проёме – белая, толстая, наглая, с жёлтым клювом и круглыми глазами существа, совершенно уверенного, что весь Даннотар построен исключительно для удобства чаек. Райн посмотрел на неё. Чайка посмотрела на Райна, потом склонила голову набок и издала пронзительное, мерзкое:
– А-а-а-а!
Райн совершенно меланхолично достал пистоль, взвёл колесцо и выстрелил. Грохот в каменной комнате вышел такой, будто начался штурм. Чайку с подоконника сдуло внутрь вместе с несколькими белыми перьями, она шлёпнулась на пол возле стены, а Райн положил дымящийся пистоль поверх ведомости и, поморщившись от порохового дыма, снова посмотрел на цифры. В ушах звенело. Решение стрелять из пистоля в закрытой комнате теперь представлялось несколько менее удачным, чем мгновение назад, но всё-таки удачнее перспективы слушать чайку.

Дверь распахнулась почти сразу. Хэмиш ввалился внутрь без стука, с мечом в руке и тем выражением лица, которое обещало очень неприятную смерть человеку, решившему стрелять в его лэрда. Он одним взглядом охватил комнату: Райн цел, окно открыто, врагов нет, пистоль на столе, на полу птица. Напряжение исчезло так быстро, что осталось одно раздражение.
– Господи Иисусе, Райн.
– Чайка.
– Я вижу, что не архиепископ.
Хэмиш сунул меч обратно в ножны, подошёл к трупу, нагнулся и поднял птицу за крыло. Несколько секунд он смотрел на неё, потом на Райна, затем на бумаги, разложенные перед ним. Райн слишком хорошо знал этого человека, чтобы не заметить тот миг, когда простое раздражение сменилось пониманием. Хэмиш знал его с тех лет, когда Райн ещё не умел достаточно хорошо скрывать настроение, знал про Дугласов, про Маргариту и её смерть, знал, что после неё существовала младшая сестра, и, разумеется, прекрасно знал, кого Райн в итоге притащил в собственную жизнь вместо предусмотренной родом невесты. А главное –Хэмиш видел Катриону достаточно, чтобы без особого труда догадаться, какие именно мысли способны заставить совершенно здорового хозяина Даннотара среди бела дня расстрелять птицу из пистоля над хозяйственными счетами. Он медленно поднял чайку повыше, словно предъявлял вещественное доказательство.

– Так, – протянул Хэмиш.– Значит, вот до чего дошло.
Райн опёрся щекой о кулак.
– Она орала.
– Конечно. И ты, известный своей тонкой душевной организацией, не выдержал.
Хэмиш подошёл к столу, всё ещё держа мёртвую птицу за крыло, и теперь уже откровенно рассматривал Райна. Потом его взгляд остановился на лице, и угол рта медленно пополз вверх.
– Дай-ка угадаю. Ты сидел здесь, считал овёс, потом вспомнил Маргариту, потом вспомнил маленькую Джанет, которая теперь, говорят, уже совсем не маленькая, а потом посмотрел на свою жену мысленным взором и решил наконец спросить себя, какого чёрта ты вообще натворил.
Райн поднял бровь.
– Ты слишком много обо мне знаешь.
– Я тебя слишком давно знаю. Это хуже.
Хэмиш бросил чайку на край свободной скамьи, но уходить явно не собирался. Напротив, устроился напротив стола, упёр ладони в столешницу и некоторое время молча наслаждался редчайшим зрелищем: Ранульф Бойд сомневался в собственном браке не потому, что брак был плох, а потому, что внезапно вспомнил о существовании здравого смысла.

– Ну и? – наконец спросил он. – Не погнался ли наш Райн за ярким павлином, потому что тот распустил хвост перед самым носом, а потом, когда притащил добычу домой и рассмотрел как следует, обнаружил, что поймал обыкновенную глупенькую тетёрку?
Райн очень медленно поднял на него глаза. Хэмиш выдержал взгляд. Более того – улыбнулся шире. Райн перевёл взгляд на пистоль.
– Он разряжен, – немедленно заметил Хэмиш. – А второй лежит в спальне. Я успею убежать.
И вот теперь Райн всё-таки усмехнулся, хотя вопрос попал куда точнее, чем ему хотелось признавать. Не «не любит ли он Катриону» – до такой нелепости Хэмиш бы не опустился. И даже не «жалеет ли». Хэмиш спрашивал ровно о том, о чём Райн думал сам: не ослепило ли его тогда необычное. Не принял ли он чуждость за глубину, непохожесть – за достоинство, а собственное желание обладать этой женщиной – за достаточную причину связать с ней всю оставшуюся жизнь.
– Павлин, значит.
– Очень яркий, – серьёзно подтвердил Хэмиш. – Черноволосый, зеленоглазый, колдовской. Весь Лондон, небось, сиял хуже. А теперь выясняется, что павлин не знает половины наших обычаев, хозяйством заниматься не желает, задаёт вопросы, когда нормальный человек уже понял, что лучше не спрашивать, и вместо того, чтобы чинно сидеть возле очага, записывается к тебе в диверсанты.
Он немного подумал и добавил:
– Да. Тетёрка.
— Я передам ей всё дословно, — пообещал Райн с такой спокойной доброжелательностью, что Хэмиш перестал улыбаться.

Несколько мгновений они молча смотрели друг на друга. Потом Хэмиш осторожно опустил чайку на край скамьи и, видимо, впервые оценил положение не с точки зрения удачной шутки, а с точки зрения собственного дальнейшего здоровья.
–  Не передашь. Ты всё-таки мой лэрд, а у лэрда имеются обязанности перед людьми. Например, не отдавать верного слугу ведьме после того, как сам же позволил ему говорить правду. Я, между прочим, твоему роду служу дольше, чем ты умеешь бриться, и вообще тебя помню вот таким, – он показал ладонью где-то на уровне собственного бедра, немедленно преувеличив разницу в возрасте до совершенно неприличной, – так что имею право иногда спасать тебя от самого себя.
Райн посмотрел на указанную высоту, потом на Хэмиша.
– Ты старше меня на пять лет. Если в пять ты уже носил меня на руках, отец явно слишком многого от тебя требовал.
– Не мешай хорошей истории мелкими подробностями, – отмахнулся Хэмиш и наконец уселся напротив, потому что стало ясно: стрелять в него Райн пока не собирается. – И вообще речь не обо мне. Я про другое спрашиваю. Ты ведь не сидишь здесь и не думаешь, что Катриона тебе разонравилась. Даже ты не настолько глуп. Ты думаешь, что с другой было бы проще, а это совсем не одно и то же. Маргарита знала бы, что делать, потому что её этому учили всю жизнь. Джанет тоже учат. Что из неё выросло, мы оба толком не знаем – я её тоже помню мелкой, но Дугласы уж наверняка постарались, чтобы девочка умела быть Дуглас. А твоя ведьма умеет быть только собой, и, судя по тому, что я успел увидеть, это занятие отнимает у неё всё свободное время.

Вот теперь Райн рассмеялся, потому что последняя фраза оказалась неожиданно точной, и Хэмиш, удовлетворённый попаданием, подался вперёд, опираясь предплечьями о стол.
– Так что ты сперва реши, о чём жалеешь. Если о Маргарите – это одно. Если хочешь жениться на Джанет – поздновато, придётся сперва объяснить нынешней жене, куда она должна подеваться, и я при этом разговоре присутствовать не намерен. А если ты просто впервые сообразил, что выбрал женщину, которая не была для тебя приготовлена, – поздравляю. Это мы все поняли несколько раньше. Ты мог взять Дуглас и получить жену, которую с детства учили подходить мужчине вроде тебя. Вместо этого ты сам полез за той, которая вообще ни к кому подходить не собиралась. А теперь сидишь, стреляешь в чаек и удивляешься, что приходится подгонять жизнь под жену, а не жену под жизнь.
Хэмиш покосился на несчастную птицу и добавил уже почти сочувственно:
– Так что чайку ты зря. Она в твоём браке вообще ни в чём не виновата.
Он устроился удобнее, посмотрел на Райна с тем выражением добросовестной заботы, которое у него всегда предшествовало особенно тяжёлому оскорблению, и, помолчав ровно столько, чтобы хозяин успел оценить дурное предзнаменование, продолжил:
– Хотя знаешь, я, пожалуй, зря смеюсь. Вопрос-то серьёзный. Может, тебе и вправду стоит развестись, пока не поздно. Сейчас ещё можно всё устроить сравнительно чисто: детей у вас пока нет, если не считать того, который ещё не успел родиться и потому возражения высказать не сможет, прожили вместе всего ничего, половина людей до сих пор не поняла, откуда вообще взялась твоя жена. Даннотар оставь ей. Целиком. Пусть играет. Она замок любит, замок, кажется, тоже уже смирился. Будет судить свиней, знакомиться в лесу с пресветлыми, заводить ведьмовские экосистемы и объяснять всем вокруг, что хозяйством совершенно не занимается. А ты наконец соберёшь вещи и поедешь домой.

Последнее слово Хэмиш произнёс без всякой насмешки, и оттого оно неожиданно прозвучало весомее всего остального. Райн чуть прищурился, но перебивать не стал, потому что уже понял: Хэмиш не просто дразнит его сомнения насчёт брака. Тот сейчас с наслаждением строил для него другую жизнь, и чем дальше, тем привлекательнее собирался её сделать.
– Именно домой, – подтвердил Хэмиш, заметив взгляд. – К отцу. И для начала выспишься. Не до полудня один раз, а как человек: неделю, если понадобится. Будешь есть, спать, гулять, ничего не спасать и ни в кого не стрелять, особенно в птиц. Пусть Роб посмотрит на тебя и решит, что ещё осталось чинить после дряни, которую ты за последнее время собрал на собственную голову. Заодно расскажешь ему об этих клятых зеркалах и скажешь: «Отец, ты михаилит, умный человек и вообще родил меня, разберись, пожалуйста». Очень полезные слова. Ты почему-то ими почти не пользуешься.

Райн молча смотрел на него поверх сложенных пальцев, и Хэмиш, окончательно убедившись, что его пока не выгоняют, продолжил уже обстоятельно, словно действительно составлял для лэрда план восстановления после неудачного брака. Сначала отдых, непременно долгий, потому что принимать вторую жену сразу после первой – дурная привычка, особенно если первая ещё жива, здорова и наверняка способна проклясть весь свадебный поезд. Потом следовало вообще уехать из Шотландии, чтобы в голову перестали лезть Дугласы, Бойды, королевы, земли, наследники и прочие вещи, которые заставляют мужчину путать собственное желание с семейной необходимостью.
– В Венецию сходи, – предложил Хэмиш. – Ты же её любишь. Сядешь возле воды, напьёшься хорошего вина, посмотришь на красивых женщин, вспомнишь, что на свете существуют города, где никто не знает, что ты Северный Волк, и хоть месяц поживёшь так, будто тебе не надо каждое утро решать, кого сегодня спасать от кого. Может, даже заведёшь любовницу. Итальянку. Лучше сразу две, чтобы наверняка убедиться, что черноволосые женщины вообще были ошибкой, а не одна конкретная.

Райн медленно улыбнулся, но Хэмиш лишь махнул мёртвой чайкой, не позволяя сбить себя с мысли.
– А уже потом вернёшься и подумаешь о жене. Только на этот раз без ведьм, замужних женщин, английских королев. Возьмёшь свою. Шотландку. Из хорошего рода, которую с детства учили понимать, за кого именно её однажды выдадут и что от неё потребуется. Не обязательно Джанет, если тебя смущает, что ты помнишь её сопливой мелюзгой, мало ли у нас девиц? Найдём постарше, красивую, здоровую, неглупую, с хорошим приданым и роднёй, которую не захочется перебить в первый же месяц. И такую, которая, услышав «Бойд», не начнёт разглядывать тебя как любопытную разновидность местного зверя и спрашивать, что это означает.
Хэмиш наконец бросил чайку обратно на скамью и вытер пальцы о край собственного тартана, а когда заговорил снова, насмешки в его голосе стало меньше. Именно поэтому Райн теперь слушал особенно внимательно: под издевательством обнаружилось нечто, что Хэмиш, возможно, думал уже не первый день.
– Такую, которая будет гордиться, что её муж – Бойд. Не потому, что у тебя красивое имя, большой замок и королева навешала на тебя титулов, пока ты не успел увернуться. И не как девчонка гордится новым ожерельем: смотрите, что мне досталось. Нет. Пусть здраво понимает, чем именно гордится. Что Бойд – это не только земли, люди, деньги и место возле короля, когда королю от тебя что-нибудь нужно. Это род, который помнит слишком многое. Это родня, которая явится без приглашения и останется, если потребуется. Это обязанности перед людьми, которых ты можешь вообще не знать по имени, но они знают твоё. Это необходимость иногда вставать и ехать туда, куда совсем не хочется, потому что там пролилась кровь твоих. Это враги, которых ты получаешь вместе с мужем, и долги, которые возникли до рождения твоего деда. Это дети, которых придётся растить Бойдами, а не просто своими детьми. Это необходимость понимать, почему муж иногда говорит: «Так надо для рода», – и не требовать каждый раз сначала доказать это на трёх листах с печатями.

Райн перестал улыбаться. Не потому, что Хэмиш попал в больное место, а потому, что за всей этой чудовищно разросшейся шуткой наконец проступил настоящий вопрос. Катриона любила его – в этом он как раз не сомневался. Любила человека, которого знала как Райна, со всеми его дурными привычками, мертвецами, дорогами, мечами и совершенно необъяснимой способностью возвращаться домой в таком состоянии, что требовался лекарь. Но Бойд был больше одного Райна. Сам Райн мог сколько угодно презирать пустое бахвальство родом, однако принадлежность к нему не снималась вместе с тартаном и не оставалась за дверью спальни. Она означала обязательства, память, землю, людей и решения, которые однажды коснутся их ребёнка независимо от того, понравится это Катрионе или нет. Хэмиш видел, что веселье исчезло, но останавливаться именно теперь не собирался.
– Вот и подумай, – сказал он уже гораздо тише. – Тебе ведь нужна не только женщина, которая любит тебя. Тебе нужна та, которая однажды посмотрит на вашего сына и будет горда не вопреки тому, что он Бойд, и не потому, что это забавная местная традиция его отца, а потому, что понимает, что именно ему досталось вместе с именем. Которая не станет всю жизнь стоять рядом с вашим родом как умная, добрая, любимая чужестранка, которой каждый обычай приходится сперва переводить. Может, твоя ведьма сумеет. Я не говорю, что нет. Только ты ведь женился прежде, чем успел это узнать.
Он помолчал, глядя на Райна, и только теперь прежняя ухмылка начала медленно возвращаться.
– Поэтому мой совет остаётся прежним: Даннотар – тетёрке, проблемы – Робу, тебя – в постель, потом в Венецию. А там через год посмотрим. Вдруг выяснится, что ты вообще прекрасно живёшь без жены и все наши беды были оттого, что тебе однажды позволили выбирать самому.
Хэмиш перевёл взгляд на чайку, подумал и добавил с безупречной серьёзностью:
– Только птиц там не стреляй. Венецианцы могут не понять.

Райн тяжело вздохнул, подтянул к себе ближайший лист, словно собирался всё-таки вернуться к работе, посмотрел на две строчки, не понял ни одной и медленно опустил перо. Потом положил локти на стол, уронил голову на сложенные руки и замер. В таком положении было удивительно удобно не быть ни графом Портенкроссом, ни Северным Волком, ни Бойдом вообще, а просто человеком, которому только что предложили чрезвычайно разумный способ решить добрую половину его затруднений: отдать жене замок, самого себя – отцу, зеркала – туда же, выспаться, уехать в любимую Венецию и какое-то время не принимать решений, способных определить следующие двадцать лет жизни.

Хуже всего было то, что совет и впрямь был хорош. Хэмиш не предлагал ему бросить Катриону ради рыжей пятнадцатилетней девочки, которую Райн помнил ребёнком, и даже развод, если содрать с разговора всю издёвку, был здесь не главным. Он предлагал остановиться. Именно то, чего Райн не сделал ни разу с тех пор, как приехал в Лондон. Не выбирать новую жену завтра, не бросаться исправлять одну поспешность другой, не превращать Маргаритину смерть в повод немедленно ухватиться за Джанет, а Катриону – в ошибку, которую надлежит столь же быстро вычеркнуть. Просто выйти из всей этой геометрии, в которой одна линия накладывалась на другую быстрее, чем он успевал понять рисунок. Домой к отцу – по-настоящему домой, туда, где можно наконец позволить кому-то старше и умнее некоторое время отвечать за мир вместо него. Рассказать всё, что успел натворить, отцу и, пожалуй, впервые за очень долгое время не помогать ему искать решение. Спать столько, сколько захочется. Есть. Тренироваться. Молчать. Потом Венеция – Господи, одна мысль о ней отозвалась почти физической тоской: вода под каменными домами, тёплый воздух, лодки, крики с причалов, вино, запах моря и города, который Райн любил именно за то, что тот никогда не требовал от него быть дома. Там можно было исчезнуть среди людей, которым решительно всё равно, кого Бойд должен взять в жёны, сколько пушек подарила ему английская королева и что собирается вылезти из очередного зеркала.

