Со стрелами выяснилось неприятное: крылышек у них не было. Совсем. И менять направление в полёте, обнаружив, что ведьма опять немного ошиблась, они тоже категорически не умели и даже не хотели.
Увы. С этим определённо следовало что-то сделать, и Катя вполне себе видела варианты. Точнее, два варианта. Первый, конечно - ворожба. Но... если подумать, то и правда, однажды под рукой вполне мог оказаться обычный лук. И обычные стрелы. И совершенно неподходящее время для того, чтобы садиться и объяснять миру, чего от него требуется. Умение стрелять из лука, пистолета, выживать и драться, когда на ворожбу не было времени или сил - да, это стоило дорогою Катя это прекрасно понимала, особенно после той короткой погони между деревьями на девичнике. И тело радовалось работе, что тоже не стоило сбрасывать по счетов. Пожалуй, радовалось больше, чем обычно. Возможно, из-за беременности, как знать. Странное состояние. То сонно, то нет...
Ворожбу, конечно, не стоило сбрасывать со счетов тоже, пусть Катя и отложила её на потом. Мир вообще позволял довольно бессовестно жульничать, если знать, куда и как его подтолкнуть. Можно помочь руке, можно ветру, можно самой стреле. Зачаровать наконечник, древко, оперение. Заставить стрелу искать тепло, кровь, движение, намерение - последнее звучало особенно заманчиво и наверняка потребовало бы неделю на то, чтобы выяснить, что именно стрела считает каким именно намерением. Можно было придумать способы попасть туда, куда обычный лучник не попадёт, крылышки там или нет. И попавшая зачарованная стрела могла... очень, очень многое. Спасибо той проклятой пуле, подсказала, пусть Катя обычно так не думала. Не думала - а вот теперь невольно задумывалась.
Но сначала стоило научиться попадать самой, и здесь прогресс был несомненен. Уже к середине занятия стрелы почти перестали падать на землю прежде, чем Катя успевала ими выстрелить.
С лесом получалось лучше. Лес Катя знала, пусть совершенно иначе, чем Райн и эти появляющиеся и исчезающие пресветлые. Знала, просто никогда не смотрела на него именно так - нужды не было. Такой взгляд заменяла ворожба, позволяющая слышать больше, чувствовать больше, просить, подглядывать, узнавать то, что глазами не увидишь. Но стоило от этого отказаться, и оказалось, что новые привычки подхватываются охотно. Просто другой слой понимания, вполне доступный той, кто в детстве провела в лесу много, много дней и ночей, и видела этот лес, видела зверей и птиц, игру теней и света, движение и неподвижность, просто толком не задумывалась о том, что видела. А задумавшись - начала вспоминать и понимать, и лес постепенно обрёл ещё один слой, который, оказывается, всё время был перед глазами. Конечно, видеть этот слой и пользоваться им - разные вещи, но... очень интересно. Словно старый знакомый, которого внезапно видишь совсем иначе. Глубже.
И к лекарскому домику... нет, к дому Скай Катя шла, чувствуя приятную усталость в руках и спине. Тело и правда радовалось, и явно было бы не против поработать ещё, словно этих часов было мало. Так что походка получилась пружинистой, лёгкой, и Катя довольно улыбалась небу, солнцу и миру в целом. И себе, наверное, тоже. Потом она вернётся к юбке... или, может быть, поможет Райну с бумагами. Или зайдёт к отцу. Но пока что - Скай. И просто повидаться, и потому, что все эти мысли про стрелы и пули привели к другим мыслям, касающимся уже Джека, который вернулся к Лондон и делал там неведомо что, неведомо как и неведомо с кем.

Сегодня перед дверями не было очереди желающих лекарского внимания. Любопытно, почему. Поднявшись по низким ступеням, Катя постучала в дверь костяшками пальцев, дождалась отклика, который не запрещал входить под страхом смерти, и открыла дверь.
Скай сидела за столом, склонившись над раскрытым журналом. Рядом лежали ещё два, чернильница и несколько исписанных листков, а по странице тянулись строчки - кажется, на латыни, - написанные таким почерком, словно лекарские тайны требовалось шифровать не хуже государственных секретов. Катя мельком провела взглядом по особенно отчаянной чернильной вязи, пытаясь опознать знакомые слова, но сдалась почти сразу. Тут, кажется, требовались таланты Жасмин.

- Здравствуй, - сказала она с улыбкой, прикрывая за собой дверь. - Не помешаю?
Скай подняла глаза от истории болезни и несколько мгновений просто смотрела на Катю поверх раскрытой книги. Перо так и осталось между пальцами. Потом уголки губ сами собой дрогнули.
- Здравствуй, милая. Нет, конечно. Входи.
Она отложила перо, промокнула последнюю строчку песком и закрыла чернильницу.
- Садись. Чаю хочешь? Только предупреждаю: если ты пришла расспрашивать меня о первой брачной ночи, я найду для тебя самое горькое средство из всех, что есть у Даннотара.
Скай выдержала серьёзное выражение лица ровно пару секунд и всё-таки рассмеялась.
- Конечно, хочу, - согласилась Катя на чай, подходя к столу и ласково коснувшись рукой её плеча. - И почему сразу расспрашивать-то? Я, между прочим, просто к тебе пришла. Повидаться. Узнать, как ты здесь, сказать, что инженеры, которые могут проектировать дом, скоро доплывут... хм, ну и, конечно, порасспрашивать и про свадьбу, и, хм, про всё остальное семейное тоже. Хотя и не только с этой стороны. Даже, можно сказать, с противоположной. Но не с порога же! А ещё - ведьму горечью не напугаешь. Как к нам горечь придёт, так сразу сладостью и станет.
Скай покосилась на Катю. Бесцеремонно перехватила руку и подушечки пальцев легли на жилку. Потом не менее бесцеремонно залезла в рот, ясно давая понять, что Катя могла быть хоть трижды ведьмой, хозяйкой замка и кем угодно ещё, но в лекарской существовал порядок вещей куда более древний и надёжный: если женщина носила дитя, а лекарю подвернулась под руку, уйти непроверенной ей не давали. После этого ладонь сама легла ей на живот, осторожно, уже совсем иначе.
- Хорошо.
Только теперь Скай позволила себе улыбнуться.
- Оба.
Усаживаясь на стул, Катя невольно улыбнулась в ответ - будь что-то не так, она бы, наверное, знала, но получить это спокойное "хорошо - оба" было неожиданно приятно.
Скай всё-таки добралась до полки, сняла мешочек с сушёным пустырником и занялась чаем. Вода ещё была горячей, вскоре на столе стояли две кружки, от которых поднимался терпкий травяной дух. Одну Скай подвинула Кате, вторую обхватила ладонями сама и наконец села напротив.
- А теперь можешь превращать горечь во что пожелаешь. Только мой пустырник не обижай. Он ни в чём не виноват. Знаешь, я ведь всегда была уверена, что Джек не из тех мужчин, которые женятся. Вообще. Ни на ком. Он из тех, кто при слове «навсегда» сначала проверяет, где окно, потом дверь, а после непременно обнаруживает, что у него срочное дело в другом конце королевства.
Кивнув с полным, абсолютным пониманием, Катя понюхала пустырник, сделала осторожный глоток и оставила всё как было. Из уважения к невиновному и потому, что было вкусно. Скай тоже отпила чай, пряча за кружкой улыбку.
- А тут поди ж ты. Предложение сделал. Сам. Мне. Представляешь? Ну а я женщина разумная. Такие чудеса дважды не случаются. Грех было упустить шанс.
Катя тихо рассмеялась, качая головой.
- Что сделал предложение - не представляю. А вот что сделал его тебе - представляю. Звучит странно, но заметь, в моей голове это - не противоречие. Ну и про чудеса, конечно, не спорю. Раз уж Джек по собственной воле совершил такой небывало разумный поступок - надо брать, не теряя ни секунды!
Она с удовольствием отпила ещё немного, никуда не торопясь, и взглянула на Скай поверх кружки, уже внимательнее.
- А ты сама - как? - Катя чуть помедлила. - Я помню, что уже спрашивала тебя о Даннотаре, помню и ответ. Но с тех пор... изменилось удивительно много для считаных дней, поэтому спрошу снова. Хорошо ли тебе здесь, разумная ты женщина? Теперь?
Скай покрутила кружку между ладонями, глядя, как по тёмной поверхности расходятся круги.
- Мне хорошо, милая. Понимаешь ли, маленьких воров не растят так, как маленьких лордов. Лорду с детства объясняют, что однажды он женится. Что будут жена, дети, наследник. Что он обязан продолжить род, сохранить имя, оставить после себя тех, кому достанется земля, дом, герб. Ему могут позволить сколько угодно бояться брака или не хотеть его, но сама мысль о нём уже вложена в голову вместе со всем остальным: когда-нибудь ты должен будешь это сделать.
Она провела пальцем по тёплому боку кружки.
- А мальчику, которого растят вором, никто такого не говорит. Ему вообще не обещают «когда-нибудь». Его учат совсем другому: дожить до завтра, не попасться, не доверять, не привязываться к тому, что у тебя могут отнять. Наверное, никто не смотрел на маленького Джека и не думал, что однажды он должен выбрать жену, завести дом, продолжить род. Никто не воспитывал в нём эту обязанность. Никто не готовил его к мысли, что это естественная часть мужской жизни.
Скай снова посмотрела на Катю.
- Поэтому для лорда предложение может быть исполнением того, к чему его вели с детства. Даже если женщина ему дорога. А для Джека - нет. У него не было долга жениться на мне. Ни перед родом, которого от него не ждут, ни перед именем, ни перед землёй, ни перед мёртвым отцом, которому нужен наследник. Он мог прожить всю жизнь так, как привык, и в его собственном мире это никого бы не удивило.
Она немного улыбнулась.
- А он сам однажды дошёл до мысли: «Я хочу, чтобы эта женщина была моей женой». Не любовницей. Не женщиной, к которой можно возвращаться, пока обоим хорошо. Именно женой. Вот потому его предложение я оцениваю очень дорого. Гораздо дороже, чем если бы мне его сделал какой-нибудь благородный господин, которому с семи лет твердили, что он обязан обзавестись супругой и наследниками. Для того это было бы частью дороги. Джеку пришлось сначала самому понять, что такая дорога вообще существует. А потом выбрать её.
Скай уже собиралась отпить ещё, но остановилась и нахмурилась, поняв, как могли прозвучать её слова.
- Только, ради всего святого, не вздумай решить, будто я сейчас намекала на Райна. Это совсем другое. И я достаточно хорошо понимаю, что именно сделал он. Родиться Бойдом – тоже не значит получить право жениться на ком угодно и объявить всем остальным, что их мнение отныне никого не касается. Скорее наоборот. Чем древнее имя, тем больше людей почему-то считают, что имеют право распоряжаться твоей постелью, женой и ещё не родившимися детьми. Для родовитого дворянина пойти на мезальянс – тоже выбор, и порой весьма героический. Потому что его как раз с детства учили – не обязательно любить ту, на ком женишься. Женитьба для него была долгом перед родом, землёй, союзами, наследством. А потом появляется женщина, которая не подходит под расчёт, и приходится выбирать уже не между браком и свободой, как Джеку, а между тем, чего от тебя ждёт весь твой мир, и тем, кого выбрал ты сам.
Скай посмотрела на Катю поверх кружки и чуть улыбнулась.
- Так что заслуг твоего мужа я моему не приписываю. У каждого из них была своя пропасть, через которую пришлось переступить. Джеку - чтобы вообще захотеть принадлежать семье. Райну - чтобы решить, что семья будет именно такой, какую выберет он. И я бы не стала выяснять, кому из них пришлось сделать больший шаг. Мужчины потом ещё возгордятся.
Чай наконец отправился по назначению. Скай сделала глоток, поставила кружку обратно и задумчиво провела пальцем по её краю.
- Что-то у нас разговор подозрительно односторонний получается. Я тут сижу, как примерная новобрачная, и рассказываю тебе, хорошо ли мне с мужем, почему я за него пошла и насколько высоко ценю редчайший приступ здравомыслия Джека Стоуна. А ты благополучно прячешься за кружкой и задаёшь вопросы. Нет уж. Теперь моя очередь. Ты сама-то счастлива? Не спрашиваю, любишь ли ты Райна. Это даже слепому видно. И не спрашиваю, хороший ли он муж. Я спрашиваю именно про тебя. Тебе хорошо быть замужем? Вот так – каждый день, рядом с одним человеком, с его привычками, решениями, дурным нравом, роднёй, обязанностями... со всем тем, что приходит вместе с этим кольцом? И самое главное, не контролируя его так, как привыкла? Ты счастлива и довольна своей семейной жизнью, леди Бойд?
Катя некоторое время молчала, глядя в кружку.
На простой-сложный вопрос Скай ответила длинно, обстоятельно и, кажется, почти на всё, кроме самого вопроса. "Мне хорошо" - и дальше про Джека, выбор, маленьких воров, маленьких лордов и пропасти, через которые мужчины героически переступают - что важно, но практически не относится к тому, что их жёны перебрались в Шотландию, а в случае Скай - обзавелись домом, до которого мужу добираться ой как долго. Впрочем, пока что уточнять не хотелось, тем более что думалось больше о вопросе ответном.
- Счастлива, — ответила Катя наконец и сама удивилась тому, насколько легко получилось слово. - Да. Но довольна ли... хм. Очень простой, но очень сложный вопрос.
Она задумчиво отпила чай, покатала на языке лёгкую спокойную горечь.
- Райном — довольна так, что лучше не надо. Быть его женой мне нравится. Просыпаться рядом с ним нравится. Знать, что вечером он, скорее всего, будет где-то рядом, тоже. Забота и любовь, которые чувствуешь постоянно... да, конечно, мы по сути ещё только узнаём друг друга, но эти сюрпризы... ну ладно, не всегда приятны или понятны, но они не мешают. А всё остальное... Вот ко всему остальному я пока привыкаю. К тому, что я теперь леди Бойд. Что у меня есть замок и земли, которые прекрасно обходится без моего управления. Что порой странные существа, возникающие из леса, сообщают, что мужнин дядька - пресветлый принц. Что королева строит какие-то планы на наш ещё не родившийся клан. И вообще огромное количество вещей, которые теперь касаются меня самым непосредственным образом, но совершенно мне не подчиняются. Существуют сами по себе, а порой и вовсе контролируют меня саму. Маленьких ведьм такому не учат, Скай, поэтому приходится учиться самостоятельно, возможно на примерах. И это...
Она помедлила снова, вдыхая пар.
- Знаешь, это, наверное, тоже часть счастья. Пусть, может, мне не стать настоящей леди, или леди Бойд, пусть даже за всю жизнь не выучусь, но женой Райна мне быть хорошо. Очень. И мне очень интересно, что будет дальше.
Скай с пониманием кивнула.
- Маленьких дочерей михаилитов тоже не учат, каково это - быть женой вора, - сказала она.  - Если уж совсем начистоту, любовницей вора их тоже быть не учат. Удивительный пробел в воспитании. Латынь - пожалуйста. Гален - пожалуйста. Как отличить горячую опухоль от холодной, чем промывать гноящуюся рану и когда человека уже поздно спасать - непременно. А что делать, если в твою постель забрался лондонский вор и выяснилось, что выставлять его оттуда совершенно не хочется - ни единого наставления. Поэтому всё приходится постигать исключительно эмпирически. Но мне всё равно хорошо. Именно мне. Не только потому, что Джек выбрал меня. И не потому, что теперь у меня есть муж и когда-нибудь будет дом.
Скай посмотрела на собственную руку, лежавшую на столе. На браслет.
- Потому что при всех его недостатках, при его проклятом ремесле, при совершенно невыносимой способности исчезать именно тогда, когда лекарь велел ему лежать и выздоравливать... Джек - самый нежный человек, какого я знаю. Никто никогда в это не поверит, если знает его только снаружи. Наверное, он сам первый станет смеяться, если услышит. Но это правда. Он может быть грубым. Может наговорить такого, что святой полезет драться. Может спокойно обсуждать вещи, от которых у порядочного человека волосы дыбом встанут. А потом замечает, что я устала, прежде, чем замечаю я сама. Видит, когда мне страшно, хотя я ничего не сказала. Знает, когда меня можно обнять, а когда лучше просто быть рядом и не трогать. Он всё замечает. И никогда не решает за меня. Может советовать. Может ворчать. Может сказать, что моя затея ему не нравится, и перечислить десять способов, которыми она способна закончиться плохо. Иногда пытается хитрить, потому что это всё-таки Джек. Но последнее слово о моей жизни он оставляет мне. Он спрашивает, чего хочу я. И если мой ответ ему не нравится... - Скай усмехнулась, - страдает. Громко. Невыносимо. Иногда с непристойностями. Но всё равно принимает.
Она подняла глаза на Катю.
- Ты сказала, что тебя пугают вещи, которые теперь могут тобой распоряжаться. Наверное, поэтому для меня это особенно важно. Я всю жизнь слишком боялась однажды снова обнаружить, что принадлежу кому-то настолько, что перестаю принадлежать себе. А с Джеком получилось наоборот. Я стала его женой - и свободы у меня почему-то не стало меньше. И ещё мне хорошо здесь. В почти Шотландии.
Скай обвела лекарскую рукой.
- Потому что шотландцы приходят ко мне и ждут, что я буду их лечить. Представляешь, какое счастье? Человек входит сюда с рассечённой рукой и хочет от меня вовсе не объяснений, почему женщина держит иглу и знает, что находится под кожей. Он хочет, чтобы я зашила ему руку. Женщина приносит больного ребёнка и не интересуется, кто дал мне право его осматривать. Она хочет, чтобы ребёнок выздоровел. Старик приходит за средством от боли и спорит со мной не о том, прилично ли женщине быть лекарем, а о том, почему настой такой мерзкий.
Катя улыбнулась. Тут, пожалуй, и уточнять больше было нечего. Вот теперь Скай действительно ответила.
- Хорошо, - сказала она тихо. - Я за тебя очень-очень рада. И немного завидую, потому что тоже хотела бы понять своё место, но впрочем речь не о том.
Взгляд сам собой опустился к собственному брачному браслету, перекочевал на узкую полоску серебра на запястье Скай. Катя несколько мгновений разглядывала его, потом задумчиво постучала ногтем по краю кружки.
- Насчёт совершенно невыносимой способности братца исчезать и его, хм, образа жизни. Я, наверное, могу немного помочь. Эти браслеты... они ведь созданы не рукой обычного мастера - впрочем, это и так не секрет. Суть в том, что они - связаны между собой так же, как связаны вы. Я не предлагаю сделать так, чтобы ты всегда знала, где Джек, нет. Это уж больно на ошейник похоже. Не стала бы делать и тревожный сигнал, стоит ему совершенно случайно сломать руку или чем-то проткнуться - нет в этом смысла. Но браслет, думаю, понимает границу смерти, когда происходит что-то уж вовсе непотребное. И браслет твой всегда знает, где Джек. Вопрос только в том, чтобы научить его этим знанием делиться, когда ты спросишь, когда нужда будет.
Скай перестала улыбаться не сразу. Сначала ещё смотрела на Катю, ожидая продолжения, потом опустила глаза на серебро у себя на запястье.
- Подожди, - сказала она тихо. - Ты хочешь сказать, что эта вещь сейчас знает, где он?
Скай повернула запястье, рассматривая узкую серебряную полосу так, будто та могла немедленно выдать все свои тайны. Потом подняла глаза на Катю.
- И способна понять, жив ли он? Тогда научи. Но только именно так, как ты сказала. Я не хочу знать, где он находится, всякий раз, когда мне вздумается проверить. И уж тем более не хочу чувствовать каждый раз, когда он полезет туда, куда разумный человек не полез бы. Если браслет станет сообщать мне о каждой его ране, я умру раньше Джека. Или убью его сама, когда он вернётся. И он не должен жить с мыслью, что жена в любую минуту может посмотреть ему через плечо. Я только что рассказывала тебе, как дорого мне то, что он не отнимает моей свободы. Было бы довольно мерзко отплатить ему тем, что отниму его. Но если он умирает... нет. Тогда мне плевать на приличия. Не если ему больно. Не если он ранен. Даже не если ранен тяжело, если сам ещё способен что-то сделать. Именно когда случилось то, что ты назвала непотребным. Когда он уже не может позвать меня сам. Когда остаётся выбор между тем, чтобы нарушить его уединение, и тем, чтобы потерять его потому, что я ничего не знала. Но одного места мало. Представь: браслет сообщает мне, что Джек при смерти, а потом любезно показывает какую-нибудь лондонскую улицу. Прекрасно. Я буду точно знать, возле какой канавы сходить с ума. Если уж ты способна его чему-то научить, пусть отвечает на два вопроса. Первый: жив ли Джек. Второй: где он, но только если я сама спрошу. Никакого постоянного слежения. Никаких сообщений о том, что он опять распорол себе бок, сломал палец или получил ножом в плечо. Для этого у него есть рот, которым он прекрасно умеет пользоваться, когда хочет пожаловаться.
Скай помолчала.
- А вот если браслет почувствует ту самую границу смерти... тогда пусть не ждёт вопроса. Пусть зовёт меня сам. Как угодно. Болью, жаром, холодом - только так, чтобы я не могла проспать или принять это за случайность. А после уже я спрошу, где он.
- Так, - Катя кивнула, размышляя о свойствах этих браслетов. Скай говорила как раз о том, что она думала и сама, только вот... - Но если одного места мало, и Райна под рукой нет, тогда, получается, что...
Договорить помешал стук, после чего дверь отворилась. На пороге стоял невозмутимый Хэмиш.
- Кузина, тут крестьяне явились, требуют правосудия. Говорят, что ты колдунствуешь непотребно. Райн велел привести тебя, и до его визита чтоб я тебя охранял и беседовать с этими самоубийцами не позволял. Хочешь пирог с вишней?
- Не хочу, - ответила Катя просто потому, что пока не понимала, как тут реагировать.
Вот только что обсуждала колдунство непотребное, от которого сплошная польза, и тут - суд. Да что же она такое делала прилюдно, да чтобы непотребное? Насильника прокляла - да, но едва ли кто-то успел увидеть результат до прилива... священника лечила. Проклятья снимала.
Страха не было - вряд ли Райн позволил бы её сжечь или утопить, или как здесь было принято обращаться с ведьмами. Была обида. И двойная обида за другое, конечно, тоже. Не самая удобная из неё жена для лэрда, а уж как поганая ведьма в жёнах лэрда - втройне. Но и тут едва ли крестьяне виноваты, так что обижаться стоило только на себя. Предупреждали же, много раз. Могла ли она в самом деле что-то сделать с теми предупреждениями, оставшись собой - вопрос отдельный. Что ж.
"Хм. Любопытно, как они будут такому лэрду на ведьмовство жаловаться. Райн порой, как по мне, куда страшнее кажется. Вот забавность была бы, если бы одновременно мне на него жаловаться пришли".
Забавного в этом было, по правде, мало, но Катя всё равно улыбнулась этому парадоксу, поднимаясь из-за стола. Кивнула Скай:
- Потом договорим. А я пока подумаю, что можно сделать, когда одного знания мало. Кроме того, конечно, чтобы срочно искать Райна.
- Я пойду с тобой, - Скай решительно поднялась и сняла лекарский передник. - Наглецы, пусть только явятся потом со своими соплями!
Хэмиш пожал плечами.
- Застрелить чайку вообще примета плохая. Вот и случилось. Ну да бывает, чего уж. Не бойся, кузина, пока не родится ребенок, ты в безопасности. Ребенок не отвечает за грехи матери.
"Безопасность? Нет. По этой линии оно не безопасность, отсрочка. Впрочем, страха нет всё равно, потому что в этот путь я не верю".
- Какую чайку? - Спросила Катя, благодарно кивнув Скай. - Кто подстрелил? Зачем?..
- Философия - вещь вредная, кузина, - просветил ее Хэмиш. - Особенно, если концы от пороха найти не можешь да и вообще мысли вскачь, как те скакуны. Чайка на подоконник села, вы ж окна открытыми держите. И наорала. А Райн ее и застрелил, из пистоля. И потом на кухню велел отдать. На закусь, значит.
- На закусь чему именно?.. - Уточнила Катя, направляясь к двери. Тянуть смысла не было. И если говорить с обвинителями ей, что бы там ни думали Райн с Хэмишем, не хотелось, то вот посмотреть на них и наконец услышать, в чем именно дело - да. - Мыслям? Это какие ж мысли такой закуси просят?.. 
- Сама у него спроси, чтоб я между вами не стоял. Нехорошо так оно будет, кузина. Вдруг понял чего не так. Известно, человек глупый, из Колхаунов, - сказал баронет Хэмиш, задумчиво пригладив бороду.
- Ладно, - согласилась Катя уже медленнее. Значит, сказать о мыслях можно, а передать - нет. Значит... - И спрошу. Что ж. Веди к правосудию.
Катя вышла следом за Хэмишем на солнце и невольно посмотрела на замок.
Где-то там сидел муж, размышлял о неизвестно откуда взявшемся порохе и стрелял в чаек из-за мыслей, которые кузен передавать отказывался, потому что нехорошо. Где-то там ждали люди, пришедшие жаловаться этому самому мужу на непотребное колдовство его жены.
Что ж.
Утром ей казалось, что в Даннотаре совершенно нечем заняться. Ошиблась не вполне - дел хватало, просто они, как она совершенно верно поняла, творились вокруг. Все, кроме неё, были очень-очень заняты.

