24 июня 1559 г. Кройдон (Croydon), графство Суррей
Кройдон тонул во взбитой до состояния масла грязи. Прямо из этой грязи, как грибы вырастали несколько десятков покосившихся фахверковых домиков. Их дряхлые крыши нависали над улицами и казалось, что ещё чуть чуть и весь город обвалится под собственным весом. Всё было пропитано запахом мокрой овечьей шерсти, угольного чада и лежалой соломы. Свинцовое небо, низкое и рыхлое, едва цеплялось за верхушки крыш. Городок не располагал к улыбкам и смеху. Он был измученным, грузным, тяжело проворачивался, как колесо увязшей в грязи телеги.
Таверна встретила его вывеской, на которой облезлый петух пытался казаться геральдическим зверем. Она заставляла улыбнуться. Он любил такие небольшие смыслы как этот петух. Рисунок шутил то ли над ним, то ли вообще над всей его бедолажной родиной. Внутри таверны воздух был таким плотным, что его, казалось, можно было резать ножом. Запах кислого эля мешался с вонью немытых тел, прогорклого жира и дымом из очага, который больше выедал глаза, чем грел. В углу кто-то хрипло хохотал, в другом — методично сплевывали на земляной пол, устланный потемневшей от времени и нечистот тростниковой резкой
Подавальщица, девка с лицом румяным и пористым, как гриб, проплыла мимо, едва не задев Оливера тяжелым бедром. От неё несло кислым молоком и дешевыми духами, которые только подчеркивали запах пота под засаленным корсажем. Она швырнула на соседний стол вареную баранью голову, и та уставилась на едоков мутным, вываренным глазом, точно укоряя их за грехи.
— Слыхал, — прохрипел один из наемников, детина со шрамом, пересекающим безволосую бровь, — Его Высочество Ричард в Ирландии совсем завяз. Говорят, Тирон его по болотам водит, как мальчишку. Армия мрет от поноса быстрее, чем от сабель. А королева-то, дай ей Боже здоровья, бабьи капризы шлет в письмах — подавай ей победу на блюде, пока Глостершир не восстал из-за налогов.
Его сотоварищ, облаченный в порыжелую от ржавчины кирасу, угрюмо кивнул, выковыривая застрявшее мясо из зубов обломком кинжала.
— Налоги... За фунт паршивой шерсти теперь просят столько, будто её золотым руном стригли. В Портсмуте верфи стоят — лесу нет, всё на флот ушло. Говорят, испанцы опять зубы точат, Филипп-то помер, да сынок его не тише будет. Не ровен час, снова «Армада» придет, а у нас в закромах — мышь повесилась и два пенса на свечку.
Оливер перекинул сумку через плечо. Дома часто говорили о войнах. Сначала с Францией, потом про Ирландию. Но эти разговоры всегда проплывали мимо него. Он не понимал кому и зачем могло понадобиться воевать. Вот он жил тут, а ирландцы жили в Ирландии. Какое ему было дело до того, как и кому они молятся? Наверное всё дело было в налогах. Выходило, что корона собирала больше налогов тут, чтобы поплыть в Ирландию и заставить ирландцев платить больше налогов там.
За соседним столом кучка мещан в побитых молью бархатных беретах шепталась о делах поважнее.
— Театры-то прикроют, помяните мое слово, — шипел тощий субъект с длинным носом. — В «Глобусе» намедни такое давали... Шекспир этот совсем страх потерял. Скоро за такие вирши на Тайберн возить станут. В городе мор нет-нет да и вспыхнет, а они всё комедии ломают. Гнев Господень на нас, вот что я скажу!
Оливер слушал и пропитывался. Мир вокруг него бурлил, захлебывался в интригах, жадности и страхе перед завтрашним днем. Люди жили своими грошами и убеждениями, сливаясь во что-то пестрое, но цельное. И он бы совсем растворился в этом, если бы не зуд под рёбрами. Ворон на его груди будто расправил крылья, возвращая его к себе. Отделяя его от мира и не давая ему раствориться в спертом, нагруженном шумом воздухе.
В углу какой-то пропойца с лютней, у которой не хватало двух струн, затянул гнусавым голосом:
«Ой, шла девица по весеннему лугу,
Искала верного, милого друга..
А нашла лишь сталь, да сухую траву,
Да в небе черную ворону-вдову...»
Оливер прислушался, невольно отвечая пьянице в уме.