Можно было даже представить, как через несколько месяцев он возвращается другим – выспавшимся, успокоившимся, снова способным различать собственные желания и тот лихорадочный бег, в который превратилась жизнь. И уже тогда действительно посмотреть на женщин своего круга не как на имена в брачной ведомости, а как на возможных спутниц жизни. Не обязательно на Джанет, Хэмиш тут был прав. Шотландия не исчерпывалась одной младшей Дуглас. Найдётся девушка постарше, из хорошего рода, воспитанная в тех же понятиях, что и он, понимающая без перевода, что значит стать женой Бойда. Не восторженная именем – этого Райн как раз не хотел, а знающая его цену. Гордая им настолько же, насколько готовая нести его тяжесть. Та, для которой его род не будет очередной диковиной, требующей изучения, а станет продолжением собственного мира. Возможно, с такой женщиной было бы спокойно. Возможно, даже счастливо. Райн ещё глубже зарылся лицом в руки. И вот здесь прекрасный совет Хэмиша начинал разваливаться. Потому что для начала следовало развестись. Не с отвлечённой «неподходящей женой», которую можно было мысленно поставить рядом с подходящей и сравнить преимущества. С Катрионой. Нужно было найти её – возможно, сейчас она опять резала синее полотно, разговаривала с кем-нибудь на кухне или уже успела обнаружить новое занятие, которое совершенно не считала делом, посадить напротив и сказать, что он поторопился. Что всё случилось слишком быстро. Что он любит её, но, кажется, следовало подумать прежде, чем жениться. Что ребёнок, которого она носит, останется его ребёнком и Бойдом, разумеется, что Даннотар он оставит ей, денег будет сколько потребуется, защиты – тоже, никто никогда не посмеет назвать её брошенной или обездоленной. Всё можно устроить достойно. Разумно. Даже щедро. А потом надо будет встать и уйти. Вот на этом месте воображение Райна почему-то переставало работать.

Он попытался ещё раз, уже почти упрямо, как проверял неудобный приём с мечом: не нравится первое движение – повтори медленно и найди, где ошибка. Вот Катриона сидит напротив. Вот он произносит всё необходимое. Вот снимает с себя её руки. Вот выходит из комнаты. Вот спускается по лестнице. Вот садится на коня. Вот Даннотар остаётся позади, и вместе с ним остаётся женщина, которая больше не его жена. Дальше не было ничего. Не потому, что он не мог представить Венецию. Венецию как раз мог. Не мог понять, зачем ему туда ехать после этого.
Райн издал в собственные рукава какой-то невнятный звук, очень похожий на ругательство, и Хэмиш, к его чести, не вмешался. Вероятно, наслаждался зрелищем. Пусть. Заслужил. Совет оставался хорош всем. Более того, Райн вполне мог признать, что если бы Хэмиш дал его в тот день, когда Маргарита умерла, – до свадьбы, до обещаний, до ребёнка, следовало бы послушаться. Остановиться. Не жениться немедленно на женщине, которую он знал непозволительно мало. Уехать к отцу. Переждать. Проверить себя расстоянием. Дать Катрионе время разобраться с собственной жизнью, а себе – понять, хочет ли он её саму или просто ослеплён тем, насколько она не похожа ни на одну женщину, приготовленную для него его миром. Тогда это был бы превосходный совет. Только Хэмиш опоздал.

Или Райн опоздал его понять. Потому что теперь существовал один совершенно мерзкий факт, которого не было в начале месяца: Райн уже знал, каково просыпаться и первым движением искать рядом Катриону. Знал, как она смеётся именно с ним, как сердится, как устает, как замолкает, когда мысли уходят глубже слов. Знал её руки, запах волос, тяжесть её головы на плече, её совершенно непредсказуемую способность превратить обычный день в нечто, чего он утром не мог вообразить. Уже успел впустить её туда, куда никакую Маргариту, никакую Джанет и никакую правильно воспитанную шотландскую девушку невозможно было поставить простым решением разума. И хуже всего – там уже был их ребёнок. Пока крошечный, невидимый, почти отвлечённый для всех остальных, но для Райна каким-то образом совершенно настоящий.
Можно было развестись с женой. Нельзя было развестись с собственной жизнью и вернуться на несколько недель назад, чтобы выбрать заново, ничего не зная о первом выборе. Райн наконец повернул голову, не поднимая её с рук, и посмотрел на Хэмиша одним глазом. Вид у него при этом наверняка был совершенно жалкий, что раздражало отдельно.
– Совет великолепный, – пробормотал он. – Особенно Венеция. Я уже почти вижу вино.
Он помолчал, снова уткнулся лбом в руки и после долгой паузы договорил гораздо тише, без прежней насмешки:
– Только, кажется, давать его надо было до того, как я понял, что без этой женщины никуда ехать не хочу.

Райн не поднял головы. Слова прозвучали почти смешно  и ещё вчера, пожалуй, этого ему хватило бы. Он усмехнулся бы, Хэмиш сказал какую-нибудь гадость, на том разговор и закончился бы, потому что любовь казалась достаточным ответом на любой вопрос о браке. Сегодня почему-то не казалась. Он любил Катю – здесь сомнения не было вовсе, и именно поэтому так легко было спрятаться за этим знанием, объявить всё остальное мелочами, которые они со временем утрясут, и больше не думать. Только Хэмиш, сам того желая или нет, задал вопрос несколько иной. Не хочет ли Райн жить без неё? Нет. Хочет ли другую женщину? Тоже нет. А счастлив ли он с той, которую выбрал?
Райн медленно выдохнул в сложенные руки и закрыл глаза. Сегодня ответ почему-то не приходил. Не «нет». Если бы ответом было простое «нет», всё оказалось бы даже легче. Несчастье можно было назвать, найти его причину и что-нибудь с ней сделать, Райн вообще предпочитал неприятности, которые имели форму, направление и уязвимое место. Но стоило попытаться честно сказать себе «я счастлив», как внутри немедленно возникало сопротивление, и оттого он лежал теперь над собственными бумагами, слушал, как потрескивает фитиль погасшей свечи, как снаружи орёт какая-то родственница покойной чайки, и впервые не торопился выдать желаемое за ответ. Последние недели были счастливыми? Иногда – до невозможности. Было утро, был её живот под его ладонью, был ещё не родившийся ребёнок, было неожиданное и почти пугающее чувство собственного дома, которое почему-то оказалось связано не с Даннотаром, не с землями и даже не с Бойдами, а с одной конкретной женщиной. Были разговоры, после которых хотелось продолжать их до рассвета, её ум, её смешное удивление перед вещами, которые для него были обыкновенны, её способность увидеть знакомое под таким углом, что оно переставало быть знакомым. Всё это было правдой, и никакое сегодняшнее сомнение не могло сделать эту правду меньше.
Но была и другая. Райн наконец поднял голову, провёл ладонями по лицу и остался сидеть, упираясь локтями в стол. Он слишком устал за последнее время, чтобы сразу понять, где кончается усталость и начинается брак, слишком многое произошло слишком быстро, чтобы отделить одно от другого. Он женился почти на бегу, получил жену, ребёнка, новые обязательства, новые земли, новые титулы, королевскую благодарность, пулю в спину, зеркала, дороги, мертвецов и ещё десяток вещей, каждая из которых в отдельности дала бы человеку достаточно материала для нескольких месяцев размышлений. Возможно, Хэмиш был прав хотя бы в одном: ему действительно следовало когда-нибудь просто выспаться, прежде чем выносить приговор собственной жизни.
И всё же дело было не только в усталости. Это Райн тоже понимал. Катриона вошла в его мир, но ещё не стала частью всего его мира. Она любила его, однако любила ли то, частью чего он являлся, Райн не знал. Не титул, не Даннотар, не смешное Северный Волк, не возможность распоряжаться деньгами и задавать неудобные вопросы в суде, а Бойдов со всем грузом, который Хэмиш только что перечислил. Катриона могла уважать его верность роду и одновременно оставаться человеком, для которого сам род был чем-то внешним, Райновым, а не своим. Может быть, это изменится. Может быть, не должно меняться вовсе. Райн и сам не был уверен, имеет ли право хотеть от неё именно этого, если женился на женщине, прекрасно зная, что она пришла из совершенно другого мира.
И ведь обратная сторона существовала тоже. Он хотел Катриону именно потому, что она была Катенькой, а теперь временами ловил себя на желании, чтобы в тех местах, где её непохожесть становилась неудобной, она вдруг оказалась немного больше похожа на Маргариту Дуглас. Знала без объяснений. Принимала без разбора. Считала естественным то, что естественно ему. Не требовала переводить целую страну, род и жизнь на язык, которого между ними ещё не существовало. Это было несправедливо. Нельзя выбрать чужую, необычную женщину именно за то, что она чужая и необычная, а потом обижаться, что дома она не превратилась в правильно воспитанную шотландскую леди. Райн долго смотрел на Хэмиша и наконец тихо сказал:
– Не знаю.
Никакой шутки вслед не последовало, и уже одно это, вероятно, сказало Хэмишу больше самого ответа. Райн потёр переносицу, поискал слова и продолжил, не отводя взгляда:
– Люблю ли её – знаю. Хочу ли оставить – нет. Хочу ли другую – тоже нет. Если сейчас поставить передо мной Джанет, Маргариту воскресить каким-нибудь особенно мерзким чудом и ещё двадцать самых подходящих девиц Шотландии выстроить вдоль стены, я всё равно пойду искать Катриону. Тут как раз всё просто. А счастлив ли я?.. Сегодня, Хэмиш, не знаю. Сегодня совру, если скажу, что да.
Признание оказалось неприятным, но после него почему-то стало легче дышать. Не хорошо – именно легче. Райн посмотрел на мёртвую чайку, на пистоль, на бумаги, которые ещё час назад казались вполне достойной неприятностью на остаток дня, и невесело усмехнулся.
– Может, завтра буду знать. Может, через месяц. Может, я просто устал настолько, что начал измерять счастье посреди дня над ведомостью овса после разговора с человеком, который предложил подарить мою жену Даннотару и отправить меня лечиться в Венецию. Не самые чистые условия для опыта.
Он снова опустил взгляд, но теперь уже не прятал лицо в руках.

– Только не надо сейчас объяснять мне, что это значит. Я сам пока не знаю, что значит. И разводиться сегодня тоже не пойду. Это, пожалуй, единственное разумное решение, которое способен принять совершенно уверенно.
Райн помолчал, а потом добавил уже тише, скорее себе, чем Хэмишу:
– Странная штука. Я совершенно уверен, что люблю свою жену. Совершенно уверен, что не хочу её терять. И впервые не уверен, что этого достаточно, чтобы быть счастливым в браке.
Мысль его действительно напугала. Не настолько, чтобы бежать от неё, но достаточно, чтобы больше не смеяться. И была ещё одна мысль, до которой Райн до сих пор старательно не добирался. Не потому, что забыл. Такое как раз не забывалось. Просто до сих пор вопрос не имел никакой практической пользы: Катриона была его женой, ребёнок рос в ней, он уже положил ладонь на ещё совершенно плоский живот и однажды внутри себя назвал того, кто там был, своим. После этого считать дни казалось почти мелочным. Но сегодня он зачем-то считал всё остальное – Маргариту, Джанет, поспешность свадьбы, собственное счастье, и потому старая арифметика сама вылезла из угла, куда он её загнал. По срокам ребёнок мог быть не его, Никиты.

Райн не пошевелился, только взгляд его медленно ушёл от Хэмиша к окну, где на камне ещё оставалось несколько белых перьев. Никакой новой правды в этом не было. Он знал достаточно о времени, когда Катриона ещё жила с первым мужем, знал, когда появилась рядом с ним, знал, насколько ранним оставался срок, и никогда не обладал той уверенностью, которую мужчинам вообще нравится изображать в делах, происходящих внутри женского тела. Можно было считать. Можно было надеяться. Можно было слушать ведьм, пророчества и догадки. Но честный ответ оставался прежним: возможно, его. Возможно, Никиты. И если бы дело касалось чужой женщины, Райн сам посмеялся бы над человеком, который пытался извлечь достоверность из нескольких дней там, где её просто не было.
Он снова опустил голову на руки, но теперь уже медленно, без прежней почти комической обречённости, и Хэмиш, видимо, почувствовал перемену, потому что не стал немедленно продолжать издевательство. Некоторое время Райн просто сидел, чувствуя под лбом собственные пальцы, и с неожиданной ясностью понял, насколько многое успел построить поверх одного «может быть». Сын. Наследник. Земли, которые Елизавета уже подарила ещё не родившемуся мальчику. Его собственная рука на животе. Разговоры о том, кого ребёнок будет считать роднёй, чему его станет учить Беван, как отец посмотрит на внука. Даже сегодняшняя осторожность в лесу – «Катриона и ребёнок», словно это уже была одна из неподвижных точек его мира. Он ни разу не позволил себе всерьёз поставить рядом другое имя.

А ведь следовало. Не для того, чтобы оттолкнуть ребёнка. Вот тут внутри почти сразу возникло твёрдое сопротивление. Младенец ни в чём не виноват и ничего у него не просил. Если Райн останется с Катрионой, если ребёнок родится в его доме и будет расти у него на руках, какая разница, чья кровь дала ему начало? Разница была, конечно была, и лгать самому себе Райн не собирался. Для наследования она могла оказаться огромной. Для Бойдов – тоже. Для земель, титулов, английского дара, для людей, которые однажды будут присягать этому ребёнку, вопрос крови вовсе не являлся сентиментальной мелочью. Но для самого Райна существовала другая мера: если он однажды возьмёт младенца на руки и скажет «мой», то никакой мёртвый или живой Никита уже не сможет сделать его не своим.
Только сейчас ребёнок ещё не родился, а Райн сидел именно перед тем вопросом, от которого всё утро пытался отвернуться: не о том, сможет ли он принять чужого ребёнка, а о том, сколько решений он успел принять прежде, чем вообще успел понять, чего хочет. Он поднял голову не сразу. Когда всё-таки поднял, лицо у него было усталым, и Хэмиш впервые за весь разговор не получил даже намёка на улыбку.

– И ведь ещё мелкий может быть не мой.
Произнести это вслух оказалось страннее, чем думать. Райн потёр ладонью затылок, отвёл взгляд и продолжил уже ровнее:
– По срокам может быть Никитин. Я это знал. Просто решил, что мне всё равно, раньше, чем успел проверить, действительно ли мне всё равно.
Хэмиш молчал, и Райн был ему за это благодарен. Сейчас он не хотел ни утешения, ни немедленного «какая разница, ты его вырастишь», потому что такую мысль прекрасно мог произвести самостоятельно. Разница была не в ребёнке. Ребёнок ничего не сделал. Разница была в нём самом и в том бешеном темпе, с которым он за последние недели превращал желания в решения, решения – в клятвы, а клятвы – в устройство всей дальнейшей жизни.
– Вот поэтому я и не могу сегодня сказать тебе, что счастлив, – произнёс он после долгого молчания. – Не потому, что несчастлив. Я этого тоже сказать не могу. А потому, что впервые остановился и посмотрел, сколько всего я успел принять как решённое, даже не дав себе времени спросить, устраивает ли меня решение. Женился. Буду отцом. Ребёнок мой. Даннотар – наш дом. Всё. Точки поставлены. И каждая по отдельности мне нравилась настолько, что я не посмотрел на рисунок целиком.
Он провёл пальцами по волосам и наконец посмотрел на Хэмиша прямо.
– А теперь смотрю. И, сука, не знаю, нравится ли мне всё, что вижу.

Райн ничего не сказал, лишь слегка склонил голову, предлагая продолжать, и Малькольм, видимо, принял молчание за разрешение.
– Мы сперва тоже думали – скотина есть скотина, мало ли что бывает. Только всё началось после того дня, как бантиэрна пришла к старому камню у ручья. Она там одна была. Элис видела. Стояла возле камня, руками его трогала и говорила что-то, только слов разобрать нельзя было. А после велела детям туда не ходить. Сказала, чтобы вообще никто камень не трогал и землю возле него не копал. На другой день началось с молока, потом кобыла, потом куры. А позавчера Томас всё-таки пошёл к камню посмотреть и увидел...
Малькольм замолчал, и на этот раз Райн не стал подталкивать его даже взглядом. Мужчина облизнул пересохшие губы и закончил:
– Следы вокруг него. Босые. Маленькие, будто женские. Из земли к камню идут. А от камня – нет.

Теперь в зале стало совсем тихо. Малькольм выпрямился, словно самое трудное уже произнёс, и голос его неожиданно окреп.
– Потому мы и говорим: не простое это колдовство. Поганое. Жена ваша – ведьма, это все знают, и мы не затем пришли жаловаться, что она ведьма. Не наше дело, коли вы взяли ведьму в жёны и церковь брак признала. Но если ведьма портит скот, кладёт что-то у порогов и зовёт к нашим дворам то, что ходит босыми ногами из-под земли, тогда это уже наше дело. Мы живём на вашей земле, ваша светлость. Вам служим и вам платим. Потому у вас и спрашиваем правосудия.
Последнее он произнёс почти вызывающе – не дерзко, но уже без прежней робости,  и замолчал, крепко держа измятую шапку обеими руками. Райн не ответил сразу. Теперь крестьяне выглядели уже не сборищем дурней, которые увидели кислое молоко и вспомнили о новой хозяйке-ведьме. Половина перечисленного могла оказаться обычной деревенской бедой, другая половина – страхом, который научился связывать случайности в одну цепь. Но камень Катя действительно могла найти. Запретить к нему подходить – тоже. А маленькие босые следы, которые шли из земли и нигде не возвращались, были как раз той подробностью, после которой Райн предпочитал сначала посмотреть сам и только потом смеяться. И особенно ему не понравилось, что крестьянин не потребовал наказать ведьму за само ведьмовство. Он требовал ответить за последствия. Это было обвинение, которое следовало судить всерьёз.

Вот только Катриона этого не делала. Райн знал это не как муж, склонный верить жене, и даже не как человек, достаточно хорошо знакомый с её привычками, чтобы отличить возможную Катину выходку от невозможной. У неё было куда лучшее оправдание – время. Последние дни она почти безотрывно находилась рядом с ним. Он мог восстановить их не по ощущениям, а по часам: Лондон, возвращение, Даннотар, их комнаты, трапезная, судный день, разговоры, бумаги, лес. Даже сегодняшнюю прогулку они совершили вместе, и когда Катя отходила от него на несколько шагов, это происходило у него на глазах. Для того чтобы побывать у старого камня за ручьём, запретить детям к нему подходить, а затем каким-то образом успеть вернуться незамеченной, ей пришлось бы не просто солгать мужу – пришлось бы раздвоиться. Это, впрочем, применительно к ведьме не звучало столь успокоительно, как хотелось бы.

