Демон исчез, стоило только моргнуть. Катенька закрыла шкатулки и присела у столика, расплетая косу. За окном вечерело, и в комнате сами собой вспыхнули свечи. Дома окна в этот час пылали бы золотом, но здесь, в Англии, сумрак царил даже днём, а к вечеру просто темнел, густел наливаясь тенями. Дома... Понадобилось несколько лет, чтобы Катенька осознала, что такое настоящий дом. Тот, в котором не надо каждый раз наново зашёптывать двери-косяки, окна-подоконники, полы, гобелены и покрывала. Который грустит, когда ты уезжаешь навсегда, и засыпает, чтобы потом проснуться в новом месте. Дом - это колдунья, и колдунья - это дом, который вокруг неё, который она признаёт своим, и который признаёт её. Столько лет, чтобы дойти до такой простой вещи. Столько лет для других вещей. Слишком много лет надо, слишком мало их отпущено смертным.
Визит Раума был странен донельзя. Весь этот длинный разговор Катенька отжимала из мокрого белья монологов воду, вставляла в реплики подначки, которые должны, обязаны были сработать, заставить себялюбивого демона, больше всего на свете обожающего кичиться своим умом и знаниями, сорваться и хоть что-то рассказать. Делала поправки на то, что просить о чём-то человека - до дрожи и скрежета зубового противно демонической натуре. На то, что признаваться в незнании ему - хуже чем просвиркой подавиться.
Последние реплики - они должны грызть Раума изнутри тем, что он чего-то не знает. Тем, что человек знает что-то, чего не понимает он. Помножить на самовлюблённость - и он не должен был удержаться от торга знанием за знание. В этом, насколько узнала Катенька, была вся суть этого князя демонов. И всё же - он просто взял и ушёл. Точнее, ответил очередным монологом, в котором не было даже тех крупиц, что встречались раньше. И ушёл, не получив, по сути, ничего. И не отдав - так же ничего.
Просто из-за того, что это противно? Это Раум-то, хладнокровный и рассудительный - не сделал чего-то для собственного спасения просто потому, что противно?
И... а почему противно? Разговор был странен донельзя ещё и потому, что слишком походил на обычные отношения демона с его ведьмой.
"Обычная ли я ведьма? Обычные ли у нас отношения?"
Катенька убрала из песни всё лишнее и покачала головой. Обычная или нет, а демон рисковал. Так злить её, в её собственном доме? В её доме? В ней? Она могла бы сделать жизнь Раума не слишком приятной, хотя бы временно. Да, до этого не дошло, потому что до того были годы и годы других визитов, но почему сейчас - так? И почему так странно? Словно реакции, действия и тон противоречат друг другу и самой ситуации? Почему так, что оно не решает ничего из того, что якобы - а Раум никогда не врал прямо - надо решить? Даже мелочей, если подумать, было не две, а три.
Мысленное возвращение к диалогу ничего не давало, и Катенька недовольно повела плечами. Сегодня определённо был день непонимания и невезения.
"Хоть на канун святого Иоанна списывай. Сегодня истончаются границы между мирами, может, ему в голову ударило, как водка. Но в следующий раз за такое я определённо буду гонять его веником. Потому что прялку - жалко".
В этих мыслях тоже не было ни проку, ни толку, и Катенька выгнала их из головы. Были дела поважнее, дела подконтрольные, простые и надёжные. Тем более что и темнота за окном как раз стала ночной, непроглядной.
Катенька выпрямилась перед зеркалом, отбросив назад распущенные волосы, и свечи погасли, оставив только небольшой канделябр. Три огонька танцевали в амальгаме, и Ро заинтересованно подскочил ближе, поглядывая то на своё отражение, то на Катеньку. Та кивнула:
- Пора отыскать, что потеряно.
- Ввер-рнуть! - Ро плеснул крыльями, щёлкнул клювом. - Моё гнездо!
- Твоё, друг мой, - согласилась Катенька, ведя пальцем по зеркальной оправе. - Что же. Зеркало видит всё, зеркало знает всё, свет дорогу покажет, свет путь откроет, тропу проложит, где бусы мои потерялись, бусы ношеные, бусы любые, жемчуга славного, в речке добытого. Ворон далеко летит, ворон далеко видит, а свет путь кажет...
