14 июля 1559
Четыре часа утра в Даннотаре — это время, когда грань между миром сущим и пеплом астрала истончается до прозрачности ледяной корки на луже. Тьма стояла такая, что её, казалось, можно было черпать ложкой, словно деготь из бочки. Холодный, просоленный туман лез под одежду, лип к коже и оседал на ресницах тяжелыми каплями, заставляя Райна то и дело протирать глаза. Он стоял на смотровой площадке, опершись на холодные зубцы парапета. Зрение зудело, стремясь расчертить черную пустоту моря на векторы и линии, но Райн сдерживал его, предпочитая пока полагаться на слух.
Снизу, от подножия скалы, доносился лишь утробный рокот прилива — вечный, скучный и честный, как ворчание старой бабки. И вдруг этот рокот раскололо. Из густого киселя мгновения вырвался тяжелый, короткий рык — выстрел из пушки. Не боевой, а предупредительный, но звук его прокатился над водой, ударился в гранит Даннотара и рассыпался эхом в ущельях.
— Явился, голубь почтовый, — прошептал Райн.
Из тумана, медленно и величественно, словно призрак, выплывали очертания корабля.
— Слышал, лэрд? — Росс возник за его спиной бесшумно, точно тень, оторвавшаяся от замшелой стены. Его мушкет, укрытый промасленной тряпицей от вездесущей мороси, выглядел единственной честной вещью в этом мире, сотканном из тумана и недомолвок. — Англичане прибыли.
— Вежливость Уолсингема всегда пахнет серой и жженым медью, — Райн прищурился, вглядываясь в серую мглу, где медленно проступали контуры трехмачтового зверя. — Геометрия этого приветствия безупречна: достаточно громко, чтобы мы проснулись, и достаточно коротко, чтобы береговые патрули решили, будто им это померещилось с перепоя. Посмотри на этот корабль, Росс. Он сидит в воде глубоко, как мельник в долговой яме. Френсис не поскупился. Там, в чреве этого кита, лежит наше будущее, упакованное в бочки с порохом и ящики с каленым железом.
Туман начал нехотя расступаться, открывая взору судно, которое казалось чужеродным в этих суровых водах. Это был не просто транспорт, а плавучая крепость, ощетинившаяся жерлами новейших кулеврин, чья бронза тускло поблескивала в предрассветных сумерках. Тяжелый рокот якоря, уходящего в бездну, заставил чаек испуганно взметнуться в небо.
— Похоже, они ждут, что мы зажжем маяки у входа в бухту, — проворчал Дональд, поднимаясь на батарею и поправляя кожаный колет.
— Пусть ждут, это полезно для воображения, — Райн лукаво усмехнулся, коснувшись пальцами холодной фибулы в виде черепа ворона. — Но геометрия доверия — штука тонкая. Сегодня мы будем негостеприимны, как девственница на сеновале. Капитану незачем знать, как именно искривляется пространство на входе в нашу бухту. Туман здесь — лучший страж, и я не собираюсь дарить англичанам ключи от этой двери. Передай на борт: разгрузка пойдет лодками. Пусть попотеют, перетаскивая подарки сэра Френсиса. Мозоли на руках моряков — лучшая гарантия того, что они будут слишком заняты, чтобы разглядывать наши укрепления.
— Лодками? — Дональд недоверчиво покачал головой. — Лэрд, там груза столько, что у нас лодки по дну пойдут. Пушки, доспехи, а еще кони... Уолсингем прислал дюжину жеребцов, таких статных, что их впору на гербы рисовать, а не по нашим скалам гонять.
— Значит, будем тянуть коней за уши, если понадобится, — отрезал Райн, подпуская в голос стали. — Кони, порох, алебарды, копья... Всё это должно оказаться в наших подвалах до того, как солнце окончательно препарирует этот туман. И присмотри за ящиками с провизией. Если наши парни дорвутся до английского бекона раньше, чем разгрузят железо, я заставлю их жрать алебарды на завтрак. Без соли.
Первая лодка, тяжело осевшая под весом кованых нагрудников, уже отвалила от борта корабля. В предрассветной тишине отчетливо слышался скрип уключин и приглушенная ругань моряков, которые явно не разделяли тактических восторгов лэрда. Райн смотрел, как первая партия подарков медленно ползет по серым волнам. В основании черепа снова зазудело. Он видел не просто груз, он видел, как новые нити вплетаются в узор, который он так тщательно выстраивал. Каждая алебарда, каждый бочонок пороха был вектором, направленным против Ковенанта и тех теней, что крались за спиной.
— Гляди-ка, — Росс ткнул пальцем в сторону приближающейся лодки, — они везут пушки. Маленькие, но пузатые. Гилберт за такие игрушки душу бы продал, да только дьявол побоялся бы связываться с этим старым артиллеристом.
— Это не игрушки, Росс, это аргументы, — Райн медленно спускался с батареи, чувствуя, как под сапогами хрустит вековая пыль Даннотара. — Геометрия войны меняется. Скоро не будет важно, насколько остро заточена твоя рапира, если у противника есть штуковина, способная проделать в твоем тартане дыру размером с добрую голову. Иди, встречай гостей. И помни: если кто-то из англичан начнет задавать вопросы о глубине бухты — отвечай, что здесь живут морские змеи с очень дурным характером и патологической нелюбовью к картографии.
Он прошел через внутренний двор, где уже начиналась суета. Слуги таскали факелы, Алистер Макгрегор рычал на конюхов, подготавливая стойла для новых постояльцев, а воздух постепенно пропитывался запахом морской соли, дегтя и того самого острого, тревожного ожидания, которое всегда предшествует большой буре. Райн остановился у входа в донжон, оглядываясь на море. Корабль медленно покачивался на волнах, а лодки, похожие на суетливых водяных жуков, без устали сновали между кораблем и берегом. Мир вокруг обретал резкость, вытесняя ночные кошмары. Геометрия утра была ясной, суровой и пахла пороховым дымом, который медленно смешивался с ароматом торфяного очага. Разгрузка началась.
Пятый час утра в Даннотаре пахнул уже не только морской солью и гниющими водорослями, но и густым, едким ароматом лошадиного пота, мокрой шерсти и свежевыкопанного прибрежного песка. Разгрузка шла полным ходом. На берегу творился упорядоченный хаос: рослые детины из Портенкросса, по пояс в воде, принимали из лодок тюки, которые с металлическим лязгом ложились на гальку. Один из присланных Уолсингемом жеребцов, мощный вороной зверь, только что благополучно достиг твердой земли и теперь яростно месил песок копытами, оглашая бухту сумасшедшим ржанием. Райн стоял на причале, наблюдая, как векторы силы и материи переплетаются в сложную сеть.
— Лэрд! Ваша светлость! — из тумана, спотыкаясь о канаты и едва не угодив под копыта беснующегося коня, вылетел Каллум Кит. Рыжий вихор мальчишки торчал во все стороны, а лицо выражало ту степень испуга, которая обычно предшествует либо падению крепости, либо разбитой любимой вазе хозяйки.
Райн медленно повернул голову, не меняя ленивой позы.
— Каллум, дружище, — протянул он. — Если ты сейчас сообщишь мне, что одна из английских пушек ушла кормить крабов, или что ты умудрился пропороть своим тесаком тюк с шелком, я лично проверю, насколько быстро тиро умеют плавать до Лондона и обратно. Причем без лодки.
Мальчишка замер, тяжело дыша и пытаясь сглотнуть ком в горле. Его глаза испуганно метнулись к вороному жеребцу, а затем обратно к Райну.
— Там... лэрд... миледи Катриона... — прохрипел он, утирая нос грязным рукавом. — Она проснулась. И она... она просит вас вернуться. Сейчас же.
— Просит? — Райн приподнял бровь. — Слово «просит» в устах моей жены обычно означает, что в ком-то через минуту появится лишняя дырка в биографии. Или в голове. Насколько она... воодушевлена?
Каллум мелко затрясся, и это была не только дрожь от сырого утреннего холода.