Райн чуть прищурился. Если бы Малькольм заявил лишь о прокисшем молоке и дохлых курах, дело можно было бы закончить довольно быстро: Катриона не могла быть там в указанное время, следовательно, причинную связь крестьяне построили из страха и совпадений. Но Элис видела бантиэрну у камня. Видела достаточно хорошо, чтобы узнать хозяйку Даннотара. Женщина, которую она приняла за Катю, трогала камень, что-то говорила и от имени Катрионы велела детям держаться подальше. Это уже не случайность. Кто-то либо выглядел как его жена, либо заставил свидетеля увидеть его жену, либо действительно являлся ею каким-то способом, о котором Райн пока не знал. Последний вариант он не собирался отметать только потому, что был неудобен: жена умела достаточно странных вещей. Но прежде следовало проверить простейшую линию. Он немного подался вперёд, положив предплечье на подлокотник, и заговорил всё так же спокойно:
– Хорошо, Малькольм Мак-Рори. Ты сделал правильно, что пришёл сюда, и никто из вас не будет наказан за то, что потребовал суда над моей женой. Даже если выяснится, что вы ошиблись. Ошибка и ложь – разные вещи, а пока я не слышал от тебя ничего, что счёл бы ложью. Но теперь мне нужны не выводы. Выводы я сделаю сам. Мне нужны дни и часы.
Он перевёл взгляд на женщину, которую Малькольм назвал Элис, но обращался пока всё ещё к нему, чтобы не разрушать порядок показаний.
– Ты сказал: после того дня, как бантиэрна была у камня. Какого дня? Не «недавно», не «на той неделе». Вспомни точно. Что в тот день делали в поле, был ли рынок, кто уезжал, кто возвращался, была ли служба. И когда Элис её видела – утром, в полдень, под вечер? Мне нужно время настолько точно, насколько вы способны его дать.
Малькольм нахмурился, оглянулся на своих, и там сразу началось тихое движение: люди стали переглядываться, одна женщина что-то прошептала другой, Дункан поднял руку, будто собираясь вмешаться, но передумал. Наконец Элис сама шагнула чуть вперёд и негромко подсказала мужниному брату. Малькольм выслушал её, кивнул и снова повернулся к Райну.
– Три дня назад, ваша светлость. После полудня. Ближе к вечеру, но солнце ещё высоко было.
Три дня. Райн даже позы не изменил. Три дня назад жена была с ним. Не где-то поблизости, не в замке, откуда теоретически могла ускользнуть на час и вернуться. С ним. Настолько безотрывно, что при желании он мог привести свидетелей из собственного дома, а кое-где свидетельство посторонних вообще становилось излишним. У обвиняемой было то, что какой-нибудь университетский законник наверняка назвал бы прекрасным латинским словом, Райн же предпочитал более простое: она не могла этого сделать, потому что находилась в другом месте. И всё-таки он не посмотрел на жену. Ему очень хотелось. Особенно хотелось увидеть, что происходит сейчас на её лице после известия о второй Катрионе, разгуливающей возле старого камня. Но если он повернётся к жене именно теперь, крестьяне увидят не судью, а мужа, ищущего у неё подтверждения. Поэтому Райн оставил взгляд на обвинителях.
– А теперь слушайте внимательно. Я знаю, где в это время находилась бантиэрна. Не думаю, не верю ей на слово и не предполагаю. Знаю. Она была со мной.

Он дал словам улечься, не повышая голоса и не добавляя к ним никакого торжества. Это не была победа Катрионы над крестьянами. Напротив, после сказанного дело стало хуже.
– Поэтому женщина, которую Элис видела возле камня, не могла прийти туда отсюда и быть той Катрионой, которая всё это время находилась рядом со мной. Но Элис могла действительно увидеть женщину, выглядевшую как бантиэрна. И если та ещё и говорила от её имени, меня это интересует значительно больше дохлых кур.
Теперь Райн наконец повернул голову к Элис. Благосклонность во взгляде осталась, но ленивого любопытства уже не было. Он смотрел внимательно, цепко, разбирая предстоящее свидетельство ещё прежде, чем оно прозвучало.
– Элис Мак-Рори, подойди. И расскажи мне сама. Не что ты теперь думаешь о том, кого видела, а что увидела тогда. С какого расстояния. Лицо, волосы, одежду. Слышала ли голос. Обращалась ли она к тебе по имени. Видела ли ты, откуда она пришла и куда ушла. Не помогай памяти тем, что узнала потом. Мне нужна женщина у камня такой, какой ты увидела её в тот миг.
Он ненадолго замолчал, а затем добавил всё с той же ровностью:
– Потому что если ты не ошиблась, то моя жена здесь уже не обвиняемая. Она человек, чьим лицом кто-то пользуется без её разрешения. А это совсем другой суд.

Элис вздрогнула, когда Райн назвал её по имени, но всё-таки вышла из кучки своих. Теперь, когда она стояла отдельно, он разглядел её лучше: женщина лет тридцати с небольшим, крепкая, загорелая, в хорошем тёмно-коричневом платье и чистом льняном чепце. Она не производила впечатления ни особенно робкой, ни склонной к истерике. Страх в ней был, но страх человека, который увидел нечто непонятное, несколько дней пытался объяснить увиденное привычными средствами и лишь потом решился тащить это к лэрду. Перед возвышением Элис присела, сцепила руки перед собой и на несколько мгновений задумалась, явно стараясь исполнить приказ Райна буквально: отбросить всё, что узнала после, и вспомнить только женщину у камня.
– Издали я сперва и вправду решила, что бантиэрна, ваша светлость. Потому и остановилась. Волосы чёрные, длинные, распущенные, и сама молодая, тонкая. Ростом... –Элис покосилась в сторону Катрионы, но тут же спохватилась и снова посмотрела на Райна. – Простите. Вы велели не сравнивать. Ростом не высокая и не низкая. Лицо белое, красивое. Очень красивое, только не доброе. Так мне тогда показалось. Брови чёрные, глаза большие.

Райн не шевельнулся, но внимание собралось мгновенно. Элис тем временем нахмурилась, вспоминая, и продолжила уже увереннее:
– Глаза у неё были чудные. Светлые вроде бы, да не серые и не синие. И рот яркий, красный. Не знаю, крашеный или от природы. Волосы чёрные-чёрные, волной лежали, до самой груди и ниже. На голове ничего не было – ни чепца, ни платка, хотя шла она не девчонкой и одета была богато.
Вот теперь Райн уже знал, кого она описывает. Морвен. Имя легло на услышанное без усилия, словно недостающий кусок давно знакомого рисунка. Чёрные волосы, светлая кожа, необычные глаза, красный рот, и главное, достаточно близкое общее сходство с Катрионой, чтобы человек, ожидающий увидеть хозяйку Даннотара, издали принял одну черноволосую молодую женщину за другую. Райн не подал вида. Пока Элис свидетельствовала, Морвен для зала не существовала, существовала только неизвестная женщина у камня, и превращать показания свидетельницы в подтверждение собственной догадки раньше времени он не собирался.

– Одежда? –напомнил он.
Элис кивнула, обрадовавшись вопросу, за который можно было зацепиться.
– Синяя. Тёмно-синяя, ваша светлость. Не крестьянское платье. Ткань хорошая, тяжёлая, а спереди всё вышито – золотом или жёлтым шёлком, я не различила. Ворот высокий, тоже весь узорный, и по груди узоры, будто листья завиваются. Здесь, – она провела пальцами от горла вниз, показывая края отделки, – застёжки красивые. На шее цепочка была, серебряная вроде, и камень на ней красный или лиловый. Я ещё подумала тогда, что бантиэрна зачем-то в таком платье к ручью пошла. Только потом она повернулась, и я поняла, что лицо не совсем то.
–Но всё равно решила, что это Катриона?
Вопрос прозвучал без упрёка, и Элис ответила сразу:
–Не сразу. Она сама сказала.
Это Райн отметил уже совсем иначе. Он слегка подался вперёд.
–Что именно?
–Я спросила: «Бантиэрна, вы здесь одна?» Она посмотрела на меня и сказала: «Как видишь». Я тогда ещё поклонилась. Потом спросила, не позвать ли кого из замка, а она засмеялась и сказала, что ей нянька не нужна. Что она хозяйка и владычица. А когда я ближе подошла, велела не подходить к камню. Сказала: «Передай своим, что бантиэрна запретила сюда ходить. Детям особенно». Вот поэтому я и решила... – Элис растерянно развела руками. – Кто же станет так говорить, если она не бантиэрна?

Райн медленно провёл большим пальцем по краю подлокотника. Теперь линия становилась совершенно прямой. Не случайное сходство. Не ошибка Элис. Морвен сознательно позволила принять себя за Катриону, а затем закрепила обман, воспользовавшись её положением и властью. Пришла на землю Райна. К его людям. Назвалась – пусть не именем, но титулом – его женой. Оставила запрет от её лица. И всё это в то время, когда настоящая Катриона находилась рядом с ним.
– Что она делала у камня до того, как заметила тебя? –спросил он.
Элис снова задумалась.
– Стояла на коленях. Сначала я её потому и не сразу разглядела. Одну руку держала на камне, вот так, ладонью, а другой землю трогала. Потом будто что-то из земли достала... или положила, не скажу. Маленькое. Я не видела. И говорила. Не громко. Я слов не разобрала, хотя ветер был от неё ко мне. А когда встала, на платье грязи не было. Я это хорошо помню, потому что удивилась. Земля у камня сырая, ваша светлость, я сама там сапоги пачкаю, а она коленями стояла –и ничего.
–А ушла куда?
–Я ушла первая. Она велела. Сказала, чтобы я шла домой и до темноты не возвращалась к ручью. Я и пошла. – Элис помедлила и добавила уже тише: –Только оглянулась потом. Один раз.

Райн ждал.
– Она стояла возле камня и смотрела мне вслед. И улыбалась.
В комнате снова сделалось тихо. Райн медленно откинулся на волчьи шкуры, теперь уже позволяя себе на мгновение перевести взгляд на Катриону. Сегодня утром он рассуждал, подходит ли ему жена. После полудня крестьяне пришли обвинять эту жену в поганом колдовстве. А к вечеру выяснялось, что поганым колдовством, по всей видимости, действительно занимались – только от имени его жены. Райн чуть наклонил голову, надеясь, что благосклонное выражение никуда не исчезло.  Кто-то надел имя его жены, вошёл под ним к его людям и воспользовался властью Катрионы Бойд. А это Райн воспринимал исключительно лично, хоть и не спешил произносить имя Морвен. Оно уже лежало в рисунке слишком хорошо, но рисунок всё ещё оставался его собственным, а суд требовал вещей попроще: кто что видел, где стоял, что сказал и кого способен узнать теперь. Элис дала достаточно точное описание женщины у камня, однако сама всё ещё называла её бантиэрной, и прежде чем вести дело дальше, следовало отделить одно от другого окончательно. Райн провёл большим пальцем по резному краю подлокотника, мельком посмотрел туда, где до сих пор ждала своей очереди Катриона, и только после этого снова обратился к свидетельнице.
– Хорошо, Элис. Теперь сделаем совсем просто. Ты сказала, что издали приняла ту женщину за бантиэрну, а потом увидела, что лицо было не совсем то. Я не хочу решать за тебя, насколько «не совсем». Поэтому сейчас посмотри ещё раз и скажи только то, что видишь. Без догадок, без ведьмовства, без того, что произошло с коровами, курами и камнем после. Если ошиблась тогда – ничего страшного в этом нет. Если не ошиблась – тем более важно это установить.

После этого Райн впервые за всё разбирательство повернулся к Катрионе уже открыто. Взгляд задержался на ней чуть дольше, чем следовало бы совершенно беспристрастному судье, и он почти почувствовал, как где-то на самой границе сознания пытается поднять голову утренний разговор с Хэмишем. Не сейчас. Сейчас перед ним была не женщина, насчёт брака с которой он успел за сегодняшний день передумать примерно всё, кроме одного, а единственный человек в зале, чьё появление могло одним движением разорвать ложную линию между свидетельством Элис и обвинением крестьян. Райн чуть приподнял ладонь, приглашая её подойти.
– Миледи, будьте добры выйти сюда. Пока ничего объяснять не нужно. Просто встаньте так, чтобы свидетельница могла вас хорошо видеть.
Едва заметная торжественность обращения понравилась ему больше, чем следовало. Особенно «будьте добры». В собственном зале, с собственной женой, одетый так, будто собирался заседать в королевском совете, Райн вдруг обнаружил, что судебные приличия способны доставлять почти непристойное удовольствие. Однако улыбаться он не стал и дождался, пока Катриона выйдет вперёд и остановится на открытом месте, где свет из окон и свечей падал ей на лицо. Только тогда перевёл взгляд на Элис.
– Посмотри внимательно. Не торопись. Можешь подойти ближе, если нужно. Тебя никто не станет наказывать ни за один ответ, если он правдивый.

Элис смотрела. Сначала на Катриону целиком, потом на волосы, глаза, лицо, нахмурилась, будто стараясь наложить одно воспоминание на другое, и Райн не вмешивался. Именно этого он и хотел – не испуганного подтверждения того, что, как ей кажется, желает услышать лэрд, а настоящего узнавания или его отсутствия. Когда молчание стало уже достаточно долгим, он чуть склонил голову набок и всё тем же мягким, благосклонным тоном задал единственный вопрос:
– Эту бантиэрну ты видела у камня?
Элис смотрела долго – настолько долго, что у кого-нибудь менее терпеливого это уже могло показаться сомнением. Она даже сделала ещё один шаг вперёд, воспользовавшись разрешением Райна, и теперь между женщинами оставалось всего несколько шагов. Взгляд её прошёлся по Катриониным волосам, задержался на лице, опустился к одежде, снова вернулся к глазам. Потом Элис нахмурилась, и в выражении её появилось не узнавание, а растерянность человека, который вдруг понял, насколько уверенно несколько дней называл одним именем совершенно другое лицо.
– Нет, ваша светлость, – наконец сказала она и тут же, словно испугавшись, что одного слова недостаточно после всего, ради чего они сюда пришли, заговорила обстоятельнее. – Не эта. Издали похожа была, потому я и обозналась сперва: волосы такие же чёрные, ростом примерно так же, лицом молодая, одета богато. Но теперь вижу – нет. Та другая была. И глаза у той лиловые. У бантиэрны не такие. И лицо другое. Я тогда тоже заметила, когда ближе подошла, только решила... решила, может, свет так падает или бантиэрна иначе выглядит, когда сердится. А она сама сказала, что бантиэрна запретила к камню ходить, вот я и не стала думать, что это вовсе не она.

Последние слова Элис произнесла уже виновато и покосилась на Катриону, словно теперь ей было неловко не столько перед Райном, сколько перед женщиной, которую она ещё несколько минут назад вместе с соседями явилась обвинять в порче. Райн же почувствовал почти физическое удовлетворение от того, как одна линия наконец отделилась от другой. Всё. Для суда этого было достаточно: свидетельница собственными глазами увидела Катриону при хорошем свете и не опознала её. Не муж оправдал жену, не ведьма заболтала крестьян, не лэрд задавил жалобу властью. Их собственная свидетельница сказала: не эта. Райн чуть кивнул, принимая ответ, и только теперь позволил себе посмотреть на жену. Не мельком, как прежде, а прямо, с тем самым благосклонным интересом, с которым встретил обвинителей. Ситуация приобрела совершенно восхитительную форму: Катриону привели на суд за поганое ведьмовство, а спустя несколько вопросов выяснилось, что поганая ведьма действительно существует, действительно шатается по его землям, действительно колдует возле какого-то камня и вдобавок имеет наглость представляться хозяйкой Даннотара. Райн даже не был уверен, что именно из перечисленного оскорбляет его сильнее.
– Ну вот, – произнёс он наконец, обращаясь уже ко всему залу. – С одной частью дела, кажется, разобрались. Ведьма была. Поганая или нет – установим позже. Но бантиэрной Даннотара она не была.

Он выдержал небольшую паузу, посмотрел на крестьян и продолжил без насмешки, потому что именно теперь особенно не хотел превращать их ошибку в повод для унижения:
– И вы правильно сделали, что пришли. Запомните это прежде всего. Вы увидели то, чего не поняли, после этого у вас заболела скотина и начали происходить вещи, которым вы не нашли объяснения. Вы пришли не жечь женщину у неё же во дворе, а потребовали суда. Именно так и следует поступать. Ошиблись вы не в том, что пришли, а только в том, кого привели в обвиняемые. За это никто из вас наказан не будет.
Райн снова перевёл взгляд на Элис и слегка указал ладонью на Катриону.
– А вот это лицо запомни хорошенько. Если в следующий раз кто-нибудь объявит себя бантиэрной Даннотара, а выглядит не так, сначала спроси имя. Потом пошли мальчишку в замок. И только потом исполняй распоряжения. Особенно если распоряжение отдаёт женщина с лиловыми глазами, которую ты прежде никогда не видела.
Он мог бы на этом отпустить Катриону обратно, но мысль пришла настолько естественно, что Райн едва заметно наклонил голову и снова обратился к Элис:
– Теперь ещё один вопрос. Ты сказала, что та женщина назвала себя бантиэрной не прямо. Она сказала: «Передай своим, что бантиэрна запретила». Верно?

Дождавшись подтверждения, Райн задумчиво провёл пальцем по подлокотнику. Именно так Морвен и следовало бы поступить. Не произнести ложь там, где ложь могла иметь цену. Не сказать «я Катриона Бойд», а позволить человеку самому достроить нужное. Достаточно сходства, дорогого платья, уверенности и нескольких слов от имени хозяйки – дальше испуганный свидетель сделает всю работу сам. Он посмотрел на жену ещё раз. На этот раз в выражении уже почти открыто читалось: узнаёшь почерк?
– Катриона, – произнёс Райн, сохраняя судебную торжественность, хотя угол рта всё-таки дрогнул, – поскольку выяснилось, что обвиняемая ведьма не ты, можешь считать себя оправданной по причине весьма убедительного обстоятельства: ты оказалась другим человеком. Однако далеко не уходи. Боюсь, теперь мне потребуется мнение настоящей бантиэрны о женщине, которая пользуется её должностью без назначения.
И лишь после этого он снова повернулся к крестьянам, уже совершенно серьёзный. Потому что его жену они оправдали. А вот дело только начиналось. Люди поступили правильно, придя к своему лэрду, вместо того чтобы вершить расправу сами. Свидетельница честно признала заблуждение. Никто не солгал. Никто даже не пытался сознательно причинить Катрионе зло.