Райн ушёл искать Росса и Хэмиша, оставив жене задачу куда более приятную: за то время, пока он объясняет, почему лэрд Даннотара внезапно исчезнет до утра, превратиться в женщину, которую этому самому лэрду не стыдно будет украсть в Венецию. Или в Венеции. И думать, конечно. Потому что "ладно", сказанное в ответ на то признание Райна, было совершенно честным, но заменяло собой слишком многое. Правда, едва начав думать, Катя обнаружила, что упирается в совершенно неправильный, но очень ведьминский вопрос вида "как мгновенно стать более удобной и менее раздражающей" и временно думать себе запретила. Это вполне можно было отложить на завтра, тем более что всё сказанное, если по правде, наскоком не решалось. Требовало времени, если было возможным в принципе. А суд, как только что выяснилось на опыте, даже суд честный, справедливый и оправдательный, заканчивался не сразу, и отдельным "ладно" его из головы было не выбить. Вот карнавалом - возможно. Стоило попробовать.
"Но чего только не передумаешь, пока стоишь и слушаешь описания того, чего не делала - но могла бы. Чего только не представишь. Суда, на котором позволили просто стоять, слушать, думать и дождаться, пока факты сами отделят ведьму от чужого преступления. Чувствовать чужое сочувствие, знать, что защитят. Роскошь попросту непредставимая. Именно поэтому, возможно, есть время подумать о том, что очень, слишком легко сделать так, чтобы человек признался в порче молока. Значительно легче, чем испортить молоко, к слову... а ещё об иронии самой ситуации. Честно, вот никогда почему-то не думала о том, что меня могут судить за чужие грехи. А почему не думала? Даже с Анисой? Должна была подумать, и письмо Уолсингема тому свидетель. Но не думала. Куда делась моя осторожность с началом всей этой плесени? Тоже сожрало, вместе с чарами? Но крестьяне эти обошлись со мной справедливее, чем я бы ждала почти от кого угодно. А здесь оказалось просто... просто достаточно быть невиновной. Вот это... это я пока даже не знаю, как оценивать".
Изабо задачу выслушала молча. Уточнила только, действительно ли речь идёт о карнавале, действительно ли госпожа желает выглядеть не графиней и действительно ли приличия сегодня можно считать скорее советом, чем законом.
Получив три утвердительных ответа, камеристка исчезла в гардеробной, и Катя внезапно осознала, что невольно солгала тогда Райну с Хэмишем. Кажется, всего она о своём гардеробе всё-таки не знала, потому что не помнила в нём нарядов, подходящих для карнавала. Разве что его шили вот прямо сейчас?..
"Не забыла ли я уточнить, что времени на всё - час?.."
Вернулась Изабо так быстро, что Катя заподозрила: подобного приказа от неё давно ждали. Возможно, это была ещё одна тайна, которую открывали только урождённым леди, шёпотом, ещё в детстве. Возможно, всякая миледи обязана раз в несколько месяцев побывать на карнавале в Венеции, пусть даже зачем-то живёт в Даннотаре.
А потом платье легло на постель, и Катя временно забыла и про леди, и про не-леди, и даже про суд. Это стоило янтарных чёток.
- Ох. Вот это мне уже нравится.
Чёрное, красное, золотое. Жёсткий лиф сходился к талии узким остриём, весь покрытый такой густой золотой вышивкой, что ткань под ней местами почти исчезала. От плеч спускались полосы белого и чёрного меха, короткая юбка была разбита на красно-чёрные ромбы, а высокий воротник торчал за головой с великолепным пренебрежением к скромности и удобству. Рядом легли такие же ромбами чулки, расшитые башмачки, веер и маска — золотая, тёмная вокруг глаз, совершенно неспособная скрыть человека от тех, кто его знает, зато прекрасно подходящая для того, чтобы притвориться таинственной незнакомкой. Впрочем, а кто знает её в Венеции?
Одевание потребовало помощи. И времени. Нижние слои Изабо безжалостно сократила до необходимого, затем затянула и застегнула лиф, расправила мех на плечах и обошла вокруг, оценивая результат с выражением художника, которому материал наконец перестал мешать замыслу. Катя терпела - хотя терпеть пришлось буквально, когда жёсткий корсет сжал грудь, подняв её до небывалого размера. У беременности определённо были и плюсы, и минусы. Могла ли ворожба сохранить первое, убрав второе?.. Пока что приходилось терпеть - временно. Пару минут. А потом Изабо занялась волосами.
"И всё же, суд. Да, я могла бы сотворить всё то, если бы придумала, зачем. И на другом суде - призналась бы. И если бы сделала, Райн точно так же, беспристрастно и холодно разбирался бы. И разобрался бы. И принял решение. И не желая об этом думать, я думала о том, как бы сделала всё то, что говорили. Не зачем, но как. И пожалуй, да, могла бы. Но причина? Зачем это всё, зачем такой набор? Если бы меня хотели обвинить, делали бы совсем иначе. Здесь сходство было лишь совпадением. И пусть на ум приходит Морвен, у неё-то, пожалуй, доказательства невиновности не хуже моих. В чём-то даже лучше. Меня хотя бы не сжигали. Но та женщина у Камня... действительно, по описанию словно меня смешали с Морвен. Конечно, все лесные ворожеи чем-то похожи, но не многовато ли их здесь? Но тут у меня ответов пока нет. И Райн прав - это всё ждёт до завтра".
То, что отражалось в зеркале стараниями Изабо, Кате весьма нравилось. Понравится и Райну - и жаль, что это всё слишком внешнее для настоящего счастья. Следующая прядь легла совершенно безупречно и совершенно небрежно - как заказывала. В волосы пошли тонкие золотые цепочки, несколько тёмно-красных камней и маленькое перо сбоку - не столько украшение, сколько обещание маски. Не леди Бойд, не пыскорская девчонка, но... всё равно Катя, настоящая. Такая, какой она могла бы стать на королевском маскараде. Яркая, вызывающая одежда, маска, которая позволяла не носить никаких иных... впрочем, Райн говорил о маске богатой вдовы. Хотя этот укол слишком близок к недавней реальности, а к реальности текущей Катя его примерять не хотела вовсе. Конечно, она не суеверна, и вряд ли мир сделает её вдовой просто от того, что она сыграет такую роль. Ведьмы вообще мало суеверны, потому что знают, как эти суеверия создаются. И всё же - нет, исключительно потому, что слишком просто. Нет. Пожалуй...
"Пожалуй, я знаю, чего хочу и не хочу".
Стук в дверь раздался как раз тогда, когда Катя решала, достаточно ли вызывающе открыта шея и то, что ниже шеи. Получалось, что вполне.
- Ох, моя дорогая, как ты? - Скай даже не помедлила, увидев её в таком платье. Подошла, протянула руку, словно чтобы убедиться, что подруга жива и невредима. - Когда Райн унес тебя, я так испугалась! У него было такое спокойное лицо, что казалось, будто кровопролитие случится!
- Почти случилось, - призналась Катя. - Но Райн вовремя перестал быть лэрдом, унёс меня наверх и вместо убийства людей мы много говорили. Наверное, в чём-то это было равноценно, но уж точно менее кроваво и значительно менее фатально. Так что, можно сказать, что со мной всё хорошо, особенно по меркам такого дня.
"Если не считать сюрприза. Самый день, чтобы, заявив о том, что в браке вроде бы всё хорошо, узнать, что муж не уверен, что ты принесёшь ему счастье. Вот это, пусть и сглаженное всем остальным... впрочем, не могу осуждать. Я сама в это тоже не верю, только вот всё равно больно".
Она улыбнулась Скай через зеркало, повернулась и взяла протянутую руку в свои. Неснимаемые браслеты матово блеснули - им не было дела ни до страхов, ни до сомнений.
- Со мной всё хорошо. И спасибо тебе. За то, что пошла со мной, за то, что была там. Это... я это чувствовала, даже не глядя, и ты не представляешь, как оно дорого. Но! Мы сбегаем. А значит, пора сделать так, чтобы ты могла понять, если с мужем всё плохо и где именно это "плохо" находится. И, пожалуй, позвать нас. В конце концов, если я научилась делать парные зеркала, совершенно неприлично их не раздаривать тем, кто мне дороги, верно?
"А если в том, чтобы ворожить сразу после обвинения в поганой ворожбе, есть какая-то хитрая философская ирония - к дьяволу её. Я всё равно буду ворожить, когда это действительно и нужно, и важно".
- Да, конечно, - рассеянно согласилась Скай. - Но он не бил тебя?
"Наверное, решил, что поздно уже, раньше надо было".
Катя уже открыла было рот, чтобы это высказать - уж очень хорошо ложилось на ядовитенькое настроение и те беседы, - посмотрела на встревоженное лицо обычно невозмутимой подруги и передумала. Неправильно поняла. О совсем разном они со Скай волновались. Вздохнула и сжала её руку в своих - не ради ворожбы, просто.
- Нет, - ответила она мягко. - Я не знаю, что мне надо сделать, чтобы Райн меня ударил. Даже опасения такого не было. И не говори, что я просто слишком мало думаю и опасаюсь - это правда, но, думаю, тут не ошибаюсь.
- А почему ты в корсете, - продолжала встревоженный допрос Скай. - Это дико вредно. Корсет стискивает ребра, мешает дышать. Плод получает меньше воздуха. Я буду вынуждена поговорить с твоим мужем о твоей камеристке!
- Я дышу, - рассудительно поправила Катя, глубоко вздыхая. Корсет сдавливал грудь, верно, но не мешал прямо так уж сильно. Не душил. И ему было, что сдавливать. Плюсы и минусы... - Ребёнок дышит - или что он там сейчас делает вместо этого. Корсет на один вечер, и Изабо затянула его ровно настолько, насколько я позволила, и если мне станет нехорошо, я его сниму.
"И останусь, хм, без корсета. Под которым, в общем, почти ничего. Ай, наверняка там будет, где достать плащ, иначе что это за Венеция такая".
- Да вот же моя рука, даже две - сама проверь, всё ли хорошо. И оставь Изабо в живых, пожалуйста, она за считаные минуты сотворила чудо. Ты посмотри только!
Скай недовольно покачала головой.
- Снимешь, как же. Что ж я, не знаю, какое исподнее под корсетом носят? Прекрати издеваться над собой и малышом и не слушай знатных дам, которые утягиваются, как дуры, даже на сносях. Довелось роды после корсета принимать.
"Не видела ты, в каком виде я после той кольчуги была. И хорошо, что не видела".
Катя невольно вздохнула. Вот ведь удивительный день. Не успели её перестать судить за колдовство, как начали судить за корсет и отсутствие исподнего. И этот суд был куда неприятнее тем, что Скай желала ей исключительно добра. Заботилась. Боялась. И знала о корсетах значительно больше неё самой, а о беременности - неизмеримо больше. Имело ли это значение сейчас? Настолько, чтобы переодеваться - во что? Уступить, хотя она сама вреда не видит и верит чарам? Поддаться, чтобы... но нет. Второго суда сегодня не будет, даже если судья любит её, лечит и права насчёт корсетов. Венеция нужна была как раз затем, что там можно было дышать свободно. Не замкнуться в спальне и вышивать, не ходить по коридорам и деревне, ловя взгляды и шепотки - а они будут, без сомнения. Да, воистину, развлекательные суды в Даннотаре. Этим всем можно будет заняться завтра, когда она успокоится. Потому что ещё на суде поднималось в душе злое, чёрное, рождённое обидой, бессилием, полным отсутствием контроля над ситуацией, где от неё не зависело ничего. И если праздник, то Катя хотела настоящее праздничное платье, и здесь - верила Изабо безоговорочно. Может, камеристка и не знала, что нужно леди в приграничье, зато прекрасно представляла, что нужно миледи, а также понимала, что такое "неприлично" и "красиво" в одной фразе.
- Я тебя услышала. Правда, - и Янтаря до того слышала тоже. Но порой... - И мне очень приятно, что ты беспокоишься. Тоже правда. Но. Сегодня, сейчас я хочу пойти на карнавал с мужем. В этом наряде. Не разумной беременной женщиной в удобном мягком платье. Просто очень красивой дамой в маске. На один вечер. После случившегося - и я не только про суд... Мне это нужно. Нам это нужно. Поэтому - я приму любой совет кроме предложения переодеться. Приму, за чем надо следить, к чему прислушиваться. Но этот облик - останется. А теперь давай всё-таки займёмся браслетом, пока мир не обнаружил во мне ещё что-нибудь неправильное.
"Видят горы, для одного дня и так достаточно".
- Я всё-таки поговорю с Райном, - пробурчала Скай, протягивая руку с браслетом.
- Поговори, - согласилась Катя. - А потом, если надо будет, я тоже поговорю. И будем мы говорить по кругу...
Она перехватила запястье Скай обеими руками и наконец посмотрела не на подругу, не на украшение, а глубже. Внутри чернёного серебра - нет, вокруг. Нет, в той же точке, но рядом. - крылась нужная ей связь - тонкая, но настоящая, уходящая туда, где сейчас находился второй браслет. Где находился Джек. Сама она никогда не пробовала пользоваться этим для себя. Сначала не было нужды - кровь заменяла всё, - а потом просто не было нужды. А теперь вот приходилось навёрстывать. Значит, состояние и место.
Первое было проще - и сложнее, потому что Джекова жизнь была жизнью Джековой, ни отнять, ни прибавить. Не боль. Боль там случалась слишком часто. Не кровь, не сломанная кость, не беспамятство, а то Скай через пару дней придет просить убрать это всё к бесам, ибо надоело. Нужно было поймать самую границу - ту, на которой человек ещё здесь, но мир уже начинает его отпускать.
Катя провела большим пальцем по серебру, словно проверяя узор и камни, а на деле - просто делясь теплом, знакомя с собой. Не против сути браслетной шла, с согласия Скай... и второй браслет рядом не требовался. Связь неизбежно существовала сама по себе, от Кати требовалось просто провести линию между тем, что знали эти... символы, заключённые в металл, и Скай. Нужные образы всплывали в голове словно сами. Просто. Скай, Джек. Браслеты. Говоришь одному, подразумеваешь другого, а уж как понять, что человек на границе - такого опыта у неё нынче хватало. А сама связь? После парных зеркал, где связь она наворожила из ничего? Легко. И к бесам советы ворожить меньше. Если делать, то делать как полагается, за весь день этот.
- Два серебра, две руки, одна меж вами нить. Пока нить крепка - спи. Пока путь домой открыт - молчи. Но станет нить тоньше волоса, распахнётся последняя дверь, тронет смерть за плечо - один почует, второй проснётся. Серебром застынет, льдом руку ожгёт. Скажет: твой у порога.
Серебро под пальцами не дрогнуло, не похолодело, но чары и не рассеялись - хорошо. Вот если бы создательница считала, что никаких добавлений не нужно - оставалось бы только вздохнуть разочарованно и развести руками. Но не пришлось. Она взглянула на Скай.
- Вот. Теперь просто так пугать не должен. И лучше бы нам никогда не узнать, насколько хорошо это работает.
Оставалось второе. Где.
Катя прикрыла глаза, размышляя. Снова - браслеты должны были всё знать, но она, ведьма, не понимала, как они это понимают. И пусть могла подобрать слова, главным-то было намерение, чувства. Она мысленно нахмурилась, очень жалея, что нет у неё таланта Райна - так было бы куда проще понять, что именно и как именно делать. Конечно, её капли крови в нём... но то - её кровь в нём. Это не должно было так работать. И всё равно Катя потянулась к собственному браслету, к связи этой, которую хотя бы могла представить, пробуя... и вздрогнула, когда воздух перед глазами пошёл бесконечной серостью, мелькнул тоннелями. Катя поспешно зажмурилась, а затем нахмурилась уже всерьёз. Или она, получается, ещё и неправильная ведьма, потому что не должна была её кровь так работать, не в эту сторону, или...
"Так. Моя кровь в нём есть. Это понятно. Его крови во мне не..."
Она замерла.
В ней был ребёнок Райна, наполовину - его. Прежде, чем Катя успела подумать, что именно делает, она потянулась внутрь - туда, где ворочалось глухое недовольное чародейское - "мальчик. Не девочка. Непорядок", ещё глубже. Стоп. Мальчик? Мальчик! Мысль сбила всё остальное напрочь. Так, стихии, зверятничество, всё по отцовской линии, конечно, а вот ворожбы нет... впрочем, не удивительно. Ой, будет белобрыс и голубоглаз, а я-то чёрная! Вот диво. Когда это в нашем роду беловолосые были! И не припомню. А вот будет! Надо сказать Райну. Ох, горы...
И словно услышав приказ, мир распахнулся. Не мир. Гора. Такая огромная, что скалы, на которых стоял Даннотар, песчинкой казались. Катя стояла внутри неё, но рядом, а может над, а вокруг расходились ходы: вверх и вниз, узкие щели и огромные пещеры, прямые галереи и лазы, уходящие туда, куда не могло существовать направления. Бесконечность, только краешек которой она видела, когда Райн водил её туманными путями. Пещеры пересекались, расходились, проходили друг сквозь друга - бесконечная гора, в которой из каждого места можно было попасть во всякое другое, если знать дорогу. И это - затягивало. Не запахи, не вид, ощущение. Дразнящее обещание того, что было за той пещерой, за этой галереей. Чудеса, небывальщина, яркое, невозможное, выход за выходом. Недостаточно, чтобы понимать, достаточно, чтобы хотеть. Очень хотеть.
И на одно короткое, совершенно безумное мгновение Катя почти шагнула.
Не к Джеку, о нём уже не помнилось. Просто - туда. В ближайший проход, за первый изгиб, посмотреть, куда ведёт. Узнать, правда ли достаточно выбрать дорогу, правда ли гора выпустит её где-нибудь под лондонским дождём, на Урале, под незнакомыми звёздами или вовсе там, где слово "где" и "когда" уже ничего не значит.
Катя подалась вперёд - и остановилась, поняв вдруг, что в руке всё ещё лежит ладонь Скай. И этого мига здравомыслия хватило, чтобы сесть обратно, зажмуриться и поёрзать, устраиваясь плотнее. Гора медленно, неохотно начала уходить: дальние ходы погасли первыми, потом ближние, камень сделался прозрачным, истончился, а затем, когда Катя всё же рискнула открыть глаза снова, вокруг снова вступила в полные права графская спальня. И хвала горам.
"В конце концов, разве я не обещала утром не знакомиться со свякой интересной тварью просто потому, что она существует? Возможно, к пещерам это тоже относится. А если не обещала, то стоило бы. Хотя жаль... как жаль".
Но за первым мигом последовал второй, третий, и на нём-то Катя поняла, что на самом-то деле её не учили ходить по этим пещерам. И находить дорогу обратно. Могла ли она вообще найти дорогу обратно? Браслеты вот могли, Райн мог, а она? Такое, пожалуй, лучше было выяснять как-то иначе.
- Ладно, - заметила она вслух со всем спокойствием, какое только могла вложить в простые слова. - Теперь понятно.
Катя ещё раз оглядела комнату, где мгновение назад стояла Гора, и решительно отбросила всё лишнее. Скай нужно знать, где Джек, и всё на том. Никаких бесконечностей, переходов и прочего. И тут, получалось, очень вовремя она решила заглянуть сама. А то начаровала бы...
Катя представила это так, как представила бы карту. Не отражение даже - это она оставляла себе. Уж точно не Гору - хотя... интересно, как бы это увидела Скай. Может, не Древо, не Гору - что-то своё, а что?
Так. Это всё потом. Надо карту, очень простую, которая сама выбирает нужный масштаб. Если Джек в соседней комнате - покажет дом и две точки в нём. Если в Лондоне - сперва море, берега и города, а потом приблизит нужное место настолько, чтобы Скай поняла, куда идти. Здесь - она. Там - он. Реки, дороги, стены, приметные места между ними - ровно столько, сколько нужно, чтобы понять и не заплутать, и ничего больше. И кроме пути - знание. Абсолютное понимание, где, даже если страна и город незнакомы. Браслеты эти, Гора.. Древо - они знали, и могли дать если не имя, то понимание, которое можно было передать ей и Райну.
И обязательно только когда Скай сама спросит. Охватит браслет пальцами, захочет узнать, дохнёт на него - увидит. Отпустит - перестанет видеть. Никакого постоянного знания, где находится другой человек, никакого ощущения чужого движения на краю сознания. Нить могла знать всегда. Скай - только когда захочет.
- Ну, вот. В теории, - Катя это подчеркнула голосом, - охватишь браслет пальцами, дохнёшь на него и пожелаешь узнать, где Джек. И должна увидеть и понять, если неправильности во мне не больше, чем уже выявилось.
- Cпасибо тебе, милая, - Скай нежно пожала руку. – Повеселись сегодня и не думай ни о чём.
Катя кивнула, всё ещё думая о слишком многих вещах сразу.
- И повеселюсь. Только сначала, я тебе ещё вот этот...
Райн вошел в покои, успев переодеться где-то по пути, и Катя повернулась, оглядывая мужа с интересом, который не собиралась прятать. Он выбрал чёрную шёлковую рубаху, свободную и лёгкую. Ворот у неё не имел ничего общего с высоким, стягивающим шею великолепием графского наряда. Райн оставил его расстёгнутым далеко на груди, так что ткань расходилась при движении, открывая кожу, верх груди и старые тонкие следы шрамов. Широкие рукава собирались только у запястий, и в этом было что-то почти вызывающе небрежное - одежда человека, которому сегодня не предстоит ни заседать, ни принимать послов, ни доказывать окружающим собственное положение.
Чёрные штаны тоже были свободными, не стесняли шага и уходили в высокие мягкие сапоги из тёмной кожи. Никакого золота, драгоценных застёжек, цепей, гербов. Даже пояс он взял простой, чёрный, достаточно широкий лишь для того, чтобы удобно держать перевязь. Зато от шпаги отказываться не собирался. Она легла на левое бедро так привычно, что только с ней весь наряд вдруг перестал казаться переодеванием. И шляпа. Чёрная, с низкой тульей и очень широкими полями, она сразу изменила лицо, бросив на него глубокую тень. Райн не стал ни прятать волосы, ни особенно укладывать: виски оставались короткими, более длинные пряди были убраны назад, но несколько выбились возле ушей и на затылке. На фоне сплошного чёрного они казались ещё светлее. Так же резко выделялись глаза - холодные, светлые, внимательные, совершенно не соответствовавшие ленивой небрежности расстёгнутой рубахи. Лицо после сегодняшнего дня выглядело немного усталым, однако усталость лишь сильнее подчеркнула сухие линии скул и ту привычную хищную сосредоточенность, которую никакая одежда спрятать не могла.
Скай увидела Райна и даже не поздоровалась.
- Вот. Наконец-то. Скажи своей жене, чтобы она сняла корсет.
Катя только глаза закатила. Райн остался у двери, одной рукой всё ещё придерживая створку, и медленно перевёл взгляд со Скай на Катю. Потом ниже. Потом снова на Скай.
- Здравствуй, Скай.
- Она беременна.
"Она сидит прямо здесь. Она уже почти прямо говорила, что сейчас время крайне неподходящее..."
- Это я тоже помню.
- Тогда объясни ей, что беременной женщине нельзя так утягиваться. Я ей уже сказала. Она считает, что если может дышать, значит, всё в порядке.
"Глубоко дышать. В не слишком затянутом корсете. А ещё - чары... но последнего я не скажу, там вообще спуску не дадут. К тому же, я сама не уверена, как именно они сработают. С кольчугой тогда, бесспорно, было... интересно".
Райн прикрыл дверь и прислонился к ней спиной.
- Значит так. Насколько мне известно, ребёнок сейчас размером далеко не с пушечное ядро и находится не на талии. Поэтому я не собираюсь объявлять любой корсаж орудием детоубийства. Но если эта штука действительно утянута, а не просто сидит по фигуре, Скай права: ослабить. Мы едем танцевать, есть и пить вино, а не выяснять, сколько часов жена способна красиво задыхаться ради венецианцев, которых больше никогда в жизни не увидит.
"Да ослаблен он. Скай ведь даже не проверяла, когда предложили!"
Он наконец посмотрел на Скай.
- Устраивает?
- Снять.
"Ага. Снять. А потом спешно искать или шить другое платье, переодеваться, причёсываться. А там и спать уже пора, потому что беременная же".
- Нет, - спокойно возразил Райн. - Вот теперь ты пытаешься воспользоваться моей властью в собственных целях. Я сказал ослабить.
Скай открыла рот.
- А если ты сейчас скажешь «беременность», я напомню, что у ребёнка есть отец, дед-лекарь, мать-ведьма и ты, которая, судя по всему, решила лично заменить всех троих.
Скай закрыла рот и с негодованием посмотрела сначала на Райна, потом на Катю. Райн безмятежно посмотрел в ответ.
- Спасибо. Правда. Если увидишь, что она делает что-нибудь действительно вредное для себя или ребёнка, жалуйся мне сразу. Даже если она будет уверять, что всё рассчитала.
"Вопрос в понимании этого "действительно", сдаётся мне. Хм-м, начинаю понимать Джека".
Договорив, муж тут же поднял обе руки в примирительном жесте.
- Но сегодня мы всё-таки уходим. Корсет ослабим. Потом, после устриц. Жена останется красивой. Ребёнок – не задавленным. Скай – недовольной ровно настолько, чтобы считать медицинскую победу неполной. По-моему, идеальное решение. Да, душа моя?
Катя кивнуоа, опёрлась ладонью о край кресла и поднялась, одновременно подхватывая полумаску и протягивая Скай свой медальон с заговорённым зеркальцем внутри. Не пригодится - и отлично, но если пригодится - лучше бы он был.
- Медальон, - она взглянула на Скай и вздохнула, и в этом вздохе спорили приязнь и лёгкое раздражение от чрезмерной заботы, но приязни, пожалуй, было больше. - Если что случится... дыхни на медальон и представь, что хочешь поговорить с Райном. А я...
Раз её мнение решили учитывать хотя бы через посредство мужа, следовало воспользоваться случаем полностью, как того требовал этот чёртов день. Улыбаясь, она шагнула было к Райну, но на полпути внезапно развернулась на носке, подхватила край короткой юбки и легко прокружилась в простом танцевальном па, открыв, пожалуй, куда больше клетчатых ног, чем было прилично. Почти как советовали резать юбку. Остановилась точно напротив мужа, раскинув руки в шутовском поклоне.
- Всё уже ослаблено, сердце моё. Изабо затянула ровно настолько, насколько я позволила. Я могу глубоко дышать, ходить, сидеть, говорить и, как видишь, даже танцевать. Но если любезный супруг желает лично убедиться, что между корсетом и женой проходит палец... - Катя опустила взгляд на собственный лиф, потом с самым невинным видом подняла его обратно. - Я, пожалуй, не стану препятствовать столь ответственному медицинскому осмотру.
Райн проводил взглядом этот внезапный оборот, но лезть пальцами под корсет, к некоторому сожалению Кати, не стал. Вместо этого он обхватил её за талию и одним движением притянул к себе, заставив последние полшага исчезнуть. На губах появилась довольная, почти мальчишеская усмешка - и как же приятно было её видеть! И вообще, и - именно сегодня.
- Кампо Сан-Джеремия, любимая.
"Что?.."
- Что?..
Дорога разомкнулась перед ними почти беззвучно, и, наверное, совершенно иначе, как если бы Катя делала это сама, и после прохладного полумрака Даннотара Венеция ударила в лицо тёплым воздухом, запахом воды, вина, нагретого за день камня и чего-то жарящегося совсем рядом. Чего-то морского, пряного, возможно, в сухарях, отчего у Кати рот сам по себе наполнился слюной. Зря она отказалась от вишнёвого пирога... или нет. Больше влезет вот этого, что там пахнет.
А вокруг бурлила не торжественная Венеция дворцов и храмов, нет. Живая площадь, уже начинавшую понемному забывать дневные дела.
Кампо лежало среди высоких домов, светлые и красноватые стены которых ещё хранили остатки закатного тепла, дальше между ними темнел канал, и на воде лениво мерцали и покачивались длинные отражения первых огней. День ещё не ушёл окончательно. Над крышами оставалась прозрачная синь, но внизу уже наступал тот особенный час, когда лица становятся мягче, окна ярче, а ночь кажется обещанием, а не концом дня.
Фонарики были повсюду. Не праздничные в строгом смысле слова, просто Венеция умела сделать необходимое красивым. Под навесами трактиров покачивались маленькие масляные лампы, у дверей горели фонари в цветном стекле, несколько бумажных огней кто-то протянул над площадью от стены к стене, и лёгкий ветер шевелил их так, что свет всё время менялся. Золотистые пятна ложились на камень, скользили по лицам, вспыхивали на серьгах женщин и пряжках мужчин, дрожали в канале. В открытых окнах тоже зажигались свечи. Где-то наверху женщина перегнулась через балкон, разговаривая с соседкой через улицу, ниже мальчишка нёс поднос с чашами, лавируя между людьми с ловкостью опытного фехтовальщика, только вместо шпаги в руках балансировал тяжёлый кувшин.
Королевский маскарад никогда не мог бы стать - таким, а жаль. Хотя, кажется, такой богатый наряд был излишеством, но какого дьявола. Если богато одетые дамы на этой площади не танцуют - это их личная беда.
Скрипка вела быструю, чуть насмешливую мелодию, лютня держала под ней ритм, а маленький барабан подхватывал его всякий раз, когда танец становился быстрее. Трое играли возле трактира под полотняным навесом, четвёртый время от времени вступал на дудочке, и никакой сцены им не требовалось. Площадь сама стала сценой. Кто-то сперва просто хлопал в ладоши, кто-то отбивал каблуком такт, потом две молодые женщины вышли из круга, взялись за руки и закружились, к ним присоединились мужчины, ещё через несколько мгновений уже невозможно было понять, кто собирался танцевать изначально, а кого втянули случайно.
И смеялись здесь много. Смеялись громко, открыто, иногда совершенно без причины. Девушка сбилась с шага и едва не налетела на музыканта - расхохоталась первой. Её кавалер поймал её за локоть, сам запутался ногами, и захохотали уже окружающие. Полный мужчина в расстёгнутом летнем камзоле пытался доказать женщине раза в два меньше себя, что способен выполнить быстрый поворот, едва не потерял башмак и получил такие рукоплескания, словно только что выиграл турнир. Кто-то выкрикнул ему совет по-венециански, он ответил чем-то, отчего ближайший стол взорвался новым смехом. Даже музыканты сбились на пару тактов, но тут же поймали мелодию снова и нарочно ускорили её, мстя танцующим.
Райн стоял рядом с Катей, всё ещё обнимая её за талию. Пахло каналом, горячим хлебом, жареной рыбой, чесноком, базиликом и вином. Совсем рядом, под навесом небольшого трактира, обнаружился свободный столик на двоих - настолько маленький, что сидеть за ним пришлось бы коленями друг к другу. На соседнем столе стояло блюдо с улитками, зелень блестела в масле, хозяин разливал из пузатого кувшина светлое вино.
Музыка опять переменилась. Скрипач высоко поднял смычок, барабанщик отбил короткую дробь, и начался новый танец - быстрый, весёлый, с поворотами и хлопками. По краям площади люди расступились, освобождая круг. Какая-то девушка уже тянула за собой подругу, молодой мужчина, державший чашу, сунул её первому попавшемуся соседу и побежал следом. Над площадью снова прокатился смех. Райн  снял шляпу, одним движением бросил её на свободный столик, следом отстегнул перевязь со шпагой и уложил оружие поверх плаща хозяина, который ещё даже не успел понять, что обзавёлся двумя новыми гостями. Потом вернулся к Кате и протянул руку ладонью вверх.
- Идём. Ты обещала, что можешь танцевать.
А вокруг них качались фонарики, вода собирала рассыпавшийся золотой свет, музыка становилась всё быстрее, Катя довольно вздохнула, подняв лицо к темнеющему небу.
- Могу! И докажу.
Танца этого она не знала вовсе, но в конце концов, тёплая венецианская ночь только начиналась.