Слова лились сами, да они были и не важны. Важным было касание бусин шеи, пристук замочка, на который замкнул их тогда Никита Кириллович. Важным было то, что Катенька носила эти бусы, помнила их, знала их, и спрятать их от неё было не так-то легко. Да и зачем? Раум таскал драгоценности, но просто потому, что такова была его природа, а не чтобы она чего-то лишилась. Значит?..
Ро каркнул, и зеркало пошло рябью, потом очистилось, и в нём возникла узкая тесная гардеробная, куда едва влезали кровать и шкафчик, на котором среди россыпи личных вещей стояла шкатулка. Катенька знала - не верила, а знала, словно ей это сказали, что гардеробная в Уайтхолле отведена фрейлине по имени Отем Уэстморленд, которая отныне была связана с ней самой волей Раума.
В той же шкатулке нашлось и одно из колец, а вот лента... Эту лошадь Катенька никогда не видела, но была совершенно уверена, что малахит на ленте ей не идёт. Совершенно не в каурую масть. Ленты - должны подчёркивать белизну, а не коричневость. Но важнее было то, что стояла лошадь на шотландском подворье, куда её так вежливо приглашал скоттский угол квадрата, и принадлежала рыжему детине с бородой в косичках, которого Катенька мельком видела в тюрьме. Ещё один повод заглянуть, поданый с неподражаемой демонической издёвкой? Возможно. Но потом. Катенька уже решила, что сначала отправит птичек туда, где водятся оккультные предметы, и посмотрит, что за урожай они принесут. Ни на что толковое она не рассчитывала, но и игнорировать возможность не следовало тоже. Нужно было только аккуратно сформулировать вопрос, чтобы и пользу получить, и лишнего внимания не привлечь. И здесь мысли снова возвращались к Рауму и его странностям.
Зеркало. Нечто, что демон не может ни увидеть, ни взять. Первое, что приходило на ум - предметы, чуждые демонской натуре, противные ей. Ангельские предметы? Возможно. Тем более что астролог, впутавший её во всё это, насколько знала Катенька, увлекался именно енохианской магией. Только ли? Возможно, ещё старые культы, ещё до иудеев. Старая магия, которая их защищает. Менее вероятно, но тоже возможно. Да, пожалуй, для начала именно так.
"Именно так".
Последние речитативы принесли ещё один сюрприз. Вторая лента и второй перстень - или первые лента и перстень? - оказались в седельной сумке Оливера Лейси, угла, которого Катенька раньше не видела. Лежали себе на дне седельной сумы в углу безликой комнатки. Один угол, второй, и фрейлина - явно неспроста. Раум, зная, что она будет искать пропажу, явно привлекал внимание к остальным, давая шанс их найти, но даже это было странно. Не тем, что издевательски, но: к шотландцам Катеньку уже приглашали, и демон не мог этого не знать. Лейси она нашла бы и так, потому что были любопытны и он сам, и его семья. Но как в это вписывалась фрейлина? Возможно, никак, а возможно она была самым важным намёком - на фоне очевидности двух других. Узнать это можно было только одним способом, но... как?
Оставив и этот вопрос на потом, Катенька задала зеркалу новый вопрос, и из амальгамы проявились лицо, а потом и грудь Оливера Лейси. Юноша лежал на кровати, закинув руки за голову, и мрачно смотрел в потолок. То есть, прямо в её, Катеньки, глаза. Первой мыслью было: "какой симпатичный мальчик, жаль, что такой злой". Сурово сжатые губы, складки у рта - или жизнь не баловала сына любителя сделок, или, как часто Катенька видела подобное в сибирских городках и глухих сёлах - он сам не баловал жизнь. Жаль. С такими часто бывало сложно.
Ро каркнул, щипнул её за мочку уха, и Катенька отсутствующе кивнула:
- И правда, ворон как настоящий. Но ты, друг мой, конечно, лучше.