Но Райну очень хотелось встать и втащить каждому из них в нос. Не казнить. Не наказать по суду. Даже не приказать высечь – для этого как раз не существовало ни малейшего основания. Хотелось сделать самому, собственными руками, без всякого отношения к правосудию: спуститься с возвышения, взять Малькольма за ворот и ударить так, чтобы тот лёг на камни, потом Хью, Томаса, Дункана, а если потребуется – и остальных, пока кровью не забрызгает стены, шкуры, собственный лучший бархат и, желательно, потолок. За то, что посмели прийти сюда и назвать его жену поганой. За то, что стояли перед ней толпой. За то, что Катя несколько минут не знала, в чём её обвинят и что именно эти люди потребуют от её мужа. За то, что напугали её – если напугали, Райн пока даже не позволял себе посмотреть достаточно внимательно, чтобы это выяснить. Разум немедленно напоминал, что крестьяне ни в чём не виноваты, и от этого желание разбить им лица становилось только чище и проще: оно вообще не нуждалось в правоте.

Райн сидел неподвижно, чувствуя под ладонью гладкое дерево подлокотника, и с некоторым отстранённым интересом наблюдал за собой. Сегодня утром он рассуждал, счастлив ли с этой женщиной, не поторопился ли, не следовало ли выбрать другую, свою, понятную, правильно воспитанную. Всё это было разумно, всё ещё оставалось разумно и никуда не исчезло. И одновременно достаточно оказалось семерым добротно одетым крестьянам назвать Катю поганой ведьмой, чтобы в Райне проснулось совершенно искреннее желание превратить большой зал Даннотара в бойню. Любопытное дополнение к размышлениям о семейном счастье. Он медленно разжал пальцы. Потом ещё раз. Убедился, что может встать, не потянувшись к мечу, и поднялся.
Крестьяне сразу притихли ещё сильнее. Малькольм, вероятно, решил, что сейчас последует окончательное решение, и расправил плечи, Элис попятилась на полшага к своим. Райн не посмотрел ни на одного из них. Он спустился с возвышения, прошёл мимо кучки обвинителей и направился прямо к Катрионе. Она стояла там, куда он сам велел ей выйти для опознания, и от этого почему-то стало ещё хуже. Райн остановился перед ней, наконец позволив себе посмотреть не как судья на обвиняемую, а как муж на жену. Целая. Здесь. Ни один человек в зале её не тронул. Никто не собирался жечь ведьму, тащить к священнику или требовать крови. Всё закончилось благополучно, прежде чем успело начаться. Он знал это совершенно точно – и всё равно внутри ещё ходила та холодная, тяжёлая волна, которая требовала сначала убрать Катю отсюда, к себе, а потом уже разбираться со всеми остальными.

Говорить Райн не стал. Просто наклонился, одну руку завёл ей под колени, другую положил под спину и поднял. По залу прокатилось едва слышное движение, но он даже головы не повернул. Катя весила немного, её тяжесть легла на руки привычно, почти успокаивающе, и только тогда Райн понял, что именно хотел сделать с той минуты, когда Росс впервые произнёс в кабинете слово «обвиняемая». Не оправдать её – для этого существовал суд. Не защитить – защищать от этих людей её не требовалось. Вернуть на место. Её место.
Он понёс Катриону через зал медленно, в полном молчании, в своём чёрном бархате, золоте и длинном клетчатом пледе, и теперь торжественный наряд неожиданно оказался совершенно кстати. Пусть смотрят. Пусть особенно хорошо смотрят те, кто ещё полчаса назад шёл сюда жаловаться на поганую ведьму. Райн не собирался запугивать их и тем более отнимать сказанное прежде обещание: за честную жалобу никто наказан не будет. Но существовали вещи, которые тоже следовало обозначить без двусмысленности.

Возле его огромного кресла с волчьими шкурами стояло другое – меньше, изящнее, предназначенное хозяйке Даннотара. До сих пор оно пустовало, потому что Катриона находилась здесь как обвиняемая и свидетельница. Теперь обвинение против неё рассыпалось. Райн подошёл к креслу и осторожно опустил жену на сиденье, придержал ещё мгновение, пока она устраивалась, затем поправил край её одежды, который сбился, когда он поднял её. Движение получилось почти домашним, слишком домашним для большого зала, полного людей, но именно поэтому Райн не стал его прятать. Потом положил ладонь на спинку Катиного кресла и только теперь повернулся к крестьянам.
Желание избить их никуда не делось. Просто теперь между этим желанием и людьми снова стоял лэрд Даннотара. Райн смотрел на них некоторое время, пока не убедился, что голос прозвучит именно так, как должен.
– Вот теперь продолжим.
Он вернулся в своё кресло не сразу. Сначала остался рядом с Катрионой, положив руку ей на плечо, и с прежним благосклонным интересом посмотрел на Малькольма. Ни слова угрозы. Ни одного упрёка. Но теперь бантиэрна Даннотара сидела на своём месте. И судить предстояло уже не её.

Мысль о том, что суд следует продолжить немедленно, продержалась у Райна ровно до того мгновения, когда он снова посмотрел на Малькольма. Ничего вызывающего в лице крестьянина не было. Скорее наоборот: тот стоял перед ним честно, испуганно и уже, кажется, начинал понимать, что привёл соседей обвинять не ту женщину. Элис тоже не заслуживала ничего, кроме благодарности за то, что не стала цепляться за прежние слова и признала ошибку перед всем залом. Эти люди поступили именно так, как Райн хотел бы, чтобы его люди поступали всегда: столкнулись с чем-то страшным и непонятным, не схватились за вилы, не устроили самосуд, а пришли к своему лэрду и потребовали разобраться. Он только что сам сказал им, что они сделали правильно, и каждое слово было правдой. А теперь ему хотелось спуститься вниз и бить их до тех пор, пока руки не устанут, причём воображение с неприятной готовностью подсказывало, как именно это сделать, чтобы кровь достала даже до потолочных балок.

Это тоже было правдой. Райн не испугался её и не стал убеждать себя, что на самом деле ничего подобного не чувствует. Бессмысленно. Он достаточно хорошо знал ту часть себя, которая не рассуждала о справедливости, не различала злого умысла и добросовестной ошибки и вообще плохо понимала устройство суда. Ей было довольно нескольких простых обстоятельств: моя женщина, её обвинили, её испугали. Дальше следовало устранить тех, кто это сделал. Когда-то отец очень долго учил его не избавляться от этой части себя, а знать, когда позволять ей встать рядом и когда не давать ей даже права выбирать направление шага. Сейчас она стояла совсем близко. Следовательно, судья из него получался отвратительный.
Райн чуть склонил голову, признавая очевидное, и посмотрел на Росса. Тот встретил взгляд сразу. Объяснять всё не требовалось, они были ровесниками, родичами и слишком долго дрались бок о бок, чтобы Росс не умел различить то особенное спокойствие Райна, за которым обычно следовало нечто крайне неприятное для окружающих. Райн едва заметно кивнул в сторону крестьян.
- На сегодня довольно. Росс, размести их в казармах до утра. Накормить, дать постели, никого не выпускать за ворота и никому не позволять их тревожить. Они не пленники и не под стражей - они свидетели. Если кто-нибудь из наших решит, что обвинение бантиэрны даёт ему право объяснить им верность Бойдам кулаками, объясни этому человеку первым, что не даёт. Утром продолжим.

Он помолчал, чувствуя, насколько важно произнести следующее именно сейчас, пока собственная ярость ещё не успела придумать себе благородного оправдания.
- И суд продолжу я только в том случае, если к утру смогу смотреть на них и не хотеть убить. Если не смогу - будешь судить ты.
Росс не стал ни спорить, ни уверять, что Райн непременно остынет. Только коротко кивнул, принимая и людей, и ответственность вместе с ними. Райн был ему за это благодарен. Он повернулся к крестьянам и заставил себя посмотреть на каждого достаточно долго, чтобы за общей кучкой снова увидеть отдельных людей - Малькольма, Элис, Томаса, Мойру, остальных. Это немного помогло.
- Вы останетесь в Даннотаре до утра. Не как наказанные. Мне нужно проверить то, что вы рассказали, а вам после сегодняшнего лучше не возвращаться к своим дворам в темноте. Еда и ночлег будут за мой счёт. К камню никто из вас больше не подходит. Если там действительно была та женщина, которую описала Элис, ваша ошибка сегодня может оказаться самым малым из наших затруднений.

На этом он закончил. Ни благодарности, ни извинений, ни попытки сделать вид, что всё уже благополучно разрешилось. Благополучно ничего не разрешилось. Морвен каким-то образом оказалась возле его людей, воспользовалась именем его жены, что-то делала с камнем, после чего вокруг начали происходить вещи, требовавшие отдельного разбирательства. Просто заниматься всем этим прямо сейчас Райн не собирался.
Он повернулся к Катрионе, наклонился и снова подхватил её на руки.
На этот раз в жесте не было ни суда, ни демонстрации для зала. Райн просто хотел унести жену отсюда. Катя могла ходить сама, разумеется. Могла наверняка ещё и возмутиться способом передвижения, если ей придёт в голову, но право возмущаться предоставлялось ей вместе со всеми прочими супружескими правами, право же поставить её сейчас на пол Райн оставил за собой и пользоваться им не собирался. Он прижал её крепче, развернулся и вышел из зала, оставив Росса распоряжаться свидетелями.

До собственных покоев он нёс её молча. Каменные переходы Даннотара один за другим ложились перед глазами привычными отрезками - дверь, поворот, лестница, площадка, ещё дверь,  и Райн намеренно считал их, как считал шаги перед выпадом. Не думать о Морвен. Не думать о крестьянах. Не возвращаться к словам «ведьма поганая». Особенно не представлять, как Катя стояла перед ними обвиняемой. Пять ступеней до площадки. Поворот. Семнадцать до двери. Ещё девять. Простая геометрия была хороша тем, что ничего от него не хотела. В покоях Райн закрыл дверь ногой, донёс Катриону до кровати и уложил поверх покрывала с такой осторожностью, которая плохо сочеталась с тем, что творилось у него внутри. На несколько мгновений задержал руку у неё под спиной, потом медленно высвободил её, поправил сбившиеся волосы и выпрямился.

Говорить всё ещё не хотелось. Поэтому он занялся дублетом. Первый крючок высокого воротника поддался не сразу. Райн не дёрнул его, хотя именно этого хотелось, а подцепил ногтем, вывел из петли и перешёл к следующему. Потом к третьему. Методично, сверху вниз. Каждый маленький металлический крючок требовал ровно столько внимания, чтобы пальцы были заняты и не сжимались в кулаки. Чёрный бархат постепенно расходился на груди, тяжёлое золотое шитьё переставало давить на горло, дышать становилось легче. Райн считал крючки так же, как несколько минут назад считал ступени. Один. Второй. Третий. На четвёртом он обнаружил, что пальцы всё-таки дрожат. Райн остановился, посмотрел на собственную руку без всякого удивления, сжал её один раз и снова разжал. Потом продолжил. Сегодня он уже признал, что не знает, счастлив ли в браке. Признал, что ребёнок может оказаться не его. Позволил Хэмишу предложить развод, Даннотар для Катрионы, Венецию для него и какую-нибудь правильную шотландскую девушку на будущее. Всё это он сумел рассмотреть холодно, даже с некоторым любопытством, потому что сомнения касались его самого и Катиной жизни с ним.

Но стоило семерым крестьянам напугать её, даже не желая этого, даже будучи правыми в том, что пришли требовать суда, и вся эта великолепная рассудительность куда-то исчезла. Райн расстегнул ещё один крючок.
Потом следующий. Только когда ворот наконец разошёлся и он смог свободно вдохнуть, Райн поднял глаза на лежащую на кровати Катю. Посмотрел долго, уже не скрывая ни ярости, ни усталости, ни того неприятного открытия, которое сегодняшний суд сделал за него.
- Я их не тронул, - сказал он наконец тихо. - Хочу отметить это как большое личное достижение.
Угол его рта едва заметно дёрнулся, но улыбки не получилось. Райн снова опустил взгляд к крючкам и принялся за следующий. Пока этого было достаточно. Сначала расстегнуть дублет. Потом успокоиться. И только потом решать, что делать.
- Знаешь, а ведь я всё-таки поганая жена для лэрда, - сказала Катриона наконец. Не сердито и даже не печально - скорее так, словно продолжала вслух мысль, которая слишком долго ходила кругами и наконец согласилась остановиться. - Вот что я подумала, когда Хэмиш принёс новость. Не для тебя, заметь. Тут, кажется, как раз всё хорошо или  относительно хорошо. Мне хорошо, во всяком случае, а ты редко теряешь терпение из-за моих мыслей, слов или поступков, что, вероятно, не сильно хуже. Именно жена для лэрда Бойда. Леди Бойд.

Она помолчала, спокойно глядя на Райна.
- Сегодня утром я всё думала, почему мне здесь нечего делать, хотя вокруг все заняты так, что за рукав не поймать. Не в первый раз думала, но, кажется, в последний, потому что ведь поняла наконец. Не потому, что дел нет. Просто всё, что я умею и люблю делать, уже делают другие, а то, что вроде как должна делать я, мне чужое. Алистер знает этот замок и людей в нём больше, чем я узнаю за годы, и я не вижу никакого смысла отнимать у него дело только затем, чтобы тоже чем-нибудь заниматься. Дай мне корабли, товары, книги, кузню, ворожбу - я хотя бы понимаю, с какой стороны за них браться. Могу лечить, считать, договариваться, куда-нибудь поехать, что-нибудь найти, проверить, привезти, устроить. Даже стрелять, оказывается, можно научиться, если стрелы однажды согласятся лететь туда, куда я хочу. А здесь я даже не знаю, где кончается дело Алистера и начинается дело леди Бойд. Настоящей леди, наверное, и объяснять бы не пришлось. Она просто знала бы.

Катя чуть пожала плечами.
- Маленьких пыскорских ведьм такому не учат. Они вырастают не в леди, а во взрослых пыскорских ведьм. Ну и ладно. Утром мне казалось, что вот это и есть проблема. Не вышло из меня настоящей леди - буду эксцентричной графиней. Богатой русской дурищей, которая не знает половины того, что знают нормальные люди, зато занимается чем-то странным. Мир переживёт - и не таких переживал. Ты, наверное, тоже переживёшь.
На губах мелькнула короткая улыбка и исчезла.
- В общем, там, в зале, я поняла, что это - как раз самая маленькая часть.
Она потёрла пальцами висок.
- Я ведь стараюсь. Не особенно хорошо, возможно, но стараюсь. Не ворожить перед людьми без нужды. Не показывать лишнего. Если уж показывать - лечить, снимать проклятья, делать то, после чего человеку трудно убедить себя, будто ведьма принесла зло. Только это ничего не решает. Потому что достаточно, чтобы завтра у трёх коров скисло молоко, у кобылы заболел живот, собака забилась под телегу, а возле какого-нибудь камня нашли босые следы - и первой причиной всё равно окажется ведьма. Не потому даже, что люди плохие. Эти сегодня не были плохими. Они испугались, собрали то, что видели, в одну картину и пришли к своему лэрду требовать суда. И правильно пришли. У них была настоящая беда, Элис видела женщину, которую приняла за меня, а та сама назвалась бантиэрной. На их месте я тоже стала бы искать то единственное новое и непонятное, что появилось рядом со всеми бедами.

Она ненадолго замолчала.
- И да, вы предупреждали, а я не слушала, а сейчас поздно - ведьма. Не перестану же я ею быть, если месяц не поколдую у всех на глазах. Сегодня у меня было доказательство, что в тот день я была ой как далеко. Очень хорошее. Настолько хорошее, что мне даже немного неловко было бы объяснять некоторые его части публике. И Элис оказалась честной женщиной. Посмотрела на меня и сказала: не та. Прекрасно. А в следующий раз? Если у кого-нибудь действительно заболеет ребёнок после того, как я пройду мимо? Если урожай погибнет после того, как я поколдую в поле - совсем по другому поводу? Если я сниму с одного человека проклятье, а через неделю умрёт другой? Каждый раз можно разбираться. Наверное, даже нужно. Только вот это не только моя беда.
Катриона посмотрела на Райна прямо.
- Вот этого я ещё утром не понимала. Мне казалось: ну не умею быть графиней - моя беда. Скучно мне - моя беда. Не понимаю, куда себя деть, - опять моя. А сегодня ты сидел там и судил собственную жену. Должен был судить. Честно и справедливо, потому что крестьяне эти пришли с настоящей бедой, с настоящими страхами. Ты не мог сказать: "Это Катриона, я её люблю, она хорошая ведьма, идите домой". И если завтра случится что-нибудь похожее, опять не сможешь.

Она чуть поморщилась.
- Я - твоя жена. И всё, что я приношу с собой, становится не только моим. Я ведьма - значит, у лэрда жена-ведьма. Меня удобно обвинить - значит, обвинение придёт к тебе, и возможно будет приходить часто. Кто-нибудь решит воспользоваться моим лицом, именем или тем, что обо мне знают, - и пользоваться он будет уже не просто Катей. Он будет пользоваться леди Бойд. Клан принял меня - значит, это ложится и на клан тоже. Даже если я ни разу в жизни не наведу порчу ни на одну шотландскую курицу, мне достаточно просто быть собой. И вот это мне не нравится по-настоящему.
Катриона помолчала и добавила уже тише:
- Не за себя больно и обидно было в зале этом, за тебя, муж мой. И вина тут не крестьян, а удобства таких обвинений.