«У вороны крылья — чернее угля,
Пропала невеста — пропадай и я.»
Ему нравились стихи. Наверное, они были единственным на свете, о чём он мог сказать так, не сомневаясь. Дома он нашел старый, засаленный сборник стихов, написанный от руки. Томас Уайетт, Генри Говард, Эдмунд Спенсер и ещё десятки не подписанных стихотворений. Эту книжку он носил с собой два последних года, с тех пор как... Шум таверны стих и перед глазами всплыла картина, которая снилась ему каждую ночь, снова и снова. Испуганное лицо его старшего брата — Тома. Окровавленный нож в руке. Да, он носил сборник с собой последние два года, с тех пор как в ссоре заколол своего старшего брата насмерть. С тех пор он почти не разговаривал с родными.
Оливер мотнул головой, отгоняя въедливые, ноющие мысли и возвращаясь обратно в таверну.
— А я тебе говорю, кум, — надтреснуто вещал одноглазый старик, чьи лохмотья когда-то, возможно, были ливреей, — не к добру это всё. В Сити шепчутся, будто королева-дева по ночам со стенами разговаривает. Дескать, тень Марии Стюарт к ней является, без головы, и всё пальцем на неё тычет. Елизавета-то наша, говорят, зеркала велела занавесить черным сукном, чтобы не видеть, как красота её в прах обращается. Стареет львица, а когти-то всё так же остры — на прошлой неделе еще двоих на дыбу отправили за «неправильные» молитвы.
Его слушатель, дюжий кузнец в кожаном фартуке, заляпанном сажей, тяжело вздохнул и грохнул кулаком по столу.
— Молитвы... Кому молиться-то теперь? В церкви — одно, дома — другое, а на деле — пустота. Ты слышал, что в Кенте деется? Там народ шепчется о «Ночных Охотниках». Будто в лесах видели всадников без лиц, что похищают тех, кто забрел слишком далеко от тракта. Суеверия, скажешь? А я видел, как вдову мельника везли на телеге — белая вся, будто из неё всю кровь до капли выпили, а на шее — ни следа. Говорят, это древние силы в Англию возвращаются, пока мы тут в ирландские войны играем.
Подавальщица, проходя мимо с подносом, полным грязных плошек, вдруг остановилась и перекрестилась, едва не выронив посуду.
— Не поминайте лихо, мастер Уилл. Вчерась ко мне заходил проезжий из Плимута. Сказывал, море-то у берегов Испании почернело. Рыба дохлая всплывает милями, а по ночам из глубины слышится такой гул, будто земля под водой стонет. Испанцы говорят — кара господня за то, что мы их Армаду в щепы разнесли, а я думаю — это зверь какой из пучины лезет. Не к добру такой июнь, ой не к добру. И жара эта... дышать нечем, будто сам дьявол на нас дышит.
Оливер не особо прислушивался. Он не верил в ведьм, дьяволов и черные берега. А если хотя бы часть из этого было правдой, то в Англии было много людей серьезнее него, которые занимались за такие проблемами. Как минимум, в Англии были михаилиты.
Внимание привлекло движение. Незнакомец в темном плаще, стоявший у порога, медленно двинулся через залу. Его сапоги из мягкой кожи ступали по грязи пола так бесшумно, словно он не касался земли. Он миновал спорящих постояльцев, не удостоив их и взглядом, и остановился прямо напротив Оливера. Тень от его широкополой шляпы скрывала верхнюю часть лица, оставляя на виду лишь тонкие, плотно сжатые губы.
— В этом городишке слишком много говорят о том, что их не касается, — произнес незнакомец. Голос его был сухим, как пергамент, и лишенным всяких эмоций. — Но они не замечают того, что сидит прямо перед ними. Ты ведь Лейси, не так ли? Сын Гарольда?
Оливер молча уставился на незнакомца. Тот выбивался из пёстрой какофонии таверны даже сильнее, чем он сам. Богатый, из очень знатных. Оливер не припоминал у отца таких знакомых. Перед ним стояло какое-то чёрное пятно, от которого жутко несло серьёзными, взрослыми проблемами.
— Да. — Как быстро он смог бы добежать до лошади? Добежать, а что дальше? Он не мог вернуться домой. Теперь оставалась только дорога в Лондон и это чёрное пятно перед ним. Оливер поправил сумку на плече, не сводя взгляда с незнакомца. - Вы знакомы с отцом?