С татуировкой чёрной птицы, раскинувшейся от плеча до плеча, было что-то не так. Края зеркала туманились, но амальгама - итальянская, безупречная - позволяла увидеть достаточно. Рисунок был совершенно новым - юноша был слишком молод, и иначе татуировку приходилось бы постоянно подновлять, линии бы расплывались. Это - пусть. Катенька помнила перья на руках шотландского лэрда. От этого всего тянуло старыми богами, которые, как она слышала, поднимали голову в Ирландии. Культ? Просто новая мода? Возможно, оно было распространено больше, чем ей казалось, хотя совпадение стоило запомнить. Но главное - вот эти оспины. Жалея, что видит это всё только в зеркале, а не наяву, Катенька прищурилась, пытаясь понять, что её царапнуло.
"Ах, действительно".
Не помяни Раум сделку Лейси с Бездной, не будь сама Катенька ведьмой, она могла бы и не заметить. Оспины портили почти всех - ничего особенного. Но эти оспины, которые прикрыли татуировкой? Природа не любит такой точности, не любит таких совпадений. А здесь отметины располагались так, как оставила бы их атамом сама Катенька. Если бы, конечно, у неё было желание работать с молодым Лейси так грубо.
Она нахмурилась, поглаживая Ро по голове. Догадки, догадки. Совпадения и симметрии, а уверенности как не было, так и нет. Для уверенности хорошо было бы повстречать этого Оливера во плоти. Увидеть, оценить. Узнать точно хоть что-то, а не просто гадать, что уже надоело как слепой лошади мельничное колесо.
"Послать к нему Ро?"
Дух долетел бы за ночь, дух позволил бы смотреть его глазами и понимать куда больше, но...
- Опасно, - задумчиво проговорила Катенька. - Каша заваривается и здесь, и эта каша - не из пшена, а из какой-то гадости. День-два оставаться без тебя, друг мой, мне не хочется, особенно по такому мелкому поводу. К тому же в лесах и полях, над которыми ты полетишь, встречаются рыцари святого Михаила, которые могут удивиться тому, что ворон летает по ночам. Не каркай, не каркай, не убеждай в своей скрытности, что ни один михаилит не увидит чёрного ворона в ночи. Не стоит оно того, потому что именно сейчас именно такая уверенность снова ничего не даёт. Хватит и догадки. Так что останемся мы пока вместе - да, я тоже очень рада, солнышко моё чёрное. Есть, конечно, и другие способы...
Другие способы именно сейчас не нравились ещё больше, и Катенька отложила их тоже, гася нетерпение касанием чёрных перьев.
Провела ладонью по гладкому стеклу, стирая образ Оливера Лейси, поднялась, потягиваясь - и застыла, улыбаясь: внизу глухо хлопнула дверь, плеснули голоса слуг, которые легко перекрыл баритон Никиты Кирилловича. Долго же продержали его беседы со шпионами государя Ивана IV, прозванного Грозным.

25 июня 1535 г. Лондон.

Проснулась Катенька в благостном настроении, и даже память о странном вчерашнем дне его не портила.
В отличие от вчера, на события смотрелось словно со стороны, спокойнее, планы постепенно собирались воедино, разлетались птичками в поисках енохианских и древних артефактов в надежде, что даже такая редкая сесть может принести улов.
Ну а если нет, всегда оставались Лейси с их сделкой и лазейками, и шотландцы с их приглашением. Лэрд, все же, не оторвал тогда рукава и готов был говорить.
Что же, сегодня Катенька готова была слушать. Она все так же ничего не знала точно, но подозревала достаточно, чтобы надеяться: рано или поздно эти догадки и подозрения, недоговорки и пустоты станут знанием. А пока что стоило завтракать и ждать - и Катенька сначала завтракала, а потом ждала. И ждала. И ждала. Первые вести пришли только к полудню, а потом текли тонкой струйкой аж до трёх пополудни.
Ещё часа два Катенька терпеливо, с помошью Раума, способного даже на бумаге отличить слюду от драгоценности, перебирала списки артефактов, которые торговцы готовы были продать. Перебирала, составляла списки по категориями, по мастеру, по цене, по назначению, по происхождению. Нудная, но привычная работа купеческой жены. Интересовало её то, что ни в одну категорию не лезло. Вещи уникальные, штучные. На остальное не стоило и смотреть.
Проплывали перед глазами глаза Ра, глазные зеркала, диски такие и диски сякие, планшеты, печати и перстни. Бесполезное, полезное, очень полезное, но - когда списки закончились, вне аккуратно разлинованных страниц не осталось ничего.