Катя начала хмуриться ещё на первых словах, о воспитаннице. Правда, она не относилась к этим страхам Жасмин излишне серьёзно, да и неприятности у той пока что складывались исключительно с лондонским дном и османами - и то, и другое, как она понимала, по собственной глупости. Часть глупостей она даже самолично подслушала. Но вопросы Родриго звучали так, словно она недооценивала то, чего именно боялась сама Жасмин.
- Жасмин живёт в особняке в Блэкфайерс под защитой посольской охраны. Защитные чары... но без меня о них говорить не стоит, серьёзного человека не остановят. Но знания? Не имею представления, даже гадать не стану, - честно добавила она. - Она почти не покидает дома, но всё же - покидала, и её видели. Узнали ли, сообщили ли - не ведаю, но за всё это время не было причин полагать, что да. Если у вас будут конкретные советы, как узнать, или что сделать - выслушаю. Так. Далее. Родня первого - покойного - мужа... про это мне проще рассказать позже, уже в Лондоне - всё равно нужно будет наведаться и заняться делами, которые достались мне при разводе. Так что у вас будет возможность взглянуть и на особняк, и на охрану.
- А Басманов желал вести через нас контрабанду, покупать земли, - коротко добавила она, всё ещё размышляя о Жасмин и осколках, и следом - о Мудань. - Подставлять, то есть, ради своей безопасной гавани. Угрожал моему роду. Ну а ему в ответ чуть поломали руку, а я дала понять, что у меня над его головой тоже кое-что висит, из его же собственных дел. Возможно, зря. А случилось всё почти приватно. Басманов, я, Райн и Джек.
Договорив, она окинула мысленным взором всё сказанное и внезапно поняла, что шестнадцать крон были очень малой платой. Впору было сочувствовать дону Родриго.
Когда Катя закончила и замолчала, Родриго несколько мгновений тоже ничего не говорил. Он смотрел на неё, потом на собственную руку, на которой ещё недавно пытался считать источники неприятностей, и наконец медленно опустил её на колено.
- Сеньора…
В голосе появилось что-то почти осторожное.
- Я сейчас скажу вещь, которую обычно не следует говорить нанимателю в первый день службы.
Он чуть подался вперёд, сохраняя совершенно серьёзное лицо.
- Мне кажется, ваш супруг меня обманул.
Пауза вышла безупречной.
- Шестнадцать крон.
"Уже сама думаю, что надо было предлагать тридцать..."
Родриго покачал головой с тихим сожалением человека, осознавшего последствия собственной деловой неопытности.
- А я ведь ещё считал, что удачно поторговался.
Он продержался ровно мгновение, прежде чем улыбка всё-таки выдала его.
- Нет, сеньора, не сочувствуйте. Я согласился сам. И чем больше вы рассказываете, тем меньше жалею. Охранять человека, которому ничто не угрожает - занятие безопасное, почтенное и чудовищно скучное. Мне просто потребуется несколько больше бумаги, чем я рассчитывал.
И уже серьёзнее Родриго добавил:
- Но одна просьба после всего услышанного у меня всё-таки появилась. Не пытайтесь решать за меня, что какая-нибудь опасность слишком мала или слишком нелепа, чтобы о ней рассказывать. Особенно нелепа. После сегодняшнего пробуждения я готов рассматривать даже опасность от скатерти совершенно серьёзно. Вы сообщаете мне факты, какими бы бессмысленными они ни казались. Я решаю, нужны ли они мне для работы. Так мы оба будем реже ошибаться. А теперь, если список действительно закончился, предлагаю познакомить меня с планами на день и сходить к лекарке. Начать первый день службы с предотвращения покушения со стороны предмета одежды кажется после нашего разговора удивительно скромной задачей. Или, быть может, вы желаете узнать что-то обо мне? Это будет справедливым и законным желанием женщины, вынужденной мириться с моим присутствием.
- В Блэкфайерс, насколько мне известно, орудует банда похитителей, которые крадут богатых леди, требуют денег, а потом возвращают похищенных по частям, - дополнила Катя список уже полностью серьёзно, потому что вот это царапало её куда больше, чем потенциально опасный Басманов просто тем, что происходило вокруг её дома. - И особняком интересуются странные бледные люди - ещё одна банда, созданная Сайласом Вейном, алхимиком. У них логово, насколько мне известно, у церкви святого Варфоломея. Вот тут счёт уже давно кровавый, хотя начался, кажется, просто с попытки выгнать владельцев из особняка. Всё. Не могу больше ничего вспомнить - пока что.
Она честно подумала ещё, и покачала головой.
- Не вспоминается. Что ж. Планы на день. Скай, а затем, - она внезапно улыбнулась, - после такого списка прозвучит странно, но я собиралась повышивать. А потом видно будет. Возможно, Лондон. Не знаю. А вы почему стали именно телохранителем?
Родриго ненадолго отвёл взгляд, и впервые за всю беседу ответ не появился сразу.
- По необходимости, - сказал он наконец. - Хотя это скучный ответ. Если красивее - из-за женщины и шпаги. Как и положено порядочному испанцу.
Улыбка мелькнула и исчезла.
- Я учился в Саламанке. Должен был доучиться, получить степень и, вероятно, стать кем-нибудь весьма почтенным, толстым и невыносимым. Возможно, преподавать. Возможно, служить короне пером вместо клинка. Мне нравилась учёба. И, к несчастью для моей будущей учёности, мне ещё нравилось фехтовать. Один гранд обесчестил горожанку. Не даму из хорошей семьи, за которую нашлось бы десять родственников с клинками, а женщину, за которую, как он полагал, никто не станет ссориться с человеком его положения. Я решил, что это дурное основание оставлять всё без возражений.
Родриго чуть пожал плечами.
- Мы повздорили. Потом договорились продолжить спор на языке, которым оба владели лучше. Я оказался убедительнее.
Ни хвастовства, ни сожаления в голосе не появилось. Он не стал украшать давнюю дуэль подробностями, поскольку главное заключалось не в том, сколько выпадов потребовалось и куда именно пришёлся последний.
- Проблема дуэли с человеком значительно выше тебя положением состоит в том, что победа ничего не исправляет. Проигравший получает рану, победитель - его родственников. Иногда ещё судей. Мне довольно быстро объяснили, что продолжать учёбу будет… затруднительно. Формально, полагаю, возможность существовала. Практически мне пришлось бы получать образование, постоянно оглядываясь через плечо, а это портит осанку. Телохранителем же я стал потому, что однажды обнаружил: мне это подходит. В армии человек - часть строя. При дворе - часть игры. В личной службе всё проще. Есть человек, которого тебе доверили. Есть опасность. Между ними есть ты.
Родриго на мгновение задумался, словно только сейчас пытался сформулировать то, что прежде никогда не требовало слов.
- Мне нравится ясность такой обязанности. Не нужно любить человека, которому служишь, соглашаться с ним или считать его решения мудрыми. Не нужно даже особенно нравиться ему. Ты дал слово, принял плату - и с этого мгновения его врагу сперва приходится иметь дело с тобой. В этом есть какая-то… чистота.
Последнее слово он произнёс неуверенно, будто сам подозревал его в излишней возвышенности, и потому почти сразу усмехнулся.
- Кроме того, оказалось, что за это неплохо платят. А после Саламанки я располагал древней фамилией, хорошим образованием, превосходной рапирой и весьма скромным количеством денег. Последнее удивительно помогает человеку определить призвание.
Теперь улыбка стала прежней.
- Потом выяснилось, что я умею не только драться. При дворе полезнее вовремя заметить незнакомое лицо, чем красиво проткнуть его после покушения. Иногда надо понять, кто врёт. Иногда - проверить кубок. Иногда - провести человека через толпу так, чтобы никто не понял, кого именно ты охраняешь.
Родриго посмотрел на Катю и чуть развёл руками.
- Так что я не выбирал однажды утром профессию телохранителя, миледи. Я просто довольно долго приобретал совершенно несвязанные между собой дурные привычки, пока кто-то не догадался платить мне за все сразу.
И после короткой паузы добавил:
- А теперь, судя по всему, нашёл женщину, возле которой пригодится каждая.
Катя слушала внимательно, не отвлекаясь на вопли чаек за окном, а когда Родриго закончил, некоторое время молчала. Слишком близко попали некоторые фразы при всём несходстве. И простота откликалась, и заступничество, и поди пойми, что больше. Не так, конечно, как оно звучало для самого Родриго, но всё равно.
- Что ж, - мягко сказала она наконец. - Я очень рада, что люди, которые считают, что за беззащитных некому вступиться, порой ошибаются. Что до меня... я не привыкла думать о... своей безопасности. Я вижу что-то опасное - думаю о том, что это такое и как помочь. Кто-то угрожает близким - думаю, как защитить. Что-то происходит - думаю, что с этим делать. А потом вдруг выясняется, что во всём этом должен был существовать ещё один вопрос: что случится со мной самой. Ой! - Вспомнив, она поморщилась. - Ну вот, забыла. В планы на день входит ещё продолжение разбирательства, начавшегося вчера. Крестьяне пришли обвинять меня в поганом колдовстве. Потом выяснилось, что ведьма-то была, но не я - это для меня не новость, потому что я и правда ничего не делала, - и вот теперь очень интересно, кто же именно там поганил, как и зачем.
- Не в порядке назидательной заботы, хозяйка, - задумчиво заметил Родриго, - но завтрак, обед или хотя бы ужин в эти планы входят?
Катя, уже размышляя о суде и пытаясь вспомнить вопросы, которые у неё возникали в процессе разбирательства и которые тогда нельзя было задавать, даже удивилась внезапности вопроса. Родриго ведь видел вчера, что она ест охотно и не сказать, что мало. Неужели выглядит настолько заморенной?..
- Да, - осторожно ответила она, борясь с искушением взглянуть в зеркало ещё раз. - Конечно, входят. И то, и другое, и третье, и что-нибудь между. Просто последние дни выдались тяжёлыми, особенно с этой пулей, и ворожба... Хм. А вы сами хоть завтракали?..
"Тоже мне, хозяйка. Себя-то не забыла, а он, пусть и выглядит свежим, спал-то всего ничего, и кто его знает, сколько времени провёл под дверью..."
- Милая барышня по имени Каледония любезно снабдила меня миской каши и кружкой горячего отвара, пока я вас ждал, - Родриго поднялся на ноги и снова подошёл к окну. - Но спрашиваю я не поэтому. Хотелось бы понимать ваш маршрут детально.
Катя опустила взгляд на собственные пальцы - на миг захотелось самой пересчитать количество всего, что может мешать превращению намерений в исполненные планы. Детализация планов по еде и маршрутов? Назначить-то время можно, а толку? Сдвинутая на час-три-пять в любую сторону еда для Кати не меняла почти ничего - уж точно меньше, чем, например, очередное "ведьма входит в состояние стресса до решения проблемы". И даже это...
Телохранитель, впрочем, ещё не закончил. Повернулся к Кате, опёршись бедром о край подоконника.
- Не для того, чтобы следить, сколько раз вы поели, миледи. Хотя после слов о пуле я теперь собираюсь выяснить ещё и что за пуля, куда она попала и считает ли Скай, что последствия уже миновали. - Он слегка поднял ладонь, предупреждая возможное возражение. - Не сейчас. Я начинаю понимать, что если задавать вам вопрос о каждой неприятности немедленно, мы никогда не выйдем из этой комнаты. Мне нужен порядок хотя бы на ближайшие несколько часов. Сейчас мы идём к Скай. Оттуда куда? Завтрак, если он у вас ещё не случился, разбирательство с крестьянами или вышивание? Где будет разбирательство, кто там присутствует и кто его ведёт? Если ведёте вы - тем более хочу знать заранее. Люди, пришедшие обвинять хозяйку замка в поганом колдовстве, могут сегодня быть совершенно довольны тем, что нашли другую ведьму, а могут решить, что нашли сразу двух. Я предпочитаю узнать, в каком помещении они собираются, прежде чем войдёте туда вы.
Родриго оттолкнулся от подоконника и вернулся ближе, явно мысленно выстраивая день по порядку.
- Потом можете вышивать сколько душе угодно. Это мероприятие я пока оцениваю как самое безопасное из предложенных, хотя после вашего рассказа о тканях готов пересмотреть мнение при появлении первых признаков враждебности со стороны полотна.
Усы предательски дрогнули.
- А вот «возможно, Лондон» - это уже отдельная ветвь нашего дня. Если решите ехать туда обычным способом, мне нужны будут люди, лошади и маршрут. Если вашим необычным способом - я хочу присутствовать при отправлении, даже если отправиться вместе с вами окажется невозможно. Но лучше бы, чтобы было возможно. И до того, как вы войдёте в Блэкфрайерс, мне желательно хотя бы услышать от вас, как устроен особняк и кто именно сейчас им командует. Осматривать дом впервые одновременно с попыткой защитить вас внутри него - дурная экономия времени.
Он замолчал, но почти сразу заговорил снова, вспомнив ещё одно.
- И вот теперь еда. Мне не требуется знать меню. Мне требуется знать, где вы будете находиться достаточно долго, чтобы вас можно было найти. Завтрак, вышивание, беседа, молитва, чтение - для меня это всё не занятия, а точки маршрута. Между ними существуют переходы, двери, лестницы, дворы и люди. Вот их я и охраняю вместе с вами.
Родриго посмотрел на Екатерину и несколько смягчился.
- И ещё мы, кажется, нашли причину, по которой ваш супруг решил потратить свои деньги именно сейчас, - заметил он задумчиво. - Вы ведь не считаете собственную жизнь неважной. Это было бы совсем другое. Вы просто забываете включить себя в число людей, которых необходимо спасать.
Ни назидания, ни укора в голосе не было. Родриго констатировал увиденное так же, как минутой раньше говорил о дверях и толпе.
- Это даже удобно. Значит, мне не придётся убеждать вас беречь себя. Достаточно помнить об этом за двоих, пока вы заняты ведьмой, крестьянами, чужими детьми, разбойниками, фаворитами, некромагами и всем прочим, что решит испортить вам день.
- Так, - легко заметила Катя, поднимаясь, - мы тоже никогда не уйдём из комнаты, поэтому лучше уж продолжить на ходу, тем более что я тоже уже позавтракала. До лекарской совсем недалеко. К слову, может, если вы не против, я вам это всё просто покажу, как сама видела? Быстрее будет, а в особняке том же я облазила чуть не каждый угол.
Про то, как испанец относится к оберегам, даже спрашивать смысла не было. Сам себе оберег - и неудивительно, иначе телохранитель просто не выжил бы, и вряд ли смог кого-то охранить.
- Что до меню, - продолжила она уже серьёзнее, - то это на самом деле важнее, чем кажется, и тоже стоит сказать сразу. Я - из лесных ведьм, дон Родриго, и устроена довольно крепко. Могу не высыпаться, замерзать, не есть или жить на подножном корме, травиться почти чем угодно, ворожить при этом и какое-то время оправданно считать, что всё совершенно нормально. Куда дольше, чем... чем положено... обычному человеку. Но если дойду до края - просто свалюсь, а потом съем всё, что дадут, и попрошу добавки. Так лучше не делать, и сейчас, признаю, стало сложнее, но регулярные обеды - не то, о чём обычно думается, особенно когда занята, хотя вкусную еду я очень люблю. И это не забывчивость как таковая, это твёрдое знание, что тело - справится, его к такому готовили. Поэтому поесть сейчас, или через несколько часов, что именно съесть - обычно разница ничтожна. Обычно. Если не запускать, к чему, не скрою, я порой склонна. И ворожба, особенно если речь о чем-то серьёзном, тратит меня без всякого уважения к моим планам и намерениям. И вот в этом случае, особенно если есть даже малый шанс, что мне придётся крепко колдовать, лучше иметь при себе что-нибудь плотное и сладкое - это лучше всего и быстрее всего восстанавливает силы. Иными словами, - она поморщилась, - такое лучше иметь при себе всегда. Сладкое способно быстро поставить меня на ноги, потому что почти напрямую переходит в силу, а тело и сила ведьмы - система взаимосвязанная.
- Я предлагаю не титуловать меня, хозяйка, - Родриго пристроился за плечом Кати. - Это длинно и порой неудобно. И... Покажите, разумеется.
С разрешением всё было проще некуда. Кивнув, Катя коснулась руки Родриго и вызвала в памяти особняк, с его коваными воротами, садом, ровкошными комнатами, пыльным чердаком... тогда, с маятником, она и правда прошла по всем коридорам, а если и не заглянула во все комнаты, то уж точно проходила мимо. И это - не считая того, что Катя там попросту жила, смотрела, слушала, видела слуг, Александра Керра и прочих посольских. И ох, насколько это было быстрее, чем рассказывать! С Мудань, когда показывала горы, она не торопилась, растягивала удовольствие. Здесь? Просто работа, и образ, мерцавший в памяти, был невелик. Уйдёт несколько мгновений. Конечно, обычно ведьмы за такое что-то брали взамен, но такое малое нарушение мир даже не заме...
Мир перед глазами поплыл, чуть потемнел, и стены покоев раздались, стали округлыми, пошли плавными волнами, а стоило глянуть на окно, оно вовсе выпятилось наружу. Хорошо ещё, что жизнь с Ро приучила к тому, что то, как выглядит мир, порой меняется. Но там-то оно специально, ожидаемо, а тут едва не повело. Вот зараза!
Раздражение вспыхнуло и угасло - в конце концов, всё это было уже почти привычно, и даже удобно - в отличие от следов, подобное хотя бы можно было заметить сразу. Вот ещё одно, что стоит включить в рутину. Колдуешь - проверь, нет ли порчи.
"Дожила..."
- Хозяйка? - Как ни быстр был миг этот, Родриго его уловил, хотя Катя не представляла, как.
"Вероятно, тоже одна из тех привычек. И ведь не отнять - полезная. Хотя со мной он так намучается, кажется. Хоть снова сочувствуй".
- Ничего страшного. Просто плесень на мироздании.
Морщась, Катя вытащила из кошеля зеркальце и стёрла выпуклое зеленоватое отражение красивой стеклянной рыбки, плавающее у неё над головой.
- Такого не должно случаться с ворожбой, но теперь - случается, - пожаловалась она вслух, убирая зеркальце обратно. - А поскольку случается оно только иногда - об этом забываешь. И система всё никак не ловится - да может быть, её и нет. Как уже говорила, думаем мы с плесенью, кажется, совершенно по-разному. Ха. Это было хотя бы не зря? Пригодится?
- Пригодится. Благодарю.
Родриго посерьёзнел, распахнул перед Катей дверь, и она вышла в прохладный коридор, гадая на ходу, какие мысли крутятся в голове у телохранителя после такого вот разговора и такой вот ворожбы.