— Кто ж не знает старину Гарольда Лейси? — голос незнакомца прозвучал сухо, с той самой надменной хрипотцой, какая бывает у людей, привыкших отдавать приказы, за которые расплачиваются чужими жизнями. — У твоего папаши, парень, детей в поместье больше, чем крольчат в лесу весной. Плодовит, шельма, ничего не скажешь. Видать, в Глостершире совсем тоскливо по ночам, раз он решил заселить своими отпрысками добрую половину Англии. Можешь называть меня Кит Вейн. Меня прислал лорд Уолсингем. Да-да, тот самый паук Ее Величества, который плетет сети из таких, как ты, и завтракает государственными тайнами.
Оливер наклонил голову набок. Сумасшедший? Может быть, мошенник? Никакое простое объяснение не подходило. С таким же успехом можно было поверить и в Уолсингема.
— Ладно. - Оливер подошел к столу и опустил сумку на скамейку. Удивительно, но ему захотелось дослушать историю до конца. С тех пор, как он распрощался с отцом. А может быть, и намного раньше, в груди как будто зияла чёрная дыра. Пустота, которую хотелось чем-то заполнить. И эта история, кажется, подходила. - Если вы не против, я бы присел. Не могу представить себе короткую историю, которая связала бы моё имя и имя лорда Уолсингема.
Кит Вейн сплюнул на грязный пол, усеянный объедками и опилками, и его взгляд, острый, как бритва цирюльника, вонзился в Оливера.
— Послушай меня внимательно, Лейси, и попытайся втиснуть эти слова в свою голову, пока она еще держится на плечах, — голос Вейна стал тихим, змеиным шепотом, перекрывающим гул кабака. — Ты думаешь, Лондон задыхается от вони дерьма и дешевого угля? О, нет, малый. Город задыхается от гари амбиций. Елизавета только уселась на этот колючий стул, именуемый троном, и задница её чувствует себя крайне неуютно. Англия и Шотландия висят на волоске от войны, а в Эдинбурге, поговаривают, подписали тухлую бумажонку — «Девять Узлов». Она отдает права на престол Марии Стюарт, и этот документ, как старую шлюху, разодрали на части и раздали доверенным лицам. Но это лишь цветочки, которыми украшают гроб.
Вейн сделал паузу, его пальцы нервно барабанили по рукояти кинжала.
— Пока Сесил устраивает свою Великую Чистку, вырезая древние роды, как паршивых овец, наш придворный звездочет Джон Ди решил поиграть в бога. Он заглянул в будущее, Лейси, но вместо ответов открыл дверь туда, куда даже черти заходить боятся. Старик Ди теперь пускает слюни, но перед тем как превратиться в овощ, он начертал кровью на полу имена. Твое имя там тоже было, парень. Рядом с другими такими же бедолагами.
Вейн наклонился к самому уху Оливера, обдав его запахом горькой полыни.
— Так что вытирай сопли. Тебя ждет работа, от которой даже у твоего папаши Гарольда волосы бы дыбом встали на всех местах. Ну что, готов познакомиться с остальными смертниками?
Оливер вздохну.
"Красноречивый дядька, но странный. Говорит много, но не о том, о чём нужно."
Речь о скорой кончине его непутёвой родины не впечатляла. Обо всём этом он слышал и ни на что из этого не мог повлиять. Так что беды государственные отлетали в ящик не его забот. А вот придворный астролог касался именно его. Отец, ворон на груди, его талант к целительству. Ничего из этого не казалось достаточным основанием для внимания самого Ди. Оливер невесело улыбнулся.
- Почему сразу бедолагами? Это же придворный астролог, мало ли он имел в ввиду, что предсказывает нам долгую жизнь и большие богатство? И как зовут этих остальных смертников?
- Ты, малой, много не думай о себе, - ласково посоветовал ему "красноречивый дядька". - Бери яйца в зубы, руки в ноги и топай до шотландского подворья в Лондоне. Там спроси Ранульфа Бойда, он тебе всё и расскажет. И, может быть, даже нарисует. Или сопроводить надо?
Оливер не подскочил с места и даже не потянулся к яйцам. Куда этот Кит Вейн так спешил? Пристал к нему со своими астролябиями и кровью, а теперь, ничего не объяснив, отправлял к каким-то шотландцам. Он остановил тучную носильщицу и попросил принести им два отвара.
- Уже вечер, и учитывая кто, чем и как написал моё имя, я наверное не стану шляться по трактам ночью.