Катенька прикусила губу, разглядывая это ничего, потом кивнула. Что ж, этот вариант пока исчерпан, и результат скорее ожидаем. Не того полёта из неё птица, чтобы интересовать серьёзным и уникальным. Не стать ворону жар-птицей, если ему не помогут. Да, оставались и иные способы, но... они могли подождать до вечера.
Катенька поднялась и дом скрипнул половинцей, призывая Анису с нарядом и украшениями. Пора была нанести визит шотландцам и договориться... ну хотя бы о строительстве бани. А если нет - что ж, всегда оставались Лейси с их весьма любопытными тайнами. От визита же к шотландцам Катенька не теряла ничего. Кроме, возможно, рукава летника.

Ворота шотландского посольства ковал мастер. Чертополох красиво переплетался, собираясь в единый слитный узор, и, в отличие от обычного чертополоха защитить мог только что от особенно глупого вора. Если бы мастер действительно знал, что делает - если бы над кузнецом стояла Катенька, то ни одна ведьма, ни одна нечисть без ведома хозяина к ним даже не подошла бы. А так - ведьма в сопровождении Анисы неторопливо подошла к воротам и оглядела обоих стражей - статных, плечистых, в сине-зелёных тартанах.
Не дожидаясь обыденного "Чего тебе надобно, миссис?" от уже открывшего рот стража, Катенька едва заметно наклонила голову:
- Миссис Волкофф. Приглашение лэрда Дайега.
Страж рот закрыл, потом открыл снова, выдав поток нечленораздельных звуков в глубину раскинувшегося за воротами сада. Катенька благожелательно кивнула и сложила руки на груди. Если вчерашний день прошёл под знаком непонимания, то сегодняшний пел ожиданием, тягуче и жалобно. Впрочем, тут долго ждать не пришлось. Лэрд появился, не прошло и двух минут - и выглядел ровно как полагается выглядеть шотландскому лэрду: высокий, благородный, одетый не с блеском, но с несомненным вкусом. И ещё, в отличие от коваля ворот, тунику вышивал кто-то и любящий, и знающий. А ещё здесь, в отличие от тюрьмы, от лэрда веяло чем-то совсем иным, новым. Нет, опасность оставалась, и то, что крылось под ней тоже, но... но в любом случае, тщательно собранные красивые образы Катенька очень одобряла.
— Госпожа, — и голос Дайега прозвучал подобающе: чисто и звучно, перекрывая шум улицы. — Мое гостеприимство сегодня явно проиграло битву с лондонским небом, раз вам пришлось ждать у порога. Мои глубочайшие извинения.
Говоря, он подходил ближе, остановившись как раз на границе, за которой Катеньке полагалось чувствовать себя неловко. Опасаться. Остановился, перекинул через руку полотно тяжёлой клетчатой шерсти.
Катенька снова наклонила голову - так низко, как позволяла кика. То есть, не очень глубоко. Достаточно, чтобы заодно получше присмотреться к перьям, уходившим под закатанные рукава. Сейчас Катенька видела, что они походили на татуировку Оливера Лейси, но и отличались тоже. У Дайега перья закручивались спиралями, создавая затейливые орнаменты, а у Оливера рисунок был подрбным, но простым. Ворона как есть, против вороны сказочной.
— Позвольте представиться должным образом, раз обстоятельства в прошлый раз были столь... специфичны, - продолжал Дайег. - Райн Бойд, лэрд Портенкросс.
Катенька запомнила новое имя, запомнила заодно, что надо узнать разницу. Этот мужчина определённо был очень опасен - уж слишком много всего в нём крылось. Две встречи - разные, а человек, несомненно, один.
Словно услышав мысли, лэрд Райн глянул Катеньке прямо в глаза.
— Я прошу у вас прощения, госпожа Катриона, за свое поведение в Ньюгейте, —  говорил он тихо, но уверенно, закрепляя впечатление, что Катенька понимала и одобряла. И всё это было истинным. И сейчас, и тогда, и, вероятно, другие лэрды Райны в будущем. — То, что вы видели там — грубость, маски и площадная брань — было недостойно ни моего звания, ни вашего присутствия. Тюрьма — дурное место, оно заставляет людей надевать личины, которые им не по размеру. Надеюсь, вы найдете в себе великодушие списать мою несдержанность на избыток забот и дурной нрав английских застенков.