— В том-то и дело, лэрд! Она... она избыточно спокойна. Так спокойно, что у меня зубы начали ныть, как от того демона на холме. Сидит у зеркала, косу заплетает и говорит так тихо, вежливо... «Каллум, — говорит, — найди моего добродетельного супруга и скажи ему, что у нас есть дела лондонской важности, которые не терпят отлагательств».
Райн замер. В основании черепа знакомо и неприятно зазудело. Избыточно спокойна. В переводе с ведьмовского на человеческий это означало, что геометрия их семейного благополучия только что дала трещину размером с Ла-Манш, и виной тому были новости, приплывшие из Лондона вместе с пушками.
— Лондонские дела, значит, — Райн криво усмехнулся, поправляя эспаду. — Похоже, сэр Френсис прислал нам не только порох, но и счет за наши грехи, аккуратно выписанный на парфюмированной бумаге. Росс! Дональд! Принимайте коней.
— А ты, лэрд? — Росс оглянулся, вытирая пот со лба.
— А я иду на встречу с высшей математикой, — Райн уже шагал в сторону замка, его походка стала бесшумной и стремительной. — Когда женщина просит обсудить дела избыточно спокойно, это верный знак того, что либо мир катится к чертям, либо мне пора учиться искусству дипломатии в условиях ограниченного пространства и неограниченной ярости.
Он шел вверх по каменистой тропе, чувствуя, как внутри ворочается бездна, узнавая знакомый холод предстоящей схватки. Но на этот раз врагом был не демон и не ирландский пират. На этот раз врагом было прошлое, которое не желало оставаться в Лондоне и решило нанести визит в его суровый, соленый Даннотар. И спокойствие Катрионы было самым опасным вектором в этой новой, внезапно искривившейся реальности.
Райн вошел в покои бесшумно, словно тень, ускользнувшая от рассветных лучей, но запах моря, пороховой гари и мокрой конской гривы ворвался вместе с ним, нарушая покой комнаты. Катриона сидела у окна, и в тусклом утреннем свете её профиль казался высеченным из чистейшего горного хрусталя — холодного, прозрачного и способного пустить кровь при неосторожном касании. Райн замер у порога, небрежно опершись плечом о дверной косяк и заложив большие пальцы за широкий кожаный пояс. В основании черепа зазудело так сильно, что на мгновение перед глазами вспыхнули багровые векторы, но он волевым усилием захлопнул эту дверь, оставляя себе лишь привычную маску нагловатого философа.
— Доброе утро, ведьма моя. Судя по твоей озадаченности, геометрия мира в Лондоне снова загнулась в крайне неудобную позу, и Уолсингем прислал пушки только для того, чтобы нам было из чего застрелиться. Ну же, не томи своего добродетельного супруга. Рассказывай.
- Я не могу найти ни Джека, ни Скай, - спокойно и коротко сказала Катриона. - И взгляни.
Она протянула зеркальце. Райн перестал улыбаться. В одно мгновение маска наемника осыпалась, обнажив лицо человека, который только что заглянул в бездну и обнаружил, что бездна знает его по имени. Он подошел ближе, стараясь не капать морской водой на расшитый ковер, и осторожно, словно это была не серебряная безделушка, а заряженная адская машина, взял зеркальце из рук жены. Холод металла мгновенно прошил ладонь, отозвавшись в основании черепа яростным, режущим зудом. Реальность Даннотара — запах торфа, скрип разгружаемых телег, ворчание Макгрегора — поплыла, истончилась, уступая место мареву дестрезы.
В глубине стекла, зажатая в раме из чеканного серебра, Скай, которая выглядела сейчас как мраморное надгробие самой себе. Лицо, лишенное жизни, глаза, в которых не осталось ничего, кроме застывшего, ледяного ужаса, и пальцы стражников, впившиеся в её локти. На фоне лондонского камня эта сцена казалась геометрически безупречным воплощением финала. Воздух в покое Даннотара в одно мгновение стал плотным и вязким, словно остывший клейстер. Июльское солнце, едва пробившееся сквозь свинцовую хмарь, теперь казалось Райну тусклым медным грошом, брошенным в сточную канаву. В основании черепа зазудело с новой силой — проклятое зрение материнского наследия рвалось наружу, пытаясь расчертить мир на векторы боли и неизбежности.
— Значит, сначала был Джек, — голос Райна прозвучал тихим, опасным шелестом, от которого плащ на его плечах хищно шевельнулся, расправляя невидимые складки. — Наш мастер секунд и бесшумных теней попался. А Скай… — Райн снова глянул в зеркальце на бледную женщину в руках стражников. — Скай — это его сердце. И они вырывают его медленно, на глазах у всего Сити. Выводить её вот так, под руки, с закаменевшим лицом… это не просто арест, душа моя. Это демонстрация.
Райн отошел к окну, глядя на то, как внизу, в бухте, лодки продолжают покорно возить английское железо.
Катриона кивнула, сжав губы.
- Как мы можем их вытащить? Уолсингем?
Райн с силой оперся ладонями о холодный, влажный подоконник. Снаружи, в сером мареве рассвета, матросы продолжали разгружать лодки, и скрип лебедок казался Райну скрежетом зубов огромного, невидимого зверя. В основании черепа снова зазудело — бездна, разбуженная страхом за близких, требовала крови, но Райн волевым усилием удерживал себя в рамках ледяной, расчетливой дестрезы.
— Это вилка, Катриона. Если я брошусь спасать Джека и Скай, то брошу Даннотар. Если останусь — позволю Картеру принести их в жертву своей непомерной гордыне. Мат в три хода.
Райн замолчал, и в этой тишине было слышно лишь, как тяжело ворочается море под скалой, точно почуявший кровь зверь. К сожалению, он всегда безошибочно распознавал моменты, когда геометрия жизни превращалась в геометрию эшафота.
— Хорошо, — наконец, сказал Райн. — Идём к Уолсингему. Точнее, я иду. Ты готовишь лазарет. Не верится мне, что Картер упустил случай покуражиться. А Скай, если дело выгорит, заберу сюда. Надо развязать Джеку руки.
— Согласна, - коротко кивнула Катриона, подхватывая тартан и перекидывая конец через плечо, словно только этих слов и ждала. — Только дай минутку. Минутку - и кусок шнурка от любого из платьев, которые там висят. Я зашепчу его так, что стоит разрезать — узнаю немедленно. Оставим тому, кто останется за старшего.
Уайтхолл встретил Райна запахом мокрого камня, прогорклого лампового масла и тем специфическим, удушливым ароматом, который источают тысячи льстецов, одновременно выдыхающих страх и надежду. Лондон в этот час был серым, как несвежая сельдь, а туман с Темзы, казалось, просочился сквозь тяжелые дубовые двери дворца, оседая липкой росой на гобеленах. Райн шел по бесконечным коридорам, и его шаги — четкие, сухие, лишенные всякой почтительности — выбивали в тишине ритм, от которого случайные встречные клерки вжимались в ниши, точно испуганные крысы. Геометрия этого места была кривой, выстроенной на тайных ходах и недомолвках.
Кабинет сэра Фрэнсиса Уолсингема в этот раз прятался в тени, куда редко заглядывало солнце, даже если оно решалось почтить этот Богом забытый остров своим присутствием. Когда Райн без стука толкнул дверь, он не увидел ни помпезности, ни золота. Уолсингем сидел за столом, заваленным пергаментами так густо, словно он пытался отгородиться ими от остального мира. Воздух здесь был неподвижным и пах старыми секретами. Сэр Фрэнсис поднял голову. На его лице застыла та самая полуулыбка, которая обычно предваряет либо назначение на высокую должность, либо тихий хруст позвонков в подвале Тауэра. У него были глаза человека, который не просто смотрит на собеседника, а препарирует его, ища ту самую ниточку, за которую можно дернуть, чтобы вся конструкция рассыпалась в прах.
— Знаете, Райн, — голос Уолсингема был мягким, почти вкрадчивым, похожим на шелест дорогого шелка по острой стали, — в геометрии политики есть одна странная аксиома. Хаос — это не просто беспорядок. Это лестница. Многие пытаются взобраться по ней, но срываются, и лишь немногим хватает дерзости верить, что лестница — это единственный путь наверх. Но даже я, признаться, озадачен. Вы сейчас должны были, по моим самым скромным подсчетам, либо кормить бакланов у Даннотара, либо пререкаться с демонами в шотландских болотах. А вы стоите здесь, в моем кабинете, и от вас несет солью так, будто вы только что из Ла-Манша.