Он принял отвары, поставил одну кружку перед собой, вторую - перед Кит Вейном.
- Вы только не подумайте, я не оскорблю человека вашего положения, заплатив за заказ. В общем, если вас не затруднит, я бы выслушал всё, что вы можете мне рассказать. Какие имена там были кроме моего? При чём тут Бойд и кто он такой?
- Ты, малец, слишком серьезен для такой жары, — доверительно сообщил ему Вейн, поднимаясь и решительным ударом кулака нахлобучивая на себя шляпу. - Хочешь в пенсионеры? Вот он, твой шанс. Послужи под командованием порубежника, у которого в гарнизоне пять отменных полков, приглядись к манерам и воспитанию племянника шотландского посла и сына магистра михаилитов. Лучше всякой придворной Академии будет. Чтоб к обеду завтра на службу заступил, усёк? А то найду и за срамной уд отволоку.
Вейн поглядел на него, пожал плечами и бросил трактирщику соверен.
- Накорми юнца, мастер трактирщик, - рявкнул он и вышел в жаркое марево июня.
Оливер вздохнул, глядя вслед Киту Вейну. Шутки тот не оценил и явно куда-то спешил. Он перевёл взгляд на кружки с отваром. Комната вокруг потемнела и сузилась до его столика и этих двух кружек. Несмотря на шум в зале, он снова остался один. Даже ворон на груди, как будто притих.
Придворный астролог открыл дверь туда, куда не стоило. Стал овощем, но перед этим начертил кровью имена. На ум приходило два варианта. Либо, владельцы этих имен были как-то связаны с будущей трагедией. И с этих людей нужно было не спускать глаз. Либо трагедия от них не зависела, была почти неотвратима и единственный путь к счастливой концовке, который Ди смог разглядеть во тьме, это странное переплетение судеб этих людей. Его судьбы тоже.
Оливер снова вздохнул, допил отвар залпом и поднялся. Гадать было бессмысленно, он всё равно слишком мало знал. С тем же успехом можно было выспаться, чтобы завтра выехать до рассвета.
У его ног тихо журчала вода. В ней играли лучи лунного света и казалось, что вся река - это холодное, жидкое серебро. Оливер стоял на берегу и смотрел на эту реку, как она медленно утекает куда-то во тьму. В груди впервые за долгое время появилось чувство как-то глубокого, правильного спокойствия.
Он моргнул и неожиданно оказалась в воде. Ноги не доставали до дна, холодная вода как будто схватила его и потянула вниз. Он начала барахтаться, паникуя. Вода попал в рот и в нос. В ушах бешено стучало собственное сердце. Рядом о воду ударила верёвка. Оливер схватился за нее и потянул себя к берегу. Её кинул кто-то, кто стоял там, на берегу. Кажется отец.
Он выполз на берег. Одежда промокла и стала тяжелой. Он поднял глаза и замер. Перед ним стоял Том. Он повзрослел, у него была щетина и очень усталый взгляд. В его глазах, так же как в реке отражался свет луны. Удивительно, но от его мертвого брата не исходило ни злости, ни обиды. Захотелось что-то сказать, нужно было что-то сказать. Но правильные слова никак не приходили в голову.
Том нахмурился, глядя на опушку тёмного леса. Оливер посмотрел в ту же сторону и заметил, что там как будто что-то двигалось. Что-то смолянисто чёрное, с кучей черных лап. На лице Тома проступил испуг, он резко сделал шаг вперед и зарядил Оливеру пощечину.
Оливер резко сел в кровати, проснувшись. В ушах звенело, во всём теле чувствовалась страшная усталость. Он протер глаза от соленого пота, тяжело вздыхая. Он почти привык к этим снам и знал, что уже не сможет заснуть. Ну всё равно нужно было выехать пораньше.
25 июня 1535 г. Лондон.
Оливер отряхнул рукав от дорожной пыли. После знойного, воняющего всеми видами вони Лондона, Скотленд-Ярд казался аномалией. Чем-то вроде осколка рая, посреди кучи дерьма. Даже небо, еще утром хмурое, теперь сияло голубым. Белизна свежеотесанного камня слепила глаза и место напоминало какой-то странный сон. Чересчур светлый для настоящего, но всё–таки сон.
Оливер несколько минут разглядывал поросшие ползучей розой фасады. Он впервые видел понты государственного масштаба. Интересно, как выглядели другие посольства в Лондоне? Может быть, если бы их выстроили в ряд, получился бы терпимый для жизни город.