Хорошего, лёгкого настроения, оставшегося после пельменей и той беседы, хватило ровно до середины пути к камню. В трапезной хорошо было сидеть и думать, что - ой, подумаешь, тварь какая-то морочная, или проклятье очередное. Ерунда. Прогуляться, посмотреть, найти врата, закрыть, чтобы не шастал кто ни попадя по их землям - а потом вернуться шить. А потом - прогуляться по деревне снова, примелькаться, чтобы в будущем не принимали за неё других женщин, пусть и похожих. Ну и заодно показать, конечно, что суд тот был и прошёл, и если след и оставил, то не в ней.
Но с каждым шагом эта лёгкость уходила, потому что не складывались все эти истории в нечто понятное, такое, что Катя могла бы уместить в понятную картину. Все эти странности, беды мелкие и совпадения звучали чуть ли не случайностями, но начались-то они в день, когда Райн принял решение отправиться в Даннотар. И женщина была похожа на неё. Невозможно - но так было. А вот системы Катя всё равно не видела. Если бы она просто играла - делала бы иначе. Если бы хотела всерьёз навредить - делала бы иначе. Если бы у неё просто не было времени, и она развлекалась, как придется - всё равно делала бы иначе. Не могла она придумать ни тварь, ни существо, которое могло бы объяснить всё, и вот если чего ведьмы и не любили - так это как раз подобное. Не в последнюю очередь потому, что мнили себя знатецами мира, но было в этой опаске и рациональное зерно. То, чего бы не понимаешь, не можешь даже представить, не можешь увидеть, потому что не понимаешь, что искать - куда как вернее укусит, и хорошо если за ногу, а не за шею.
Ну а когда Уриан начал рычать... да, Катя осталась позади, позволив Райну пойти к месту, где по крестьянским рассказам видели ту женщину. Кивнула и осталась, потому что сейчас рисковала бы не только собой, а помочь могла и отсюда. Только было бы, с чем помогать, потому что она не видела совершенно ни-че-го, и не понимала, чего именно не видит. Только старый, покрытый мхом камень, самый обычный, каких много - пока он вдруг не перестал быть камнем.
Предупреждения мужа она толком не слышала, смотрела заворожённо на то, как океан золотых нитей, течений, водоворотов, мировой храм ци изменился там, где только что был... камень? На миг она забыла, что это слово значит. Камень. Да.
Катя знала, что видит Райн, потому что успела поймать обычным взглядом simulacrum, принявший облик женщины, и потому, что помнила рассказы крестьян. Сама она так смотреть так же толком и не пыталась. Даже те два-три мига, в которые она пыталась осознать неправильность, отозвались лёгким головокружением, и на миг даже движение руки Райна показалось её размытым, словно не успевало. И его волосы шевельнул ветер, которого не было - или показалось? И земля под ногами... земля? Трава? Трава. Да. Дыхание. На счёт. Катя. Райн. Трава. Земля. Сердце. Вдох и выдох, коротко касаясь большим пальцем левой руки указательного, словно отбивая ритм, как учила когда-то бабка ещё совсем-совсем маленькую Катю.
"Ты - здесь, - говорила она. - Ты - это ты. И порой не грех себе об этом напомнить. Потому что ведьма, которая этого не помнит - считай, что нет её. Создавай зацеп, а лучше несколько, и не теряй, никогда..."
Детские приёмы помогали, а ещё пуще помогло отвести взгляд, бросить его вверх по холму, туда, где мир считал себя правильным. И возвращала его Катя осторожно, не торопясь, оглядывая сначала всё вокруг. И смотрела уже иначе, хотя и боялась, что так станет только хуже.
Взгляд ведьмы, взгляд истинный - и даже краем глаза смотреть было почти физически больно.
В привычном зрении лесной ведьмы всё должно было складываться, соединяться, перетекать: сила откуда-то приходила, куда-то уходила, никогда не исчезала, просто менялась, не появлялась из ничего, вещи держались друг за друга тысячами незаметных соответствий, и даже чёрная магия оставалась частью рисунка, пусть неприятной, враждебной, искривлённой, пусть от неё тошнило. Даже нежить, Катя была уверена, была встроена в собственную чёткую и логичную схему обратной энергии не-жизни - пусть у неё пока не было времени это доказать. Будь тут барьер - сила бы его огибала. Будь бездна - сила бы в неё уходила и исчезала. Всё, что Катя могла придумать, создавало бы узор, рисунок.
Здесь рисунка не было вовсе, никакого, и сила при этом никуда не девалась. Не просто ломаный, испорченный рисунок - его отсутствие, невозможность. Линии ци входили в пространство, занятое симулякром и... Катя решила, что там вовсе не было никакого порядка. Внутри нити начинались нигде, оканчивались ничем, сдваивались, страивались, превращались в обрывки и петли. Даже нет. Не петли, не обрывки, что-то, для чего не существовало слов ни на одном из языков, которые... Глаз не мог это проследить - и Кате хватило трёх ударов сердца, чтобы понять - это очень, очень дурная идея, пытаться такое проследить. Эта невозможность смотрела в ответ, так что пришлось вернуться в стук сердца, в дыхание и счёт. Это, кажется, сбить было труднее, и Катя начинала догадываться, почему. Сущность уничтожала состояния, смыслы, связи - но чем проще то, что пытаешься запутать, тем труднее это сделать - слишком мало пространства, слишком узок фокус.
И что хуже, это всё постоянно текло, менялось, и мир вокруг пытался меняться тоже. Казалось, он постоянно пытается решить, чем симулякр является, куда его поместить, к чему привязать - и каждый раз получал новый, столь же невозможный ответ. Не пустота. Не хаос даже. Несовместимость. Будто сама реальность ощупывала симулякра со всех сторон, снова и снова пыталась вместить его в собственные законы - и всякий раз оказывалось, что подходящего места для него просто нет. Нет формы, нет рамы. Эта плесень с её фальшивым обликом даже не меняла мир - мир пытался измениться так, чтобы вместить невмещаемое. И Катя - была частью мира с её взглядом, с её ощущениями и мыслями, с её чувствами и ворожбой. С её ногами, которые на миг засомневались в том, где стоят. Точнее, засомневались в земле. Точнее...
Она поняла, что попыталась куда-то шагнуть, только когда на пути оказалась рука Райна. Верно. Точно.
Вдох. Пауза. Выдох. Раз-два-три-четыре пальца. Обратно. Катя. Райн. Земля. Вода. Сердце.
Симулякр что-то говорил, но Катя не слушала, ловила только отдельные слова, сосредоточившись на том, что позволяло хотя бы не терять мысли. Позволяло решать, делать... что?
"Как Райн вообще может с этим говорить?"
Впервые за эти бесконечно долгие мгновения она взглянула на Райна. Не на подделку, не на камень, не на рваные линии ци - на мужа. На разворот плеч, на руку на эфесе, на плащ, на прочно стоявшие на земле ноги, на такой знакомый поворот головы. Вслушалась в его голос. Вобрала всё, чему не нужно было искать значение, что не требовало объяснений - она и так это всё знала.
И внезапно ответ пришёл - точнее, он всё это время стоял перед ней, преграждая путь Тьме. Её детские техники работали, потому что позволяли закрепиться здесь и сейчас, возвращали в самое простое, что только может быть, и простота эта, созданная когда-то как защита от путающих мысли чар и мороков, спасала и сейчас - до определённой степени. Но перед ней стоял Райн. Её Райн. И о чём бы ни говорили они вчера, какие бы сомнения не испытывали, одно оставалось неизменным, истинным.
И Катя просто шагнула вперёд, сунулась под руку мужа, прижалась к боку не заботясь о том, что может помешать удару рапиры - исход этого боя решала не сталь. Или, точнее, не только сталь. Прижалась - и полуприкрыла глаза, чувствуя стук чужого, но такого знакомого и близкого сердца, жар тела и то странное, неопределяемое, что всего месяц как - вечность - твёрдо считало, что они с Райном - одно.
Райн без раздумий обнял её и запахнул поверх тартан, закрывая от ветра и отчасти от чужого взгляда. Коснулся поцелуем виска, еще немного постоял молча, удерживая - и искажения схлынули, снова давая возможность думать по-настоящему. И тут ой как было, о чём подумать. Но прежде, чем Катя успела что-то сказать - а первой мыслью было потребовать поцелуй или два, - Райн снова коснулся губами виска и вдруг тихо запел, не для женщины у камня и даже не особенно заботясь о том, слышит ли она. Только для Кати, и она вслушалась, забыв про всё остальное.
Голос у Райна и без того был низким, но в песне опускался ещё глубже, ложился на грудь густой, тёплой вибрацией, которую Катя под тартаном скорее чувствовала, чем слышала. Не бархатный и не гладкий, слишком живой для этого, с лёгкой природной хрипотцой на самом дне и той плотностью, которая при желании могла заполнить большой зал без всякого усилия. Сейчас Райн намеренно не давал ему силы. Пел вполголоса, почти возле её уха, и оттого шероховатость становилась мягче, а низкие ноты звучали особенно близко, проходя через прижатые друг к другу плечи и грудь. Выше голос немного светлел, но не терял тяжести, и в нём оставалось то странное сочетание спокойствия и внутреннего напора, благодаря которому даже нежная мелодия у Райна никогда не становилась совсем беззащитной.
Слова он знал и вёл мелодию негромко, без желания исполнить песню красиво или произвести впечатление, иногда почти проговаривая строку на выдохе, иногда позволяя голосу раскрыться на несколько нот и тут же снова убирая его до тихого рокота. Катю он продолжал держать одной рукой, большим пальцем медленно поглаживая её плечо сквозь ткань, и ни разу не посмотрел на женщину у камня. В данный момент это её совершенно не касалось - да и по правде говоря, Катя толком не смотрела на неё тоже, и даже не думала, слушая и слова, и мелодию. А ощущала и вовсе... не другое, нет, сходное. Мир вокруг понемногу приходил в себя. Земля под ногами становилась землёй, трава - травой, воздух - воздухом. Простое "я - Катя", рука Райна на плече, знакомый голос будто медленно, постепенно возвращали вещам их собственные имена.
Наверное, со стороны получалось нелепо. Посреди склона стояли некромант с эспадой, беременная ведьма, огромный дирхаунд и живой прожорливый плащ, а напротив них возле расколотого древнего камня ждало нечто, называвшее Райна Стрельцом, Катю Исой и утверждавшее, что Джон Ди заглянул вовсе не туда, куда собирался. И посреди всего этого Райн тихо пел песню. Не смертную - в этом Катя была уверена так же, как в том, что стояла вот здесь, - что бы ни писал о внезапном гэльском пении Цезарь. Так она слышать эту историю отказывалась. В конце концов, они были женаты всего двадцать дней, а сложности - ну какой брак без них? Скука же.
Он допел тот кусок, который хотел отдать, без последнего нажима, позволив голосу постепенно стихнуть до едва слышного звука, а потом просто коснулся губами Катиного виска ещё раз и остался стоять, прижав её к себе под тартаном. Никаких замечаний вслед песне не последовало. Ни объяснения, зачем он её вспомнил, ни шутки, которая обычно так удобно позволяла спрятать слишком серьёзное, ни ответа Тьмы, если та ожидала продолжения разговора, или хотела... чего ожидала или хотела Тьма, Катя не знала, и даже движение увидела только краем глаза, и то только потому, что за миг до того плащ сжался вокруг них обоих, словно пытаясь закрыть. А Тьма...
Невозможные глаза, словно не уверенные, где именно им располагаться, смотрели прямо на Катю, а лицо - если бы перед ними стоял человек, Катя сказала бы, что оно побледнело, а уж от чего - оставалось только гадать. Лично Катя надеялась, что плесени больно и обидно, хотя в лице читалось только одно намерение. Простое-простое. Катя открыла было рот, всё-таки сказать, что хочет свой поцелуй, но времени не дали: Тьма прыгнула к ним - на неё? - плеснув юбками, которые были просто частью симулякра.
Райн даже не потянулся к эспаде. Катю он лишь крепче притянул к себе левой рукой, закрывая собственным телом, а правая уже поднялась между нею и Тьмой. Воздух перед ними сжался в тот миг, когда женщина добралась до последних шагов - и Катя чувствовала, знала, видела, как уплотняются, споря между собой невозможное с нормальным. Ничего не вспыхнуло и не возникло между ними, только трава разом легла от Райна широким полукругом, тартан хлопнул по ногам, а волосы Кати взметнуло внезапным ветром, ударившим в лицо.
Невидимая преграда встретила тело симулякра всей плоскостью. Оно словно влетело в стену, а затем его отбросило обратно. Тьма отлетела далеко, потеряв землю под ногами, ударилась спиной о склон, прокатилась по траве и только возле самого камня остановилась, врезавшись плечом в серую глыбу. Удар был таким, что обычный человек если бы и остался жив, то вставать в ближайшее время не пожелал бы - но Катя знала, что тело это не принадлежит обычному человеку.
Райн, видимо, считал так же. Он не стал проверять, насколько человеческие желания свойственны плесени. Удержал Катю возле себя и одновременно развернул воздушный щит шире, уже не ударной плоскостью, а выгнутой преградой, закрывавшей их обоих. Воздух по краям едва заметно дрожал, шевеля траву, но внутри оставался спокойным. Мир мог сколько угодно забывать, куда должна течь вода и как корням полагается соединяться с землёй, но здесь, вокруг них, вместе с ними - помнил.
Плащ дрогнул, ослабил объятия и вдруг налился густым алым цветом, будто ткань напиталась кровью изнутри. Потом сорвался вперёд сам, уже без всякой помощи хозяина, распахиваясь на лету всё шире. По краям полезли рваные лохмотья, из складок с металлическим звоном выстрелили цепи, между ними выросли длинные чёрные шипы - совершенно лишние для дела и потому, вероятно, особенно необходимые. Впрочем... может, они нужны, чтобы держать добычу, как у цветка-мухоловки?.. Катя была не уверена, но подозревала, что мухоловка тут ни при чём. Всё это мгновенно обвилось вокруг Тьмы, стянулось, сомкнулось в один дёргающийся ало-чёрный клубок, и оттуда донёсся влажный, довольный хруст.
А мир вокруг тем временем медленно приходил в себя: воздух переставал дрожать без причины, трава снова ложилась только по ветру - обычному, правильному ветру! - тени возвращались к своим предметам, и даже вода в ручье вспоминала, в какую сторону ей положено течь и как именно булькать и пускать пузыри.
- Если Магомет не идёт к эксперименту... - негромко проговорила Катя наконец, не отрывая взгляда от подёргивающегося свёртка. - Зато теперь есть, что изложить Уолсингему, когда он в очередной раз спросит, почему не работаем. Может, ещё корабль подарят... Так. Да. Замечу, что спеть такую песню и не поцеловать - почти нечестно. Я хочу поцелуй. Два. В конце концов, мы женаты только двадцать дней.
Первый поцелуй, возможно, вышел совсем не таким, какого заслуживало требование, предъявленное с подобной деловитостью - но Катя легко признавала, что так вышло даже лучше. Райн коснулся её губ мягко, почти целомудренно, задержался на несколько мгновений и отстранился ровно настолько, чтобы посмотреть Кате в глаза. Один. Второй получился уже без всякого намерения соблюдать формальности. Он снова наклонился к ней, притянул ближе за талию и поцеловал медленно, нежно и долго, не обращая больше внимания ни на старый камень, ни на ручей, ни на влажное похрустывание в нескольких шагах от них. Катя сама заказала два. Продолжительность в условиях оговорена не была, и Катя не спорила совершенно. Когда Райн наконец отпустил её губы, далеко не выпуская саму Катю из рук, на лице его осталось совершенно невинное выражение.
- Два.
Он ещё секунду смотрел на неё, после чего наклонился снова и коротко поцеловал в самый уголок губ.
- А это не считается.
Плащ за их спинами издал особенно громкий хруст. Ало-чёрный свёрток содрогнулся, одна из цепей втянулась внутрь с металлическим лязгом, следом исчез шип, затем другой, и наступила тишина. Райн посмотрел на притихший свёрток.
- Ну? - позвал он.
Ответа не последовало, зато ало-чёрный свёрток наконец перестал подёргиваться. Несколько мгновений он лежал совершенно неподвижно, потом одна за другой втянулись цепи, с негромким металлическим шелестом исчезая между складками, следом убрались совершенно непрактичные на вид шипы, рваные края подобрались, будто их никогда и не было, а густой алый цвет начал уходить из ткани. Плащ расправился прямо над травой, встряхнулся всем полотнищем с такой обстоятельностью, с какой Уриан после воды вытряхивал её из шерсти, и двинулся к Райну. Поднялся по предплечью и с явным удовольствием улёгся сверху, тяжёлый, тёплый и совершенно довольный собой. Ни попытки обвиться вокруг шеи, ни новых шипов, ни желания перекроить устройство хозяина, хотя Катя, признаться, побаивалась. Он просто растёкся по руке мягкой складкой, чуть подтянул один край и затих, словно не сожрал только что нечто, от одного присутствия которого мир начинал забывать собственные правила, а получил давно обещанное лакомство и теперь намеревался немного полежать после еды. Райн медленно поднял руку к лицу и принюхался. Потом посмотрел на Катю.
- Хвала богам, в этот раз ничем не пахнет.
Катя невольно принюхалась тоже - и да, не пахло ничем.
"Но... чем пахнет невозможность?.."
Плащ лениво шевельнулся и устроился ещё удобнее, словно подчёркивая, что этот кусочек истории, начавшийся за пятнадцать дней до обвинения ведьмы поганой, закончен. И чем дольше Катя об этом думала, тем больше казалось, что стоит взять всю эту историю и отнести Жасмин, чтобы соединить ведьминский опыт с дневниками Ди. Практику с видением.
Только не прямо сейчас, не сразу после встречи с Тьмой. Физически Катя не устала, нет - с чего бы. Не с этой недлинной прогулки ведь. Но столкновение это оставило след где-то глубже, выпило силы так, как не могло бы, пожалуй, ничего больше. Сейчас ей хотелось просто вернуться домой. Даже камень, на прошлое которого Тьма бросила намёк, в этот миг привлекал не слишком. Домой. Пить вкусный сладкий чай, шить, может быть, гулять. И может быть потом она ощутит в себе силы для Лондона.
"А ещё нужно узнать, кто в замке сейчас отвечает за круговорот полотна. За то, как оно превращается в простыни и одежду, потом - во что-то другое, другое - в третье и так далее. Кто решает, сколько чего надо, когда пришёл срок, какое полотно требуется".

29 июля 1559 г

Катя начинала привыкать к перемещениям в пространстве, которые в начале казались чудом, потом - причиной головной боли и усталости, а теперь - просто способом оказаться там, где нужно оказаться. Привыкала, находила методы с ними справляться - самым простым из которых оказалось, как ни странно, не тут же заняться делами, а наоборот - дать себе выдохнуть спокойно, не бежать. Особенно когда за спиной оставались дела незаконченные, оставался там же Райн и с ним - чувство дома. Миг назад они были вокруг, а сейчас её принял в объятия особняк в Блэкфрайерс, тихо тлеющий отпечатком катиной ворожбы, приглушенной, но живой.
Отполированные перила лестницы сами ластились под руку, и Катя безмысленно погладила их в ответ, удивляясь тому, как легко и быстро она отвыкла от этого чувства, когда всё вокруг - она. В Даннотаре в этом не было нужды - новый мир, и там вместо "я" потихоньку, не торопясь становилось "мы", а вот сейчас - вернулась. Даннотар был домом, а этот особняк... пожалуй, ведьминским домиком, её собственным. Не местом силы, нет, просто уютным домиком. Большим и роскошным домиком, но тем не менее. Может, когда-то она уберет себя отсюда, сдаст особняк в аренду - но ещё не сейчас.
Этот дом она получила по сути шантажом, и вероятно только потому, что за спиной сидел Райн, а в Лондон проникла плесень, но с тех пор изменилось многое. Этот сад и дом были политы кровью родных людей, этот особняк впитал её чувства, проводил Анису, видел Никиту Кирилловича в последний раз, знал её и Райна в первый. Катя обшарила его чуть ли не по камешку, сняла приманки для призраков, Райн успокоил потустороннее. Подарок Уолсингема, компенсация за Стерлинга нёс в себе и беды тоже - но дом стал её. И пусть сдать его в аренду было бы практично - теперь цена должна была вырасти по сравнению с прошлым просто потому, что больше не требовалось носить амулеты от потустороннего, - но... не сейчас. Да, может быть, Сайон-хаус окажется более удобной резиденцией - и в последние дни у Кати появились на него совершенно определённые планы, - но даже тогда она ещё крепко подумает. Конечно, ведьмы не верят в суеверия... кроме тех, которые создают сами.
"Месяц или около того. Горы, всего месяц прошёл со дня, когда я спокойно жила в комнатах в посольстве и думала, что дальше будет похоже!"
А за спиной оставалось многое, о чём сейчас думать не стоило - всё равно ничего не сделать.
Выпады Ниам Келли скользили по щиту просто потому, что Катя в основном была с ней согласна - и потому, что в деталях ирландка ошибалась настолько, что с тем же успехом могла бросать камни в облако. Тут щит из обычной ведьминской самоуверенности даже не звенел. Верно, она не занималась замком как должна была - и теперь это понимала, но теперь-то - начала! Начала - и вот, поднимается в свои покои в лондонском особняке, оставляя в покоях графини дневник, который пока содержал только основы замкового хозяйства глазами нового человека. Ни до каких конкретных планов дойти она просто не успела, но всё же дни прошли не зря. На бумаге множились таблицы с делами, их причинами и следствиями, линованные страницы теперь хранили в себе понимание того, откуда берутся и куда именно уходят деньги. Другие таблицы - по кладовым и комнатам, со стрелками, соединявшими что движется куда, что где на самом деле нужно. Не идеально, не полностью пока, но - определённо начало. А с оборотом полотна, спасибо Каледонии, картина была близка к полной. Просто для настоящей полноты нужно было представлять и всё вокруг, потому что ничего не существовало в пустоте.
Отдельные страницы занимали предложения и мечты, частично изложенные Каледонией, частью - её, Кати, собственные, по которым ещё предстояло пройтись всерьёз. Там пока что царили знаки вопросов, которые со временем сменятся цифрами и числами, означавшими стоимость.
И это, пожалуй, было самым-самым главным. Листы эти, заполненные убористым почерком даже без малой доли витиеватости, давали масштаб, давали понимание жизни замка и понимание того, что нужно для того, чтобы составлять планы. Основа. И чем глубже Катя закапывалась, чем больше требовала бумаг и счетов, чтобы в итоге свести их воедино сначала в голове, а потом уже в своих дневниках, которые станут её ключом - тем лучше она понимала, что с этой работой она справится. И ещё - что эта часть ей скорее нравится.

В покоях она уселась за стол перед зеркалом и с благодарностью приняла горячий сладкий чай, принесённый Изабо - когда только успела? Ведь одновременно в дом вошли! Сделала глоток и прикрыла глаза, отпуская бухгалтерию и товарооборот. Это - ждало возвращения в Даннотар, да и в любом случае такие вещи не осознавались и тем более не менялись быстро. Подождёт.
Мэри, оставшаяся в Даннотаре? Тот случай, когда девочке было опаснее в Лондоне, чем в осаждённом замке - хотя сама она, несомненно, считала иначе. Воспитанница дулась, потому что Ловец исчез из замка - вероятно, не без оснований полагая, что он вернулся в Лондон. Пони интереса не вызвали - даже смотреть на них Мэри не захотела, - а кукла сидела у камина и не походило на то, чтобы ей играли. Что ж. Делом Кати было подарить и предложить - раз обещала. Дальше дело было за Мэри, а пони в любом случае найдется дело в деревне. Жаль, что корабль из-за этого задержался - если, конечно, именно из-за этого, - но такова была цена обещания, брошенного за столом, и о нём Катя не жалела.
Что делать с девочкой, Катя не знала, - и честно признавалась в этом сама себе. Всего несколько дней прошло с Ньюгейта. Нельзя было ждать, что ребёнок, не знавший иной жизни, кроме лондонских улиц, изменится по мановению руки... если только это не рука ведьмы, которой Мэри требуется исключительно послушной и удобной. Без этого оставалось желать только Мэри относительно разумную, но надежды и на это почти не было. В любом случае, Катя полагала, что в Лондоне просто окажется так, словно Даннотара в жизни Мэри не существовало. Без настоящего выбора, потому что девочка ещё просто не могла его сделать. Не позволяла себе его даже захотеть, и никакие речь обожаемого Ловца эту мудрость в её голову вложить не могли. Для этого требовалось время - и время проведённое не в Лондоне. Но если нет - что ж. Катя заглянула в себя и признала, что если Мэри будет достаточно настойчива - она, конечно, откроет ворота. Мир большой - иди, куда идётся.