Она снова замолчала, словно проверяя собственный вывод и не находя в нём приятной ошибки.
- Вот поэтому я и говорю: поганая жена для лэрда. Не потому, что я тебе плохая жена, хотя тут, пожалуй, тоже не идеал - как ни странно, привычки нет. Но это совсем другое. Я умею быть собой. Кажется, довольно неплохо. А вот можно ли из этого получить леди Бойд - не знаю. Может, смогу выучиться. А может, нет. А может, выучусь, а ты посмотришь на меня и не узнаешь, да и я себя в зеркале не узнаю. Ха. Хороший получится результат: женился на одной женщине, несколько лет терпел, пока из неё делали другую, а потом обнаружил, что первая нравилась больше.
Шутка прозвучала легко, но улыбка не задержалась.
- И если по правде, сегодняшний суд случился... странно прозвучит, но вовремя. Он заставил меня понять, что я всё утро пыталась решить не ту задачу. Вопрос не в том, как мне найти себе занятие в Даннотаре. Это как раз можно решить - или не решать вовсе, и всё равно получится не слишком плохо. Вопрос, наверное, в другом: способна ли я вообще быть здесь тем человеком, которым должна стать, будучи женой лэрда. Не на бумаге. На бумаге я графиня, тут всё просто. А вот на деле...

Она пожала плечами.
- На деле я пока что просто Катя, которая очень любит своего мужа и совершенно не понимает, что делать с замком, графством, кланом и собой посреди всего этого. И, пожалуй, впервые начинаю подозревать, что ответ может оказаться не "научиться" и даже не "измениться". Может оказаться и "не сумею". А вот проблемы и беды приношу и буду приносить - это уж наверняка. Ведьмовство здесь просто очень удобно всё остальное шапочкой накрывает.
Катриона вздохнула.
- В общем... вот о чём я думала там, в зале, слушая про то, чего никогда не делала, и понимая, насколько это "не делала" может быть не важно. До разумных выводов, правда, не додумалась. Не успела. Хотя, если подумать, путей тут не так уж много.

Райн успел расстегнуть дублет почти до пояса. Последний крючок он всё это время вертел между пальцами, не замечая этого, и только когда жена замолчала, понял, что уже несколько раз застегнул его обратно и снова расстегнул. Ярость, с которой он ушёл из зала, успела выгореть до состояния куда более пригодного для разговора: крестьянам больше не грозило украсить собственной кровью потолок Даннотара, Морвен, или кто оно там было, вполне могла подождать ещё четверть часа, а перед ним лежала жена и с обстоятельностью человека, наконец решившего правильно сформулировать задачу, объясняла, почему из неё, возможно, вообще не получится жена лэрда. Райн выслушал всё. Не перебил ни разу - даже там, где очень хотелось, особенно на «богатой русской дурище», потому что с этим определением имелись отдельные стилистические возражения, а теперь стоял перед кроватью в распахнутом чёрном дублете, смотрел на Катю и пытался решить, с какого конца разбирать великолепное сооружение, которое она успела возвести из одного суда над женщиной, которой на этом суде в конечном счёте вообще не оказалось.

- Мы поженились пятого июля, - сказал он наконец и сел на край кровати, потому что разговор явно обещал быть долгим. - Сегодня двадцать пятое. Двадцать дней, Катенька. За двадцать дней можно выучить полное имя мужа, если очень стараться. И то я бы не требовал невозможного. Ранульф Каллум Росс Роберт Джеймисон Александр Бойд - уже довольно тяжёлое испытание для молодой жены, а я к нему ещё графство, замок и родню прилагаю. Поэтому давай для начала не будем делать вывод, что из тебя не вышло леди Бойд, когда ты даже месяца ею не была. Это всё равно что посадить человека на лошадь, проехать до ворот, потом спросить, почему он до сих пор не выиграл скачки, и задуматься, способен ли он вообще ездить верхом.
Он наконец отпустил несчастный крючок, стянул дублет с плеч и положил рядом. Без золота, высокого ворота и тяжёлого бархата дышалось легче, а главное, исчезло нелепое ощущение, будто всё ещё заседает на суде и теперь собирается вынести решение собственной жене. Райн остался в рубахе, упёрся ладонями в край постели и некоторое время смотрел на Катриону, уже без улыбки.

- Теперь по порядку, потому что ты наговорила достаточно, чтобы я мог возражать до ужина. Алистер лучше тебя знает замок. Разумеется. Если через двадцать дней ты будешь знать Даннотар лучше человека, который годами ведает его хозяйством, я не обрадуюсь твоим талантам, а начну выяснять, чем ты его околдовала. И отнимать у него работу только затем, чтобы выглядеть занятой хозяйкой, я тебе не позволю. Это не власть, а дурость. Хороший лэрд не чистит конюшни вместо конюшего и не считает мешки вместо кладовщика, если кладовщик умеет считать. Почему хорошая бантиэрна должна вести себя глупее? Тебе не нужно делать дело Алистера. Тебе нужно со временем понять его достаточно хорошо, чтобы однажды заметить, если Алистер ошибётся, заболеет, начнёт воровать или умрёт. Вот и вся великая тайна управления замком. Не уметь лучше каждого - знать, кому доверено дело, чего от него ждать и когда спросить: «Какого чёрта здесь происходит?» Последнее, кстати, у тебя уже получается превосходно.
Угол рта дрогнул, но Райн не дал шутке увести разговор в сторону. Он протянул руку, взял Катину ладонь и начал медленно перебирать её пальцы, словно теперь уже раскладывал высказанное ею не по воображаемой окружности, а по суставам.

Он снова поднял её руку и на этот раз коснулся губами кончиков пальцев.
– А сегодня ты в Венеции. Со мной. И никуда не спешишь. Так что не смей заранее решать, какой тебе положено быть для этого вечера. Мне нравится та, которую я сюда приволок.
Райн чуть улыбнулся и всё-таки отпустил её руку, позволив Кате наконец расправиться с улиткой. Ответ получился неожиданно печальным, но вытягивать из него печаль дальше он не собирался. Скорее наоборот, ему вдруг стало любопытно узнать ту Катю, которая ездила по свету задолго до того, как на её дороге появился Даннотар.
За соседним столиком между тем устроились двое мужчин. Райн отметил их почти привычно: оба в чёрном, без лишних украшений, плащи дорожные, сапоги хорошие, но уже видавшие дороги, оружие при себе и сидят так, чтобы не мешали друг другу вставать. Наёмники. Один, устраиваясь, скользнул взглядом по Райну, задержался на шпаге, на чёрной рубахе, на широкополой шляпе, потом встретился с ним глазами и, видимо, пришёл к вполне понятному заключению. Два пальца коснулись края его собственной шляпы. Второй повторил приветствие. Райн ответил тем же – двумя пальцами ко лбу, коротко и совершенно естественно. Ни имени, ни страны, ни отряда для этого не требовалось. Чужие люди, чужой стол, но ремесло узнало ремесло.

Он снова повернулся к Кате, усмехнувшись.
– Видишь? Стоило снять золото, и меня наконец приняли за порядочного человека.
Райн взял чашу, отпил и немного помолчал, прежде чем спросить уже мягче:
– А если наоборот? Не куда ты хотела бы вернуться. Куда ты всегда хотела попасть - и так и не добралась?
Он чуть подался к ней через стол.
– Не по делу. Не потому, что там хороший товар, нужный человек или редкая книга. Просто потому, что однажды услышала название и подумала: хочу увидеть. Было у тебя такое?
На этот раз Катя даже не задумалась.
- Исландия! Говорят, там земля горит под снегом. Я хочу это увидеть. Но этот вопрос тоже нечестный - названий-то интересных, которые то тем, то этим аукаются, а не знаешь, правда ли - мириад! Александрия. Рим. Константинополь. Хм, слишком очевидно? Сутнга - в далёких горах, в туманах и зелени, с неведомыми людьми, с неведомым прошлым, своей, может, чудью... о, Мальта! - она фыркнула, - знаешь, когда ты предложил маски, я почти придумала себе историю откуда-то с востока. Детство, в котором просыпаешься оттого, что за окном садовник ругается с соседом из-за воды, а потом они переходят на обсуждение жён и вместе идут есть дыню. И за окном обязательно росло гранатовое дерево... ну, это в детстве, конечно. Потом всё изменилось... в общем, мест много, но в первую очередь - Исландия.

Райн слушал, и улыбка становилась шире с каждым новым названием. Вот теперь ответ был куда больше похож на Катю: одного места ей оказалось мало почти сразу, за Исландией потянулись Александрия, Рим, Константинополь, какая-то Сутнга в далёких зелёных горах, Мальта, а потом от настоящих земель она вовсе свернула в придуманное детство, где за окном непременно рос гранат, садовник с утра ругался из-за воды, а к полудню уже ел дыню вместе с противником. Райн не перебивал. Только смотрел на неё с тихим удовольствием, положив подбородок на согнутые пальцы, и едва заметно качнул головой, когда всё это множество дорог наконец снова сошлось на первом ответе.
- Исландия, - повторил он. - Запомнил.

За соседним столиком наёмники тем временем тоже обратили на Катю внимание. Разговора они слышать не могли, музыка, смех и голоса вокруг надёжно съедали слова уже на расстоянии нескольких шагов,  зато не заметить женщину в маске, оживлённо рассказывавшую что-то руками и успевавшую за несколько мгновений то мечтательно улыбнуться, то фыркнуть, то загореться очередной мыслью, было трудно. Один покосился на неё поверх чаши, второй проследил за взглядом товарища. Потом оба почти одновременно посмотрели на Райна.
Он встретил их взгляды спокойно. Никакой угрозы в них не было — скорее мужское любопытство к необычной паре за соседним столом. Один из наёмников едва заметно поднял брови, словно без слов признавая: занятная у тебя женщина. Райн чуть склонил голову и уголком рта улыбнулся с таким видом, будто мог бы ответить: ты ещё ничего не видел.

Именно в этот миг возле стола возник трактирщик. Он нёс длинное деревянное блюдо, от которого тянуло таким запахом, что Райн невольно повернул голову. На тонкие деревянные палочки были нанизаны небольшие куски телятины, поджаренные до золотистой корочки; мясо ещё потрескивало от жара, блестело соком и маслом, между кусочками темнели подпечённые травы. Хозяин поставил блюдо не посередине стола, а прямо перед Катей, что-то довольно сказал по-венециански и сделал приглашающий жест: мол, пробуйте.
Райн посмотрел на блюдо, затем на трактирщика, потом на Катю. Наёмники за соседним столом тоже посмотрели.
- Вот, - негромко заметил Райн. - Уже и Венеция тебя кормит.
Он взял одну палочку, но вместо того, чтобы попробовать самому, осторожно коснулся пальцами мяса, проверяя, не слишком ли горячее, и протянул Кате.
- Давай. Если понравится, закажем ещё. Если нет - я героически спасу тебя и съем сам.
Катя не сомневалась ни мига. Аккуратно сняла губами кусочек телятины вместе с потемневшим сморщенным листочком шалфея, начала жевать пахнущее перцем, травами и мускатом мясо... и блаженно вздохнула. А когда прожевала, взглянула на трактирщика с восхищённой улыбкой. Помедлила чуть, словно пытаясь что-то вспомнить, и просияла, чего не скрыла даже маска:
- Buonissimo! - И продолжила по-немецки: - Простите, на этом моё знание вашего чудесного языка почти закончилось. Но этого слова довольно!

И, противореча сама себе, будто слова на самом деле не хватало, она со смехом коснулась кончиками пальцев губ и легким жестом раскрыла их воздуху и фонарям, делясь с ними вкусом и удовольствием.
Трактирщик, до сих пор наблюдавший за Катей с довольством человека, чьё искусство оценили без всякой необходимости в переводчике, при её переходе на немецкий нахмурился, словно она неожиданно усложнила совершенно простое дело. Потом буркнул по-английски, с густым певучим выговором:
- Я понимаю по-английски, донна.
Райн медленно опустил палочку с телятиной и спрятал улыбку в чаше. Хозяин же перевёл взгляд с него обратно на Катю, заметил её всё ещё сияющее лицо и смягчился. Даже плечами пожал, будто прощал чужеземке немецкий исключительно за хорошее отношение к его кухне.
- Но донна говорит приятные вещи. Это важнее языка. Пусть ест на здоровье.
Он подвинул блюдо к ней ещё на пару дюймов, окончательно определив его владельца, и добавил уже с достоинством:
- Шалфей. Перец. Немного муската. Хорошая телятина. Не надо портить хорошую телятину слишком многим.
После чего трактирщик удалился к следующему столу, а Райн проводил его взглядом и повернулся к Кате. Некоторое время он молча смотрел на неё - на маску, счастливые глаза и пальцы, которыми она только что столь щедро благословила фонари вкусом чужой телятины.
- Похоже, - заметил он, - у тебя появился первый поклонник за сегодняшний вечер.
И, помедлив, потянулся к блюду, но остановил руку на полпути.
- Хотя телятину он явно подарил тебе. Мне, пожалуй, придётся просить разрешения.

Трактирщик едва успел отойти, когда за соседним столом заскребли ножки стульев. Оба наёмника поднялись почти одновременно, прихватили сиденья и направились к ним с той непринуждённостью, которая означала скорее намерение выпить в хорошей компании, чем просьбу о дозволении. Один, постарше, с выгоревшей бородой и тонким белым шрамом возле уха, поставил стул сбоку от Райна, второй устроился напротив, чуть потеснившись между стеной трактира и краем крохотного стола. Теснота их явно не смущала.
- Простите любопытство, синьор, - старший кивнул на Райнову шпагу, потом скользнул взглядом по его лицу. - Не из шотландских ли ретейнеров будете?
Райн чуть приподнял брови. Вопрос его скорее позабавил, особенно после того, как всего несколько часов назад он заседал в собственном замке в бархате, золоте и клетчатом пледе, разбирая обвинение против собственной жены. Чёрный шёлк, старые шрамы и отсутствие гербов, видимо, действительно творили чудеса.
- Из шотландских, - подтвердил он.
Наёмник удовлетворённо хмыкнул, словно именно это и предполагал, и уже открыл рот для следующего вопроса, но Райн опередил его.
- Только сразу предупрежу: я в отпуске. Работу не ищу.
Оба наёмника рассмеялись. Старший поднял ладони, показывая, что вербовать никого насильно не собирается.
- А я ещё ничего не предложил, синьор.
- Вот и славно. Значит, мы прекрасно друг друга поняли.
Райн подвинул к себе чашу и спокойно отпил, а под столом его колено по-прежнему касалось Катиного. Потом кивнул на свободный край стола.
- Садитесь уж, раз стулья принесли. Только телятину у донны не отбирайте. За неё, судя по всему, хозяин готов драться.

И взгляд, которым он на мгновение встретился с Катей, был откровенно весёлым: похоже, вечер сам решил снабжать их знакомствами, даже если они ни одного не искали. Старший из наёмников устроился поудобнее, поставил чашу на самый краешек стола и приложил ладонь к груди с той лёгкой торжественностью, которая у испанца каким-то образом не выглядела ни напыщенной, ни смешной.
- Дон Родриго де Паредес, к услугам синьора и прекрасной донны.
Ему было около тридцати, тёмные волосы, короткая борода, смугловатое лицо, внимательные карие глаза. Человек явно не первый год носил оружие и при этом не считал суровый вид обязательной принадлежностью ремесла. Второй был чуть моложе или просто казался таким из-за светлых волос и аккуратной рыжеватой бороды. Он поклонился Кате заметно глубже, чем Райну.
- Конрад Вольф. Из Аугсбурга. И я, в отличие от этого кастильского павлина, никаких донов перед собой не требую.
- Потому что тебе их никто не даст, - добродушно заметил Родриго.
- Вот видите, фрау? Мы знакомы две недели, а он уже завидует моему происхождению.
Райн усмехнулся в чашу. Оба ему нравились уже хотя бы потому, что, подсев без приглашения, не начали мериться с ним службой, жалованьем, шрамами и длиной клинка. Вместо этого Родриго вдруг посмотрел на Катю, нахмурился с видом человека, обнаружившего серьёзное упущение, и провёл пустой рукой перед собой.
- Однако так нельзя. В Венеции дама не должна сидеть без цветов.

Пальцы его сомкнулись - и между ними появилась роза. Совершенно настоящая, тёмно-красная, на коротком стебле. Райн не заметил, откуда испанец её извлёк, хотя смотрел прямо на руку, и это заставило его заинтересованно прищуриться. Родриго же с безукоризненно серьёзным видом протянул цветок Кате.
- Донне, которая хвалит чужую телятину так, что хозяин готов отдать ей кухню.
Конрад немедленно возмутился:
- Нечестно. У него была роза.
- У тебя тоже могла быть.
- Я не таскаю цветник в рукавах.
Немец оглянулся в поисках достойного ответа на испанское вероломство и почти сразу нашёл его на подносе проходившего мимо трактирщика. Там лежала целиком зажаренная небольшая рыба - золотистая, с хрустящей кожицей, лимоном и зеленью. Конрад поднял руку.
- Хозяин! Эту рыбу. Сюда.
Трактирщик остановился и подозрительно посмотрел на него.
- Для фрау, - пояснил Конрад, словно это разрешало любые вопросы собственности.
Хозяин перевёл взгляд на Катю, узнал свою восторженную ценительницу телятины и, кажется, действительно счёл объяснение исчерпывающим. Через минуту золотистая рыба уже стояла перед нею рядом с улитками и телятиной. Конрад торжествующе посмотрел на Родриго.
- Цветок она съесть не сможет.
- Варвар.
- Зато практичный варвар.