Ворота в посольство были вычурными - кованая решетка из чертополохов казалось почти ничего не весила. Они были распахнуты, а рядом стояло двое здоровых парней в сине-зеленых тартанах, под которыми была видна обычная одежда. У обоих на поясах поблескивали рукоятки кинжалов. Они с интересом посмотрели на Оливера и на чистейшем английском поинтересовались.
- Тебе чего надо, мистер?
- Добрый день. Меня зовут Оливер Лейси, могу я поговорить с господином Ранульфом Бойдом?
Один из парней кивнул без удивления и не поворачивая головы заорал вглубь сада какую-то околесицу:
- A Sheumais, a mhathain ruaidh shracaite, tha gille-biogach an seo a’ coimhead air Raоnull!
- Tha mi a’ tighinn, gum itheadh na h-eich sibh, - ворчливо и не менее громко ответили оттуда и перед Оливером возник рыжий, как огонь, здоровяк. Он был завёрнут в такой же тартан, глядел хмуро и придурковато одновременно. И носил такую пышную бороду, что между её заплетенных косичек, наверное, могли зимовать птицы. – Ну пойдём, мистер.
Сад при дворце, куда повели Оливера, не был похож ни на один, где он бывал до этого. Под бледно-желтым солнцем развернулся лабиринт из подстриженного самшита, чьи жесткие ветки сплетались в узоры настолько правильные, что они казались не творением садовника, а капризом обезумевшего геометра. Воздух был густым, липким от ароматов увядающей лаванды и горького розмарина.
Между аккуратных грядок, заполненных битым красным кирпичом и угольно-черным сланцем для контраста, возвышались деревянные столбы. На них, скалясь позолоченными пастями, застыли вырезанные с ювелирной точностью львы и единороги. В центре этого торжества порядка над хаосом бил фонтан — тяжелая чаша из серого камня, где струи воды лениво омывали пухлых каменных тритонов, покрытых зеленым налетом скользкого мха. Наверное, если бы Оливер был безумно, безумно богат, то именно на такое место ему не хватало бы денег.
- Лэрда называть лэрдом, - по пути басил рыжий. – Не наглеть, как… как вор какой. А то уши отрежу.
Они прошли через сад к стене, в тени которой стоял изящный плетеный столик. За ним сидел высокий блондин с задумчивым взглядом. На вид он был лет на десять старше Оливера. Из под закатанных вышитых рукавов синей туники виднелась татуировка в виде перьев ворона. Она начиналась на запястьях и уходила вверх под рукава, формируя рисунок крыльев. Оливер поправил сумку на груди. Видимо это и был Бойд. По крайней мере, блондин подходил под собирательный образ молодого шотландского лэрда.
Вторым, кого заметил Оливер, был высокий широкоплечий мужчина с короткими, темными волосами. У него был пронзительный взгляд человека, который повидал в жизни больше, чем хотел. Этот больше походил на головореза или контрабандиста. Оливер поклонился.
- Оливер Лейси.
- Ранульф Каллум Росс Бойд, лорд Портенкросс, - отрекомедовался собирательный шотландский лорд. – И Джек Стоун. Вор.
Тот, кого назвали вором, фыркнул и весело глянул на лорда.
— Послушай, малец, — голос Джека лился мягко. — Ты не стой столбом, право слово. От того, что ты тут корни пустишь, в животе у тебя только глисты зааплодируют. Глянь на себя — кожа да кости, того и гляди, ветром в Темзу сдует, и поминай как звали. А там, за дверью, котел шкварчит так, что даже у мертвеца слюнки потекут.
Он похлопал по скамье рядом с собой, приглашая сесть, и прищурился.
— Садись, не кусаемся. Ну, Райн может и прихватит за ляжку, если ты ему в кубок плюнешь, но я — сама кротость. Скажи-ка мне на милость, Оливер, ты когда в последний раз ел что-то покрепче святого духа и отцовских наставлений? На пустой желудок, знаешь ли, только молитвы хорошо выходят, а служба — она требует мяса на ребрах. Хочешь миску похлебки? Там баран такой жирный, что пальцы склеиваются, а хлеб — теплый, с хрустом, как кости предателя.
Откуда-то со стороны особняка и впрямь потянуло едой.