Райн небрежно оперся на край стола, глядя на Уолсингема с той нагловатой уверенностью, которая всегда выводила из себя напудренных интриганов. Он чувствовал, как бездна внутри него довольно заворочалась, узнавая родственную, пусть и более прилизанную тьму в глазах хозяина кабинета.
— Сэр Фрэнсис, ваша страсть к метафорам делает вам честь, но она совершенно портит геометрию нашего разговора, — Райн лукаво прищурился. — Я здесь по делу, которое не терпит ни лестниц, ни ваших изысканных отступлений. Картер загреб Джека Стоуна и Скай Хауэлл. Мне нужно, чтобы они вышли. И вышли быстро, пока у Джека не закончилось терпение, а у Скай — вера в человечество. Если они останутся в тюрьме, векторы моей лояльности могут приобрести крайне острые углы, которые вряд ли понравятся вашей королеве.
Уолсингем медленно соединил кончики пальцев, не сводя взгляда с Райна. В его глазах блеснул огонек интереса, смешанного с искренним недоумением.
— Джек Стоун... Ловец Снов. Человек, который считает секунды так, будто они принадлежат ему лично. И вдова Хауэлл. Вы просите за них с такой страстью, Райн, что я почти готов поверить в существование дружбы. Но вернемся к главному. Пять дней назад вы покинули этот берег. Корабль с вашими... подарками... только сегодня вошел в бухту Стоунхейвена, если верить моим птичкам. Каким образом вы оказались здесь, пройдя путь, на который у доброй кулеврины уйдет неделя? Это нарушает все законы пространства, которыми я оперирую.
Райн коротко, невесело хохотнул, поправляя фибулу на плече.
— Пространство — штука капризная, сэр Фрэнсис. Оно гнется под тяжестью правильной воли. А что касается моего присутствия... — Райн подался вперед, заглядывая в самую глубину зрачков Уолсингема, где пряталась тьма. — Вам просто чудится. Должно быть, запах старой бумаги и постоянное вранье вызывают галлюцинации. Меня здесь нет. Я — лишь фантомная боль вашей совести, решившая нанести визит в этот уютный склеп. Геометрия вашего восприятия дала сбой. Так что давайте забудем о моих перемещениях и сосредоточимся на том, как вы убедите Картера, что арест моих людей был трагической ошибкой, за которую не стоит расплачиваться головой.
Уолсингем на мгновение замер, переваривая услышанное. Его полуулыбка стала шире, приобретая оттенок искреннего, почти хищного восхищения.
— О, вы мастер игры, лорд Бойд. Утверждать, что вас не существует, стоя в шаге от моего стола... Это изысканно. Это почти так же красиво, как ложь, ставшая правдой только потому, что в нее поверили правильные люди. Хорошо. Допустим, мне чудится. Но даже призракам нужны гарантии. Что получит корона в обмен на мое... внезапное зрение в отношении ваших друзей?
— Моё отсутствие, — отрезал Райн. — Если они выйдут, я исчезну так же быстро, как появился. И продолжу защищать ваш северный рубеж так, что ни один демон Ковенанта не посмеет даже мемекнуть в сторону Лондона. Но если нет... тогда фантомные боли станут вполне осязаемыми. И поверьте, сэр Фрэнсис, в этой геометрии у вас не будет ни одной безопасной вертикали. Вы ведь не хотите, чтобы лестница, о которой вы так печетесь, внезапно превратилась в эшафот?
Уолсингем вздохнул, и в этом вздохе слышалось смирение человека, который только что признал, что встретил игрока, чей блеф невозможно вскрыть, не перевернув стол.
— Вы убедительны, Райн. Даже для галлюцинации. Я займусь этим вопросом. Но помните: в моей империи тени имеют привычку возвращаться. И когда это случится, я надеюсь, вы будете так же реально присутствовать, чтобы оплатить счет.
Уолсингем на мгновение замер, и его перо, замершее над чистым листом пергамента, казалось когтем хищной птицы, выбирающей, куда нанести решающий удар. Он медленно обмакнул его в чернильницу, и Райну показалось, что жидкость в ней гуще и чернее обычного, словно туда подмешали кровь пары-тройки неудачливых заговорщиков.
— Вы чертовски требовательный призрак, Райн, — прошелестел сэр Фрэнсис, и по его губам скользнула змеиная улыбка. — Но я ценю изящество в делах, которые пахнут сырой землей и виселицей. Что до вашего Ловца Снов… Геометрия его освобождения должна быть безупречной. Я не просто вытолкну его за ворота, нет. Это было бы вульгарно. Я дам повод всему лондонскому дну верить, что Джек Стоун совершил невозможное — обвел вокруг пальца саму Смерть и моих лучших ищеек. Пусть шепчутся в малинах, пусть слагают песни. Авторитет вора — валюта более ценная, чем золото, и я не хочу, чтобы его коллеги решили, будто он купил свободу ценой предательства.
Уолсингем принялся быстро писать, и скрип пера в тишине кабинета звучал как скрежет зубов.
— Вот, — Уолсингем присыпал написанное песком и протянул Райну свиток, скрепленный тяжелой печатью. — Это законное помилование. Оно ляжет в архив, покрываясь пылью, и никто не посмеет его потревожить, если вы будете вести себя… тихо. Джека я выдам вам завтра с утра. Ему нужно еще несколько часов, чтобы осознать хрупкость бытия и, возможно, возненавидеть Картера чуть сильнее. Это полезно для характера.
Райн принял свиток, чувствуя, как под кожей на затылке наконец-то перестало зудеть. Вектор спасения Джека был вычерчен. Но оставалась еще одна переменная в этом уравнении идиотизма.
— А вдова Хауэлл? — Райн прищурился, и в его голосе снова звякнула сталь.
Уолсингем снова склонился над столом, на этот раз выписывая короткую, небрежную записку на клочке плотной бумаги.
— Маршалси… — сэр Фрэнсис хмыкнул, и в этом звуке было больше цинизма, чем во всем английском судопроизводстве. — Приют для должников и тех, кого забыли вовремя вздернуть. Скай Хауэлл слишком… светлая фигура для такого темного места. Вот вам бумажка. Предъявите её смотрителю тюрьмы. Скажите, что забираете женщину для… оккультных нужд короны. В Маршалси не любят задавать вопросы, когда видят мою подпись и золото в руках того, кто её принес. Идите, Райн. Спасайте лекарку.
Райн спрятал записку за пазуху, где уже грело грудь письмо Мэйси и медальон Катрионы.
— Вы сегодня на редкость щедры, сэр Фрэнсис, — Райн нагло подмигнул Уолсингему, уже поворачиваясь к выходу. — Полагаю, завтра я проснусь в Даннотаре и буду уверен, что мне всё это приснилось. Но если вдруг окажется, что Джека у ворот нет, а Скай всё еще дышит миазмами Маршалси… Помните, что сны имеют привычку превращаться в кошмары. А кошмары, в отличие от призраков, умеют кусаться за самое нежное.
— Отставить панику, Бойд, — донеслось ему в спину сухое, холодное прощание Уолсингема. — Я держу свое слово так же крепко, как вы держите эфес своей рапиры.
Райн вышел, и тяжелые двери Уайтхолла захлопнулись за ним с гулким, окончательным звуком. Лондонский туман снова обнял его, пахнущий нечистотами и страхом, но теперь в этом сером мареве был четкий путь. К Скай. К Маршалси. И плащ, предчувствуя скорую встречу с чем-то чистым и светлым, вдруг перестал вздыбливаться, послушно обмякнув на плечах Райна, словно сытый пес, который наконец-то дождался своей доли.