Чашечка тонкого фарфора звякнула о блюдце, и Катя выдохнула, отпуская пока это тоже. Вот отсутствие Райна рядом отпустить было сложнее. Ведьмин дом принимал так, как только может дом принимать своего человека, но привычного ощущения присутствия рядом, объятий, касаний, голоса это не заменяло нисколько.
И ещё обидно было, что приехала в Лондон Катя по делам - да только не из-за этих дел, а просто потому, что здесь - безопаснее. Но вот это требовалось отпустить точно, потому что дела, как ни крути, были настоящими.
А с отсутствием Райна рядом придется просто жить.
"А пока что стоит решить, с чего начать. Довольно уже просто сижу да чай пью. И ноги, и голова уже понимают, где я, довольно".
Жасмин работала в библиотеке - что ж, с ней надо будет поговорить.
"Если получится именно поговорить. Как с живым человеком, а не как в прошлый раз".
Мысль восторга не вызывала, но встреча с Тьмой сместила внимание обратно к зеркалу куда лучше, чем вопрос Уолсингема о прогрессе.
Но начала Катя всё равно не с этого. Пододвинула к себе бумагу, окунула перо в чернила и помедлила, прежде чем писать. Оглянулась на Родриго, который спокойно сидел в кресле так, чтобы видеть и её, и окно, и дверь.
- Мне нужно найти человека, которому я смогла бы передать ведение дел своей торговой компании, - пояснила она. - Надёжного управляющего, которому тесно на нынешнем месте, но нет капитала на собственное дело. Так что напишу старшим купцам с просьбой о встрече, а позже, если не откажут, поедем выяснять, кого они порекомендуют.
"Раз обещала предупреждать о планах - отчего бы и не начать".
- Катарина, - произнёс Родриго задумчиво, - если позволите совет. Прежде чем вы станете просить купцов найти вам человека, подумайте о двух именах. Возможно, ни один вам не подойдёт, но обоих стоит хотя бы увидеть.
Он устроился в кресле чуть удобнее.
- Матиас ван дер Меер. Фламандец из Антверпена. Ему около тридцати пяти, если память мне не изменяет. Из хорошей купеческой семьи, но не из той её ветви, которой достались деньги. Учился в Вене, причём учился всерьёз, а не просто провёл там несколько лет ради права сообщать об этом за столом. Счёт, право, языки. После служил торговому дому, который работает через германские земли с Краковом и дальше на восток. Насколько я знаю, последние годы он распоряжается чужими деньгами на суммы, которых вполне хватило бы, чтобы трижды начать собственное дело, но ни один из этих флоринов ему не принадлежит.
Родриго слегка улыбнулся.
- Это, как правило, воспитывает либо необыкновенную честность, либо необыкновенную изобретательность в воровстве. Про ван дер Меера я пока слышал первое. Он честолюбив. Это в вашем случае достоинство. Вам не нужен человек, который всю жизнь мечтал вести аккуратную книгу в маленькой конторе. Вы собираетесь дать управляющему достаточно большое хозяйство, а если ваши планы хотя бы наполовину похожи на всё остальное, чем вы занимаетесь, через несколько лет оно станет ещё больше. Ван дер Мееру тесно на нынешнем месте, и он это знает. Второй - Иоганн Каспар Целлер. Швейцарец, из Цюриха. Тоже учился в Вене, немного моложе ван дер Меера. С ним сложнее. Что не означает "хуже". Означает именно сложнее. Ван дер Меер любит порядок. Целлер любит возможности. Если показать первому новую торговую дорогу, он прежде спросит, сколько стоит провезти по ней бочку товара, где её могут украсть и кто отвечает за мосты. Второй прежде спросит, что можно привезти обратно, кому это продать и нельзя ли по дороге ссудить деньги человеку, который строит следующий мост. Оба работают с Польшей. Это для вас, пожалуй, важнее их университетов. Ни один не станет смотреть на восток так, будто за Краковом начинаются леса, медведи и край света. Они понимают, что торговля с землями, связанными с Московией, живёт иначе, чем торговля между Антверпеном и Лондоном. Другие расстояния, другие сроки, зависимость от рек и зимы, иной вес посредников, необходимость заранее понимать, где товар пролежит месяц, а где полгода. Они не московиты и не знают ваши края так, как знаете их вы, но хотя бы не станут учиться самому существованию восточной торговли на ваших деньгах.
Родриго помолчал, будто мысленно сравнивая обоих уже не между собой, а с женщиной за столом.
- Ван дер Меера я бы проверял на способность работать с вашим размахом. Он осторожен и может оказаться слишком осторожным. Целлера - наоборот, на способность вовремя остановиться. Тот вполне способен однажды прийти к вам с предложением, которое сулит сорок процентов прибыли, и только на третьем вопросе признаться, что для этого потребуется купить корабль, подкупить таможенника и поссориться с епископом.
Улыбка стала заметнее.
- Но оба достаточно честолюбивы, чтобы не испугаться больших капиталов. И, что важнее, достаточно образованны, чтобы понимать: управлять большими деньгами - не значит просто быстрее считать маленькие. Старшим купцам всё равно напишите. Только я бы не просил их "порекомендовать хорошего управляющего". Тогда вам порекомендуют хорошего управляющего - почтенного, осторожного, известного, довольного своим положением и совершенно не желающего менять жизнь. Скажите точнее, кого ищете: человека, который уже перерос место приказчика или поверенного, умеет вести самостоятельные дела, работал с дальними рынками, но собственного капитала ещё не накопил. И спросите отдельно про этих двоих. Реакция на имена иногда рассказывает больше рекомендации.
Катя кивнула с искренней признательностью.
- Спасибо, Родриго. Это определённо пригодится.
Такой обстоятельный ответ был настолько же неожиданен, насколько хорош. Хороши были и рекомендации, которые покрывали два образа ведения дел разом, пусть сама Катя, вероятно, предпочла бы что-то посередине. Впрочем, сама-то она тяготела к последнему, и именно поэтому компания поднялась быстрее, чем можно было бы подумать, но... но она была ведьмой, и это помогало. При везении. А если убрать ворожбу полностью?
Даже тогда ей не нужен был просто надежный солидный человек, ей нужен был человек, который поможет сделать её богаче - и станет богаче заодно с ней. Сами намерения этот совет не менял, просто делал его точнее. Она пойдёт уже с двумя именами, и это чуть меняло и адресатов, и содержание писем.
Кивнув, она повернулась обратно к столу и помедлила, размышляя о том, кому именно писать. С именами, которые дал Родриго, она бы выбрала Томаса Грешема, просто потому, что тот мог знать этих двоих лучше. Десятилетиями он вёл дела между Лондоном и Антверпеном и, верно, знал там едва ли не всех, кого стоило знать. Но с Грешемом была вечная беда: никогда нельзя было заранее сказать, в Лондоне ли он сейчас, в Антверпене или снова уехал по королевскому делу. Увы.
Кто оставался? Катя поразмыслила и кивнула сама себе. Как минимум два имени приходили на ум.
Уильям Гаррард. Олдермен, очень крупный купец и, что могло оказаться ещё важнее, Гаррард был одним из старших основателей Московской компании. Этот человек знал и лондонские торговые круги, и людей, связанных с восточной торговлей - и не только. Польша и Фландрия для него загадкой не были тоже, пусть и не уделял он им столько времени, как Томас Грешем.
Ещё - Уильям Честер. Тоже богатый купец, и он уже входил в круг купцов, для которых восточная торговля не была чужой, но здесь дело было в ином: Честер идеально знал именно лондонский торговый мир, и его связи - ох, его связи! Вот человек, который мог по одному имени сказать не только, честен ли купец, но и хватит ли ему головы, воли и осторожности для дела больше нынешнего. Мог оценить, стоит ли доверять кому-то крупный капитал.
Пожалуй, так. Для начала. Потом, она знала, будут и иные беседы и иные рекомендации, больше углов, но пока что эти двое дадут ей достаточно для следующего шага. Если, разумеется, захотят разговаривать. Катя представления не имела, какие слухи ходят и о ней, и о компании.
Ну а раз с этим она всё равно ничего не могла сделать, то обмакнула перо в чернила заново.

"Глубокоуважаемый сэр Уильям, 

мне понадобился ваш совет в одном торговом деле, и я предпочла бы спросить вас лично, а не излагать всё письмом. 
Я ищу человека, которому со временем могла бы передать повседневное ведение дел своей компании: не просто доброго приказчика, а того, кто уже способен самостоятельно распоряжаться значительными средствами, знаком с дальней торговлей и не станет смотреть на восточные рынки как на нечто совершенно чужое. 
Мне назвали двух людей, о которых особенно хотелось бы услышать ваше мнение. Если в ближайшие дни вы сможете уделить мне время, дайте знать, когда мне лучше приехать".

Перечитав, Катя кивнула сама себе. Пожалуй, всё так. Отложив лист сушиться, она взяла следующий:

"Глубокоуважаемый сэр Уильям,
 
мне нужен совет человека, хорошо знающего лондонский торговый мир, и я хотела бы просить о нём вас. 
Я собираюсь передать значительную часть повседневного управления своей компанией другому человеку и ищу того, кто уже перерос нынешнее место: способен вести самостоятельные дела, распоряжаться большим капиталом и расти вместе с предприятием, а не только исправно сохранять заведённое. 
Мне назвали двух возможных людей, и я хотела бы спросить, что вы о них думаете и не приходит ли вам на ум кто-нибудь ещё. Если вы готовы меня принять, пришлите, пожалуйста, удобное время".

Перечитала и это, уже хмурясь. Вроде бы не хватало только подписи, но... С русскими купцами было бы проще. Она могла писать на английском, разумеется, и считала свой почерк вполне приличным, но письменная речь почему-то всегда передавалась совсем иначе, чем речь устная. В содержании Катя была уверена, а вот в форме - не очень. Вздохнув, она помахала листом в воздухе, а затем передала их Изабо, чтобы та передала Жасмин для переписывания набело, с правильным именованием, формулировками и всеми положенными завитушками, которые, на её взгляд, просто усложняли всё ради самого усложнения. Но если они существовали, значит, были кому-то нужны.
А затем Катя поднялась и сама. Переход уже истаял, а тоска ещё не накопилась настолько, чтобы постоянно думать хотя бы о разговоре через медальон, так что можно было и продолжить то, с чего она начала. Только не здесь. За время отсутствия в кабинете должны были накопиться отчёты, предложения и цифры-цифры-цифры, которые сами собой не займутся.
Двадцать дней с небольшим. Пока ещё дела шли сами - их держала инерция международной торговли, медлительность путей, - но даже рутина требовала внимания. А потом, Катя искренне надеялась, она всё же найдёт подходящего человека.

В кабинете оказалось подозрительно пусто. Нет, все книги, карты и прочее оставалось, но не было того, что Катя ожидала бы увидеть.
Она постояла у стола, глядя на несколько домашних счетов, записку от поставщика вина и два письма, не имевших к компании никакого отношения. Потом открыла один ящик, второй, машинально заглянула в лоток для входящей корреспонденции - словно бумаги могли просто спрятаться от неё из вредности.
Не могли.
- Вот дура, - сообщила Катя кабинету и заодно Родриго.
Ответ пришёл почти сразу, стоило только задать правильный вопрос. Конечно. Никита принимал деловую корреспонденцию в посольстве - она сама это разрешила тогда, в той суматохе бешеной. Компромисс, который уже тогда был лишним - дело было в причинах событий, а не в самом переезде, и не в самих делах. Таки дура. Оставалось решить, что с этим теперь делать. Теперь - это в частности и после того разговора с младшим Басмановым. Просто зайти и забрать бумаги, попросить перенаправлять могло и не получиться, но просто или сложно, зайти было нужно.
Там Никита работал, туда шли бумаги. После его смерти никто не перенёс поток писем в Блэкфрайерс просто потому, что Катя никому этого не велела. Даже не попробовала. Даже не подумала.
Не велела потому, что было не до того. Потом тоже было не до того. А потом - совсем не до того. И всегда что-то казалось важнее. Не оправдание, конечно, и Катя себя и не оправдывала. Зная, как легко может закрутиться, она не придержала себя за шиворот, не дала себе даже дня просто спокойно сесть и подумать о том, как движутся сведения и деньги в компании.
Двадцать дней.
Катя прикрыла глаза и медленно выдохнула через нос.
В Даннотаре она два дня ходила по кладовым и выясняла, как что работает. Выписывала основу. А собственная торговая переписка всё это время исправно текла туда, где её уже некому было читать. Или было - но не тому человеку.
- Очень хорошо, Екатерина Степановна. Просто замечательно. Молодец. Пороть тебя некому.
Ехать немедленно было нельзя. Эта мысль раздражала ещё сильнее собственной небрежности. Ещё месяц назад она могла бы войти в посольство, подняться по знакомой лестнице и потребовать показать всё, что скопилось в кабинете. Теперь туда собиралась не купеческая жена Волкова, жившая под крышей посольства, а графиня, жена шотландского лэрда. Вваливаться без предупреждения было бы по меньшей мере невежливо, а при нынешней любви дворов к политическим толкованиям - ещё и дополнительно глупо. Да и говоря откровенно - времени прошло уже столько, что отсрочка, вероятно, ничего не решала.
Катя упала в кресло и подтянула к себе третий лист уже за другим столом.
На этот раз думать пришлось недолго. С Осипом Григорьевичем Непеей, в отличие от младшего Басманова, у неё раздоров не было. По крайней мере, не таких, какие Катя могла вспомнить.

"Осип Григорьевич,

после возвращения в Лондон я обнаружила, что часть торговой переписки моей компании, вероятно, по-прежнему поступает в посольство по старому порядку.
Если это удобно, я хотела бы приехать в ближайшие дни, просмотреть бумаги, относящиеся к делам компании, и договориться, чтобы дальнейшую торговую корреспонденцию направляли уже в мой дом в Блэкфрайерс.
Если среди бумаг есть такие, которые вы считаете относящимися к делам посольства, разумеется, разберём это отдельно.
Буду благодарна, если дадите знать, когда мне лучше приехать.

Екатерина Бойд".

Катя перечитала, хмурясь уже не на язык - благо, по-русски она писать не разучилась. Просто единой системы в посольстве, насколько она помнила, не существовало. Так что письмо могло пройти через руки посла, а могло - через руки дьяка. А возможно, ещё через чьи-то. И где оно могло закончить свой путь в отсутствие адресата - оставалось только гадать. Всё ещё хмурясь, она добавила к письму ещё строку:

"Если Василий Щелкалов по-прежнему находится при посольстве, я была бы особенно благодарна за возможность поговорить и с ним".

Вот теперь - всё.
Дав листу высохнуть, она откинулась на спинку кресла.
Три письма за четверть часа. Удивительно, сколько всего можно было обнаружить, просто решив наконец заняться собственными делами. И ведь мало было просто забрать письма. Надо было понять, кто всё это время продолжал туда писать, и каждому сообщить новый адрес. Прекрасно. Может, через полгода-год её компания перестанет считать, что живёт при русском посольстве, а управляет ей Никита Волков. Что ж. Централизация переписки, видимо, достанется новому управляющему в числе прочего.
- Кажется, география предстоящих визитов расширяется, - сообщила она Родриго. - И тут уже винить некого, кроме себя. Не озаботилась я перенаправить деловые письма в особняк после того, как... развелась. Так что теперь надо выяснить, накопилось ли там хоть что-нибудь, и попросить Осипа Григорьевича, чтобы дальше всё шло уже сюда.
- Я бы не торопился винить только себя, Катарина. Винить себя вообще занятие удобное: виновный найден, признался и даже присутствует при допросе. Но прежде я бы выяснил, что именно происходило с этими письмами.
Родриго встал с кресла и подошёл ближе к столу, не заглядывая в написанное.
- Потому что у вас две разные задачи. Первая - вернуть переписку туда, где ей следует быть. Это просто. Вторая гораздо интереснее: понять, кто имел к ней доступ после смерти вашего первого мужа. Впрочем, мне платят не за советы. Простите.
"Просто - это если она ещё существует. Но он прав, второе, несомненно, куда интереснее. И - да, оставлю пока свою небрежность, с ней всё равно ничего не поделать. А вот с её последствиями - может быть".
- За хорошие советы я готова платить искренней благодарностью, - вздохнула Катя. - Небогатая плата, конечно, но если вас такая цена устроит...
Она постучала пальцем по письму, не имея понятия, умеет ли Родриго читать по-русски.
- Здесь я просто прошу Осипа Григорьевича о встрече: разобраться с застрявшими там письмами, понять, какие бумаги компании вообще остались в посольстве, перенаправить дальнейшую корреспонденцию сюда. И о разговоре с посольским дьяком - бумаги могли идти и через него. Но ваше "второе" - да, о нём я ещё даже не успела подумать, а это куда интереснее. А зная порядки в посольстве, скажу так: доступ мог иметь кто угодно. Было бы желание. А вот у кого оно могло возникнуть, и почему - вопрос ещё более интересный. Считаете, стоит добавить к письму что-то ещё?
Родриго улыбнулся.
- Искренняя благодарность - превосходная монета. Её трудно подделать и невозможно взыскать через суд. Меня устраивает.
На письмо он взглянул лишь мельком.
- Нет. Я бы ничего не добавлял. Сейчас письмо сообщает ровно то, что нужно: вы хотите забрать бумаги и исправить порядок переписки. Если кто-то читал то, что читать не следовало, незачем предупреждать его, что вас это заинтересовало. На месте я бы тоже не спрашивал, кто имел доступ. Спросите, как всё было устроено. Кто принимал письма, куда относил, кому передавал в отсутствие вашего мужа, что изменилось после его смерти. Люди охотно рассказывают о порядке вещей и гораздо хуже - о собственном участии в них.
Улыбка стала чуть заметнее.
- Особенно если не догадываются, что их допрашивают.
Он кивнул на письмо.
- А до поездки составьте список тех, от кого должны были прийти вести. Тогда вы будете знать не только, что оказалось в посольстве, но и чего там недостаёт.
- Не обязательно недостаёт, - мрачно заметила Катя, глядя на письмо так, словно оно было во всём виновато. - Может, просто прочитано. А ещё интереснее - что было отправлено Никитой после его кончины. И что там лишнее, если вдруг найдётся. А список - это можно. Благо, всё под рукой.
Вздохнув, она задержала воздух в груди и медленно выдохнула. Что можно было выяснить - она выяснит. А что нельзя - попробует выяснить тоже, иначе зачем быть ведьмой? Двадцать дней. Огромный срок, но и невеликий тоже, если речь шла о корреспонденции, которую не доверить голубю.
Она кивнула и поднялась, оглядывая рабочие книги. Ревизию они проводили не так давно, так что она представляла, что где найти. Ожиданий, конечно, было множество, но по большей части - та самая рутина. Письма от капитанов, факторов, клерков, поставщиков, предупреждения о странных людях, об изменении условий или согласия - или отказы, сообщения об изменении цен, изменение полномочий, подтверждения оплаты и требования, сверка товаров... Вне рутины шло более крупное - планы, пущенные в дело месяцы назад, новые пути и возможности. Беда только в том, что приходило это всё не регулярно, а то и не приходило вовсе - и поди знай, исчезло что-то, или просто не дошло, а может ещё и не должно было. Не список того, что должно быть - список того, чего Катя бы ждала примерно в этот срок.
Но сначала она сложила и запечатала письмо, а затем передала его Изабо, ожидавшей за дверью. Вопрос с посольством следовало решить поскорее. По-возможности - прежде визитов к купцам, потому что внезапно Катя лишилась уверенности в том, что именно она может передать новому управляющему.
Родриго покосился на неё.
- Катарина, простите нескромный вопрос.
В голосе  послышалась почти беззаботная учтивость.
- А как именно умер почтенный Никита? Видите ли, письма от покойников меня тревожат значительно меньше самих покойников. Особенно когда я служу ведьме. В вашем обществе человек быстро учится уточнять такие мелочи.
- Покойники, в отличие от писем, обычно не могут разрушить компанию, - проворчала Катя, опуская на стол несколько папок с подшитыми листами - подтверждённую корреспонденцию до этой истории. По такому проще было сверять собственную память и строить ожидания. - Что до Никиты, то как ведьма скажу: умер он плохо. Как раз такие обычно и возвращаются ещё, особенно когда пренебрегать ритуалами.

Джек хмыкнул.
– Язык возьму. А посольство оставь себе, – сказал он. – Боюсь, ты уже не сможешь рассказать мне о нём ничего нового. А имя говорит, что она ирландка. Или очень хочет, чтобы её принимали за ирландку. Больше ничего. Ниам Келли я не знаю. А почему ты спрашиваешь?
Катя пожала плечами. Она и сама не могла сказать, почему Ниам так и зудела где-то в голове назойливым комаром. Может, тем, что "тень" объясняло методы, а не причины? Тем, что у неё словно отсутствовал момент между "увидела" и "оценила навек", поспешно, без гибкости, которая, как ей казалось, требуется теням просто чтобы выжить? А может, просто потому, что Катя ей не понравилась, и Ниам не пожалела усилий, чтобы это показать? Но снова - зачем?
- Не знаю, - призналась она. - Просто не понимаю, а не понимать я не слишком-то люблю. Эта женщина прибыла с ирландскими пиратами, верно, и просила убежище в Даннотаре потому, что её ищут. Не закон - неудачное дело. Просила - и получила. Я и видела её только дважды... Не знаю. Может, дело просто в том, что я ей не глянулась, сразу, с первого взгляда. Две попытки уколоть за столом... или три. Нет, сначала была просто завязка. Всё - мимо, всё - в одну точку. И говорит, что дескать - лучшая тень на островах. Странно. Может, хвастовство, но даже так у меня нет "зачем, для чего". Впрочем, - она пожала плечами, - у меня нет настолько ничего, что может зря и заговорила.
Джек чуть склонил голову, разглядывая Катю так, словно искал что-то.
– Тени обычно друг друга не видят, – сказал он. – В этом половина смысла ремесла. Если человек входит в незнакомый дом и первым делом объясняет, что он лучшая тень на островах, возможны две причины. Либо ему очень нужно, чтобы окружающие это знали. Либо он слишком долго жил среди людей, которым приходилось это объяснять.
Он встал со стола, но уходить пока не стал.
– Ты ей могла просто не понравиться. Такое случается даже с тобой, я проверял. Но если она действительно хороша в своём ремесле, я бы не стал слишком верить в «просто». Человек, который живёт тем, что замечает других раньше, чем они замечают его, смотрит на новый дом очень быстро. Кто здесь главный. Кто опасен. Кто кому принадлежит. Кто кого слушает. Кто с кем спит. На кого нельзя наступать, если хочешь остаться под крышей. А потом она увидела Даннотар, пушки и большого молодого лэрда, который дал ей убежище, – продолжил Джек. – И, возможно, решила, что Фортуна наконец села с ней играть в кости и вдобавок не заметила, что одну кость Ниам подменила.
Джек чуть пожал плечами.
– Если все её уколы были про одно и то же – тебя рядом с Райном, твоё место при нём или то, насколько ты ему подходишь – тогда я бы начал с самого скучного объяснения. Она увидела хороший замок, сильного хозяина и безопасность, которой у неё самой больше нет. А потом обнаружила жену. Ты оказалась единственной частью прекрасной картины, без которой картина нравилась ей больше. Это пока не делает её опасной. Даже хорошая тень имеет право оказаться просто женщиной с дурным характером и слишком высокой оценкой собственных достоинств. Но хвастовство я бы запомнил. И уколы тоже. Если человек действительно хочет спрятаться от последствий неудачного дела, странный способ благодарить за убежище – испытывать терпение хозяйки дома.
Джек предложил простую версию - и, может, дело было именно в этом. И тогда, возможно, продолжение не понравится ей куда больше - если оно будет. Но здесь и сейчас это можно было только отпустить. Кивнув, Катя встала и, прежде чем он успел отойти, сама обняла его. Просто потому, что за последние несколько минут мир стал чуть понятнее и спокойнее. Достаточно, чтобы жалеть о том, что она начала не с рассказа о том, как Скай пыталась спасти её от корсета.
- Спасибо, Джек. Правда. А теперь иди поешь, пока я не начала чувствовать себя соучастницей двух огурцов.
- Нос не вешай, сеструха. На всякую крутую тень найдётся свой х...
Слово уже почти вышло наружу. Джек покосился на дверь, за которой маячил образованнейший кастильский идальго, потом на Катю и с достоинством человека, вовремя вспомнившего о своём княжеском звании, поправился:
- Лом винтом.
И ушёл прежде, оставив Катю гадать, что именно это означало, и стоило ли уточнять - и запоминать. А потом она уселась обратно за стол и подтянула книги, оставляя ворожбу на потом. Если уж надо было создавать маятник для бумаг, относящихся к компании, стоило сначала уложить в голове как можно больше того, что составляло жизнь компании. Чем просить колечко искать записки от каждого фактора в отдельности, Катя предпочла бы идти от общности - благо, общности эта жила и строилась рядом с ней, частично её мыслями, десять лет. Не название, не печать и даже не люди по отдельности: привычные руки, счета, товары, дороги, долги, корабли, решения, письма, которые тянули за собой другие письма. Всё то, что для неё самой складывалось в одно - компания. Чарам не требовалось понимать написанное. Достаточно было узнать принадлежность к знакомому узору. Им даже не было нужды смотреть слишком далеко.
И полного совпадения, как по Кате, здесь не требовалось. Знала она, как порой те бумаги пишут... Одно письмо могло лечь на знакомый узор почти идеально, другое - лишь краем, третье отозваться слабым сходством. Так что дело кольца - показать, а там путь Джек решает.
И узор лучше было сделать как можно яснее. Потому она и листала старые книги: не искала ответа, а напоминала себе, из чего именно состоял сам вопрос.
Родриго, вошедший в кабинет как только Джек вышел, ничего не сказал. Сел в кресло и начал наигрывать на виуэле что-то быстрое и звонкое. Мелодия была незнакомая, южная - Катя не сумела бы объяснить почему, но в ней чудились нагретый камень, яркое солнце и каблуки по сухой земле. Она то рассыпалась торопливой дробью, то вдруг задерживалась на нескольких упрямых нотах, словно приглашала кого-то ответить - словом, шагом или клинком. Весёлая, пожалуй. Но не беззаботная. Такая музыка улыбалась широко и всё равно держала руку где-то рядом с ножом.
Работать она не мешала, напротив, музыка вплеталась в мысли, подхватывала их своим ритмом и дальше они летели вместе, простукивая пятками страницу за страницей. И кабинет - помогал одним своим присутствием. Здесь занимались делами, пусть и недолго, здесь Катя перетрогала ой как много книг и записей...