Райн тихо рассмеялся. Катю за несколько минут окружили едой и цветами, причём без малейшего её участия, и он не испытывал ни капли ревности. Напротив, наблюдать, как два совершенно незнакомых человека наперебой стараются её развлечь, оказалось неожиданно приятно. Конрад тем временем налил себе вина и наконец задал вопрос, который, похоже, занимал обоих с того самого момента, как они пересели.
- Скажите, фрау… откуда же вы? - Он окинул Катю весёлым, откровенно восхищённым взглядом, но поклонился при этом вполне галантно. - Потому что я уже проиграл самому себе три пари. Не итальянка. Не испанка. Для француженки слишком хорошо едите. По-немецки говорите, но немкой я вас тоже не признаю.
Родриго понюхал собственное вино и невозмутимо добавил:
- А я поставил на восток.
Конрад покосился на него.
- Насколько далеко?
- Достаточно далеко, чтобы ты проиграл.
Оба посмотрели на Катю, ожидая ответа, а Райн только откинулся на стуле, вытянул ногу под крохотным столом до соприкосновения с её ногой и с улыбкой приготовился слушать, что именно его жена сегодня решит сообщить о своём происхождении двум наёмникам, которые ещё понятия не имели, с кем подсели пить вино.
Роза заставила Катю удивлённо вскинуть брови. Она приняла цветок осторожно, поднесла к лицу, вдохнула запах и улыбнулась Родриго поверх тёмно-красных лепестков.
- Благодарю вас, дон Родриго. Цветок - определённо - очень красив.
А когда перед ней следом возникла целая рыба, рассмеялась уже в голос и вскинула руки, качая головой
- Благодарю вас, Конрад. Рыба - определённо - очень убедительна.
Рыбу она подвинула ближе, явно не собираясь отказываться ни от неё, ни от розы. Пристроила последнюю возле чаши с вином, где та немедленно стала выглядеть так, словно всё время там и лежала, и только после этого взяла новую палочку с телятиной. Сняла кусочек мяса - но вопрос заставил её чуть склонить голову. На француженку Катя отреагировала смешком, на немку - приподнятой бровью, на восток - задумчивым кивком. Потом взгляд скользнул к Райну, задержался на нём на мгновение, и в глазах сверкнуло веселье.
- Сегодня я из Шотландии.
Родриго на мгновение замер с чашей у губ, потом медленно перевёл взгляд на Райна. Конрад сделал то же самое. Оба посмотрели уже с несколько иным интересом, словно ответ не столько разрешил загадку, сколько добавил к ней ещё одну.
- Сегодня? - переспросил Конрад.
- Очень важное слово, - заметил Родриго.
Райн усмехнулся и под столом чуть сильнее прижал колено к Катиному. Объяснять за неё он явно не собирался.
- Я же говорил, что я из шотландских ретейнеров. Про даму вы не спрашивали.
— Теперь спрашиваем, - сказал Конрад и повернулся обратно к Кате. - Фрау, если женщина говорит, что она сегодня из Шотландии, разумный человек должен спросить, откуда она была вчера.
- Разумный человек, - возразил Родриго, - должен сначала спросить, откуда она будет завтра.
- И поэтому тебя однажды зарежут из любопытства.
- Зато не от скуки.
Райн тихо фыркнул и потянулся к вину.
- Осторожнее, господа, - всё-таки посоветовал он. - Если продолжите задавать правильные вопросы, дама начнёт отвечать. А ночь у нас одна.
Катя переводила взгляд с одного на другого, всё больше улыбаясь. Потом аккуратно сняла с палочки ещё кусочек телятины и отправила в рот. Прожевала не торопясь и согласно кивнула.
- Совершенно согласна с обоими. Разумный человек - просто должен спросить.

Конрад довольно хлопнул ладонью по столу, отчего чаши подпрыгнули, а роза возле Катиного вина дрогнула.
- Вот! Разумная женщина. Я говорил, Родриго, что рыба располагает к откровенности лучше цветов.
- Она ещё ничего не сказала.
- Но согласилась отвечать. Это уже больше, чем дала твоя роза.
Родриго бросил на немца терпеливый взгляд, потом повернулся к Кате и слегка наклонился вперёд. Веселье в его глазах стало почти мальчишеским.
- Тогда я спрашиваю первым, донна. Откуда вы были вчера?
Конрад немедленно поднял палец.
-А я оставляю за собой завтра.
Райн сидел между ними, улыбаясь в чашу, и вмешиваться не собирался. Катя сама открыла дверь - пусть теперь развлекается. Лишь когда Родриго вопросительно покосился на него, будто всё-таки проверяя, не переступил ли невидимую черту, Райн едва заметно качнул головой: всё в порядке.
- Спрашивайте, - разрешил он. - Я тоже хочу услышать ответ.

- Вчера, - невозмутимо ответила Катя, любуясь тем, как свет фонаря отражается в вине, - я, разумеется, была из Шотландии, разве что с примесью других стран... Вы знаете, как это бывает: границы часто - такая размытая штука... А завтра - о-о! - Она помедлила, глядя на немца. - Это замечательный вопрос. Увы, ответ на него дать я не могу. Про завтра надо спрашивать у завтра, а его ведь с нами ещё нет.
Конрад выслушал её с величайшим вниманием, словно действительно ожидал получить точное географическое указание, а когда стало ясно, что завтра отсутствует и потому не может быть допрошено, медленно покачал головой.
- Я задал женщине один вопрос и получил ответ, в котором виновато само время.
- А я предупреждал, - Родриго поднял чашу. - Восток.
- Какой ещё восток?
- Не знаю. Но там наверняка отвечают именно так.
Райн рассмеялся и, встретив Катин взгляд, подмигнул ей. Конрад, однако, сдаваться не собирался. Он отпил вина, задумчиво посмотрел на Катю, потом вдруг указал на неё пальцем.
- Хорошо. Тогда никакого вчера и никакого завтра. Сейчас. Вы говорите по-немецки. Сидите с шотландцем. Носите маску в Венеции. Дон Родриго подозревает Восток. Я подозреваю, что дон Родриго просто хочет казаться загадочным. Где вы родились, фрау?
Родриго немедленно одобрительно постучал пальцем по столу.
- Вот. Наконец немец научился задавать вопрос, из которого нельзя сбежать.
Райн посмотрел на него с искренним сочувствием.
- Не торопитесь.
И, взяв чашу, приготовился с удовольствием наблюдать, как двое взрослых вооружённых мужчин узнают, насколько далеко способна сбежать Катриона из вопроса, из которого, по их мнению, выхода не существовало.
Катя чуть склонила голову, глядя на Конрада.
- Я родилась там, где широкая бурная река течёт меж высоких берегов, - ответила она негромко и почти мечтательно. - В тот месяц, говорили мне, вода только ушла после разлива, земля ещё была влажной, всё вокруг зеленело так буйно, словно спорило с самим миром и собиралось победить. Но первое, что я помню по-настоящему: запахи. Зелень, речная вода, дым очагов и мокрое дерево. Нет. Это - второе. Первое - песня матери. И высокое-высокое небо то ли над садом, то ли огородом. Вот там я родилась.
Она задумчиво провела пальцем по краю чаши.
- Леса, густые, непролазные, начинались сразу за последними полями, а за лесами - другие леса, а ещё дальше на восток - холмы, горы, а за ними - ох, никто не ведал, какие там края, какие люди там обитают - и обитают ли вовсе. Разве торговцы приносили небылицы, но с ними ведь как - верь, не верь, как сам пожелаешь.
Она улыбнулась Райну.
- Кажется, в день моего рождения шёл дождь, днём выглянуло солнце, а к вечеру ударила гроза. Вот оттуда я родом.

На несколько мгновений за столом стало тише – не вокруг, конечно, площадь по-прежнему звенела музыкой, смехом и посудой, кто-то за спиной Конрада громко потребовал ещё вина, но четверо словно ненадолго выпали из этого шума. Конрад смотрел на Катю уже без прежней лукавой настойчивости. Он явно ждал страны, города, хотя бы реки, а получил мокрое дерево, материнскую песню, леса без конца и грозу в день рождения.
– Вот ведь женщина, – произнёс он наконец с почтительным изумлением. – Я спросил, где она родилась. Она рассказала мне всё, кроме того, где она родилась.
Родриго тихо рассмеялся, но спорить не стал. Он взял свою чашу и чуть приподнял её в сторону Кати.
– Нет, amigo. Она ответила. Это ты неправильно спрашивал.
– Предатель.
– Я испанец. Мы гибче.
Райн улыбнулся. Он смотрел не на наёмников, а на Катю. На мгновение особенно ясно представилась та невозможная маленькая девочка под высоким небом, которую он никогда не видел: зелень после дождя, дым, мокрые брёвна, огромная река, а дальше леса, ещё леса, и целый неизвестный мир за ними. Вышло до смешного похоже на взрослую Катю: горизонт ещё не кончился, а ей уже интересно, что находится дальше. Он ничего этого вслух не сказал. Только поймал её руку возле чаши, поднёс к губам и поцеловал пальцы. Конрад тем временем сдался окончательно. Поднял чашу, посмотрел сначала на Катю, потом на Райна и объявил:
– Хорошо. Страну я больше не спрашиваю. Она всё равно окажется метафорой.
– Учишься, – одобрил Родриго.
– Быстро. Я ещё молод.

Родриго усмехнулся и тоже поднял вино.
– Тогда выпьем за широкую реку, высокое небо и мать, которая пела. Где бы всё это ни находилось.
Райн подхватил чашу.
– Вот это уже хороший вопрос не требует.
И легко коснулся своей чашей Катиной. Тост ещё не успел закончиться, когда возле их стола остановилась девушка – совсем молодая, лет двадцати, в тёмно-винном платье, щедро расшитом золотом. Маска была сдвинута на лоб, в руке покачивался веер, а улыбка сразу давала понять, что к четырём чашам, рыбе и разговорам она подошла не ради рыбы. Девушка быстро оценила мужчин, задержалась на Родриго, скользнула взглядом по Конраду, потом заметила Райна и, кажется, решила, что вечер определённо заслуживает усилий.
Она шагнула ближе, опёрлась ладонью о край стола и прогнулась в талии так старательно, что декольте оказалось практически отдельным участником переговоров. После чего на чудовищном английском, где венецианские гласные победили почти все согласные, промурлыкала:
– Синьори-и... не желают немножко... поразвлечься?

Хмыкнуть получилось почти хором. Родриго первым посмотрел на Катю. Конрад – на полмгновения позже. Райн тоже повернул голову к жене, и на какое-то удивительное мгновение отметил, что все трое приобрели почти одинаковое выражение лиц: люди взрослые, вооружённые, наверняка не раз бывавшие в обстоятельствах значительно опаснее нынешних, внезапно обнаружили, что совершенно не знают правильного следующего хода. Родриго кашлянул в кулак. Конрад чрезвычайно заинтересовался собственной чашей. Райн медленно поднял брови. Девушка наконец тоже заметила Катю. Её взгляд прошёлся по маске, розе возле чаши, золотистой рыбе, затем вернулся к трём мужчинам, и в нём мелькнуло быстрое профессиональное вычисление, кто кому здесь кем приходится и не предложила ли она сейчас нечто существенно более сложное, чем собиралась. Райн первым не выдержал. Уголок его рта дрогнул.
– Господа, – негромко произнёс он, глядя на Родриго и Конрада, – мне почему-то кажется, что вы оба сейчас очень надеетесь, что отвечать буду я.
Родриго немедленно поднял ладонь.
– Вы женатый.
– Именно поэтому и не буду.
Конрад наконец оторвался от чаши и посмотрел на Катю с выражением человека, безмолвно заявлявшего, что немецкая земля совершенно непричастна ко всему происходящему. Райн же встретился с женой глазами. Смущение ещё оставалось, но поверх него уже проступало знакомое веселье. Он чуть склонил голову и спрятал улыбку за чашей. Теперь ему ужасно хотелось узнать, что скажет Катя.
- А мне ведь, заметь, вообще ничего не предлагали, - заметила Катя рыбе и подняла взгляд на девушку. - Вот. Вы предложили развлекаться им, а отвечать они предоставили мне. Вам это не кажется каким-то нечестным? Или, если подумать, всё наоборот?

Девушка моргнула. Потом посмотрела на Райна, Родриго и Конрада уже с явным укором, словно только теперь поняла, в какое нелепое положение эти трое поставили и её, и сидевшую за столом женщину. Выпрямилась она, впрочем, не до конца – привычка, видимо, была сильнее удивления, и ответила Кате с тем же чудовищным выговором, тщательно подбирая английские слова:
– Нечестно, донна. Очень нечестно. Мужчины часто так. Сначала смотрят, потом делают «хм», потом хотят, чтобы женщина решила за них.
Родриго тихо простонал и прикрыл глаза.
– Мы уже виноваты.
– Я вообще смотрел на рыбу, – пробормотал Конрад.
– Ты лжёшь хуже, чем сражаешься, – сообщил ему Родриго.
Райн ничего не сказал. Только медленно провёл ладонью по подбородку, старательно сохраняя серьёзность. Девушка тем временем окончательно сосредоточилась на Кате и, подумав, раскрыла веер, дважды обмахнулась им и пожала плечом.
– Но может быть и наоборот. Если синьоры дали отвечать вам... значит, вы здесь самая главная.
На этот раз Райн хмыкнул первым. Родриго – следом. Конрад выдержал ещё мгновение и тоже хмыкнул. Райн опустил чашу и посмотрел на обоих наёмников с укоризной.
– Мы сейчас очень плохо себя показали.
– Ужасно, – согласился Родриго.
– Я бы даже сказал, безнадёжно, – вздохнул Конрад.
Девушка рассмеялась, уже совершенно освоившись за их столом, и снова посмотрела на Катю.
– Тогда я исправлю. Донна тоже хочет развлекаться?
Катя задумалась всего на мгновение, потом широко улыбнулась.
- Конечно. Именно за этим я сюда и пришла.
Она чуть склонила голову, разглядывая девушку.
- А что вы предлагаете?

Девушка на мгновение растерялась. Кажется, в её обычном порядке вещей после такого предложения следовало либо договориться о цене, либо получить отказ, либо услышать мужскую шутку, искреннее женское любопытство в этот порядок не входило. Потом она улыбнулась – уже не той улыбкой, с которой наклонялась над столом, а живой и лукавой, и перевела взгляд на троих мужчин, словно прикидывая, насколько подробно стоит отвечать при них.
– О, донна… В Венеции можно предлагать много.
Родриго немедленно опустил лицо к чаше. Конрад вдруг обнаружил чрезвычайно интересный изъян в корочке жареной рыбы. Райн остался смотреть на девушку, но бровь у него медленно поползла вверх. Она заметила это и рассмеялась.
–Есть лодка – очень хорошая лодка, синьор Джулио возит по ночным каналам и знает места, где никто не мешает. Есть женщины. Есть мужчины. Есть женщины и мужчины вместе. Есть комнаты, если донна не хочет лодку.
Конрад подавился вином. Родриго заботливо постучал его по спине.
– Дыши. Ты ещё молод.
Девушка тем временем загибала пальцы, всё больше входя во вкус.
– Можно найти кожаные плети. Можно рабов-гладиаторов, - тут Катя бросила быстрый взгляд на Райна. Райн, предвкушая спасение всех возможных гладиаторов от их участи, мысленно вздохнул. - Можно просто смотреть, пить и смеяться. Можно… – она чуть приблизилась к Кате и доверительно понизила голос, хотя слышали всё равно все, – сделать так, чтобы завтра было немного стыдно, но очень приятно вспоминать.

- Что ж, теперь всё честно, - признала Катя после короткой паузы. - Впрочем, Венеция предлагает разнообразно, ярко, но одновременно как-то однообразно. Не могу сказать, что я заинтересована, хотя в этом нет вины ни вашей, ни Венеции.
Девушка рассмеялась без малейшей обиды и наконец выпрямилась, закрыв веер лёгким щелчком.
– Тогда донна уже нашла своё развлечение, – рассудила она, окинув взглядом стол. – И, может быть, лучше моего.
– Несомненно лучше, – с достоинством подтвердил Родриго. – У нас есть рыба.
Райн хмыкнул и мягко провёл пальцами по Катиному колену. Ответ жены ему понравился – особенно то спокойное любопытство, с которым она сначала выяснила весь ассортимент, а уже потом решила, что ничего из него ей не нужно. Девушка тем временем оглядела мужчин и неожиданно остановилась на Конраде.
– А синьоры?
Тишина наступила мгновенно. Родриго посмотрел на Конрада. Конрад – на Родриго. Оба затем покосились на Райна, будто союз, уже дважды доказавший свою полную бесполезность, всё ещё мог их спасти. Райн встретил их взгляды и совершенно невинно отпил вина.
– Меня не спрашивайте. Я своё развлечение уже нашёл.
Родриго тяжело вздохнул.
– Вы отвратительный товарищ, синьор шотландец.
Девушка прыснула, поклонилась Кате и, прежде чем уйти, легко коснулась веером края стола.
– Хорошей ночи, донна. Если Венеция всё-таки перестанет казаться однообразной – я часто бываю здесь.

Катя проводила её взглядом, подцепила кусочек рыбы со стороны поджаренного хвоста и задумчиво отправила в рот. Прожевала, прежде чем говорить.
- А вы почему отказались? — спросила она у двух присоединившихся синьоров, словно речь шла о выборе между рыбой и телятиной. - Такие разнообразные предложения... Или вам она предлагала бы что-нибудь другое, а я просто не знаю?
Конрад переглянулся с Родриго, и оба почему-то развеселились ещё сильнее. Испанец поднял чашу, покрутил её перед фонарём, будто собирался отвечать не на вопрос о продажной любви, а рассуждать о качестве вина.
– Донна, есть развлечения, за которые платишь вечером, – начал он рассудительно, – а есть такие, счёт за которые приходит через три недели.
– Иногда через две, – вставил Конрад.
– Немцы всегда требуют точности там, где она совершенно портит рассказ.
– Зато потом не удивляются счёту.

Катя получила от обоих одинаково серьёзные взгляды, после чего Конрад подался к столу и заговорщически понизил голос.
– Есть одна французская болезнь, фрау. Правда, французы, говорят, считают её итальянской. Итальянцы находят причины возражать. Испанцы тоже предпочитают не вспоминать некоторые путешествия, а мы, немцы, в этой истории вообще исключительно невинные свидетели.
– Ложь, – мягко заметил Родриго. – Но красивая.
– Благодарю.
Райн уже улыбался в чашу. Morbus Gallicus он понял раньше, чем Конрад закончил своё международное распределение виновных, и теперь с удовольствием наблюдал, как два наёмника пытаются объяснить Кате дурную болезнь так, чтобы не произнести ни одного слова, неприличного за столом с дамой. Родриго пришёл товарищу на помощь:
– Представьте себе, донна, что прекрасный сад открыт для путника. Цветы, музыка, тёплая ночь, садовница чрезвычайно приветлива. Путник входит совершенно здоровым и счастливым человеком…
– А выходит тоже счастливым, – уточнил Конрад. – Это важно.
– Но позднее обнаруживает, что унёс из сада не только приятные воспоминания.
– И не розу.
Родриго указал на цветок возле Катиной чаши.
–Мои розы совершенно безопасны.
–Так говорят все испанцы.
–А немцы, значит, требуют свидетельство лекаря перед каждым поцелуем?