Маршалси не была тюрьмой в привычном понимании этого слова — она была гноящейся язвой на теле Саутварка, сточной канавой, где время застаивалось, превращаясь в липкую, зловонную жижу. Райн шел по коридорам, в которых воздух можно было резать ножом; здесь пахло не просто нечистотами, а застарелым отчаянием, гнилой соломой и тем специфическим металлическим привкусом страха, который всегда сопровождает медленное умирание. Смотритель тюрьмы, человечек с лицом, напоминающим несвежий комок теста, жадно вцепился в записку Уолсингема, но стоило ему встретиться взглядом с Райном, как вся его наглая спесь испарилась, сменившись животным желанием оказаться как можно дальше.
— Живее, — процедил Райн, и его голос прозвучал как скрежет надгробной плиты по граниту. — Геометрия твоего выживания сейчас зависит от того, насколько быстро ты переставляешь свои кривые ноги. Если с головы миссис Хауэлл упал хоть один лишний волос… я лично проверю, сколько слоев кожи можно снять с тебя, прежде чем ты начнешь цитировать псалмы.
Спустя вечность, проведенную в душном полумраке, послышался звук шагов — тяжелых, волочащихся. Двое стражников, чьи рожи были воплощением тупого, бездушного насилия, вытащили Скай под руки.
Райн замер. Векторы его мира, до этого выстроенные на холодной ярости, в одно мгновение рассыпались, оставляя лишь звенящую, ледяную пустоту. Скай… та самая Скай, которая пахла лавандой и тихим золотистым теплом, сейчас выглядела как сломанная кукла, которую слишком долго и старательно втаптывали в грязь. Её серое платье было разорвано, обнажая бледную кожу, покрытую багровыми пятнами гематом. Голова её бессильно откинулась назад, волосы, обычно аккуратно прибранные, теперь слиплись от крови и тюремной пыли. Она едва дышала — каждый вдох давался ей с надрывным, свистящим хрипом, а из угла разбитого рта текла тонкая алая струйка.
— Бросьте её здесь, — гаркнул смотритель, пытаясь сохранить остатки достоинства, но его голос сорвался на визг.
Стражники разжали руки, и Скай начала оседать на грязные плиты пола. Райн рванулся вперед, подхватывая её раньше, чем она коснулась камней. Она оказалась невыносимо легкой, почти невесомой, словно жизнь уже начала покидать это измученное тело, истончая саму плоть. Он осторожно приподнял её лицо. Веки женщины дрогнули, приоткрываясь лишь на мгновение. В её глазах, обычно таких ясных и полных сострадания, теперь отражался лишь застывший, мутный ужас. Она не узнала его. Её пальцы, когда-то способные заставить зацвести засохшую наперстянку, теперь мелко дрожали, судорожно вцепляясь в грубую шерсть его тартана.
Райн поднялся на ноги, не обращая внимания на охранников и смотрителя, который уже начал медленно сползать по стене, понимая, что сегодня смерть прошла в волоске от него. Райн шел к выходу из Маршалси, и каждый его шаг по грязным плитам отзывался в голове сухим, беспощадным стуком.
— Держись, Скай, — прошептал он, выходя под серый лондонский дождь. — Завтра Джек вернет свои секунды. А сегодня… сегодня я буду твоим щитом. И горе тому вектору, который решит встать на нашем пути.
Путь на север, сквозь изнанку мира, никогда еще не казался Райну таким бесконечным и бессмысленным. Великое Древо, чьи тропы обычно подчинялись его воле, словно чуяло разлад в душе. Пространство тянулось, как остывающий деготь, серые тени в астральном мареве скалились, напоминая лица стражников из Маршалси, а зуд в основании черепа превратился в постоянный, изматывающий гул.
Даннотар вырос из тумана внезапно, словно гранитный клык, решивший прокусить брюхо свинцовому небу. Замок ощетинился башнями, пушкари Гилберта уже расчехляли новые орудия, но Райну было плевать на стратегические расклады. Он сидел в седле Талисмана, не чувствуя ни тяжести эспады на бедре, ни знакомого запаха морской соли. Вся его хваленая геометрия, вся точность дестрезы рассыпалась в прах перед образом Скай, которую он оставил в Лондоне на попечение Катрионы.
— Вернулся, лэрд! — Росс вынырнул из тумана у подъемного моста, перехватывая поводья. — Живой, клянусь всеми потрохами святого Эгидия! А мы тут уже ставки начали делать, не решил ли ты переквалифицироваться в лондонские стряпчие. Гилберт ворчит, что эль киснет, а Иннисы опять межу подвинули, пока ты там по дворцам шатался.
Райн легко соскочил на землю, но движения его были лишены привычной грации. Он словно заново учился управлять собственным телом, которое теперь казалось ему чужим, неповоротливым комом плоти.
— Оставь Иннисов в покое, Росс, — бросил он, и голос его прозвучал так сухо, что Росс невольно отшатнулся. — И вели Гилберту не тратить порох на чаек. Геометрия этого дня... она искривлена сильнее, чем совесть шлюхи.
Он шел через внутренний двор, не замечая приветственных выкриков парней. Перед глазами всё еще стояла Скай. Её избитое лицо, бледные, дрожащие пальцы, впившиеся в его тартан, и этот свистящий, надрывный хрип, который теперь заменял ему биение собственного сердца.
В покоях замка пахло торфяным дымом и старой копотью — честными запахами дома, которые сейчас казались Райну оскорблением. Он опустился в дубовое кресло у камина, не снимая мокрого колета. В камине лениво догорал торф, обдавая комнату сладковато-горьким духом.
— Половина целого, — прошептал он в пустоту, и зуд в затылке отозвался яростным всплеском боли. — Ты слышишь меня, Эван? Мастер секунд попался в собственную ловушку, а ту, что умеет исцелять само время, препарировали как кусок мяса в лавке мясника. И я ничего не могу с этим сделать. Я здесь, запертый в этом гранитном мешке, а они там.
Тяжелая дверь скрипнула, и в комнату вошел Алистер Макгрегор. Старик выглядел хмурым, его ладонь привычно покоилась на гарде палаша.
— Лэрд, — начал он, присаживаясь на край стола. — Ты выглядишь так, будто тебя сначала протащили через все круги ада, а потом забыли высушить. У нас проблемы. Рейверы объединились с ирландцами у восточного мыса. Кейр и Дональд вернулись из разведки.
Райн медленно поднял на него взгляд, чувствуя лишь бездонную, холодную ярость, смешанную с невыносимой тоской.
—К черту рейверов и их гнилые ладьи. Геометрия власти... ха! Мы строили крепость, а построили клетку. Я лорд Даннотара, у меня сотни клинков и пушки, которые могут испарить корабль, но я не могу вернуть Скай те секунды, которые у неё украли.
Он резко встал.
— Ладно. Пойдём, поглядим на самоубийц.
Морская хмарь у подножия Даннотара больше не казалась просто капризом шотландской природы; она превратилась в осязаемую, липкую угрозу, которая пахла не только солью, но и дешевым жиром, застарелым потом и жаждой легкой наживы. Райн стоял на восточной батарее, вцепившись пальцами в холодный гранит парапета. Он не видел ладей сквозь ватное марево, но его внутренний навигатор уже расчерчивал море на секторы обстрела. Векторы их движения были кривыми, дергаными, как почерк пьяного писаря, но все они сходились в одной точке — у входа в Мертвый грот.
— Глянь на это, Алистер, — не оборачиваясь, бросил Райн. — Наши прибрежные друзья решили, что июль — лучшее время для морских прогулок. Видимо, их вождям приснилось, что в Даннотаре эль раздают даром, а пушкари Гилберта разучились попадать в сарай с десяти шагов. Геометрия их наглости заслуживает если не восхищения, то хотя бы хорошей порции свинца.
Алистер Макгрегор тяжело подошел к нему, и звон его палаша о камни прозвучал как эхо мыслей Райна. Старик вглядывался в серую пустоту, и его лицо, иссеченное шрамами и временем, напоминало ту самую скалу, на которой они стояли.
— Ладей двенадцать, лэрд, — пробасил Алистер, поправляя ремень. — Идут под веслами, тихо, как воры в курятнике. Если верить Гилберту, они надеются, что туман — их союзник. Но они забывают, что на этой скале сидит человек, который видит астральные нити даже в заднице у Сатаны.