И заговор, когда до него дошло, получился совсем простым именно потому, что ему предстояло много скучной работы. Катя знала дела компании, узнала бы бумаги - но у неё не было возможности. Вместо неё пока что в посольство поедет на Джеке это кольцо.
- Не по слову ищи, не по имени, - негромко заговорила она над простым серебряным ободком, который Изабо принесла из сундука. - Не по печати одной, не по руке одной.
Компания состояла из множества людей, большую часть из которых Катя никогда и не видела. Ещё больше людей было просто вокруг. Она даже не пыталась держать их всех в голове. Держала в памяти не человека, не знаки, не печать, а компанию целиком - такой, какой знала её сама. Не перечень - узор.
- Серебро светлое, серебро верное, деньги знающее, пути ведающее. След сохранишь, след укажешь, корень к корню протянешь, нить к нити проложишь, сродное сыщешь, родное узнаешь, ложность заметишь. Делом связано - к тому потянешься, краем коснулось - тихо дрогнешь, чужим скрыто - наружу вызовешь. Как волк тропу среди троп знает, как вода-холодна русло помнит, как игла нить знает - так и ты узор вспомнишь.
Музыка... она меняла ритм, ускоряла почти беспечно, и можно было велеть телохранителю перестать, но вместо этого Катя позволила заговору идти, как идёт, рядом со звуками виуэлы, под бег пальцев по струнам.
- Моей памятью - помни! Моим знанием - знай! Моим взглядом - смотри! Близко - тяни, краем - дрогни, на том стою я. Да будет так!
Ну а отдать русское письмо орешку из тех, что лежали в бонбоньерке, было уже совсем несложно. Не чужое брала, не ломала мир, просто нашла хранилище и отдала ему своё - на время! Ещё не хватало совсем лишиться. Закончив, она откинулась на спинку кресла, ощущая приятную усталость. Даже сладкого не хотелось. Хоть решай, что всегда теперь хочется ворожить под музыку. Впрочем, долго предаваться довольству ей не позволили.
- Катарина, ваша тень вас оскорбляет. Мне вызвать ее на дуэль, или это так задумано?
"Тень?.."
Катя оглянулась, чтобы посмотреть туда, где падавший из окна солнечный свет рисовал на полу и стене её силуэт. Тень, вместо того, чтобы повернуть голову, сделала неприличный жест и осуждающе, звучно вздохнула - чего теням делать вообще не полагалось.
Катя ещё несколько мгновений смотрела на собственную тень. Та в ответ повторила жест - уже как будто с некоторым вызовом.
- Нет, так это точно не задумано. И на дуэль её не вызывайте. Она всё равно не придёт. А если речь о том, из-за чего она вот так себя ведёт - тем более лучше не надо, чтобы приходила. Мне и первый раз не понравился. Плесень.
Она протянула руку к кошелю за зеркальцем, уже привычно собирая очищающую ворожбу. Сначала ей для такого требовался воск или вода, потом - просто зеркало. Может, когда-нибудь достаточно будет просто подумать, взмахнуть рукой, и порча сгинет? Символизм - да, но насколько он, если подумать, необходим?
- Портит ворожбу, точнее, оставляет за ней... тень. Иногда вещи делают то, чего делать не должны. Тени хамят, отражения кривляются, следы не те остаются, как-то раз одежда решила, что она хочет меня поймать... в общем, разнообразно и непредсказуемо.
Она провела ладонью по зеркальцу, смывая порчу почти небрежно, как стирала бы пыль со стола. Тень дёрнулась, вытянулась вслед за настоящим движением и снова стала обычной.
- Убирается, к счастью, обычными методами. Просто из-за частоты пришлось придумать более быстрый способ.
Родриго поднялся из кресла, прищелкнул пальцами и с изяществом фокусника явил на ладони сушёную смокву.
- После колдовства - сладкое. Я человек простой: сражаюсь только с теми чудовищами, которых могу победить.
И протянул ей инжир.
Катя посмотрела на смокву, потом на Родриго и неожиданно для самой себя рассмеялась.
- Спасибо. Такое и правда помогает.
Она приняла инжир и откусила кусочек. Можно было бы поискать, существуют ли письма за печатью или подписью Никиты, но пожалуй, ворожбы пока хватит. Может быть, в том, что добудет Джек, окажется что-то полезное, может, нет. А может, она просто зря беспокоится.
Последнее было бы даже приятно.
Не всякая неясность обязана была скрывать за собой заговор, вора или покойника, продолжавшего вести дела после смерти. Катя с удовольствием доела смокву, поднялась, чтобы вернуть книги на место - свою роль они уже сыграли. И для ворожбы, и на будущее - если ей всё же придётся объяснять возможному управляющему, что именно она предлагает и что об этом всём думает.

А потом Катя нашла когг. Корабль, судя по купчей и записям в книге покойный Никита купил за пять рабынь у его капитана и подарил ей, Кате. Выглядело это настолько странно, что Катя даже к зеркальцу не потянулась. Вместо этого она встала, нашла папку со счетами из порта и проверила. И судя по квитанциям, она действительно платила за когг "Эржебет", который, если бумаги не врали, и сейчас стоял в лондонском порту. За четыре её шиллинга в сутки.
- Кажется, у меня есть когг, а покойный Никита - ещё и работорговец, - меланхолично заметила она, кладя купчую в стопку со странностями. - Пять рабынь за корабль. Хм. Что интересно, звучит знакомо, но связано вовсе не с коггом. Тебе там не попадался случайно квиток о полученной от Гасана-аги оплате за что-либо? За...
Она заметила дату, проставленную на документе, и осеклась. Спустя день после смерти Никиты. Да, тот же день, когда горела галера, а пленниц вплавь доставляли на берег. Что бы о такой плотности событий сказал Родриго?
- За третье июля или рядом? Или что иное гасанское?
Вряд ли, конечно. Если всё было так, как она думала, эти деньги, если они были - а были они наверняка - полностью шли мимо компании. Но могло найтись что-то ещё, что связывал "Никиту" и Гасана.
- Гасан-ага, - повторил Джек, пробуя имя на память. - Был. Вот только что попался, даже удивительно.
Палец лёг возле строки, чтобы Катя сразу увидела нужное место. Дата подходила. Получателем значился Гасан-ага. А дальше писец без всякого смущения удостоверял продажу черноволосой славянской невольницы по имени Катька. За тридцать шиллингов.
- Жена, конечно, принадлежит мужу, - произнёс Джек задумчиво. - Но что-то дешево за тебя. Я бы оскорбился на твоём месте.
- Не припоминаю чтобы меня кому-то передавали, - сухо ответила Катя, беря квитанцию. Сначала читала про себя, потом - вслух, потому что оно этого просто требовало. - ...славянскую девку именем Катька, лет около двадцати пяти, передать двадцать третьего июля до вечернего звона господину Ричарду Пайку, приказчику сэра Эдмунда Харкорта, в кладовых означенного сэра Эдмунда у Биллингсгейта. За оную получено от сэра Эдмунда через его приказчика тридцать шиллингов, в чём дана сия запись.
- Ну, по крайней мере, одного твоего владельца искать не придётся. Сэр Эдмунд Харкорт живёт в Чипсайде.
- Пока что не столько мне интересно, где он живёт, - задумчиво заметила Катя, постукивая пальцем по купчей, - сколько что должно было случиться, если двадцать третьего никто никого не передал. Или - кто должен был передать. Или - кого передали, когда не смогли доставить эту Катьку. Или - что ещё должно случиться, пусть с запозданием. Сплошные интересные вопросы. Кто такие эти Харкорт с Пайком? Мне имена ничего не говорят.
- Харкорта знаю по имени, - сказал Джек, продолжая смотреть на расписку. - Сэр Эдмунд. Богат. Очень. Дом в Чипсайде, земля в Эссексе, склады у реки. Даёт деньги в рост. Из тех людей, которые считают происхождение достаточным основанием получать прибыль благороднее остальных. А Пайк... Он у Харкорта мальчик на побегушках.
Это всё не звучало портретом прожжённого работорговца. Ещё одна фальшивка? Но место и время были указаны слишком точно, и возможно, там действительно что-то произошло в тот день.
- Испытываю искушение зайти в гости, - заметила Катя, откладывая записку в странное. - Принести товар лично. Но, наверное, разумнее отдать это закону. В конце концов, это-то уже не свободное море!
Джек поднял на неё взгляд поверх квитанции.
- Нет, - сказал он с той степенью важности, которую позволял себе исключительно тогда, когда собирался говорить чепуху. - Решительно невместно. Ты графиня. Я принц. Нам уже нельзя самим бегать по Лондону и спрашивать почтенных людей, не покупали ли они наших родственников. Ножки испачкаешь. Репутация пострадает. Для этого у государства существуют специально обученные холопы. Вон Картер пусть старается. Он человек закона, ему за это, должно быть, даже платят. Дадим ему бумаги, объясним, что некая графиня обнаружила, что её заочно продали богатому англичанину, а потом посмотрим, насколько долго он сумеет сохранять своё единственное выражение лица.
Катя неторопливо окинула его взглядом из-за бумаг.
- Убедительно, - согласилась она. - Если после знакомства с тобой, того повешения и, хм, как ты там сказал? Ах, да, после воспитания и просветительства он всё ещё служит закону и сохраняет это своё единственное лицо, то продажу графини тоже переживёт.
Она помедлила.
- Хорошо. Отдадим Картеру. Отправим ему... просьбу явиться на аудиенцию.
- Непременно аудиенцию, - одобрил Джек. - Иначе зачем вообще нужны титулы? И не пиши, зачем зовёшь. Пусть порадуется дороге. У человека закона должно оставаться в жизни хоть немного неизвестности.
- Чтобы он порадовался по-настоящему, - светло заметила Катя, - Писать вообще должен ты. Принц Тайбернский. Представь, сколько радости доставишь человеку.
Джек посмотрел на неё долгим взглядом, потом на чистый лист, лежавший возле локтя.
- Ты дурно на меня влияешь, - сообщил он.
Отказываться он, разумеется, не стал. Подтянул лист, проверил перо и на мгновение задумался.
- Надо же было дождаться двадцати семи лет, чтобы обнаружить занятие, для которого я действительно нуждался в княжестве.
Перо заскрипело по бумаге.
- Господину Беннету Картеру, старшему констеблю. Его Высочество принц Тайбернский велит вам прибыть сегодня в дом графини Бойд в Блэкфрайерс по делу, требующему внимания закона.
- Подписать «Джек Стоун» было бы скромнее, - рассудил Джек, обмакивая перо. - Но раз уж мы решили порадовать человека по-настоящему...
Он поставил подпись полным именем и титулом, отложил перо и полюбовался результатом.
Катя прочитала записку через его плечо и одобрительно кивнула.
- Да. Прекрасно. Он наверняка растрогается. И, вероятно, снова захочет тебя повесить.
Джек ещё раз посмотрел на записку, словно оценивал, достаточно ли она хороша, чтобы ради неё стоило второй раз оказаться на Тайбернской дороге.
- Не захочет. Картер человек закона.
Песок лёг на подпись, Джек выждал немного и стряхнул его обратно.
- Сначала выяснит, можно ли законно повесить принца. Потом найдёт нужный параграф. Потом придёт ко мне с двумя свидетелями и верёвкой, чтобы всё было оформлено как следует.
Он протянул записку Кате для печати и снова взялся за бумаги. Несколько листов успели съехать из аккуратной стопки, и Джек выровнял их пальцами.
- Зато теперь Тайберн мой. Если он опять меня туда повезёт, я хотя бы смогу пожаловаться на обслуживание как хозяин.
Катя только покачала головой, но к бумагам вернулась с улыбкой. На этом судьбу Тайберна решили считать временно устроенной, а договора, сделки, сообщения и всё прочее, что составляло жизнь компании, снова требовало внимания.

Ещё через час, когда бумаги закончились, а зеркальце замолчало, Катя пришла к нескольким выводам.
Во-первых, компания процветала, принося около пятнадцати тысяч золотом в год - вполне пристойная сумма, чтобы заинтересовать переросших свой пост управляющих.
Во-вторых, покойный Никита работал от души - часть указов и сделок от его имени выглядели вполне разумными, даже жалко было отменять - но отменять было необходимо.
В-третьих, она всё-таки упустила слишком много времени, которое сейчас придётся догонять. Бедный будущий управляющий. Бедная она. Бедные писцы, законники и посыльные.
В-четвёртых, ей нужно было поговорить с Уолсингемом, но уже не о тьме. Потому что вряд ли он коллекционировал басмановские доносы и Катины портреты просто для удовольствия. Это привело к написанию ещё одной записки с приглашением на ужин.
В-пятых, для третьего пункта ей требовалась помощь, которую придётся просить в Ламбете.
Мелочи вроде когга и собственной продажи она даже не считала. С этим надлежало разбираться отдельно. А ещё перед ней теперь лежал аккуратный список того, что требовалось сделать ещё месяц назад. Всё то, что подтверждало её право на компанию и окончательно отделяло дела живой хозяйки от посмертной деловой жизни Никиты. К счастью, все необходимые части у неё были. К несчастью, их требовалось ещё собрать воедино, правильно оформить и разослать.
Сообщение о смерти Никиты - с бумагой от коронера, которую ещё предстояло добыть. Возможно, выписку из приходских книг, которую тоже надо было добыть. Браный договор с Райном - с местом и датой. Особенно с местом. Королевская часовня сразу сокращала количество возможных вопросов. Копия патента от королевы о правах Кати с датой. Письмо от главы клана с подтверждением брака. Наконец, индентура о передаче компании, которую Никита составлял ради большей выгоды и которую ему не дали унести тогда из кабинета.
Просьба не признавать и не приводить в исполнение никакие бумаги и сделки, якобы исходящие от Никиты Кирилловича после даты его смерти. То, что уже прошло, просьба объявить недействительным. Всё сомнительное - вернуть для проверки. Что делать с коггом тут оставалось отдельным вопросом - капитан, как наскоро проверила Катя, был мёртв, корабль стоял пустым, без команды и присмотра, а рабынь платежным средством Катя считать отказывалась. И даже думать не хотела о том, что с корабля-то достали только четверых, а продавали капитан с Басмановым - пятерых.
Просьба всё, что впервые предъявлено после смерти Никиты, независимо от даты на самом документе, не исполнять без дополнительного подтверждения - просто на случай, если печать ещё всплывёт. Или если у Басманова были ещё бумаги, заготовленные заранее, возможно даже с более старыми датами. Ни печать, ни подпись Никиты, увы, больше не были достаточным подтверждением подлинности.
И разные наборы этой радости в виде заверенных копий и переводов предстояло отправить и по Англии, и за море. Всем, кому это было важно. Всем, кого касалось. И для всего этого ей требовались люди. Вздохнув, Катя, наконец, поднялась, размяла поясницу, потянулась - и послала в Ламбет. После посланцы разбегутся по Лондону - к коронёру, в приход, в гильдию писцов, на причал - проверить когг и найти хотя бы временный присмотр... к счастью - действительно к счастью - в этот день ей досталось столько помощи, что впору было благодарить горы. И с этой помощью дела оказались - подъёмными.