Конрад задумался.
– Нет. Поэтому мы и сидим здесь.
Оба расхохотались, столкнули чаши и выпили. Родриго после этого развёл руками перед Катей.
– Вот и весь секрет нашего отказа. Мы оба любим женщин, донна. Именно поэтому предпочитаем, чтобы после знакомства с ними лекарь оставался совершенно лишним человеком.
– Особенно лекарь с ртутью, – мрачно добавил Конрад и тут же перекрестился. – Я видел, как лечат Morbus Gallicus. После этого начинаешь уважать воздержание.
–На несколько дней.
–На несколько дней, – честно согласился немец.
Райн тихо рассмеялся. Родриго заметил это и ткнул пальцем в его сторону.
–А ваш шотландец вообще находится в наилучшем положении. У него при себе собственная жена.
Райн усмехнулся и покачал чашу, наблюдая, как вино тонкой плёнкой остаётся на стенках.
– Мне отец однажды довольно убедительно объяснил, почему не все женщины одинаково приятны.
Конрад заинтересованно поднял брови.
– Словами?

Райн посмотрел на него.
– Сначала словами. Я был молод и считал, что отец склонен преувеличивать. Тогда он показал мне одного человека, который тоже когда-то так считал.
Родриго понимающе поморщился.
– Мудрый отец.
– Лекарь, – пояснил Райн. – Поэтому наглядные пособия у него всегда находились особенно убедительные.
Конрад расхохотался.
– И помогло?
– Я до сих пор помню.
Райн подцепил с блюда кусок телятины, съел его и наконец посмотрел на обоих наёмников уже с новым интересом. Два вооружённых чужеземца, испанец и немец, встретившиеся где-то на дорогах и оказавшиеся вместе в Венеции, сами по себе обещали историю.
– Кстати, господа, мы всё говорим о нас, а вы подозрительно легко отделались именами. Что привело в Венецию двух моих коллег? – Он чуть улыбнулся. – Только не говорите, что тоже отпуск. Тогда я начну подозревать здесь съезд людей, которые устали работать.

Оба наёмника нахмурились почти одновременно. Не театрально, а с той одинаковой досадой людей одного ремесла, которым напомнили о неприятном положении дел. Конрад покрутил чашу между ладонями, Родриго провёл большим пальцем по краю стола.
– С работой нынче скверно, синьор, – наконец сказал испанец. – Мир наступил.
Последние слова прозвучали почти как ругательство.
– Проклятый мир, – подтвердил Конрад.
Райн кивнул. Причина была вполне настоящей: в апреле заключили Като-Камбрезийский мир, завершивший долгие войны Валуа и Габсбургов и фактически поставивший точку в Итальянских войнах, за миром последовал роспуск и сокращение войск, так что множество профессиональных солдат оказалось без прежнего нанимателя. Во Франции сокращение продолжалось и летом: четырнадцатого июля был издан эдикт о роспуске значительной части солдат на фоне попыток урезать военные расходы.
– Ещё весной каждый государь нуждался в людях, – продолжил Родриго. – Француз платил, испанец платил, герцоги платили, города платили. Иногда плохо, иногда поздно, но платили. А теперь все внезапно возлюбили мир.
– Особенно казначеи, – вставил Конрад. – Те всегда были его тайными сторонниками.
– И теперь половина Италии полна людьми, которые умеют убивать значительно лучше, чем выращивать репу.
– А другая половина – людьми, которые умеют строить укрепления, взрывать укрепления и объяснять, почему ваши укрепления никуда не годятся, – Конрад постучал себя пальцем по груди. – И, представьте, это тоже никому не нужно, если все решили дружить.

Райн усмехнулся.
– Трагедия.
– Ужасная, – согласился немец. – Я даже начал платить за собственное вино.
Родриго скорбно покачал головой, потом указал на себя.
– Поэтому ищем приличного нанимателя. Я – телохранитель. Не вышибала у двери трактира. Сопровождение в дороге, охрана дома, проверка людей и помещений, опасная толпа, засада, дурной родственник с кинжалом, всё обычное.
Конрад поднял палец.
– А я инженер.
Родриго посмотрел на него.
– Сапёр.
– Инженер.
– Он особенно любит это слово.
– Потому что оно означает, что я умею больше, чем копать яму. Укрепления, подкопы, контрмины, пороховые заряды, полевые работы, мосты, осадные позиции. Могу построить то, что дон Родриго потом будет охранять, или разрушить то, за чем он не уследил.
– Именно поэтому мы ищем работу порознь.
– Именно поэтому мы уже третий город путешествуем вместе.

Они переглянулись и рассмеялись. Родриго взял чашу, но прежде чем выпить, галантно склонил её в сторону Кати.
– Так что если прекрасная фрау случайно знает человека, которому нужны один толковый телохранитель и один приличный инженер-сапёр…
– Очень приличный, – поправил Конрад.
– …пусть скажет. Только не французского короля. Он уже показал, что думает о занятости честных солдат.
Райн ничего не ответил сразу. Лишь отпил вина и посмотрел сначала на испанца, потом на немца уже немного внимательнее. Отпуск отпуском, но хороший сапёр сам подошёл к его столу в тот самый день, когда в Даннотаре обнаружился забытый порох, а жена вынесла весь мозг Алистеру оранжереей. Иногда мир обладал весьма своеобразным чувством юмора.
Катя меж тем перестала жевать.
- А оранжерею на крыше замка построить сможете? Чтобы не протекала, не улетела в море при первом шторме и желательно не унесла с собой крышу?
Конрад перестал улыбаться. Не потому, что вопрос ему не понравился, – напротив, лицо немца приобрело то сосредоточенное, почти солидное выражение, с каким человек наконец слышит за вечер не разговор о женщинах и вине, а что-нибудь действительно достойное внимания. Он отставил чашу и кивнул.
– Смогу. Чтобы не текла – смогу. Чтобы не улетела – тоже. Чтобы крыша осталась над ней, – он подумал ещё мгновение, – это даже желательно.
Родриго фыркнул, но Конрад уже смотрел на Катю совершенно серьёзно.

– Только на крыше замка я бы её не ставил, фрау. Стекло, рамы, стены – всё это поднимется над кровлей. Если замок защищён пушками, получите слепое место для пушкарей. Там, где им прежде были видны подступы, появится ваш сад. Красивый, тёплый и очень неудобный в день, когда кто-нибудь решит прийти к вам без приглашения.
Он потянул к себе салфетку, разгладил её ладонью и пальцем наметил на ткани воображаемые стены.
– Я бы сначала посмотрел наружную сторону замка. Лучше возле кухонь. Там уже есть огонь, постоянно нужна вода, ходят люди, подвозят дрова и припасы. Оттуда проще провести тепло, проще носить воду, проще ухаживать зимой. И не придётся тащить землю, горшки и навоз на крышу.
Родриго задумчиво посмотрел на него.
– Вот поэтому его и следует нанимать. За ужином с прекрасной женщиной он услышал слово «оранжерея» и немедленно вспомнил навоз.
– А ты услышал «прекрасная женщина» и забыл об инженерии.
– Я никогда её не знал.
Конрад отмахнулся и снова обратился к Кате.
– Но прежде всего мне нужен план замка. А ещё лучше – увидеть его самому. Стены, двор, кухни, колодец или цистерны, направление ветра, где стоят пушки, куда зимой падает солнце. Всегда можно что-нибудь пристроить, надстроить или использовать то, что уже стоит без дела. Просто сначала надо подумать и всё измерить.
Он наконец потянулся за чашей, но остановился и с неожиданной подозрительностью посмотрел на Катю.
– А зачем вам оранжерея на крыше замка?
- В целом, - признала Катя, - звучит убедительно, и я согласна, что крыша - не самое подходящее место. Но в некоторых замках внутри удивительно мало места... хотя, честно говоря, я до сих пор не думала про "снаружи". Есть в этом образе некое... благородное безумие, которое мне очень нравится. И ход мысли мне нравится тоже.
Она ещё раз посмотрела на разглаженную перед Конрадом салфетку, потом перевела взгляд на Родриго.
- Итак. Вы ищете приличного нанимателя. Я, возможно, знаю, где пригодились бы и хороший инженер, и хороший телохранитель. На каких условиях вы продаёте всё это великолепие? Оптом?

26 июля 1559

Два часа сна оказались почти издевательством над телом, но Райн проснулся ещё до того, как Даннотар начал сереть перед рассветом, и сразу понял, что больше не уснёт. Венеция осталась всего в нескольких часах позади – тёплый камень, фонари над водой, музыка, Катя с растрепавшимися после танцев волосами, а здесь за узким окном шумело холодное море и ветер трогал ставни. Он оделся тихо, стараясь не разбудить её, задержался возле постели лишь затем, чтобы посмотреть на спящую Катю, и вышел из замка пешком. Лошадь ему не требовалась. До рыбацкой деревни было недалеко, а пройтись хотелось: тело после двух часов сна протестовало против самого существования утра, зато голова была слишком ясной и с самого пробуждения крутила одни и те же слова.
Мальчик. Это было первое, что возвращалось снова и снова, и всякий раз слово отзывалось внутри непривычно. Не ребёнок, не то маленькое и пока совершенно безликое существо, о котором они знали уже достаточно давно, чтобы учитывать его во всём, что касалось Кати, а мальчик. Сын. Катя сказала это вчера почти весело: Мудань, оказывается, не ошиблась, а какой-то старый заговор и вовсе поднял тревогу, обнаружив, что внутри не девочка. Последнее занимало Райна меньше всего, хотя разобраться с этим следовало. Старые заговоры редко создавались просто так, и если предки зачем-то сочли пол нерождённого ребёнка обстоятельством, достойным предупреждения, причина должна была существовать. Не обязательно дурная. Возможно, совсем не та, которую первой предположила Катя. Он тоже не хотел верить, что когда-то в её роду избавлялись от детей не того пола, однако гадать без знания было бессмысленно. Лучше потом спросить отца. Роб умел вытаскивать смысл из старых чар куда лучше, чем Райн.

Дорога уходила вниз от замка, огибая склон, и море постепенно раскрывалось справа – тяжёлое, серое, с белыми полосами у камней. Ветер здесь был сильнее, чем наверху между стенами, и Райн машинально повернул лицо навстречу ему, чувствуя его движение почти так же естественно, как собственное дыхание. И тут память подбросила следующую часть Катиного рассказа. Стихии и зверьё всякое – точно есть.
Он остановился на полушаге. Вот это вчера, в постели, после Венеции и почти без сил, он почему-то принял спокойнее, чем следовало. Сейчас же, среди сырого ветра и запаха моря, смысл сложился с такой ясностью, что Райн тихо рассмеялся. Вода. Воздух. Зверьё.
Не просто какая-то склонность к стихиям. Не случайный дар, который мог вынырнуть из Катиной крови через пять поколений и удивить всех родственников. Слишком точное сочетание. Роберт Бойд был водником и воздушником, и зверь шёл к нему так же естественно, как вода отзывалась на руку и ветер – на волю. Райн получил от отца всё это целиком: воду, воздух, ту же странную власть над зверем, которую удобнее было показывать, чем объяснять. И теперь Катя, понятия не имевшая, что именно должна увидеть, нырнула в чары собственного нерождённого ребёнка и вытащила оттуда тот же рисунок. Три точки легли на одну линию.
Райн пошёл дальше уже медленнее, глядя себе под ноги и чувствуя, как улыбка всё равно возвращается. Странно, но именно это оказалось важнее белых волос и голубых глаз. Внешность могла повториться, обмануть, вынырнуть откуда угодно, кровь была куда упрямее. Вода и воздух вместе со зверятничеством были подписью семьи куда вернее герба. Отец передал её ему, он – мальчику, который пока был настолько мал, что Катина одежда ещё ничем не выдавала его существования, а уже таскал в себе семейное наследство.

Сын. Райн узнал, что ребёнок его, и это знание оказалось удивительно простым. Не ударило торжеством, не потребовало остановиться посреди дороги и что-нибудь сказать небу. Оно просто легло куда-то очень глубоко, туда, где до сих пор оставалось пустое место, о существовании которого он сам предпочитал особенно не думать. И сразу изменило всё остальное. Вчера, когда Катя говорила о мальчике, Райн слушал её как муж беременной женщины. Сейчас же впервые шёл по дороге как отец будущего сына – и разница между этими двумя состояниями оказалась огромной, хотя снаружи не изменилось вообще ничего. Он попытался представить мальчика и обнаружил, что воображение услужливо выдало какую-то нелепую уменьшенную копию его самого: белые волосы, голубые глаза и серьёзная физиономия. Райн немедленно прогнал образ. Нет уж. Пусть хоть что-нибудь достанется от Кати, иначе будет просто несправедливо. Она сама вчера спросила: интересно, что от меня-то достанется? – и сказала это с таким живым любопытством, словно ребёнок был загадкой, которую ей впервые в жизни действительно хотелось не разгадывать заранее.
Это тоже не выходило у него из головы. Катя могла посмотреть дальше. И не стала.
Райн невольно усмехнулся, вспомнив её почти вызывающее: да, просто взяла и не стала. Да, я иногда так могу. Вот это уже само по себе заслуживало отдельного чуда. Женщина, способная полезть чарами туда, куда никто её не приглашал, просто потому, что там было что-нибудь интересное, добралась до собственного ребёнка, увидела мальчика, белые волосы, голубые глаза, воду, воздух, зверей, почувствовала, что там есть ещё что-то, – и остановилась.

Пусть родится сперва. И в этом было что-то неожиданно правильное. Райн и сам не хотел теперь знать больше. Вчера захотел бы. Ещё несколько недель назад наверняка пожелал бы получить всё сразу: какие способности, какая сила, что унаследует, чего опасаться, к чему готовить. Это была бы привычная геометрия – увидеть как можно больше линий заранее, определить направление удара ещё до того, как противник решил его нанести, уменьшить неизвестность, потому что неизвестность убивает. Но ребёнок не был противником и не был задачей. Его не требовалось просчитывать до рождения. Пусть хоть раз будущее придёт само.
У подножия дороги уже становилась видна деревня, хотя деревней это место с каждым днём можно было называть всё менее уверенно. Над крышами торчали новые стропила складов, вдоль берега вытягивались настилы, в воду уходили свежие сваи, возле них чернели лодки; пахло смолой, мокрым деревом, рыбой и водорослями. Там, где ещё недавно рыбаки вытаскивали лодки прямо на берег, постепенно проступала другая геометрия – причалы, склады, подъездные пути, место для разгрузки, будущие мастерские. Райн отметил слишком близко сложенный к воде лес, бочки возле прохода и настил, которому явно не помешала бы ещё одна поперечная связь, но мысли снова вернулись к мальчику.

Вода и воздух. Райн посмотрел на море. Когда-нибудь придётся учить его.
Мысль возникла настолько естественно, что он сперва прошёл ещё несколько шагов и только потом понял, о чём именно подумал. Не Роб будет учить его сына первым движениям воды – хотя отец наверняка полезет со своими наставлениями раньше, чем мальчик научится толком говорить. Не кто-нибудь из магов. Он сам. Показать, что воду нельзя ломать силой, когда проще дать ей дорогу. Научить чувствовать ветер не как порыв в лицо, а как движение всего пространства вокруг. Объяснить зверя – если подобное вообще можно объяснить словами, а не терпением, запахами, расстоянием и тем особенным молчанием, в котором животное решает, доверяет тебе или нет.
И тут Райн вдруг представил Роба, узнавшего, что внук унаследовал весь набор. Он рассмеялся вслух. Бедный ребёнок, с двумя Бойдами над душой у него не останется ни единого шанса научиться чему-нибудь неправильно. Улыбка не исчезла и тогда, когда первые рыбаки начали замечать спускающегося к ним лэрда. Кто-то уже тащил корзины, кто-то возился с сетью, у воды перекликались рабочие; начинался обычный день, и через несколько минут придётся спрашивать о сваях, настилах, глубине, лесоматериале и сроках. Но последние Катини слова всё ещё оставались с ним.

До этого я знала, что беременна. А теперь – словно понимаю.
До сегодняшнего утра Райн тоже знал, что у них будет ребёнок, и это знание уже имело вес, уже меняло их жизнь и заставляло думать о будущем. Но теперь, пока внизу просыпалась деревня, рабочие выходили к воде, кто-то тащил корзины к лодкам, а над недостроенными причалами кричали чайки, абстрактное будущее вдруг обрело первые собственные черты. Где-то совсем рядом с ним, под Катиной ладонью, жил его сын, который ещё ничего не видел, ничего не знал о Даннотаре, о Бойдах и о двух мужчинах, от которых ему достались вода, воздух и зверь, но уже был собой настолько, что мать сумела заглянуть краешком глаза и вовремя остановилась, оставив всё остальное им на потом. И Райн, подходя к первым домам, поймал себя на том, что улыбается совершенно без причины, которую можно было бы объяснить встречным. Наверное, Катя именно это вчера и пыталась сказать. Он знал о сыне и прежде.
А сегодня начал его ждать.