Райн пожал плечами. Живой Плащ за его спиной внезапно шевельнулся, края тартана вздыбились, наливаясь тяжелой, багровой силой.
— Туман — союзник для тех, у кого нет воображения, Алистер. Для нас же это просто декорация, за которой скрывается стадо овец, возомнивших себя волками. Посмотрите, как они жмутся к рифам. Хотят зайти с тыла, пока мы будем считать бакланов на горизонте. Наивно. Это всё равно что пытаться обмануть мастера дестрезы, делая широкий замах топором. Атака прямолинейная, как мысль голодного наемника.
Он повернулся к управляющему, на ходу раскладывая векторы.
— Вели Гилберту развернуть кулеврины. Пусть не торопится. Мы подождем, пока их первая ладья не наткнется на тот острый камень, который так удачно торчит из воды. Когда они застрянут, векторы их замешательства станут идеальной мишенью. Хотя… погоди. Геометрия их приближения… она не атакующая. Она… просящая. Видишь, как они держат ладьи? Никаких клиньев, никакой тактической глубины. Просто куча дров, надеющаяся, что их не пустят на растопку.
Алистер Макгрегор, чей палаш привычно звякал о доспех при каждом шаге, подошел ближе. Его лицо, похожее на корявый дубовый пень, было сосредоточенным.
— Ирландцы, лэрд. И рейверы из тех, что не признают ни одного вождя, кроме собственной жадности. Но сейчас… сейчас они выглядят так, будто за ними гонится сам старый Ник с раскаленной кочергой. Идут медленно, флаги приспущены. Хотят под руку, Райн. Хотят, чтобы ты стал их щитом и, что вероятнее, их оправданием перед небесами.
Райн коротко, невесело усмехнулся. Плащ за его спиной внезапно шевельнулся, края тартана вздыбились хищной рябью, откликаясь на присутствие чужаков.
— Под руку? Ирландцы принесут с собой свои старые долги и привычку резать друг друга из-за косого взгляда, а рейверы… эти ребята вообще считают, что верность — это название какого-то редкого испанского вина. И все они хотят, чтобы я расставил их по векторам и указал, куда колоть, чтобы не прилетело в ответ?
— Им нужен вождь, Райн, — вздохнул Алистер, потирая мозолистую ладонь. — Настоящий. Тот, кто не боится замарать золото кровью и знает, как договориться с бездной. Весть о том, что лэрд Даннотара может вытрясти латынь из демона, летит быстрее, чем ядро из кулеврины.
Райн вздохнул, чувствуя, как тяжесть тартана на плечах становится почти невыносимой. Перед глазами на мгновение всплыло лицо Скай — бледное, измученное в лондонских застенках.
— Им нужен не вождь, Алистер. Им нужен пастух, который будет отгонять волков, пока они будут мирно щипать травку на моих пастбищах. А пастух, как ты знаешь, профессия неблагодарная. То овца в колодец прыгнет, то волк окажется слишком голодным. Но… — он сделал паузу, и улыбнулся. — Если они хотят под руку, они должны понимать: моя рука умеет не только гладить по голове, но и сжимать горло.
Он повернулся к стене, глядя на то, как ладьи медленно выплывают из тумана, точно призраки, решившие наконец-то обрести плоть.
— Гилберт! — крикнул Райн, и его голос раскатился над Даннотаром, заставляя часовых вздрогнуть. — Кончай обниматься с пушками и вели парням на батареях не дергаться! Мы не будем их топить… пока что. Пусть пришвартовываются.
Алистер хмыкнул, одобрительно хлопнув по плечу.
— Ты слишком много думаешь для человека, который только что приобрел целое войско, Райн.
— Мысли, мой дорогой Алистер — это единственный способ не превратиться в функцию. А функция — это скучно. В ней нет места для дестрезы и хорошего вина.
Зал приемов Даннотара дышал суетой, запахом немытых тел и промокшей шерсти. Райн восседал в массивном дубовом кресле, чьи подлокотники в форме волчьих морд холодили ладони. Его черный бархатный дублет, расшитый золотой нитью, и тяжелая золотая цепь на груди были не просто одеждой — они были вызывающим вектором статуса, который должен был подавлять волю пришельцев еще до того, как они откроют рот. На плече Райна привычно и тяжело лежал синий тартан, закрепленный серебряным черепом ворона.
Напротив него, за длинным столом, скобленным до белизны, расположились вожаки приплывших. Ирландцы, рыжебородые и пропахшие старым жиром, и рейверы — обветренные налетчики с глазами людей, которые привыкли видеть в горизонте только цель для грабежа. В роли просителей они выглядели смущенными и каким-то умилительными.
— Итак, господа, — начал Райн, и его голос, обманчиво мягкий, разрезал гул в зале, точно отточенная рапира. — Геометрия вашего визита мне ясна, но в ней отсутствует логическая вертикаль. Вы приплыли к моим стенам не с обнаженной сталью, а с опущенными флагами. В мире, где каждый второй мечтает перерезать ближнему глотку ради лишнего пенни, такая внезапная тяга к миру выглядит... изысканно подозрительно. Или вы просто перепутали мой Даннотар с благотворительным приютом для беглых висельников?
Один из ирландцев, кряжистый детина с лицом, напоминающим подошву старого сапога, тяжело оперся локтями о стол.
— Мы не ищем милостыни, Бойд, — глухо и стыдливо проговорил он, и в его голосе слышался рокот прилива. — Мы ищем кров. И руку, которая не дрогнет. В Ирландии земля горит под ногами, чёртов Ричард Фицалан, а море... море стало слишком тесным для тех, кто не хочет служить короне. Мы слышали, что лэрд Даннотара умеет договариваться и умеет держать кулак. И мы хотим быть частью твоей стаи.
Райн лукаво прищурился, подперев щеку ладонью.
— Частью стаи? Если вы входите под мой щит, вы перестаете быть вольными стрелками и становитесь векторами моей воли. Это значит, что ваши мечи будут жаждать крови только тогда, когда я укажу направление, а ваши ладьи будут возить то, что я скажу. Вы готовы променять свою сомнительную свободу на мой вполне осязаемый порядок?
Предводитель рейверов, худощавый мужчина с тонкими, как нити проклятий, шрамами на щеках, язвительно хмыкнул.
— Порядок — это просто другое слово для рабства, Бойд. Но рабство всё же лучше, чем смерть в канаве от клыков твари с собачьей головой. Нам нужны стены, за которыми наши дети не будут просыпаться от латыни, которой они не знают. А нам... нам нужно дело.
Райн резко подался вперед.
— Дело у вас будет, — пообещал он, подпустив в голос сталь. — Геометрия войны требует точности. Вы даете мне свою верность — абсолютную, без права на «но» и «если». Я даю вам Даннотар. Мои пушкари не будут топить ваши лодки, а мои кузены не будут вскрывать вам ребра при встрече в таверне. Но помните: если кто-то из вас решит, что межа — это просто линия на песке, я лично познакомлю его с геометрией полета в прилив. И поверьте, это будет последний урок математики в его жизни.
Он обвел взглядом затихший зал.
— Алистер! — рявкнул Райн, не сводя глаз с ирландца. — Вели принести эля этим почтенным господам. Пусть промочат горло, прежде чем приносить клятву. И проследи, чтобы кухарка не жалела чеснока в мясе — говорят, он отпугивает не только вурдалаков, но и дурные мысли о предательстве.
Алистер Макгрегор одобрительно крякнул, подавая знак слугам. Тяжелые оловянные кубки с грохотом опустились на стол.
— За Стаю! — выкрикнул Райн, поднимая свой кубок. — За тех, кто понимает, что верность стоит дороже всех титулов, и за тех, кто не боится испачкать золото кровью ради общего будущего!
Зал отозвался многоголосым ревом. Кубки столкнулись с таким звоном, будто началась новая битва. Райн откинулся на спинку кресла. Даннотар прирастал сталью и яростью, и теперь геометрия его власти обретала те самые острые углы, о которые Ковенант должен был окончательно обломать свои адские зубы.
— Геометрия союза ясна, — тихо пробормотал Райн, глядя в пляшущие языки пламени в камине. — Теперь осталось лишь дождаться, когда наши друзья решат проверить прочность этой конструкции. Надеюсь, они не забудут взять с собой побольше эля. Нам он точно пригодится.