К девяти Изабо всё-таки добилась своего. Успела. Катя спустилась к ужину в серебристо-белом платье с высоким стоячим воротником и глубоким, затянутым узкой вышивкой вырезом. Тяжёлые складки юбки расходились от пояса почти правильным колоколом, за спиной тянулась тёмная накидка, а волосы были собраны так тщательно, что Катя старалась не шевелить головой лишний раз: слишком свежа была память о том, сколько усилий потребовалось Изабо, чтобы заставить их лежать именно так. На чёрных волосах таинственно мерцал тонкий украшенный камнями венец. Если камеристка собиралась доказать главе английских шпионов, что хозяйка дома умеет выглядеть графиней, доказательство, по мнению Кати, получилось исчерпывающим - ни отнять, ни прибавить.
По прочему - дела постепенно двигались, хоть и утихли к вечеру. За день сделать всё, что требовалось, всё равно не вышло бы, так что не было смысла работать в ночь, чтобы наутро заняться тем же, только не выспавшись. Пакет бумаг рос, мелочи постепенно решались. От коронёра доставили официальную справку с кучей печатей. На когг, действительно оказавшийся, к облегчению Кати, пустым, наняли охрану. Корабль, пусть и старый, был в неплохом состоянии и мог прослужить ещё долго при уходе и заботе, так что следующим шагом было нанять команду и капитана, но это Катя тоже отложила на потом.
Сэр Френсис приехал без всякой помпы, но и не сделав ни малейшей попытки остаться незамеченным: верхом, с двумя сопровождающими, которые остались внизу. Сам он вошёл с небольшой деревянной шкатулкой и вручил её Кате с таким видом, словно итальянские приправы были самым естественным подарком женщине, пригласившей его обсудить незнамо что - в записке Катя не уточняла ничего, только сослалась на важность... и на ужин.
На столом уже исходил паром густой французский суп из лисичек, рядом остывали маленькие пироги с лисичками же, а почётное место занимал картофель, отваренный целиком и поданный с маслом и травами. Эту редкость, как выяснилось, прислала из Портенкросса Мэйси. Катя задумалась было, как сестра Райна угадала, куда его отправлять, но почти сразу бросила это занятие. В той семье знание и доставка ходили рука об руку.
Первые несколько минут ушли на еду, приправы и совершенно безопасные вещи. А потом Катя, опустив ложку, всё же заговорила о том, что послужило если не причиной, то поводом пригласить Уолсингема.
- Удивительный день, сэр Френсис. Сегодня я разбирала бумаги компании и обнаружила занятнейшую вещь: черновик доноса на меня царю и мой же портрет.
Уолсингем опустил ложку на край тарелки. Родриго в углу перебрал струны виуэлы, и тихий звук удобно заполнил паузу. При входе они уже обменялись короткими взглядами и не менее коротким рукопожатием. Теперь кастилец играл, позволяя слугам слышать музыку и оставляя слова за столом тем, кому они предназначались. Френсису эта предусмотрительность явно была вполне по вкусу.
– Да, миледи. Оригиналы давно находятся у меня. И черновик, и портрет. Должен признать, художник обошёлся с вами любезнее, чем сочинитель доноса. Но, полагаю, вы пригласили меня не ради суждения о сходстве. Я вас слушаю.
- Вероятно... ради совета, - признала Катя. - Басманов жив и плывёт по Балтике. А значит, может написать всё заново. Мне куда интереснее, что нужно сделать, чтобы второй донос постигла судьба первого. Или чтобы его не было вовсе. Я думала, что у меня достаточно всего висит над его головой, но, выходит, ошиблась. И до той же Нарвы, а значит, и до Москвы ему гораздо ближе, чем мне.
Уолсингем некоторое время смотрел на неё, не меняя ни выражения лица, ни удобной посадки за столом.
- Близость Москвы даёт ему преимущество в доставке письма, миледи. Но не обязательно в том, как это письмо будет принято. Первый оказался у меня. Из этого, к сожалению, не следует, что всякое его послание непременно попадёт в те же руки. Он может выбрать другого гонца, передать письмо через купца, наконец, написать несколько. Я могу принять меры, но обещать, что ни один лист не дойдёт до государя, было бы неучтиво по отношению к вашему разуму. Что до того, чтобы доноса вовсе не было... следует понять, зачем он ему нужен. Он хочет отомстить вам? Оправдать собственные поступки? Заслужить милость? Если письмо помогает ему выпутаться из беды, новые угрозы могут лишь придать ему усердия. Ваш супруг, миледи, водит на моей службе людей, которым случается узнавать чужие намерения и расстраивать их прежде, чем они принесут плоды. Полагаю, вы представляете, сколь высоко я ценю его суждение в подобных делах. Ваш брат, принц Тайберн, тоже весьма талантлив в этих делах.
Он произнёс это спокойно, как говорил бы о достоинствах хорошего поверенного.
- Если бы некий Басманов причинял неудобства мне, я, вероятнее всего, поручил бы заботу о нём лэрду Райну. Или своему брату. И был бы весьма доволен, избавившись от необходимости самому выбирать средства. К слову, как поживает лэрд Райн? Доволен ли догами?
- Доволен, - ответила она с улыбкой. - Он ведь и вообще собак любит. Сегодня специально ходил на них смотреть, так что, полагаю, доги выдержали первое знакомство лучше многих людей.
Договорив, Катя не стала пока продолжать. Опустила взгляд к тарелке, на несколько мгновений занявшись совершенно невинным кусочком лисички.
Совет она поняла. И, пожалуй, даже слишком хорошо - и ещё помнила, что Басманов приходил вымогать. Деньги, прикрытие, убежище. Мотив. "Зачем". Пожалуй, он и правда получал это всё - и ещё месть в придачу. Мог получить. Ответ на это могла дать только ворожба, которой у неё не было времени заняться прежде, вопросы, которые не успела задать. Связи, действия, след денег - а их ведь было немало. Мошеннические сделки - это была только часть того, что он сотворил. Остальное - почти двадцать тысяч золотом из касс, через займы, долговые письма. Компанию это не убило бы, но Катя не отказалась бы узнать, где эти деньги и что с ними стало. И нельзя ли вернуть. Вот чего-чего, а платить по долгам Басманова ей не хотелось, если суд вдруг решит, что смерть владельца печати - вещь недостаточно важная.
И Басманова нельзя было просто уговорить, погрозив пальцем. Угроза его уже не остановила - да и по правде, поверил бы ей царь? Ей, крепостной девке, проданной лондонскому ростовщику? Прикрытие, деньги и месть. Убежище обычно давали первые два пункта. Приятно, должно быть, когда оно всё так складывается.
Катя не могла понять одного - как Басманов планировал уберечься от неё. Не водой же отгородился, увешался амулетами и счёл, что хватит? Самому ведь колдунство не чуждо, должен был бы понимать... или не должен?
Как бы там ни было, ей был нужен Райн. После того разговора, который закончился меньше часа назад. Мир определённо любил шутить, и на этот раз ирония жглась так жглась. Делами, значит, занимаются.
"Да, я, наверное, могла бы сделать это и без Райна. Наплевать на деньги, просто убрать человека, без которого вся эта схема разваливается, потому что некому пойти ни к царю, ни в суд..."
Убивать ворожбой ей не хотелось и в лучшее время, а сейчас - стократ. В ней росла новая жизнь, а магия - суть сама ворожея. Как это может откликнуться, даже если отвести откат правильно, как учили? Оно ведь не зеркалит, оно проходит через неё - и уходит дальше. Такого следа в себе Катя не хотела ни раньше, ни сейчас. И разговор этот... закончился не закрытыми дверями. Просто она чувствовала себя виноватой и косноязычной - но это не шло ни в какое сравнение с тем, чтобы подняться в горницу, достать то, что осталось от Басманова, добавить документ с его подписью и послать ворожбу по морскому следу. Неловкость она как-нибудь переживёт - невелика плата. И постарается не повторять. Убийство руками Райна или Джека? Это было вопросом совести, не магии, и в данном случае совесть, как по Кате, возражать будет не слишком.
Но звонить мужу прямо сейчас или даже сразу после ужина и просить Катя не собиралась. Сперва следовало понять, как именно Басманов добивался того, что было ему необходимо. После ужина можно было сесть к зеркалу и потратить час-два на то, чтобы вытянуть из прошлого всё, что удастся: разговоры, встречи, приготовления к отъезду, людей, с которыми он связывался. Если она не уснёт, конечно. Но завтра, она надеялась, у неё будет более связная картина, и вот тогда настанет время медальона.
На этом она снова подняла взгляд на Уолсингема.
- Раз уж мы заговорили о том, что вы знаете раньше, чем я успеваю вам рассказать... - Катя чуть склонила голову набок. - О нашей встрече с Тьмой изначальной у Даннотара вам тоже уже известно?
- Вы мне льстите, миледи. Но я всё же не Господь Бог.
Сэр Френсис чуть склонил голову, принимая приписанное ему всеведение как любезность, от которой приходилось учтиво отказаться.
- Да и Он, судя по всему, не обо всём осведомлён.
Катя рассказала о случившемся коротко, без попытки заново пережить всю встречу. О камне у Даннотара, о Тьме, которая оказалась не просто следом или абстракцией, а чем-то способным говорить, отвечать и действовать. О том, что помогало восстановить порядок хотя бы вокруг себя.
- Вот это мне и интересно, сэр Френсис. Не случалось ли в других местах похожего, а если да - то что становилось с миром вокруг? А потом? Исправлялось? Оставалось?
- Случалось, миледи. Эти бабы… дамы, разумеется, дамы, - поправился Уолсингем без малейшего смущения, – ползают по всему Лондону с завидной регулярностью. И вокруг них всё приходит в норму, когда они высасывают людям глаза. Довольно резко. Если до того в переулке творилось что-либо необычное, после остаётся самый обыкновенный переулок. Двери ведут куда положено, стены стоят на своих местах. Остаются, правда, люди без глаз, но у михаилитов к тому времени уже нет дела: искать там больше нечего. Всё прекращается так скоро, что даже вызвать их не успевают. А после приходится объяснять, зачем явились вооружённые братья в улицу, где ничего не происходит. Поэтому ответ на ваш вопрос - да, исправляется. Само место, во всяком случае. Глаза людям не возвращаются.
- А бывало, что симулякры не успевали или уходили сами? Что человека отбивали раньше? И ещё - жертвы после этого выживали? Разум сохраняли?
Уолсингем чуть повернул бокал за ножку.
- Отбивали, миледи. Случалось и спугнуть их прежде, чем они успевали добраться до лица. Но если тварь уходила, странности не всегда прекращались вместе с её уходом.  Выжившие были. В том числе среди лишившихся глаз. Некоторые могли назвать себя, узнать близких и довольно внятно рассказать, что с ними произошло. Другие с тех пор почти не говорили либо говорили такое, чего никто не мог понять. Первые умерли через три дня. Последние – живы. Но судить, что именно повредило их разум, я не возьмусь. Человек, которому вырвали глаза, имеет достаточно причин кричать и без участия Тьмы.
Катя кивнула, признавая аргумент, и нахмурилась.
- Умирали и те, до чьего лица эти бабы вообще не успели добраться? И все - именно через три дня? От чего?
Для того, что не соответствовало земным порядкам и законам такое трепетное отношение ко времени казалось по меньшей мере странным. И заставляло вспомнить, что для них с Райном три дня ещё не прошли. Как раз подходил к концу третий. Разве что считать с часа встречи - тогда срок уже прошёл. В прочем, в их случае Тьма закончилась куда более основательно, чем её лондонские товарки.
Уолсингем едва заметно поднял брови.
- Нет, миледи. Те, до чьего лица они не успели добраться, не умирали. Во всяком случае, среди известных мне случаев таких смертей не было. Я недостаточно ясно это выразил. Умирали те, кого они успели лишить глаз. От чего именно - неведомо. На лицах оставался ужас. Это всё, что я могу утверждать, приписывать им в последние мгновения какое-либо видение было бы уже выдумкой.
Катя кивнула, ничуть не раскаиваясь. Связала несвязанное - бывает, да и вот тут как раз, с этими днями лучше было уточнить.
- Вы говорите - когда случалось спугнуть. А как? Чем их спугивали?
Подумав, она вспомнила камень тот, слова Тьмы, и уточнила:
- А появляются где угодно, или в определённых местах, пусть их и много?
- В одном случае прибежали с факелами, в другом подняли крик и ударили в набат. Где-то её встретили оружием. Но из этого я не решился бы заключить, что она боится огня, колоколов или стали. Всё это происходило разом, когда в переулок сбегается десяток мужчин, каждый впоследствии помнит, что именно он обратил нечисть в бегство. Вернее будет сказать: случалось помешать ей и отбить человека. Чем именно вынудили её уйти, мне неизвестно. И я не хотел бы, чтобы кто-либо проверял мою догадку, доверившись одному факелу.
Виуэла тихо заполнила паузу.
- Что до мест, я не могу уверенно ответить вам «где угодно». Мне известны случаи в разных частях Лондона, но это ещё не означает, что она способна появиться на всяком пороге. Нужно сопоставить места, выяснить, появлялась ли там прежде, что находилось рядом. Пока этого не делали.
- М-м, - Катя кивнула, принимая ответ и отсутствие в нём определённости. Насколько она понимала иномировость, ни огонь, ни сталь просто не сохранили бы привычных свойств, окажись рядом с Тьмой. Хотя было бы, конечно, любопытно найти оружие, которое настолько прочно сидит в реальности... Было бы очень любопытно. Беда в том, что Катя не представляла, как это сделать. Пока. - У нас был старый камень, и если я верно помню слова Тьмы - не случайный. Со смыслом, который давно утерян. Не знаю пока, важен ли он сам или просто оказался рядом, или был удобен по совершенно иной причине. Если у ваших случаев есть записи по местам, я бы хотела сравнить.
- Записи вам предоставят, - любезно согласился Уолсингем. - А вы знаете, кто вас охраняет?
Катя удержалась от взгляда на Родриго, только бровь вскинула.
- Достаточно, чтобы доверить ему свою охрану.
Сэр Френсис чуть приподнял бокал в сторону кастильца.
- О да, вам чрезвычайно повезло с охраной, миледи. Надеюсь, вы позволите ему время от времени быть благоразумным за двоих.
Уолсингем перевёл взгляд в угол, где Родриго перебирал струны.
– Мы с доном Родриго знакомы около пяти лет. С пятьдесят четвёртого года, когда он прибыл в Англию со свитой принца Филиппа, к его браку с королевой Марией. Познакомились благодаря общим знакомым из испанской свиты. Тогда он казался молодым идальго, который знает слишком много стихов и слишком охотно готов обнажить шпагу. Впоследствии выяснилось, что стихи он действительно знает.
Френсис отпил вина.
– При дворе мы встречались, когда я бывал в Англии; позднее наши пути пересекались и в Италии. Его занимали люди, меня тоже. У нас нашлись предметы для беседы помимо погоды и достоинств наших государей. Он довольно скоро научился понимать английскую речь и ещё скорее – понимать, зачем англичанин произносит именно эти слова. Последнее, как вы, вероятно, заметили, не всегда удаётся и самим англичанам.
Из угла доносилась музыка, ровная и негромкая. Уолсингем позволил себе едва заметную улыбку.
– Я видел, как он держится среди придворных, солдат и людей, которым лучше не представляться своим именем. Он умеет дать собеседнику почувствовать себя умнее него. Для образованного молодого дворянина это редкое самообладание. Пока над его шуткой смеются, он успевает заметить, кто не засмеялся, кто посмотрел на дверь и кто слишком поспешно поддержал общий смех. А потом, если сочтёт нужным, задаст ещё один вопрос – столь невинный, что отвечающий сам не поймёт, сколько сообщил. Есть, правда, одна особенность, которую полезно учитывать. У него собственные представления о чести, и жалованье не заставит от них отказаться. Покупая его службу, разумнее знать это заранее.
Уолсингем ещё раз посмотрел в угол, где негромко звучала виуэла.
–  Это самый дорогой телохранитель в Европе. И я считаю, что он стоит своих денег. Предан, как пёс, умён, как бес. Первое позволяет спокойно спать, второе – проснуться утром.
Он произнёс это без нажима, словно объяснял высокую цену хорошей стали.
– И шут, каких любят умные короли. Может рассмешить целый стол и при этом сказать государю то, чего ни один советник не решается произнести. Его Величество смеётся, придворные смеются ещё усерднее, а неприятная истина уже высказана и услышана. Для этого требуется больше мужества и рассудительности, чем для многих поединков. А теперь сами решите, достаточно ли вы платите человеку, который охранял Филиппа Испанского, шуту супруга Марии Кровавой и проныре, которого я бы предпочел видеть среди своих людей.
Катя несколько мгновений просто молчала, переваривая историю. Шестнадцать крон внезапно начинали выглядеть не скромным жалованьем, а какой-то особенно удачной формой грабежа. С другой стороны, конечно, и работа получалась куда легче, какие бы беды на них с Райном ни сыпались. Но - лучший телохранитель Европы... нанятый случайно в Венеции для её охраны... Поняв, что переваривать придется какое-то время, она повернулась к телохранителю.
- Дон Родриго, раз уж нам всё равно больше не удаётся делать вид, будто вас здесь нет, продолжать оставлять вас в углу с виуэлой уже решительно неприлично - пусть музыка и диво как хороша. Присоединяйтесь к нам.
Родриго завершил музыкальную фразу, прижал ладонь к струнам и поднял на Катю взгляд с кротким недоумением человека, которому предложили совершить нечто совершенно невозможное.
- Но меня здесь вообще-то нет, Катарина. Есть музыка. Признаться, до сего мгновения я весьма успешно охранял вас от тишины.
Уолсингем поставил бокал и посмотрел на него с лёгким, почти ленивым любопытством.
- Катарина? Не хозяйка?
Родриго задумчиво погладил усы, словно вопрос требовал познаний, приобретённых в Саламанке, и некоторого знакомства с трудами отцов Церкви. Затем бережно положил виуэлу и встал.
- Видите ли, сэр Френсис, если хозяйка велит звать её по имени, я с этим не спорю. Иначе получится, что я признаю её своей хозяйкой лишь до тех пор, пока она не распоряжается мною. Положение любопытное, но жалованья за такую тонкость я бы не просил.
Он подошёл к столу, поклонился Кате и отодвинул свободный стул.
- Кроме того, - добавил он, усаживаясь, - человек, который только что столь дорого меня оценил, едва ли станет советовать мне ослушаться женщины, от которой зависит выплата этих денег.
- Я советовал ей пересмотреть ваше жалованье, дон Родриго.
- Поэтому я и сел, пока вы не добрались до моих недостатков.
Перед Родриго поставили тарелку, положили ложку и нож, горничная склонила кувшин, и густой грибной суп запарил перед кастильцем. Тот поблагодарил её, дождался, пока она отойдёт, и принялся за еду.  Уолсингем дал ему проглотить несколько ложек и лишь затем осведомился:
- Как теперь выживают ваши собратья в Европе, дон Родриго? С тех пор как держать при себе человека, охраняющего твоё тело, стало немодно.
Он повернулся к Кате, поясняя вопрос с той неспешной учтивостью, которая позволяла говорить о чужом разорении между супом и пирогами.
- В апреле заключили мир в Като-Камбрези. Французский король помирился с Испанией, заодно и с нами. Теперь все торопятся показать, насколько доверяют миру. Ещё недавно дворянин ехал по Италии с вооружёнными людьми и считался предусмотрительным. Сегодня приедет с той же свитой к соседу - и сосед начнёт гадать, чего от него опасаются. Или что замышляют. Поэтому людей распускают, оставляют лакеев, а безопасность охотно доверяют гостеприимству и добрым отношениям. Очень изящный обычай. Особенно для тех, кому всё равно нечем платить.
Родриго положил ложку, но руку от неё далеко не убрал. Суп, очевидно, заслуживал его внимания больше, чем нынешние вкусы европейского дворянства.
- Крайне погано мы выживаем, сэр Френсис. Большая часть ушла делать детей и сеять пшеницу. Надеются, что хоть что-нибудь взойдёт. Меньшая всерьёз подумывает заняться грабежом.
- Что должно вскоре вернуть спрос на большую.
- Но пока большая научится снова держать шпагу после плуга, меньшая успеет кое-что заработать.
Уолсингем едва заметно улыбнулся.
- А вы, насколько вижу, предпочли дождаться перемены вкусов на службе.
- Я нашёл даму, которая позволяет мне есть суп, сэр Френсис. После этого сеять пшеницу собственноручно было бы неблагодарностью.
Он вновь взял ложку, затем посмотрел на Катю с весьма серьёзным выражением.
- Суп превосходен, Катарина. Если ваши враги тоже узнали, что телохранители вышли из моды, прошу пока их не разубеждать.
Суп, и верно, был хорош - нежный, мягкий на вкус. И пироги... вот пироги, вероятно, пекла Марфа, хотя Катя не помнила, чтобы вот такие пекли с лисичками. Она сама бы добавила в них совсем другие грибы, но непривычная начинка не делала пироги невкусными, просто другими. Необычными. Особенно с лисичковым же супом.
Катя так же серьёзно кивнула.
- Даже и мысли не было. Но получается... мода на телохранителей прошла - а как же мода на убийц, похитителей и прочих, кому телохранители обычно мешали?
Уолсингем промокнул губы салфеткой.
- У этих людей, миледи, обычаи устойчивее. Просто человек, который распускает охрану, редко полагает, что остаётся без защиты. У него есть слуги, вооружённые привратники, родственники, покровитель. В городе – стража, в дороге он рассчитывает присоединиться к хорошему обществу. Он убеждает себя, что этого довольно. Особенно когда управляющий объясняет, сколько можно сберечь, уволив ещё двух дорогих людей. А убийца не обязан нападать сегодня. Может подождать, пока хозяин отойдёт от слуг. Похитителю достаточно узнать, когда дочь купца поедет к родственникам. Те, кто нанимает таких людей, тоже умеют считать деньги: чем хуже охраняют жертву, тем дешевле обходится дело.
Две стороны одной монеты.
- Получается, мир не столько сделал мир безопаснее, сколько просто принял такой вид - и заодно сделал убийства дешевле. Любопытный результат. Выглядит как самое опасное время - когда слишком многие верят или делают вид, что верят в то, что опасности больше нет.
Она говорила, думая уже о другом. Две стороны. Англия и Русь. На Руси Катенька Степановна Волкова не могла доказать почти ничего - кто бы её там слушал, даже учитывая, что бывший муж переписал компанию на неё. В Англии - дело другое, здесь она... Катя вытянула внезапную мысль за ниточку и задумалась, глядя на эту монету с другой стороны. Допустим, Катька Волкова - не могла. А Екатерина Бойд? Да, на документах стояло другое имя, но как показал Басманов, документ - дело гибкое. Тень на владельце? А владелец - тоже дело гибкое. Видала уже. Подарить Екатерине. Подарить. И тогда получится, что Басманов вредит компании шотландской графини из могущественного клана. Протеже королевы, самовластной женщины, имеющей право распоряжаться имуществом, что подтверждает патент. Конечно, условия придётся написать аккуратно: подарить всё настоящее, не подарить ничего лишнего.
"Хм. А ещё, раз уж дела утрясать, не забыть поговорить с дядей о том договоре про яблоки".
Она задумчиво подняла взгляд на Уолсингема.
- Сэр Френсис… а вы не согласитесь после ужина засвидетельствовать дарственную от Екатерины Волковой Екатерине Бойд?
Уолсингем положил нож возле тарелки и посмотрел на неё с чуть более явственной улыбкой.
- Леди Екатерина, вы очень хитрая женщина.
В его голосе слышалось спокойное одобрение человека, заметившего удачный ход и не видевшего причин отказывать себе в удовольствии это признать. Он отодвинул бокал, освобождая перед собой место.
-  Соглашусь, разумеется. Но зачем же ждать окончания ужина? Если дарственная готова, велите принести её, перо и чернила. Я прочту и засвидетельствую сейчас.  Пока дарительница не передумала, а получательница ещё расположена принять дар.
Катя улыбнулась в ответ. Похвала была слишком приятна, чтобы изображать скромность.
- Готовой дарственной нет, - призналась она. - Но это ненадолго. Дайте мне несколько минут, сэр Френсис. До этого момента я не имела привычки дарить себе от себя торговые компании.
Она повернулась к слуге и чуть приподняла руку.
- Принесите, пожалуйста, лист гербовой бумаги, чернила, пару хороших перьев и песок.
Катя освободила перед собой место, не без некоторого сожаления отодвинув тарелку - впрочем, уже почти пустую.
- Раз уж дарительница пока не передумала, получательница проявляет такую редкую сговорчивость, а свидетель настроен столь благожелательно - пожалуй, действительно не будем испытывать судьбу промедлением.
Родриго на мгновение оторвался от пирога. До сих пор он предоставлял дарительнице, получательнице и свидетелю договариваться между собой, но появление бумаги, очевидно, заслуживало небольшой жертвы даже со стороны голодного человека. Кастилец положил остаток пирога на тарелку и слегка склонился к Кате.
- Если мне будет позволено дать совет, Катарина: леди Екатерине Бойд стоило бы сразу выделить часть получаемого имущества в своё приданое. И записать это вполне недвусмысленно, пока перья хороши и чернила свежи.  Тогда следующий воришка, - продолжил кастилец, - обнаружит, что не просто обкрадывает замужнюю леди, а еще и заодно посягает на её приданое. И объясняться ему придётся с супругом этой леди и с Бойдами. Оскорбителю тоже будет полезно знать, к какому дому принадлежит женщина, о которой он позволяет себе дурно говорить.
Он вновь взял пирог, но прежде чем откусить, добавил с задумчивой серьёзностью:
- У самовластной женщины можно надеяться украсть и деньги, и доброе имя. С кланом труднее. Пока объяснишь одному родственнику, что вышло досадное недоразумение, подойдёт следующий.
Катя замерла на полувздохе и несколько секунд смотрела на Родриго. Потом медленно кивнула. Этот совет был очень хорош. Он не просто передавал имущество, а вплетал его в клан так, что следующий Басманов обнаружил бы вокруг денег куда больше Бойдов, чем рассчитывал.
- Это очень хороший совет, - признала она. - Спасибо вам. Именно этого мне не хватало. А про родственников и вовсе звучит как вполне самостоятельная система правосудия...
Слуга принёс бумагу и письменные принадлежности, и Катя придвинула к себе лист, проверила пальцем остриё одного пера и задумчиво покрутила его между пальцами.
- Значит, так и будет. Всё настоящее имущество, права и законные требования - Екатерине Бойд. Ничего басмановского только потому, что он сумел это написать на бумаге. Никаких коггов, купленных за рабынь. И отдельно, недвусмысленно, доля полученного пойдёт в приданое.
Уолсингем дождался, пока слуга поставит чернильницу и отойдёт.
- Тогда перечислите имущество и права, миледи. Если перечень длинен, приложите отдельную опись и сошлитесь на неё здесь. Названия компании самой по себе будет недостаточно: паи, деньги, товары, долги в вашу пользу - всё, что вы намерены передать.
Он говорил негромко, не пытаясь отобрать у неё перо. Катя кивнула. Разумно. Родриго проглотил кусок пирога и поднял палец с такой осторожностью, словно просил слова у университетского доктора.
- И сохраните за получательницей требования о возврате присвоенного. Вы отказываетесь признавать басмановские сочинения, но едва ли намерены подарить ему то, что он успел унести. Пусть Екатерине Бойд перейдёт также право требовать отчёта от поверенных и управляющих. А долю приданого лучше назвать числом, Катарина. Иначе выйдет, что приданое у вас есть, но всякому любопытному придётся сначала угадать, где именно. Определённая сумма, доля или перечисленные владения. И эту часть я советовал бы затем оформить с вашим супругом: чтобы бумага выражала волю обоих, а не только ваше сегодняшнее намерение. Что до коггов - не нужно вписывать сюда всю историю их покупки. Достаточно точно указать, что исключено из передачи. Обстоятельства, при которых Басманов приобрёл их, заслуживают отдельного листа. Не стоит позволять ему впоследствии ссылаться на вашу дарственную как на признание его сделок.
Родриго посмотрел на чистую бумагу с лёгким сожалением.
- И всё это следует уместить так, чтобы осталось место для подписи сэра Френсиса. Она, как мы выяснили, тоже часть имущества, приобретённого за этот ужин.
Уолсингем посмотрел на кастильца, вновь занятого пирогом, и чуть склонил голову.
- Очень жаль, дон Родриго, что вы так и не стали доктором права. Вы умели бы находить в чужих притязаниях слабое место. И, несомненно, добивались бы своего, даже когда доводы иссякли.
Родриго проглотил кусок и учтиво развёл руками.
- Благодарю, сэр Френсис. Но в университет мне дали понять, что шпагу не считают доводом.
- Вот именно. Вам следовало остаться и научиться обходиться без неё.
- Я научился. Теперь обычно хватает показать рукоять.
Уолсингем повернулся к Катрионе с прежней невозмутимостью.
- Впрочем, миледи, возможно, для ваших нынешних дел он выбрал образование вернее.
- И я всё ещё искренне благодарна... - немного ошеломлённо заметила Катя. Когда она предлагала благодарность за советы, то такого всё же не ждала. Хотя и могла бы ждать - поправилась она мысленно.
Хорошо, что слуга принес несколько листов. На один это не влезло бы никогда даже с отдельной описью. Катя склонилась над первым листом и принялась писать как предложено, не оставляя лазеек. Согласовать с Райном. Да. Любопытно было, как пройдёт этот разговор... но главное - всё это превращало Басманова из катастрофы в просто мелкого пакостника и крупного вора. Чего это заслуживало? Возможно, не смерти. Набить морду, лишить денег... вернуть деньги. Определённо. Больше годового оборота!
Писала она под звон ложек и неспешную беседу о былых и недавних временах. Пока перо выводило строку за строкой, сэр Френсис и дон Родриго обсудили политику в целом, а затем перешли к Марии Кровавой. Пообмывали косточки, вспомнили её мечты о беременности, дружно засмеялись. Впрочем, почти сразу смех резко стих. Катя недоумённо подняла взгляд, встретила сразу два слишком уж выразительных взгляда - и через мгновение поняла. Ах вот оно что. Ложная беременность, смерть, а напротив сидит она сама, вполне настоящая и беременная. Ничего страшного Катя в этом совпадении не увидела; лишь едва заметно пожала плечами, разрешая обоим не делать из неё дурное предзнаменование, если желают, и снова склонилась над бумагой. Вернулась к выражению воли и выделению совершенного конкретного, в треть, процента в приданое.
Разговор о Марии, впрочем, на этом прекратился, сменившись обсуждением того, как тяжело в эти года быть османом. Раздор между Селимом и Баязидом, войны... и во всём этом в ложе Елизаветы сидела Гевхерхан-султан. Впрочем, Катя слушала и это тоже лишь краем уха - всё внимание занимали бумаги, которые слишком близко касались её собственного будущего. И турецких дела хватило на всё письмо.
Катя закончила последнюю строку, слегка присыпала ещё блестевшие чернила песком, выждала несколько мгновений и осторожно стряхнула лишнее. Протянула бумаги Уолсингему.
- Обе Екатерины со своей стороны договорились, сэр Френсис.
Уолсингем принял бумаги, развернул их к свету и прочёл от первой строки до последней. Он проверил перечень, задержался на оговорённых исключениях, затем вернулся к строкам о законных требованиях и приданом.
- Рад, что переговоры завершились без посредника, миледи. Полагаю, обе стороны остались довольны.
Он положил лист на стол, обмакнул перо и внёс свидетельскую запись. Подпись вывел спокойно, привычным движением, после чего присыпал чернила песком.
- Со своей стороны свидетельствую ваше волеизъявление и подпись. Если кто-либо пожелает узнать, добровольно ли вы распорядились имуществом, я смогу подтвердить, что вы были в ясном уме и весьма хорошо понимали, чего хотите.
Френсис стряхнул песок и вернул ей бумаги, придерживая их за сухой край.
- А теперь, леди Бойд, советую получательнице убрать дарственную подальше от супа. Дарительница, насколько я заметил, уже достаточно потрудилась ради её благополучия.

Джек ушёл, оставив пустую гостиную, надрывный воробьиный ор за окном и густую лондонскую духоту. А ещё - слишком много мыслей для одного утра, которое начиналось вполне мирно - с пары часов исследовательской ворожюы. Катя ещё немного посидела неподвижно, потом достала медальон, сжала его в ладони и позвала Райна - без уверенности, что хоть на этот раз услышит ответ. Может быть, там, в Даннотаре творилось что-то совсем страшное. А может, Джек был прав, и... золото потеплело в руках почти сразу.
- Здравствуй, сердце моё, - сказал Райн тихо и тепло. - Я рад тебя видеть. Очень.
Он протянул руку и кончиком пальца коснулся края медальона.
Катя улыбнулась раньше, чем успела что-нибудь придумать в ответ, и накрыла пальцами то место на медальоне, которого касался он, хоть стекло и не передавала тепло. Упущение. А ещё зеркальце было слишком маленьким. Если подумать, то можно было бы... она решительно прогнала мысль. Успеется.
- И я рада. Очень. И скучала по тебе, - сказала она - и произнести это оказалось так же приятно, как легко.
И даже повторение вчерашнего жеста казалось... иным. Или было иным.
А потом она всмотрелась внимательнее - и улыбка изменилась. Разбитая губа. Ссадина на скуле. Усталость, которую даже Райн не вполне сумел спрятать - или, точнее, не прятал.
- Сердце моё... ты в порядке? И что с тобой произошло? С замком всё в порядке?
Райн легко пожал плечами.
- С замком всё в порядке. Мы с Хэмишем подрались.
Он сказал это так просто, будто сообщил, что они вместе завтракали.
- У нас возникло небольшое богословское разногласие. Хэмиш убеждён, что госпожу Келли чрезвычайно занимает вопрос, что именно находится у меня под килтом, и что рано или поздно её любознательность может быть удовлетворена. Причём его оскорбляет не сама любознательность. Он считает, что в свете твоих чувств ко мне допустить подобное было бы... - Райн поискал слово, чуть покрутил перо и положил его обратно. - Скверно. С этим я, в общем, согласен. Мы разошлись в другом. Хэмиш почему-то рассуждал так, словно для означенного исследования достаточно желания одной госпожи Келли, а моё участие является обстоятельством само собой разумеющимся. Я попытался объяснить, что для опыта с моим килтом требуется моё согласие. А его не будет. Хэмиш продолжил объяснять мне, что мужчины способны любить жён и всё равно спать с другими женщинами. Это, несомненно, великое открытие, без которого я прожил бы в невежестве до самой старости. Но затем из разговора стало следовать, будто и я вполне могу однажды поступить так же, просто потому что Ниам красива, знает, как смотреть на мужчину, и мне приятно с ней разговаривать. - Он провёл большим пальцем по разбитой губе, уже без улыбки посмотрев на Катю. - А это меня оскорбило. Не потому, что Хэмиш считает меня способным хотеть другую женщину. Я не монах и никогда им не был. Но хотеть, заметить красоту, получить удовольствие от чьего-то общества и нарушить слово, данное тебе - всё-таки разные вещи. Он их слишком близко поставил друг к другу. Я бросил в него землёй. Он дал мне по морде. Дальнейший богословский диспут проходил в ячмене.
На этот раз улыбка всё же вернулась.
- Мы помирились. Ячмень пострадал сильнее обоих. Так что можешь не волноваться, сердце моё. Твой муж жив, замок цел, Хэмиш тоже жив и по-прежнему уверен, что прав.
Катя слушала молча, и тревога понемногу отпускала. К концу рассказа осталось уже почти одно желание одновременно рассмеяться и поцеловать разбитую губу - второе, увы, через медальон было недоступно.
Имя Ниам всё-таки кольнуло - прежде мысли. Красива, умеет смотреть, приятно разговаривать. Да, Катя всё это услышала. Но слова Райна растворили обычную реакцию, не потянула за собой ничего следом, хотя - запомнила. Не пускать под килт - решение Райна, верно, а вот умеет смотреть - и, очевидно, смотрит - это уже желания Ниам, за которые в приличной деревне драли косы. Но ответила она о другом.
- Бедный ячмень, - произнесла она наконец с искренним сочувствием. - Ты так заботился об этих полях... Надеюсь, ваш богословский диспут хотя бы не слишком широко разошёлся по посевам. Теперь понимаю, почему не отвечал - дело и правда важное. И я рада, что вы помирились, и главное - что оба целы. Хотя бы относительно. Хотя сейчас, честно говоря, больше всего хотела бы просто коснуться губами этих ссадин. Не самое эффективное лечение, но определённо самое приятное.
Она помедлила, уже без улыбки, потому что вот тут всё ещё, несмотря на сказанное, не была уверена.
- И ещё... Забери меня домой на Ламмас? Я же тогда думала о нём, а потом письмо, осада, всё прочее... Мне потом нужно обратно - в пятницу встреча, да и здесь ещё дела. Но на Ламмас я хочу быть в Даннотаре. С тобой.
Райн кивнул, не раздумывая.
- Заберу. - Он сказал это просто, тепло, без попытки скрыть, насколько рад. - Изабо тоже забирать или она остаётся в Лондоне?
И протянул руку ладонью вверх - туда, где должна была оказаться Катина, если бы между ними сейчас не лежали море, дороги и маленький зачарованный кусок металла.
Катя на миг задумалась. Изабо предпочитала быть при миледи, и с ней жизнь была проще, но... на два дня? Она покачала головой, подавая руку мужу.
- Нет. Раз уж всё-таки еду, хочу посмотреть, как это делается у вас по-настоящему.
Воздух послушно подхватил Катю, и спустя мгновение она оказалась рядом - достаточно близко, чтобы Райн перехватил её за талию и усадил к себе на колено, прежде чем ноги толком коснулись пола.  Второй рукой он обнял её поперёк живота, бережно притянул к груди и только после этого вернулся к тому, что требовало немедленного исправления.
- У кого это - «у вас»? - спросил он, глядя ей в лицо с совершенно серьёзным видом, который портило явное довольство в глазах. - Жена, ты хотела сказать - у нас?
Катя улыбнулась, обнимая его за шею. Бережно коснулась разбитой губы своими, целуя и заодно убирая боль и ссадину.
- У нас, - послушно поправилась она. - Хотя после твоих рассказов об обрядах на Белтейн там, на берегу, я начинаю подозревать, что до права уверенно говорить "как у нас принято" мне ещё вживаться и вживаться.
- На Ламмас тебе тоже будет во что вживаться, - пообещал Райн. - Будем метать камни, швырять брёвна, бороться, бегать. Самые крепкие непременно придумают что-нибудь совсем разумное - вроде забега с быком на плечах, а те, кому быка не достанется, понесут жён или невест. Иногда мне кажется, что всякое шотландское состязание начинается с вопроса: «А сможешь поднять вот это?». А тебе понадобится приготовить награды. Яркие ленты - хорошие, чтобы издалека было видно. Победителям в состязаниях, лучшим бегунам, борцам, метателям. Можешь сама решить, какие кому. - Райн слегка сжал её талию и улыбнулся. - Это уже вполне законное право леди Даннотара, так что не вздумай сказать «у вас принято выдавать ленты». Ты их выдаёшь. Следовательно, у нас принято.
Он легко коснулся губами её виска и остался сидеть так же, удерживая Катю на колене.
Катя заинтересованно приподняла брови уже где-то на камнях и брёвнах, а к концу улыбалась совершенно открыто.
- Ленты приготовлю, - пообещала она. - Раз уж это у нас принято. Разные и яркие, чтобы радовали. И я с огромным удовольствием посмотрю, как мой муж швыряет камни.
Райн охотно кивнул.
- Камни - с удовольствием. Можешь даже выбрать самый большой и потом гордиться, если не уроню его себе на ногу. Но быка я больше не понесу. Никогда. - Райн сказал это с такой убеждённостью, какая обычно полагалась клятвам, данным перед алтарём, и притянул Катю немного ближе. - Года три назад я сдуру ввязался в такое состязание. Не спрашивай зачем. Кажется, там был Хэмиш, много эля и человек, который сказал, что Бойд не сможет. Этого оказалось достаточно, чтобы я утратил последние остатки разума. Он испускал ветры, Катя. Отчаянно. Без перерыва. Прямо возле моей головы. Я нёс его, он болтался у меня на плечах и вонял с таким упорством, будто защищал честь всего бычьего рода. А вокруг стояли люди и орали, чтобы я бежал быстрее. Причём я довольно скоро понял, что они болеют уже не за меня. Они хотели посмотреть, кто сдастся первым. Я не сдался. Бык тоже. Мы дошли до конца и расстались врагами. Поэтому камни - да. Брёвна - да. Могу нести тебя. Теплицу, точнее ее скелет, посмотреть хочешь?
Катя сначала пыталась сохранить серьёзное лицо, хотя даже не была уверена, зачем. Только брови поднимались всё выше. Но где-то к чести бычьего рода попытка окончательно провалилась, и она рассмеялась, уткнувшись лбом Райну в плечо.
- Всё, убедил. Быка можешь больше никогда не носить. Даже ради чести Бойдов. Я готова официально признать, что в этом состязании вы оба победили и оба достаточно пострадали. А камень, конечно, выберу. Как не выбрать.
Она подняла голову, всё ещё улыбаясь.
- А скелет теплицы - хочу. Очень.
Прежде чем подняться, она поцеловала его ещё раз - теперь уже просто так. И двинулась к гардеробу - переодеться во что-то более подходящее, чем встреча констеблей в лондонском особняке.