Оливер сел на краю скамейки, сняв с плеча сумку и опустив её на землю. Вот это компания - шотландский лэрд, вор и он. Если другие написанные Ди имена принадлежали этим двоим, то он не мог представить что их связывало. Невезение? Выходило, что скорее всего только оно.
- Я хорошо ем, сплю плохо. От каши не откажусь, если угостят. - Его отец часто говорил, что лучший способ наладить с кем-то отношения, это не предложить помощь, а попросить её. Так что от еды не стоило отказываться.
- Мне почти ничего не объяснили, кроме того что придворный астролог начертил на полу несколько имён кровью. И одно из них моё. А кстати… - Оливер порылся за шиворотом и достал оттуда перстень с янтарем и ленту с зелёными камнями. - Нашел сегодня утром в сумке. Но я уверен, что раньше их там не было.
Лэрд и вор переглянулись. И Джек продолжил, вплетая в свою речь доверительную хрипотцу.
— Фартовый ты парень, Оливер, чтоб я так жил. У нормальных людей в сумках обычно заводятся вши, плесень или, в лучшем случае, дохлая мышь, а у тебя — ювелирная лавка на выезде. Что у тебя там, под ребрами, кроме сквозняка? Мечтаешь о золотых шпорах и девках в шелках? Или, может, хочешь вырезать всех, кто на тебя косо посмотрел, и замок на их черепах построить? — Джек коротко и сухо хохотнул, почесав подбородок. — Жизнь в Лондоне — она как старая шлюха: если не возьмешь инициативу в свои руки, она сама тебя поимеет, да еще и заставит за это заплатить. Ну? Что заставляет твою кровь бегать по жилам чуть быстрее, чем у дохлой камбалы?
Райн Бойд хмыкнул, пригубив вина, и искоса глянул на Джека.
— Еда — дело доброе, — добавил Джек, скалясь в улыбке. — На сытый желудок даже на виселицу идти веселее, честное слово. Я как-то знал одного парня, так он перед казнью слопал целого гуся. Сказал, что не хочет, чтобы палач надрывался, поднимая легкое тело. Благородный был сукин сын.
Оливер поднял перстень на уровень глаз, разглядывая как солнечные лучи отражаются в янтаре. Может, драгоценности подкинул посланник короны? Но зачем, мог бы просто отдать их в руки. Он пожал плечами и положил находки обратно за шиворот.
— Мне кажется, что учитывая обстоятельства, было бы безопаснее найти у себя в сумке блох. Блохи — это по крайней мере понятно. А вот перстень — не очень.
Он принял из рук всё того же рыжего горца миску тушеной баранины с хлебом и вино. Было не удивительно, что перед тем, как что-то ему рассказывать Бойд и Стоун захотели узнать, что он из себя представляет. Жаль, что рассказывать было особо нечего.
- Спасибо. В плане мечтаний я очень скучный. Родовой вражды нет, о черепах и костях не мечтаю. - Оливер задумался, делая глоток вина. - Место. Наверное то, что меня искренне заинтересовало это место среди пенсионеров. Домой я вернуться не могу, так что такое место мне бы не помешало. А там можно будет подумать обо всём остальном. - Он отложил кубок. - Я всю ночь думал, почему Ди мог начертить на полу моё имя. И у меня нет объяснения. Ваши имена он тоже написал?
Джек тоже поглядел в сторону янтарного перстня.
— Ты ведь не просто так здесь сидишь и мясо уплетаешь, - задумчиво проговорил он. - За этой твоей чистенькой рожей наверняка прячется какой-нибудь скелет, от которого даже у палача в Ньюгейте начались бы колики. Рассказывай, парень, не томи душу. Ты кто? Неудачливый дуэлянт? Младший сын, решивший, что папенька зажился на этом свете? Или просто мимо проходил и наступил в лужу божественного провидения? Нам ведь в одну связку лезть, а я очень не люблю, когда мой напарник оказывается гнилым изнутри. Гниль, она ведь как французская хворь — сначала не видно, а потом нос отваливается в самый неподходящий момент.
— Хватит! — негромко проговорил шотландец.
Тяжелый фолиант взрезал воздух, свистнув у самого уха Джека, и с глухим, сочным стуком врезался в спинку кресла, едва не задев плечо вора. Джек даже не вздрогнул, лишь лениво отвел голову на дюйм, словно заранее просчитал траекторию полета.
— Всё с мистером Лейси ясно, Джек, — лэрд пожал плечами, подливая себе вино.