Зал приемов Даннотара постепенно погружался в то специфическое состояние, когда первый хмель уже развязал языки, но еще не свалил самых слабых под стол. Запах жареного мяса перемешивался с кислым духом эля и тяжелым ароматом торфяного дыма, который лениво полз под сводчатым потолком, путаясь в ласточкиных гнездах. Райн всё также сидел в своем кресле, напитываясь чужими эмоциями — жадностью, надеждой и той первобытной яростью, что всегда сопровождает вольных налетчиков. Зуд в основании черепа стал тише, сменившись ленивым пульсированием, словно бездна внутри него тоже решила взять перерыв на обед.
Один из ирландских вождей — старый Коналл, чей колет видел больше заплат, чем побед, а лицо напоминало карту Ирландии, иссеченную реками шрамов, — подался вперед, тяжело опираясь на стол. От него несло виски, морской солью и непоколебимой уверенностью в собственной хитрости.
— Лэрд Бойд, — начал Коналл, и его голос, хриплый, как скрежет гальки под килем, заставил Алистера Макгрегора настороженно приподнять бровь. — Кровь — это хорошо. Но кровь в жилах — это куда надежнее. У союза должна быть не только сталь, но и плоть. У меня есть дочь, Шила. И я подумал... зачем такой горе, как Даннотар, стоять без украшения?
Райн прищурился, отпивая из кубка. Разговор внезапно, хотя и вполне ожидаемо, стал сватовством, и он уже чувствовал, как в воздухе заплясали нити нового, совершенно не предусмотренного уравнения.
— Украшения, Коналл? — Райн коротко хохотнул, поправляя золотую цепь на дублете. — Полагаю, мои пушкари на стенах — лучшее украшение для этого гранита. Но продолжайте.
— О, Шила — это не просто женщина, лэрд! — Коналл воодушевился, брызжа слюной и активно жестикулируя. — Она как молодая кобылица, только нравом покруче. Волосы — чистая медь, сияют на солнце так, что бакланы слепнут. Глаза — синие, как Северное море в ясный день, и такие же глубокие, если решишь в них утонуть. А уж прелести... — мужчина изобразил в воздухе руками нечто весьма внушительное и округлое. — Грудь — как две спелые дыни, что везут из заморских стран, крепкая, налитая. Бедра — широкие, созданные для того, чтобы рожать воинов, которые будут держать палаш раньше, чем научатся ходить. Кожа белая, как молоко, и нежная, как шелк... ну, в тех местах, где её не напекло солнце.
Райн слушал этот поток восторженного сватовства, подперев щеку ладонью. В голове его невольно всплыл образ Катрионы — её иссиня-черная коса, её зеленый взгляд, способный остановить сердце, и та холодная, аристократичная грация, рядом с которой медная кобылица Коналла выглядела бы как деревенская девка на королевском балу.
— Она будет отличной конкубиной, лэрд! — продолжал ирландец. — Будет греть твою постель долгими шотландскими ночами, когда ветер воет в дымоходе. Она умеет петь песни и, что куда важнее, знает, как разделать кабана быстрее, чем твой пушкарь зарядит пушку.
Плащ за спиной Райна хищно дрогнул, края тартана приподнялись, словно паразит тоже решил оценить достоинства предлагаемой Шилы.
— Геометрия твоего предложения, Коналл, заслуживает медали за отвагу, — Райн поставил кубок на стол с сухим стуком. — Расписать дочь как породистую кобылу — это талант, который нечасто встретишь даже в лондонских притонах. Но видишь ли, в чем проблема... Моя личная дестреза уже выстроена на одной единственной вертикали. Моя супруга, леди Катриона, обладает на редкость развитым чувством собственности. Если я введу в это уравнение медную Шилу с её достоинствами в виде дынь, боюсь, геометрия моей спальни превратится в геометрию анатомического театра. Катриона не просто расстроится — она может случайно превратить твою прелестную дочь в очень симпатичный, но крайне молчаливый гобелен для этой залы.
Старый ирландец осекся, его челюсть слегка отвисла, обнажая остатки желтых зубов.
— Но... лэрд... конкубина — это ведь не жена... Это просто...
— Просто способ потерять голову, причем в самом буквальном смысле, — Райн нагло улыбнулся, тщательно сдерживая смех. — Понимаешь, Коналл, я — человек привычки. Я привык просыпаться в своей постели целым и невредимым, а не по частям, аккуратно разложенным по векторам вероятности. К тому же, Шила, раз она так хороша в разделке кабанов, заслуживает мужа, который будет ценить её таланты, а не лэрда, который слишком занят препирательством с соседями, чтобы заметить разницу между медью волос и ржавчиной на старых доспехах. Оставь девку для кого-то, у кого меньше шрамов на душе и больше свободного места в планах на будущее.
Алистер Макгрегор, стоявший за плечом Райна, сочувственно крякнул и хлопнул озадаченного вождя по плечу.
— Пей свой эль, Коналл, — пробасил старик. — Наш лэрд слишком много думает о геометрии чувств, чтобы понимать выгоду от хорошей бабы в хозяйстве. Иди, расскажи Шиле, что она слишком хороша для этого замка. Девке будет приятно, а у нас в закромах останется на одну проблему меньше.
Райн откинулся на спинку кресла, глядя на то, как Коналл, бормоча что-то шотландском высокомерии, возвращается к своим ирландцам.
— Геометрия отказа — штука тонкая, — прошептал Райн, ловя в зеркальной глади кубка отражение своего утомленного лица. — Нужно ударить так, чтобы не осталось крови, но остался синяк на гордости. Ну что, Алистер, как думаете, долго ли Шила будет горевать по моему отсутствию в её жизни?
— Думаю, ровно до того момента, как увидит окорок в руках какого-нибудь крепкого рейвера, лэрд, — хмыкнул Макгрегор. — У женщин этого круга практичность всегда побеждает эстетику.
— И слава богам, — бросил Райн, снова наполняя кубок. — Потому что эстетика в Даннотаре нынче слишком дорого обходится. Особенно если она пахнет медом и имеет синие глаза. За нас, Алистер. И за то, чтобы наши постели оставались территорией мира, а не войны.
Ночь наползала на Даннотар со стороны моря, тяжелая, как мокрый шерстяной плед, и такая же колючая. Ветер, еще днем лениво гонявший чаек, к полуночи остервенел, превратившись в нестройный хор банши, воющих в расщелинах гранита. Райн стоял у камина в большом зале, глядя, как торфяные искры всасываются в черное чрево трубы. Зуд в затылке — его личный барометр беды — сегодня сменился странным, почти уютным теплом. Словно бездна внутри него, обычно жаждущая векторов боли, учуяла приближение чего-то, что могло стать её зеркальным отражением. Тяжелый глухой стук в надвратную башню заставил Алистера Макгрегора вздрогнуть и схватиться за эфес палаша. Но Райн даже не обернулся. Он лишь чуть сильнее сжал серебряную фибулу на плече.
— Отставить панику, Алистер, — бросил Райн. — Геометрия этого стука слишком... ритмична для врага. Это приехал мой ответ на молитвы, которых я не произносил. Открывай.
Спустя четверть часа в зал вошел человек, чье появление мгновенно изменило саму структуру воздуха. Вместо привычного запаха эля и немытых тел по помещению поплыл аромат огня, металла и чистоты, которая в этих закопченных стенах казалась почти вызывающей.
Алек Мортон, прозванный Благовестом, выглядел так, будто сошел с витража какого-нибудь южного собора, но по ошибке прихватил с собой тяжелый арбалет и полуторный меч. Его светлые волосы были запорошены соляными брызгами, а на груди темно-синей котты гордо сиял пламенеющий меч Архангела. Он улыбался — тепло, искренне и чуть иронично, как человек, который точно знает, что в аду его ждет лучший котел, но совершенно не торопится туда попасть.
— Клянусь всеми колоколами Вестминстера, Райн, — голос михаилита прозвучал чисто и мощно, перекрывая вой ветра за стенами. — Твой отец сказал, что ты нашел себе уютную конуру на краю света, но он забыл упомянуть, что здесь попахивает серой.