К старой дороге они вышли уже ближе к полудню, когда низкое утреннее солнце успело подняться над морем и подсушить траву, хотя в ложбинах ещё держалась сырость. Райн взял Катю, Уриана и никого больше. Малькольм успел объяснить дорогу достаточно хорошо, а тащить за собой свидетелей к месту, где могло оказаться что угодно, не хотелось, сперва следовало посмотреть самому, причём желательно без семи голосов за спиной, готовых услужливо объяснить каждую примятую травинку ведьмой. Хью обещал привести Брана позже, если понадобится, но и с этим Райн решил не спешить: сначала Уриан, который не был напуган прежней встречей и потому мог дать куда более чистую реакцию.
Версий у него не было. Это оказалось почти приятно. Райн шёл рядом с Катей, время от времени поглядывая на неё, на дорогу, на Уриана и снова на дорогу, и честно признавал перед самим собой, что не понимал ни черта. Можно было придумать десяток красивых объяснений: Морвен отравила воду, Морвен что-то делала у камня, Морвен вообще ни при чём, а крестьяне случайно собрали в одну историю больную овцу, дохлых кур, дурное молоко, воронов и женщину, которой хватило несчастья оказаться рядом, у камня сидела какая-нибудь дрянь, к которой Морвен пришла по собственным делам, дрянью была сама Морвен, никакой дряни не было, а чёрная земля окажется плесенью, свет – болотным огнём, вода – глиной после обвала, и тогда останется только выяснить, какого дьявола ведьма шаталась возле Даннотара прежде, чем Катя вообще появилась в этих местах. Каждая версия звучала достаточно разумно, пока не требовалось объяснить ею всё остальное, после чего немедленно начинала хромать. Зато при нём был плащ. Плащ ехал на Райне с тем безмятежным достоинством, какое вообще свойственно существу, которое не платит за постой, не несёт поклажи и при этом регулярно жрёт хозяина. Райн почувствовал знакомое осторожное движение у левого бока и, не сбавляя шага, сунул два пальца под край ткани.
– Нет.
Плащ замер.
– Даже не начинай.
Ткань невинно обвисла. Уриан, услышав голоса, оглянулся через плечо и тут же отвернулся с таким видом, словно происходящее его не касалось и вообще хозяину давно следовало научиться самостоятельно справляться с собственной одеждой. Райн проводил его взглядом, после чего снова посмотрел на Катю.
– Вот так и живу. Собака меня не уважает, плащ ест, жена вместо приличной метлы ездит верхом.
На этом можно было бы продолжить ещё долго, но старая дорога уже начинала уходить вниз, и Уриан внезапно изменил шаг. Райн заметил это прежде, чем увидел сам камень: пёс перестал праздно мотаться от одного края дороги к другому, опустил голову, замедлился и пошёл ровнее, время от времени втягивая воздух, причём никакого страха в нём пока не было – только внимание. Через несколько десятков шагов между травой показался и камень, оказавшийся на удивление невзрачным для места, вокруг которого за последние сутки успело накопиться столько разговоров: большая серая глыба торчала из склона немного выше дороги, перекошенная, местами заросшая лишайником, слишком тяжёлая, чтобы кто-нибудь когда-нибудь пожелал её убрать, и слишком неудобная, чтобы использовать в хозяйстве. Ниже склон проседал в неглубокую ложбину, откуда слышалась вода, а от самого камня вниз действительно тянулась едва заметная промоина, сейчас почти сухая.

После дождя по ней вода должна была стекать прямо к ручью, и геометрия места получалась настолько простой и убедительной, что Райн ей немедленно не доверился: слишком уж приятно было бы одним взглядом связать камень, воду и всё, что случилось потом. Уриан тем временем сошёл с дороги, но направился не к камню, а вниз, к ложбине, и Райн жестом попросил Катю пока его не звать. Пёс шёл совершенно свободно, выбирая путь сам, несколько раз останавливался, принюхивался к траве, затем спустился ещё ниже и оказался возле места, где промоина соединялась с берегом ручья. Хвост оставался свободным, шерсть не поднялась, уши работали привычно, ничего похожего на описанный Хью страх Брана не было. Это тоже стоило запомнить, хотя вывод из этого следовал пока ровно один: Уриан не боялся того, что находилось здесь сейчас. Что было здесь две недели назад, он сообщить не мог.
Райн уже собирался подойти ближе, когда плащ на его плечах шевельнулся. Не так, как прежде, когда пытался добраться до рубахи: движение было медленным, направленным, и край ткани пополз вправо, будто его тянуло слабым ветром, хотя трава вокруг почти не колыхалась. Райн остановился, плащ тоже на мгновение замер, а затем вытянулся снова – не к самому камню и не вниз, к воде, а куда-то в сторону между ними, к полосе травы вдоль старой промоины. Вот теперь стало интересно. Райн позволил ему протянуться ещё немного, следя за направлением, а когда ткань уже собралась коснуться земли, поймал её рукой.
– Даже не думай. Сначала я посмотрю, потом ты будешь жрать.

Плащ дёрнулся у него в пальцах с явным несогласием. Дирхаунд стоял чуть ниже по склону, подняв голову, и смотрел приблизительно туда же, куда тянулся плащ. Не скалился, не пятился, не прижимал ушей — просто смотрел, сосредоточенно и неподвижно, а затем втянул воздух и сделал несколько осторожных шагов вверх. Райн проследил линию его движения, линию вытянутого края плаща и мысленно свёл их вместе. Они пересекались в нескольких шагах от промоины, там, где ничего примечательного на первый взгляд не было: трава, тёмная от сырости земля, несколько низких растений, мелкие камни. Ни следов, которые можно было различить отсюда, ни знака, ни света, ни иной чертовщины, достаточно любезной, чтобы объявить о себе человеку. Райн перехватил плащ покрепче, потому что тот снова попытался удлиниться, и посмотрел на Катю.
– Похоже, эта скотина что-то учуяла. И Уриан тоже.
Райн кивнул на место впереди и, прежде чем двинуться к нему, всё-таки добавил:
– Только близко пока не подходи, Катя. Не потому, что я знаю, что там опасно. Как раз потому, что понятия не имею, что там вообще есть.
Плащ снова рванулся из руки к земле, и Райн раздражённо намотал его край на запястье.
–А ты прекрати. Если ты сожрёшь это раньше, чем мы поймём, что это такое, я неделю буду кормить тебя исключительно Хэмишевыми чулками.
Плащ притих. Райн посмотрел на него с подозрением. Угроза явно сработала, но совершенно не обязательно по той причине, на которую он рассчитывал.

Райн покачал головой и перевернул лежавший перед ним лист так, словно вместе с ним закрывал и вопрос о Катином участии в розысках. Её пальцы он, однако, не выпустил, только повернул ладонь и на мгновение переплёл их, прежде чем снова потянуться к перу.
– Нет. Кладовую оставь мне. Четырёх пушкарей я тоже найду сам, вместе со штормом, писарем с поносом и нашествием пиктов, если оно потребуется для полного восстановления событий. Пиктов особенно. Будь они неладны, столько веков прошло, а рецепт верескового мёда так и зажилили.
Он сказал это с тем невозмутимым недовольством, которого вполне хватило бы для настоящей старой обиды, потом всё-таки усмехнулся и большим пальцем провёл по тыльной стороне её ладони. Катя могла помочь ему с ведомостями и, несомненно, нашла бы там то, что он пропустил, но именно поэтому соблазн посадить её рядом и вдвоём раскопать годовой давности хозяйственный бардак был велик. И всё же существовали дела, которыми ей сейчас стоило заняться больше, чем чужими подписями. Особенно одно, начавшееся только сегодня утром.
– А тебе я бы на ближайшие дни назначил другое занятие. Притереться к Родриго. Не познакомиться – вы уже познакомились. Именно привыкнуть друг к другу. Понять, как он ходит рядом с тобой, где становится в комнате, что считает опасностью, когда вмешивается без спроса, что делает в толпе, на лестнице, на дороге. А ему надо узнать тебя. Как ты двигаешься, когда просто увидела что-то любопытное, а как – когда почуяла неладное. Когда ты внезапно останавливаешься потому, что вспомнила цветок у дороги, а когда потому, что услышала то, чего он не услышал. Когда можно взять тебя за локоть и увести, а когда ты за это сначала проклянёшь его, потом объяснишь почему и окажешься права.

Райн наконец отпустил её руку, но лишь затем, чтобы подтянуть к себе ведомость. На этот раз в голосе не было ни приказа, ни попытки оградить Катю от жизни крепости. Он говорил как человек, слишком долго проживший среди ретейнеров и прекрасно знавший, что телохранитель становится полезен не в тот миг, когда получает жалованье, а когда перестаёт быть возле охраняемого человека чужим телом с мечом.
– Как ретейнер могу сказать, зачем это нужно. Хорошая охрана держится не на том, что Родриго умеет драться. Если дело дошло до драки, часть работы уже сделана плохо. Он должен начать понимать тебя раньше, чем что-нибудь случится. В толпе ему надо знать, куда ты, скорее всего, шагнёшь. Если кто-то окликнет тебя сзади – обернёшься ли ты сразу. Если начнётся давка – позволишь ли себя толкнуть к стене или полезешь смотреть, кого там затоптали. Если ты вдруг полезешь в канаву за дохлой вороной, ему желательно не тратить первые три удара сердца на размышление, сошла ли его госпожа с ума или обнаружила колдовство. А тебе надо привыкнуть, что рядом постоянно будет мужчина, который иногда встанет между тобой и человеком, которого ты вовсе не считаешь опасным. Иногда коснётся тебя без приглашения. Иногда скажет «стой» таким тоном, которым слуге с хозяйкой разговаривать вообще не полагается. Если каждый такой раз вы будете сначала выяснять отношения, однажды выяснять их станет поздно.
Он окунул перо, снял о край чернильницы лишнюю каплю и добавил уже веселее:
– И ему, бедняге, предстоит узнать, что охранять ведьму несколько сложнее, чем донну, которая благовоспитанно идёт из спальни в часовню и обратно. Сегодня ты отправилась разговаривать с чем-то, что вылезло из камня. До этого мы ночью сбежали в Венецию. Я считаю, человеку необходимо дать хотя бы несколько дней, чтобы осознать масштаб профессиональной ошибки.
Перо коснулось бумаги, но Райн снова остановился. Было ещё одно дело, менее занимательное, чем хтонь, и гораздо важнее старой кладовой. Семеро людей сегодня ушли отсюда, выяснив, что богатая тёмноволосая женщина у камня была не их новой госпожой, а неведомо чем. Этого было достаточно для семерых. Для деревни – нет. К вечеру каждый из семерых расскажет историю ещё пяти людям, каждый из тех пятерых кое-что забудет, кое-что добавит, а через два дня Катя либо окажется женщиной, которую оклеветали по ошибке, либо ведьмой, которая заставила крестьян отказаться от собственных слов. Слух обладал неприятным преимуществом перед приказом: ему не требовалась печать.
– И сходи с Родриго в деревню, – сказал он, снова подняв на неё глаза. – Не разбираться с коровами. Не расследовать камень. Просто погуляй. Загляни к кому-нибудь, поговори, купи какую-нибудь ненужную дрянь, посмотри на лодки, детей, кур, что тебе попадётся. Пусть тебя увидят.

Он чуть склонил голову.
– Потому что если после сегодняшнего ты запершись просидишь в Даннотаре, к завтрашнему вечеру выяснится, что поганая ведьма испугалась разоблачения и прячется за стенами. А если ты завтра пройдёшь по деревне, поздороваешься с Малкольмом, спросишь у Джин, как её оставшаяся курица, и совершенно нагло будешь существовать у всех перед носом, история станет гораздо скучнее. Поганая ведьма, оказывается, ничего не испугалась. Ходит. Разговаривает. Свинью с метлой пока тоже не раздобыла.
Райн улыбнулся, снова склонился над бумагами и провёл первую линию от батареи к старой кладовой.
– А я тем временем займусь порохом. Потому что из нас двоих ты гораздо лучше умеешь быть леди, а я гораздо лучше знаю, где искать пушкаря, который год назад решил, что «потом запишем» – вполне надёжная система учёта.
Он помедлил и добавил, не поднимая головы:
– Пиктов, впрочем, не обещаю.

Катя выслушала его до конца, потом только усмехнулась и чуть качнула головой.
- Интересно, как всё порой сходится... видимо, и правда время пришло. Примерно этим я сегодня и собиралась заняться, только без столь убедительной аргументации о пользе для государства. Собиралась до ткачей дойти - а то ткань уже почти стала юбкой, а я их за подарок так и не поблагодарила, нехорошо. Ткань-то замечательная - и как одаренная говорю, и про торговлю заодно. А вот заглянуть к Джин и Малкольму - отличная идея. И посмотреть, не осталось ли искажений, и показаться, и с Родриго пройтись да поговорить. Потому что верно - не представляю я, как нам с ним существовать рядом. Он, вероятно, представляет хорошо, а я вот - никак.
Она поднялась, повела плечами, разминая, снова уселась на кровать, поднимая ткань.
- Дошью сейчас - благо, почти закончила, - да и пойду. Хорошей охоты, сердце моё!
Райн рассеянно кивнул.
- Как тебе Родриго? Не как телохранитель, для этого рано слишком. Как человек после первого знакомства.
- М-м, - протянула Катя под шорох нити. - Как человек... пожалуй, нравится. В Венеции, ещё до работы и всех этих правил те двое тоже понравились, иначе вряд ли мы с ними сидели бы за одним столом. Там, конечно, это было - отдельно от жизни, просто часть нежданного праздника, но если подумать, "люди, с которыми можно сидеть за одним столом" - уже само по себе ответ. Сейчас, конечно, отношение уже чуть иное. Правила эти его... не слишком люблю, когда приходится меняться до того, как я сама до этого дошла. Впрочем, это уже о телохранителе. А как человек - умеет говорить, умеет и слушать - и слышать тоже, что куда реже встречается. И шутку понимает, хвала горам, и над собой улыбнуться может, и серьёзности, когда надо, это не отменяет тоже. Думаю, с ним будет несложно - когда я привыкну, что часто рядом человек, чья работа - меня охранять. Видеть то, на что я даже не смотрю. Вот насколько легко ему будет со мной - это уже совершенно другой вопрос.

Райн слушал, не отрываясь от ведомостей, хотя довольно скоро обнаружил, что уже третий раз читает одну и ту же строку и всё равно не знает, сколько фунтов пороха там значится. Тихий мотив почти не отделялся от шелеста ткани и нити, то узнаваемо складывался в мелодию, то уходил куда-то в сторону, возвращаясь уже чуть иначе, и мешал работе ровно настолько, чтобы Райн не пожелал это прекращать. На последних Катиних словах он всё-таки отложил перо, повернулся к ней и несколько мгновений смотрел, как серебряная нить проходит сквозь ткань.
– Ему с тобой будет трудно, – сообщил он наконец. – Но не по той причине, о которой ты думаешь.
Райн откинулся в кресле, вытянул ноги и чуть склонил голову. Родриго он знал всего ничего, однако некоторые вещи успел заметить ещё в Венеции, до договора, жалованья и разговора об обязанностях. Испанец не производил впечатления человека, которому требовалось, чтобы охраняемый был удобен. Для телохранителя это качество было почти обязательным. Удобные люди имели неприятную склонность становиться неудобными именно тогда, когда происходило что-нибудь действительно опасное.
– Ты для него не особенно страшная задача. Ходишь куда вздумается, суёшь нос туда, куда не следует, временами колдуешь, разговариваешь с крестьянами, шлюхами, наёмниками и хтонью примерно с одинаковым любопытством. Беременна, что добавляет ему забот. Всё это он узнает и приспособится. Родриго всю жизнь зарабатывает тем, что приспосабливается к чужим привычкам быстрее, чем эти привычки успевают кого-нибудь убить. Если бы ему требовалась смирная госпожа, следовало идти охранять аббатису. И то я бы не поручился.
Уголок губ Райна дрогнул, но взгляд остался внимательным. Катя сказала вещь, которая показалась ему важнее всего остального: ей не нравилось меняться раньше, чем она сама приходила к необходимости перемены. Это он понимал слишком хорошо. Сам бы ощетинился прежде, чем человек успел договорить, попробуй тот внезапно перестроить его жизнь ради собственного удобства. Но здесь существовало различие, которое стоило обозначить сразу, пока оно ещё было разговором над юбкой, а не ссорой посреди улицы.

– Труднее ему будет понять, где кончается его работа. Потому что ты не груз, который надо доставить целым. И не девица, за которую отец нанял человека думать. Ему придётся научиться охранять тебя, не превращая охрану в управление тобой. А тебе – позволять ему делать работу, не принимая каждое вмешательство за попытку управлять. Думаю, вот на этом вы несколько раз славно столкнётесь лбами.
Он усмехнулся уже открыто и снова взял перо, но не обмакнул его в чернила.
– Причём ты будешь говорить, что всё прекрасно поняла и вовсе не споришь. Очень обстоятельно. Минут десять.
Катя верно сказала. Возможность сидеть с человеком за одним столом была далеко не пустяком. За столом довольно быстро становилось видно, кто разговаривает только ради собственного голоса, кто превращает всякую шутку в состязание, кто смотрит на слугу иначе, чем на равного, кто умеет уступить место чужой истории. Родриго тогда понравился Райну именно прежде договора, а договор лишь показал, что за лёгкостью манер есть ремесло и довольно твёрдое представление о собственных границах.
– Мне он тоже нравится, – сказал Райн проще. – Именно как человек. Поэтому я его и нанял. Мечников хватает. Человека, которого я готов видеть возле тебя каждый день, найти труднее.

Он наконец окунул перо, но перед тем, как вернуться к пороху, добавил:
– И не старайся заранее стать для него удобной. Это вообще дурная привычка. Лучше пусть сразу учится настоящей тебе. Только и ты учись настоящему ему, а не человеку, которого мы купили за шестнадцать крон в месяц и потому будто бы получили право не замечать.
Перо заскользило по строке. Райн успел записать два имени, сверить дату, поставить рядом вопросительный знак и лишь после этого понял, что всё ещё слышит песню.
– И всё-таки пикты были сволочи, – негромко заключил он. – Столько лет прошло. Ни одного приличного рецепта.
На этот раз он уже действительно занялся ведомостями, оставив Кате дошивать юбку и тихо мучить древнюю тайну верескового мёда вариациями, которые, пожалуй, нравились ему больше самой песни.