Джек медленно повернул голову, глядя на упавшую книгу, а затем перевел взгляд на Райна. В его глазах, пронзительных и холодных, мелькнула искра цинизма. Он неторопливо потянулся, расправляя плечи, и в этом движении была грация хищника, которому надоело прикидываться домашним псом.
— Зараза, Райн, — проговорил Джек, и в его голосе снова зазвучала хриплая сталь низов. — Ты швыряешь бесценные труды с грацией пьяного горца, размахивающего клеймором на свадьбе. У тебя на сорок две секунды терпения меньше, чем полагается приличному послу. А я, между прочим, только начал доходить до главы о том, как правильно подтирать нос королям, чтобы те не заметили запаха дерьма на твоих пальцах.
Вор наклонился, поднял книгу и с неожиданным интересом провел пальцем по золотому тиснению на корешке.
— Мистер Лейси, — добавил он, не глядя на Оливера, — не обращайте внимания. У лэрда Бойда в крови слишком много овсянки и слишком мало терпимости к изящной словесности. Он предпочитает решать вопросы сталью, а не словами, что делает его крайне скучным собеседником, но чертовски полезным союзником в канаве.
Джек с тихим шорохом раскрыл книгу где-то посередине и уставился в текст с таким видом, будто нашел там карту к тайной сокровищнице Тауэра. Его губы беззвучно зашевелились, отсчитывая ритм строк, и он окончательно потерял интерес к окружающим, словно те внезапно обратились в пар. Лэрд Бойд медленно подвинулся вместе с креслом поближе к Оливеру. Его движения были расчетливыми, как у кота, припавшего к земле перед прыжком.
— Ты думаешь, Оливер, что ты здесь случайно? Что всё это - лишь дурной сон после несвежего эля? — Райн криво усмехнулся. — Мир — это геометрия, парень. И мы в нем — лишь точки на чертеже безумного архитектора.
Он наклонился, и кожа его высокого сапога из дубленой воловьей шкуры скрипнула под пальцами. С ловкостью, которой позавидовал бы и Джек, Райн извлек из-за голенища сложенный вчетверо кусок пергамента. Лист был засален, пах конским потом и старой медью, а края его обгорели, точно он побывал в самом центре алхимического пожара. Шотландец смахнул со стола пустой кубок и резко, одним движением, разгладил схему на дубовой столешнице. Даже Джек, доселе делавший вид, что увлечен Кастильоне, скользнул взглядом по чертежу, и его ноздри едва заметно дрогнули.
— Гляди, — Райн ткнул пальцем в центр, где среди мешанины крови и непонятных символов зияла пустота. — Это то, что начертал Джон Ди, прежде чем его разум отправился на прогулку в Бездну.
Схема была жуткой в своей математической точности. В четырех углах замерли имена, вписанные в небесные и адские сферы. На Севере царил Асмодей, и под его тяжелой дланью значился Оливер Лейси — Телец, отмеченный руной Турисаз, острым шипом судьбы. Напротив, под скорпионьим знаком, застыло имя Екатерины Волковой под ледяной коркой руны Иса. Запад и Восток были отданы Аббадону и Велиалу, чье дыхание чувствовалось даже через бумагу.
— Вот ты, — палец Райна замер на Тельце. — А вот здесь, на Юге, под покровительством Раума и созвездием Стрельца, нахожусь я. Тейваз — руна воина, руна жертвы. Видишь? Мы связаны линиями, которые нельзя перерезать кинжалом. И не спрашивай, что явилось тому причиной. Если бы я знал, парень, я бы сейчас не кидался книгами в этого пройдоху, а пил добрый виски на побережье. Эту мерзость я зарисовал в лаборатории Ди, когда там уже вовсю пахло серой и горелым мясом. Никто толком ничего не знает. Ни Уолсингем со своими шпионами, ни сам Джон Ди, который теперь пускает слюни и пялится в пустоту. Мы — Квадрат. Четыре угла, которые удерживают эту реальность от того, чтобы она окончательно не превратилась в плесень. А четвертый угол... — Райн скользнул взглядом по пустующему месту на схеме, где значились «Ловец», «Близнецы» и «Ансуз». — Четвертый угол сидит перед тобой и читает умные книжки, пытаясь понять, как не сдохнуть раньше времени.
Джек фыркнул, не отрываясь от чтения:
— Я бы предпочел быть вписанным в меню хорошего трактира, Райн. Там хотя бы понятно, кто кого ест.