Райн наконец обернулся, и на его губах расцвела улыбка. Он окинул взглядом гостя, припоминая, что знает и помнит о нем. Огневик. Целитель. Экзорцист. Идеальная переменная для его нынешнего уравнения идиотизма.
— Приветствую в Даннотаре, Алек. Твое появление здесь нарушает все законы шотландской логики, но чертовски улучшает геометрию моей обороны. Знакомься, это Алистер, наш управляющий. Он не верит в ангелов с арбалетами, но, полагаю, твой очищающий огонь быстро наставит его на путь истинной теологии.
Алек коротко поклонился, не теряя своей обезоруживающей улыбки.
— Рад видеть тебя в здравии, лэрд Бойд. Твой отец передавал привет и просил напомнить, что железо требует закалки, а душа — хотя бы иногда — покаяния. Но, глядя на твой плащ, я подозреваю, что покаяние — это последний пункт в твоем сегодняшнем списке дел.
— Покаяние — это для тех, у кого есть время, Алек, — хмыкнул Райн, чувствуя, как от привета отца по душе разливается тепло. Как ни крути, а он скучал. И всё еще хотел быть маленьким мальчиком, которому отец строил замки на песке. — У нас же на повестке дня демоны из борозды, ирландские вожди с их медными дочерьми и Ковенант, который переманивает паству. Так что бросай свои пожитки, пастырь. Я найду тебе тут и работу, и свободные уши, куда можно будет лить мёд проповедей.
Алек Мортон рассмеялся.
— Геометрия войны, как всегда у Цирконов? — Алек прищурился на камин, где тут же вспыхнуло жаркое пламя. — Что ж, я готов. Показывай своих демонов, Райн. Посмотрим, чей свет ярче — их бездны или моего пламени. И, надеюсь, эль у вас здесь действительно забористее, чем в Ордене. Мое горло пересохло, пока гнал к тебе из Нортумберленда.
— Наш эль лечит даже хроническое благородство, — подмигнул Райн, увлекая гостя к столу. — Садись. Ночь только начинается, а у нас еще не вся медь зачищена до блеска. Добро пожаловать, Благовест.
Позже, в своих покоях, Райн скинул тяжелый колет на пол, оставшись в одной льняной рубахе. Зуд в основании черепа — его проклятое наследство — на мгновение вспыхнул и погас, сменившись тупой, ноющей пустотой.
Он слишком привык.
Эта мысль ударила его под дых сильнее, чем кованый сапог ирландского налетчика. Райн Бойд, мастер векторов, который гордился своей способностью быть половиной целого и черпать силу в одиночестве, внезапно обнаружил, что его личная геометрия дала катастрофический сбой. Пустота на соседней половине огромной кровати, укрытой потертыми волчьими шкурами, не была просто отсутствием материи. Она была черной дырой, сосущей воронкой, которая обесценивала и неприступность стен Даннотара, и мощь присланных Уолсингемом кулеврин.
Он скучал по Катрионе. И это чувство не поддавалось никакому математическому анализу.
Райн закрыл глаза, и память тут же услужливо подбросила ему её образ. Не ту величественную леди в изумрудном шелке, а его Катриону — домашнюю, пахнущую лавандой, чабрецом и едва уловимым ароматом грозы. Он почти физически ощущал тепло её кожи, ту невыносимую, сладкую тяжесть её тела, когда она засыпала, прижавшись щекой к его груди. В те моменты его фантомная воронка, оставленная Эваном, затягивалась, превращаясь в ровный рубец. Без неё же она снова кровоточила, требуя дани.
— Проклятье, — прошептал Райн в пустоту комнаты, и собственный голос показался ему надтреснутым. — Геометрия влечения... самая коварная из наук. Тут нет прямых линий, только спирали, затягивающие тебя в самое сердце шторма.
Он встал и подошел к окну. Внизу, у подножия скалы, море ворочало валуны с утробным рокотом, напоминающим ворчание старого каменотеса. Райн прислонился лбом к холодному стеклу. Его плащ, брошенный на спинку кресла, внезапно шевельнулся, края тартана приподнялись, чутко улавливая состояние хозяина. Адский паразит жаждал действия, он пульсировал багровыми всполохами, предлагая Райну сорваться с места, пройти путями Великого Древа обратно в Лондон и вырвать свою ведьму из любого плена — будь то дворцовый этикет или тюремная решетка. Но Райн был мастером дестрезы. А дестреза учила: преждевременный выпад — это верная смерть.
Он чувствовал не только душевный голод. Его тело, привыкшее к её прикосновениям, теперь болело от этой внезапной аскезы. Кожа зудела, мышцы были натянуты, как струны волынки, а в паху ворочался тяжелый, горячий свинец. Ему не хватало её рук, её шепота на ухо, того момента, когда они плавились в огне близости, оставляя лишь чистое, первобытное «мы».
— Поздравляю, Райн, — процедил он сквозь зубы, глядя на свое бледное отражение в зеркале. — Ты не просто влюбился. Ты впал в зависимость. Теперь твоя воля привязана к этой женщине крепче, чем твой плащ к позвоночнику. И если кто-то решит использовать этот вектор...
Он не договорил. Рука сама собой легла на эфес эспады, стоящей у стены. Сталь ответила холодным, трезвым звоном. Райн глубоко вдохнул, пытаясь усмирить бушующий в крови жар. Алек Мортон спит в гостевых покоях, ирландцы видят сны о грабежах, а он, лорд Даннотара, препирается с собственной памятью.
— Завтра, — пообещал он темноте. — Завтра мы вычертим новые линии. А сегодня... сегодня я просто буду скучать. И пусть эта боль станет еще одной гранью моего клинка.
Он тяжело опустился на кровать, не раздеваясь, и достал медальон. Сон всё равно не шел, и Райн был уверен, что Катриона тоже не спит.
Тьма внутри стекла истончилась, уступая место мягкому, медовому свету свечей. Райн подался вперед, вглядываясь в проступающие черты, и в ту же секунду почувствовал, как вся его хваленая выправка мастера дестрезы летит к чертям, а кровь… та попросту решила изменить всем законам баллистики. Катриона сидела в постели, откинувшись на расшитые подушки. Она была абсолютно, вызывающе обнажена. Свет свечи скользил по её бледной коже, подчеркивая изгиб ключиц и крутую линию бедра. Её коса была распущена и тяжелой волной спадала на грудь, дразняще прикрывая лишь самую малость. Он с трудом отвел взгляд от зеркальца и неловко откашлялся, чувствуя, как лицо заливает предательский жар.
— Душа моя… Ты решила окончательно разрушить мою внутреннюю геометрию? Знаешь, в Даннотаре нынче холодно, но глядя на тебя, я начинаю подозревать, что замок скоро расплавится вместе с утесом. Как Джек?
- Я усыпила Скай, - ответила Катриона после паузы, - и поехала в Ньюгейт. Зачаровала немного еды, на случай, если получится добраться до Джека, и поехала. И добралась. Комендант позволил посмотреть на "экспонат"... ох, слышал бы ты, как звенела в его голосе жалость, что никак тут уже не заработать! Привёл. Позволил дать глоток чая, попрощаться. Джек... его жутко пытали, Райн, и ещё будут. Живого места нет, только лицо. И мой чай... мало его, и я боялась накладывать серьёзные чары, потому что это заметно. Но он был жив, Джек, и он не сдался. Знаешь, когда я заглянула в камеру в окошко, так средний палец показал, не глядя.
Райн слушал её, и каждый звук голоса Катрионы падал в его душу, точно раскаленная капля свинца в ледяную воду. В покое Даннотара внезапно стало нечем дышать, воздух, пропитанный солью, сделался густым и вязким, словно болотная жижа.
— Джек даже на пороге преисподней умудряется выстроить безупречную вертикаль своего презрения. И комендант, этот торговец чужой болью…
Он крепче сжал золотую оправу зеркальца, чувствуя, как внутри него ворочается холодный, расчетливый зверь. Если Уолсингем рискнул обмануть и Джека завтра повесят… Что ж, Джека это не вернет, но сделает жизнь сэра Фрэнсиса и множества других англичан весьма интересной. Настолько же интересной, как во времена нашествия Рагнара Лодброка.