---

Оранжерея. Не думать об оранжерее после того, как она обрела такую убедительную реальность, было тяжело, и пытаться не стоило. Она всё больше представлялась Кате не хозяйственной постройкой и даже не садовой прихотью сумасбродной графини, а отдельным маленьким миром. Тёплым, светлым, влажным от полива, пахнущим землёй, листьями и чем-нибудь цветущим даже тогда, когда вокруг Даннотара ветер будет швырять в стены холодный дождь. Часть этого могут дать трубы с тёплым воздухом от печей и умело расставленные зеркала, часть - ворожба, особенно если она придумает, как запасать солнечное тепло и свет, как ни мало их будет доставаться. С этим можно будет справиться. А внутри!..

В первую очередь - деревья, потому что именно они создают основу для всего остального. Подарки Джека из Блэкфрайерс - кофейное и апельсиновое деревца, пока ещё достаточно маленькие, чтобы жить в кадках и терпеть ведьминское представление о подходящих для деревьев комнатах. И дерево, которое они с Райном привезли из другого мира: странный саженец с кожистыми листьями и обещанием однажды вырасти по-настоящему большим, цвести и одновременно держать на ветвях красные плоды. Оно нравилось Кате уже одним этим - словно растение это признавало и не стыдилось показать, что далеко не всегда всему положено случаться строго по очереди. Вот на это очень хотелось посмотреть. Насколько она помнила, торговец обещал, что плоды будут съедобны - проверим. Катя никогда не пробовала огромную землянику, которая росла бы на дереве, но готова была с удовольствием поставить этот эксперимент.
Апельсиновое дерево - в самое светлое место, ближе к южной стене. Оно не против прохлады зимой, не слишком любит излишнюю влагу. Кофейное - глубже, туда, где теплее, где она уже видела желоба и широкие чаши с водой, для влажности. Внутренний угол, где никогда не будет сквозняков, зато будет почти парная. Земляничное дерево? Катя ещё не знала его привычек, но помнила самое важное: слова торговца: растёт там, где солнца много, земля каменистая и вода долго не стоит. Жару любит, а сырость у корней - нет. Зимой не против прохлады. Значит, это поставим ближе ко входу, чтобы не тратить драгоценное тепло.

А вокруг она посеет и посеет прочее. Сама, или с садовником, если его успеют найти. Семян они привезли столько, что Катя и сейчас не была уверена, помнит ли содержимое каждого свёртка. Пряные, лекарственные, съедобные, пахучие, яркие, странные. Найдётся всякое, для любого уголка. Какая-нибудь высокая серебристая трава возле дорожки - та самая, что якобы не нравилась мышам. Низкие кустики с мелкими медовыми цветами для пчёл, которые, верно, будут не против заглянуть на яркие краски. Что-нибудь с толстыми листьями, которые следовало заваривать от жара или прикладывать к ранам. Что-нибудь остро пахнущее, что потом неизбежно окажется либо великолепной приправой, либо причиной вымыть руки три раза подряд.
И непременно та совершенно бесполезная трава с синими цветами.
Именно для неё место почему-то находилось легче всего. Никакой пользы. Не лекарство, не пища, не защита. Просто синие цветы. Катя подозревала, что посадит их едва ли не первыми, и тоже у входа.
Получится, она это почти видела: в дальнем тёплом конце - густая тёмная зелень кофе и влажный воздух. Найдётся в мешочках и то, что любило как раз такие места. В середине - солнечный апельсин, найдётся окружение и для него, и приглушённое, и более яркое, оттеняя оранжевые плоды. А встречать будет более сухой, светлый угол со странным деревом и синими цветами.

А ведь были ещё растения, о которых торговцы сами толком не умели рассказать, или она не понимала, что именно они говорят. Семена из мест, которых в этом мире вовсе не существовало. Какие-то дадут ростки, какие-то погибнут, какие-то окажутся совершенно не тем, что покупалось. Что-нибудь, вполне возможно, попытается съесть соседнюю грядку, оплести кофейное дерево или начать светиться по ночам - и тогда придётся уже разбираться по обстоятельствам. Но она постарается, чтобы грядки не воевали. Порой для этого достаточно просто поговорить. А нет - что ж, найдётся место и снаружи. Скажем, та трава, которая могла расти на голых скалах - когда она пойдёт гулять в следующий раз, захватит семена с собой.

И с каждой мыслью Катя всё яснее видела длинный стеклянный дом возле Даннотара. Не одну жаркую комнату, а несколько уголков, выстроенных вокруг деревьев. Тропа между ними, по земляному полу. Столбы и решетки для ползучего, каменные коробы ярусами, ящики вдоль стен,  над которыми можно склоняться утром и проверять, не показалась ли из земли очередная зелёная петелька. В хорошую погоду туда могли бы залетать пчёлы. Зимой за стеклом лежал бы снег или хлестал дождь, а внутри всё равно пахло бы летом.

Не коллекция редкостей и не ещё один способ поразить гостей.
Дом для всего живого, что собралось из самых разных мест - и прижилось на этой земле под этим солнцем, пусть и нуждалось в тепле, защите и заботе.

---

К трём часам дня кухня представала отдельным маленьким миром, где всё двигалось, шумело, гремело и одуряюще пахло одновременно. Приправляла всё вездесущая мучная пыль. Печи были раскалены почти до дурноты, так что Катя постоянно поглядывала внутрь себя - как оно, не надо ли перерыв. А то после той кольчуги в ворожбу верилось, но... с оговорками. Особенно когда жар отводить было почти некуда.
На столах белела мука, шуршали корзины, кто-то звал кого-то через всю кухню, а кто-то непременно оказывался именно там, куда Катя собиралась поставить очередную миску. Не специально - просто именно хозяйка, которой полагалось приложить руку к каждому хлебу хоть как-то, в слаженную работу вписывалась как умела. 
А до того было другое. Полсотни ярких разноцветных лент - если не больше. Катя в какой-то момент сбилась со счёта - но в любом случае перебирала так, словно от оттенка каждой зависел урожай следующего года. А может и правда зависел, как знать. Настроение зависело точно, и пусть она не знала судьбу этих лент после дарения, но суть у них была - красоваться и радовать хоть на женщине, хоть на мужчине. А потом женщины принесли ещё и платье.
Красное. Яркое, праздничное, с холодной голубизной отделки и широких рукавов — такое, в котором совершенно невозможно было затеряться среди людей, даже если очень постараться. Не то, что Катя носила обычно, но она была уверена - смотреться будет хорошо.
Сейчас, разумеется, платье благоразумно оставалось далеко от муки, теста и печной золы.
Катя подтянула рукава рабочего платья выше локтей и снова вдавила ладони в тесто, чтобы оно получилось упругим и пышным.
Она складывала его к середине, поворачивала, снова надавливала основанием ладони. Работа была простая и почти успокаивающая. Хозяйке полагалось приложить руки к хлебу для Ламмаса - не постоять рядом для вида, а замесить, разделить, сформовать. Или хотя бы коснуться, если не умела ничего больше. Катя - умела.
На родине она, наверное, сделала бы иначе, но то на родине.
Каравай. Большой, круглый, тяжёлый - это было схоже. Но дома она непременно оставила бы тесто на украшения: косу по краю, листья, колосья. Может быть, птиц. Что-нибудь такое, чтобы уже по самому хлебу было понятно: это не будничная буханка, это праздник урожая, дома и достатка.
Здесь всё было проще.
Катя подтянула края очередного куска вниз, прокатила его по доске и получила аккуратный круглый хлеб. Никаких колосьев, птиц и узоров - гладкая поверхность, которая в печи потемнеет и возьмётся крепкой поджаристой коркой. Другой хлеб по виду, но всё равно - красивый, душистый, вкусный. Узоры русского каравая - это просто способ дополнительно сказать: глядите, праздник! Здесь? Сам хлеб был праздником, и другие символы, если подумать, были не нужны.
Она ещё раз провела ладонью по упругому боку, поправляя форму, и отставила его к остальным. Ровные круглые хлебы теснились на досках один возле другого, ожидая печи. Потянулась за новым шматом теста - и помедлила, заметив в кухне что-то новое, чужое.
Не настолько, впрочем, чужое, чтобы перестать работать. Пока Ниам отдавала должное кухне и её хозяйкам, Катя успела отделить нужный кусок, подвернуть край и только потом подняла глаза уже внимательнее. Тёмно-красное платье, широкий кожаный пояс, собранные в косы волосы - всё достаточно простое для Даннотара, уместное, и при этом сразу заметное. Ещё заметнее было, как изменилась улыбка, когда Ниам посмотрела на неё. Мягко, тонко, учтиво - идеальная обёртка для нового оскорбления. Так что Катя даже не слишком удивилась, услышав:
- И вам доброго утра, госпожа Бойд. Как приятно наконец видеть вас в Даннотаре.
"Госпожа Бойд. Наконец. Утро. Прелесть какая".
Нет, эта женщина вовсе не училась. И упорно принимала Катю за кого-то другого.
Катя согласно хмыкнула, не отрываясь от теста. В одном они с Ниам, пожалуй, могли согласиться: ей самой было очень приятно, наконец, видеть себя в Даннотаре. Она подтянула края теста к середине, повернула ком под ладонями и только тогда подняла взгляд на тень, от которой, ей казалось, стоило бы ожидать большего.
- Ниам, а вам самой ещё не надоело?
- Надоело что именно, госпожа Бойд? - спросила она мягко, без насмешки, будто вопрос и впрямь требовал уточнения, и скользнула взглядом по муке на столе, по тесту под руками Кати. - Приходить на кухню? Боюсь, нет. Здесь чудесно пахнет, женщины красивы, а меня уже однажды накормили орехами. Но вы, полагаю, спрашивали не о кухне?
Катя тихо рассмеялась.
- Ох, Ниам. Именно об этом.
И вернулась к хлебу. Значит, прямые намёки мы понимать не хотим. Ладно.
Ниам едва заметно улыбнулась.  Она неторопливо провела пальцем по краю стола, собрав с дерева немного муки, растёрла её между пальцами и посмотрела, как белая пыль исчезает на коже.
- Есть вещи, которые надоедают, госпожа Бойд, а есть те, что просто перестают занимать своё место. С ними бывает труднее. Человек привыкает к дому, к имени, к положению, даже к чужому сердцу и однажды начинает принимать привычку за право, хотя мир никогда не обещал хранить для нас то, что однажды оказалось нашим. - Ниам говорила негромко и учтиво,  в её голосе было почти сочувствие. - Наверное, потому мудрые люди и знают, когда следует вернуться туда, где их корни ещё помнят родную землю. Там всё проще: своё не приходится доказывать, а чужое - удерживать.
На губах Ниам сохранилась мягкая улыбка.
- Впрочем, это всего лишь моя слабость к порядку вещей. Я всегда находила печальным зрелищем человека, который слишком долго остаётся там, где его история уже закончилась.
Катя улыбнулась ей, прежде чем продолжить формовку.
- Так отвернитесь, Ниам. Не смотрите.
Улыбка Ниам не исчезла, лишь в глазах на краткий миг мелькнуло удовольствие.
- А ведь это и впрямь хороший совет, госпожа Бойд. Зачем смотреть в пустоту, когда можно пойти скрасить чьё-нибудь одиночество? - Ниам чуть склонила голову, словно всерьёз обдумывала открывшуюся перед нею возможность, и улыбка её сделалась задумчивой, почти мечтательной. - Ах, этот Ранульф… Совсем нехорошо оставлять мужчину одного накануне праздника. Одиночество, говорят, портит нрав. Нет-нет, не провожайте. Я помню дорогу до покоев.
Катя снова хмыкнула, не отвлекаясь от теста.
- Тогда поспешите. А то Райн ещё по делам сбежит.
Когда видение в красном вышло, перестав мешать готовиться к празднику, Катя ещё какое-то время думала о том, как странно порой быть ведьмой. Особенно когда у этой ведьмы оно вот так складывалось. Но превыше всего была скука. смешаная с недоумением. Да, на этот раз Ниам могла бы подобраться ближе к цели, едва ли зная сама, почему именно. Случайно. Разговор по медальону, затем то, что Райн не отвечал утром. Слова Джека. Увы для неё, после этого было ещё два других разговора, а до этого было ещё многое другое. И было ещё - главное. Увы для тени. Не то, что без этого всего она получила бы реакцию, какую хотела, но могло бы быть неприятнее.
"Помню дорогу до покоев, ха. Уверена, что помнишь. Слова могут не врать - в конце концов, мне ли не знать, что лучшая ложь именно такова, но вот верить в то, что подразумевается, или не верить - это уже моё дело".
Кто-то снова позвал кого-то от печей, за дальним столом засмеялись, мука поднялась коротким белым облачком. Мир не остановился ради красивой женщины, отправившейся скрашивать одиночество чужого мужа. Не след останавливаться и ей, тем более что такая работа думать не мешала вовсе, только помогала.
Катя положила ладони на следующий шмат теста и огладила, прицениваясь к кругляшу.
Ревновала ли она? Да. Отрицать было глупо. Ревновала - только не с той стороны, с какой, вероятно, хотелось бы госпоже Келли. Красива, знает, как смотреть, как вести приятную беседу. Вопрос, чего стоила эта ревность. Получалось - не слишком дорого.
Катя не собиралась даже перед собой делать вид, будто после венчания у Райна должны были отмереть глаза, желания и способность замечать красивых женщин, или должно пропасть удовольствие от приятной компании. Ха. Нет. Дело было в другом. В лице Ниам лицедеи определённо потеряли талант, но... но ведь даже по тому краткому видению во дворе, да и здесь сейчас было видно, что это - спланировано, создано. Может, за тем и крылось настоящее, но вот поди отличи, зная, как эта женщина может меняться. То есть, приятная компания - да, но цель ведь видна тоже. Просто, похоже, её не считали достаточной причиной отказаться от приятной компании. Пользовались тем, что Ниам предлагала, не принимая остального. Вот это немного кусалось. Впрочем, Катя могла это пережить, хоть такую игру и не слишком понимала.
И конечно, какая ведьма не хочет, чтобы всё было её, полностью. Но... она прошла долгий путь за этот месяц, и ревность склоняла зелёную голову перед простым фактом: она не могла и не собиралась заполнять собой полностью жизнь человека, которого угораздило на ней жениться. Мир для такого был слишком велик и сложен. И, по правде, она даже не могла осуждать других женщин просто за желание заполучить его себе. Вот методы - дело другое, это она осуждать могла и осуждала, Морвен свидетельница.

Но куда больше занимало другое. Катя никак не могла понять, как же рассуждает Ниам. Вчера она думала о Басманове, который, зная, что она - ведьма поганая, - ограбил и надеялся спокойно сбежать. Сегодня почти так же приходилось думать о тени, которая словно полностью упускала то, чем Катя является - пусть это и не скрывалось нисколько.
Просто по виду? Да, просто чудная цель из неё, удобная. Чужеземка. Жена, слишком часто отсутствующая рядом с мужем. Женщина, которой можно напомнить про дом, где она появилась недавно, про имя, полученное от мужа, про место возле него, которое теоретически может занять другая. И Катя легко признавала, что ей очень важно принятие, только... только вот оно у неё было. Даже суд этот - крестьяне пришли с уважением к той, кого выбрал и привёл к ним лэрд. Люди её принимали, со всеми странностями. Клан её принимал. Что ей Ниам рядом с этим?
Как бы там ни было, даже просто женщина могла бы тут разозлиться всерьёз - и магия порой вовсе не нужна, чтобы сделать чужую жизнь, даже жизнь тени, очень неудобной. Особенно там, где тень вроде как прячется от неприятных людей. Было бы желание, были бы средства и время. Ведьма, такая, как Катя? У неё выбор средств доставки неприятностей был ещё шире.
Получалось, что жертва из Кати - поганая, очень неудобная. И это даже если не считать того, что "история закончилась" у женщины, которая носит наследника лэрда, что было вовсе уж странно. И если смысл был именно в этом, то как, интересно, Ниам представляла себе эту замену?
И тогда возникал занимательный вопрос.
Ниам что, вовсе дура?
Впору было задумываться, действительно ли за Ниам гнались и действительно ли она пряталась. Потому что если да, то выбранный ею способ вести себя в чужом замке выглядел удивительно плохо совместимым с инстинктом самосохранения. 
Хм. Может быть, стоило всё-таки взглянуть на жизнь Ниам пристальнее. Магия не показывала мотивов. Зато прошлое показывала прекрасно. Особенно прошлое тех, кто сам подходил достаточно близко, чтобы оставить след. А жизнь Ниам до Даннотара с каждой встречей выглядела всё интереснее.
"Но допустим, что Ниам знает обо мне достаточно, но почему-то не верит, что я могу ответить. Это возможно, хотя два таких человека подряд - уже как-то даже обидно. Не настолько же я размякла. Впрочем, не важно. Итак, допустим".
При таком допущении получалось, что Ниам хотела, чтобы Катя пошла смотреть. Сомнение, почти прямые слова, которые по-хорошему стоили оплеухи и драных кос. Хм. Даже без этого допущения, возможно, Ниам хотела, чтобы Катя пошла смотреть. Обычная женщина нашла бы повод уйти с кухни по важному делу, прошла бы коридором, другим, потом проверила бы двери покоев - закрыты ли. Поговорила бы со служанками, узнала о том, что лэрд приятно проводит время с ирландкой. Ведьма взяла бы зеркальце и узнала бы то же самое - подробнее. Крючок, за которым потянется другое. Да, секс бы не нашёлся, но другое топливо - вполне. Райн сам об этом говорил. И тогда, шаг за шагом, сомнения будут расти, множиться...
На этом Катя вернулась к мысли о том, что Ниам дура, потому что разрушает место, где прячется, и раздражает его хозяйку, и поняла, что ходит по кругу.
"Или где она якобы прячется. Хотя, по правде, прочие пираты не выглядели людьми, способными на настолько сложные планы. Хм. И всё же возможно, Ниам рассчитывает на что-то иное, чего я пока не вижу. А значит, стоит выяснить, на что именно".
Но всё же план ирландки, если подумать, был неплох - если забыть про то, что он был чреват многими проблемами. И то, что о части их Ниам могла не знать - дела не меняло. Не знать - могла. Не подозревать или даже не задуматься - едва ли.
Беда была в другом: Ниам ошибалась в самом главном. Да, если бы речь шла просто о ситуации, в которой Кате требовалось бы верить или Райну, или Ниам, а она не верила бы никому или верила обоим - она бы сомневалась. Смотрела бы. Особенно если бы сомневалась в себе, что - Катя признавала - у неё случалось.
Беда в том, что Ниам она не верила ни на грош. А Райну - верила. Вот просто так.
И не собиралась ни брать зеркало, ни тянуться через ползамка к своей крови, чтобы подсмотреть, на случай, если Ниам и правда хватит дурости подняться в их покои, где Райн занят бумагами. И если Ниам и правда такая дура, какой кажется - пусть это падёт на её же голову. А из своей Катя её пока выбросила - были вещи поважнее: ровно ли поднялось тесто, хватит ли муки до конца, не перепутали ли где-нибудь корзины и как в итоге распределять ленты. Думалось о людях, которые завтра будут смеяться, есть, пить и праздновать вместе.
Она ещё раз пригладила будущий хлеб и отставила его к остальным. Будет круглый, пышный и красивый, помнящий её руки.
Следующий шмат теста лёг под ладони мягко и послушно. Подтянуть края, повернуть, округлить. Один хлеб, другой, третий. К вечеру они станут тёмными, румяными, с крепкой корочкой, и весь замок будет пахнуть свежей выпечкой. Домом, уютным теплом этим. Праздником и радостью.
Да, может, традиции местные были ещё не вполне "нашими". Но с каждым значимым днём они будут становиться ближе, с каждым годом - привычнее, пока она не перестанет думать, почему что-то, зачем именно так. И вот тогда она, может, вспомнит, как путала "ваше" и "наше", тихо рассмеётся сама с собой и только покачает головой в ответ на удивлённый взгляд мужа.
Впрочем, долго предаваться мыслям о будущем не получилось. Прошло от силы минут двадцать, как дверь на кухню хлопнула с той звонкой радостью, которая означает нетерпение и новости. Развлечение, каких всегда не хватает в прибрежном замке. Так что Катя подняла голову вместе со всеми.
И верно. Горничная, влетевшая вихрем в кухню, вся так и сияла предвкушением хорошей сплетни.
- Ой, девочки! Что было-то!... Иду по коридору мимо покоев лэрда, а там... ой, бантиэрна, вас лэрд зовёт! И вот, иду я мимо, а там такое! - Она округлила глаза. - Лэрд за шкиботину эту пришлую выносит! Из покоев! И глаза такие белые-белые! У лэрда-то!
Сначала Катя даже не поверила толком. Ниам действительно пошла, вошла - и злость, жгучая, яркая вспыхнула мгновенно, почти прежде мысли. Ирландка не просто красиво бросила через плечо про дорогу до покоев, не оставила очередную наживку и исчезла довольная собой. Взяла и пошла. В покои. В их покои. Вошла, разозлила Райна вот до такого. А ведь он работал... Это было уже не про ревность. Точнее - не про ту ревность. Совсем другое, глубже. Не просто женщина, которая хотела себе крепкий замок и красивого сильного лэрда. Не намёки, не ревность, не игра. Покои были внутренним домом внутри Даннотара. А значит, Ниам только что стала проблемой совсем другого порядка. Райн решил её выносом за шкирку, а она? Хм-м. Что ж. Ла-адно. А ведь только что думала, что Ниам, может, не дура.
За шкирку.
И тут Катя поняла, что смотрит на сияющее лицо горничной, взахлёб рассказывавшей кухаркам в деталях, как Ниам висела, какие глаза у неё были, как цеплялась за руку лэрда, как нашкодивший котёнок. Смотрит и спокойно улыбается. А поняв - тщательно отряхнула руки от муки, опустила рукава.
- Вот ведь. Раз уж лэрд зовёт, пойду посмотрю, что там сотворилось. Бог вам в помощь!
"Кажется, зря советовала поспешить".
А пока уходила, услышала краем уха негромкое и сочувственное, дескать, сильно лэрда разозлили, верно, что аж жену зовёт, чтоб успокоила.