— Замолкни, Джек, — огрызнулся шотландец. — У нас на руках карты, масти которых меняются быстрее, чем у шлюхи — кавалеры. Мы просто...
В саду появился гвардеец посольства. Бледный от быстрого бега.
— Лэрд! — выдохнул он, хватая ртом воздух. — Там... у ворот. Прибыла госпожа Екатерина Волкова.
Райн вскочил так резко, что тяжелое кресло скрежетнуло по паркету.
— Екатерина... — выдохнул он, и в этом выдохе было больше опасения, чем радости. — Легка на помине, как чума в порту.
Схватив со стола свой тартан и на ходу поправляя перевязь рапиры, Райн поспешно направился к выходу.
— Сидите здесь! — бросил он через плечо. — Джек, присмотри за малым. А ты, мистер Оливер, пока поясни Джеку, что с тобой не так.
Оливер с минуту молча смотрел в спину удаляющемуся Бойду. Вся эта история звучала как бред. Значит Ранульф находился в этой схеме напротив него. Интересно, как должна была выглядеть его противоположность? Наверное, по такой противоположности можно было многое понять о самом себе. Оливер повернулся к Стоуну.
- Заколол старшего брата. Два года назад. Я бастард, мать умерла во время родов, а он назвал её шлюхой. Если честно, не думаю что ударил его именно из-за этого. - Он пожал плечами, взяв миску с бараниной и уставившись вперед.
Вор оторвался от книги и задумчиво кивнул.
- Поганая история, парень. По-мокрому, значит. Мы тут как раз толковали про Ахиллеса с Райном. Знаешь, Оливер, этот тип тоже был бастардом удачи, хоть и в золотых доспехах. Всё бегал, махал пером, а кончил тем, что поймал стрелу в пятку. Честь — штука зыбкая, как девка на сеновале. Не стоит за неё людей резать. От этого мать твою не вернешь, только пеньковый галстук наденешь. Что тебе с того, коль родился не от венчанной? Меньше или хуже стал?
Оливер откусил кусок хлеба, всё так же глядя в даль. Солнце уже прошло свой зенит и небо, совсем чуть-чуть изменило оттенок. Всё-таки красивым местом был этот Скотленд-Ярд, зеленым, свежим.
- Вы знаете, такое ощущение, что да. - Он покрутил в руке надкушенную краюшку хлеба. - Но дело не в чести. Мне кажется, что я никогда не был на своем месте. Мучился, думал, что что-то поменяется. А когда убил Тома, то как будто отрезал всё с мясом. Если честно, не понимаю почему меня оставили в живых.
Он вздохнул, сделал глоток вина. Оно смешалось во рту с хлебом, неприятно напоминая церковный вкус причастия. Оливер нахмурился, сделал глоток побольше, чтобы смыть вкус. - Еще, если кого ранят, я могу помочь. Правда из практики у меня в основном коровы да лошади. Но всё равно лучше, чем истечь кровью.
— Почему не убили? Потому что, мастер Оливер, ежели каждого лишнего сына убивать, так убивалок не напасёшься, — доверительно сообщил ему Джек, переворачивая страницу. — И сыновья быстро закончатся. Убивать, знаешь ли, надо либо когда за это платят, либо когда есть смысл. Целью это оправдано. А когда оно просто так, это не убийство. Это – чёртово сумасшествие. Так что, мастер Оливер, не хочешь ли завтра с утра по Лондону прогуляться? Только если есть какие приметы особые, то сообщи сразу. Чтоб, значит, потом не узнали.
Оливер отложил кубок с миской на скамейку. Убивать вообще не стоит. Каждый раз, когда он вспоминал о старшем брате, перед глазами проплывала целая жизнь. Как тот взрослеет, пьет, ест, женится, стареет. Для себя Оливер уже давно понял, что убить человека не значило просто вонзить ему метал под ребро. Убийство было кражей всего потенциала, всей жизни, которая могла быть прожита.
- Прогуляться я не против. Из примет, у меня с детства выбит ворон на груди. Навроде перьев Бойда. Не знаю откуда и не помню себя без него. Будем искать что-то конкретное или кого-то?
Вор ухмыльнулся.
- Чисто конкретно искать будем. Заскочим к паре барыг, перетрем за жизнь нашу скорбную. К марухам тебя подтяну, а то перед пенсионерами своими предъявить будет нечего.