— Если завтра Уолсингем сдержит слово, проследи, чтобы Джек вернулся к образу Евгения. Лучше бы забрать его сюда, но, боюсь, тут он сойдёт с ума от безделья. Не унывай, душа моя. Я верю, что завтра ты уже будешь промывать ему раны вместе с мозгом.
— Лучше бы он это слово сдержал, - мрачно заметила Катриона, эхом к мыслям, — Хорошо. О. Ещё я выкупила там карманника, для Ю, и маленькую девочку, отца которой там вчера повесили. Это — для девочки. - Она вздохнула полной грудью и пусть слабо, но улыбнулась. — Даннотар пережил отсутствие лэрда?
Райн издал тихий звук, нечто среднее между стоном и смешком.
— Карманник для Ю? И сирота? — Он покачал головой. — Душа моя, твоя привычка собирать вокруг себя зверинец из воришек и обиженных судьбой когда-нибудь приведет к тому, что нам придется пристраивать к Даннотару отдельное крыло для нужд милосердия.
Он сделал паузу, любуясь женой, и его голос приобрел тот самый нагловато-доверительный тон, который он приберегал для моментов, когда геометрия серьезности начинала слишком сильно давить на плечи.
— Ты спрашиваешь, пережил ли Даннотар мое отсутствие? О, он не просто пережил, он расцвел самым диким ирландским цветом, какой ты только можешь себе представить. Знаешь, здесь, на этом утесе, вершилась высокая дипломатия... густо замешанная на запахе перегара и девичьих прелестях.
Райн лукаво прищурился, ловя взгляд жены сквозь зеркальную гладь.
— Представь картину: зал забит рыжебородыми детинами, Алистер порывается вскрыть кому-нибудь ребра за косой взгляд, и тут старый вождь Коналл, чей колет не стирали со времен первого крестового похода, решает, что лэрду Бойду не хватает… украшения. И предлагает мне свою дочь в конкубины. Шилу. Медь волос, глаза синее неба... Но главное, душа моя, — он широко улыбнулся, — грудь! Коналл клялся, что они у неё как две спелые дыни из заморских стран. Налитые, крепкие и созданные исключительно для того, чтобы греть лорда долгими ночами. Я на мгновение даже задумался... исключительно из стратегических соображений, понимаешь?
— О, да, - протянула жена, зевнула и сладко, медленно потянулась, закинув руки за голову. — Дыни - очень это важно. Дыни, персики, груши... что там ещё?
Райн следил за этим движением с затаенным дыханием и внимательностью диестро, вычисляющего траекторию идеального выпада. Катриона потянулась медленно, с той кошачьей грацией, которая заставила бы побледнеть любую придворную даму и забыть все молитвы самого праведного пастыря. Линии её тела, подчеркнутые мягким светом свечи, вычерчивали в пространстве зеркала такую геометрию, от которой у Райна в висках застучала кровь, тяжелая и горячая. Он заставил себя отвести взгляд, чувствуя, что еще секунда — и он проломит раму зеркала, чтобы оказаться там, в лондонской постели. Чтобы отвлечь себя от этой затеи, он нахмурился, вглядываясь в детали, и вдруг осознал одну математическую нелепицу.
— Кхм… — Райн откашлялся, смущенно, пытаясь вернуть лицу выражение лорда, а не изголодавшегося наемника. — Геометрия этого момента вызывает у меня серьезные вопросы, Катриона. Ты сидишь в постели, закинув обе руки за голову… жест весьма вдохновляющий, не спорю. Но позволь поинтересоваться, чем ты держишь этот медальон? Если он висит в воздухе по твоей воле, то я завидую твоей концентрации.
— В каждой женщине, — наставительно заметила Катриона, — должна быть загадка, а в каждой ведьме — две. Может быть, ногой. Может, хвост отрастила. Или вот косой. Но если хочешь знать, то его держит балдахин. Кисточкой. Концентрация — вещь не надёжная, когда думаешь не о том, а вовсе даже о чём-то ещё. О геометрии, скажем. Параллельности, перпендикулярности... что там ещё?
Райн облизнул пересохшие губы, не сводя взгляда с дразнящего изгиба её плеча.
— Знаешь, душа моя, в моей личной дестрезе сейчас назрело одно крайне важное дополнение. Я тут на досуге размышлял о векторах и пришел к выводу, что любая, даже самая безупречная вертикаль совершенно бессмысленна, если её вовремя не совместить с правильной горизонталью. Причем в самом тесном, я бы даже сказал, неразрывном контакте. Геометрия слияния, Катриона. Это когда две параллельные линии наконец-то забивают на евклидову логику и переплетаются так, что не разберешь.
Внутренний голос, подозрительно напоминавший ворчание Алистера Макгрегора, ехидно напомнил, что до Лондона добрых несколько сотен миль, а пути Великого Древа — штука, не терпящая поспешности. Райн заставил себя сделать глубокий вдох, вдыхая горький аромат догорающего торфа, чтобы хоть немного остудить вскипевшую кровь. Не время распаляться.
— Но раз уж мы заговорили о концентрации… В моем уравнении идиотизма появилась новая, весьма весомая переменная. Прибыл тот самый гость, о котором я просил отца. Михаилит. Зовут Алек Мортон, но в их ордене его кличут Благовестом. Выглядит он так, будто сошел с витража собора в Кентербери, но при этом таскает за спиной арбалет, способный просадить насквозь стены. Огневик, лекарь и краснобай такой пробы, что даже у меня зубы сводит от его праведного оптимизма. Этот парень улыбается даже тогда, когда на него прет тварь из бездны. Так что у нас теперь есть и ангел с болтами, и ирландцы с дынями. И даже штук сорок рейверов с гнилыми ладьями. Не хватает только одной очень вредной ведьмы, которая умеет усмирять мой внутренний хаос… и создавать новый, куда более приятный. Давай спать, душа моя. Иначе я тут превращусь в соляной столп от вожделения.
Катриона потянулась к зеркальцу, на миг коснулась пальцами стекла и мягко улыбнулась.
- Прости, что дразнила. Не удержалась, с дынями этими, хотя и знаю, что не нужны они. Я просто скучаю по тебе, муж мой. Добрых снов.
Улыбка Катрионы, прощальная и нежная, еще мгновение светилась в глубине стекла, прежде чем зеркало окончательно остыло, превратившись в обычный кусок холодного металла. В покое Даннотара стало оглушительно тихо. Лишь торф в камине, догорая, издал сухой, костяной треск, словно насмехаясь над тем пожаром, что теперь бушевал в крови. Райн осторожно убрал зеркальце под подушку. Геометрия его состояния сейчас была из рук вон паршивой: пульс колотил в висках, как пушкари Гилберта во время пристрелки. Он понимал: если сейчас просто лечь в постель, то остаток ночи он проведет в сражении с собственными видениями, где коса Катрионы будет надежнее любых цепей. А ему завтра нужна была чистая голова. Райн рухнул на каменные плиты пола. Холод гранита, пропитанный солью и древностью, обжег грудь сквозь тонкий лен, и это было именно то отрезвление, в котором он нуждался. Движения были резкими, сухими, лишенными привычной лени. Каждое отжимание отдавалось в мышцах знакомым натяжением, вытесняя из головы образ обнаженных плеч жены и лукавого блеска её зеленых глаз. Он вбивал свои ладони в камень так, словно пытался пробить саму скалу, на которой стоял замок. Кровь, еще недавно бурлившая от желания, теперь послушно перераспределялась по телу, наливая тяжестью плечи и спину.
Когда он наконец замер в упоре на руках, чувствуя, как дрожат локти, а сердце выстукивает ритм какого-то марша, в голове воцарилась звенящая, морозная пустота. И цифра – сто пятьдесят. Райн перевернулся на спину, тяжело дыша и глядя в темные стропила потолка. За окном море продолжало ворочать валуны, и в этом звуке наконец-то послышалась правильная, надежная симметрия. Он заснул на полу, прямо на меховом ковре.