Это Катенька понимала лучше, чем, вероятно, поверил бы лэрд. Понимала, и - снова - одобряла.
- Разумеется, лэрд Райн Бойдович, - благожелательно - и совершенно искренне - проговорила Катенька, кладя ладонь на предложенную руку, накрытую тартаном, - я принимать извинения и понимать. Ох, я бывать там время от времени, во спасение душ, но это есть тяжело. Конечно, я - слабая женщина, и не могу представлять, как этот влиять мужчин... весь этот шум, весь этот агрессий и кровь.
— Могу ли я пригласить вас в сад? — Райн едва заметно улыбнулся, тоже, снова - искренне. — Нас ждут цветы, вино и, смею надеяться, общество куда более приятное, чем эти головорезы на воротах. Квадрат почти собран, госпожа. Не хватает только вашего света. И… Бойдович? Боюсь, вы неправильно услышали фамилию.  Мой отец, старина Роберт, перекрестился бы обеими руками, услышь он такое обращение. Клянусь всеми костями Портенкросса, Бойды куда древнее большинства этих лондонских гербов, которые еще пахнут свежей краской и купеческим потом.
Он подался вперед, и в его голосе зазвучала, как показалось Катеньке та гордость, которую не вытравить ни притворстом, ни учёбой. Гордость глубокая, природная.
— Мы — Бойды. Это имя ковалось в те времена, когда люди еще понимали язык ветра. Говорят, наш род пошел от человека по имени Бойд, что на языке бриттов означало «беловолосый». Но не обманывайтесь этим цветом, госпожа Катриона. Мы всегда были как  прибрежный терновник: снаружи — белые цветы, а внутри — шипы, способные распороть волчью шкуру. Мы держали эти берега, когда викинги пытались превратить их в свои пастбища, и научили их, что шотландский гранит переваривается крайне плохо. Наш девиз — «Confido», «Верю». Но верю я не в милость королей, а в твердость своей руки и верность тех, кто носит со мной один тартан. Впрочем… — Райн лукаво прищурился. — Продолжайте называть меня как вам угодно, хоть Бойдовичем, хоть лешим из вереска. Главное — делайте это так же мелодично. Это чертовски помогает забыть о вони Темзы.
Это всё тоже пришлось запомнить - на будущее. Потому что всё это было очень полезно. Фамилия, переиначенная на русский лад задела - и задела хорошо. Это тоже было полезно, и Катенька позволила вести себя дальше, в глубину сада. Следом неслышно скользила по дорожке Аниса.
- Скажите, лэрд Бойдович, - заговорила Катенька, когда они двинулись через сад к остальным углам квадрата. Слова Дайега-Райна означали, что и Оливер Лейси тоже здесь. Оливер Лейси с его похожей, но отличной татуировкой. - А эти перья - это традиция Шотландии? Интересно. Моя Аниса, - короткой кивок на тень за спиной, - рассказывать, что ей рассказывать подруга, а той рассказывать другая подруга, что у Оливера Лейси почти такие же. Но ведь оно - не из Шотландии?
Говорить такое было рискованно, и где-то там Ро раскаркался от отсутствия души, но без риска и вкусную кашу не сваришь. Всегда нужен какой-то первый шаг, и Катенька готова была признать, что знает больше, чем полагается простой купчихе. Или даже - может узнавать.  Оставалось посмотреть, какой вывод сделает лэрд.
Шотландец легко, почти беззаботно пожал плечами.
— Мои татуировки - это не просто прихоть скучающего горца и не метка портового кабака. Это — моя кожаная летопись. И чернила здесь замешаны на благодарности и крови. Эти перья — дань моей мачехе. Она не просто заменила мне мать, она вложила мне в руку сталь и научила смотреть в глаза тьме, не моргая.
Его голос стал глухим, как рокот прибоя в пещере.
— Вы спрашивали про традиции... Правда в том, что я — половина целого. У меня был брат-близнец, Эван. Мое зеркальное отражение, моя вторая точка опоры. Мы должны были стать двумя клинками одного рода, но Ковен решил иначе. Эти татуировки — попытка заделать брешь, прикрыть нарисованным оперением то место, где вырвали кусок моей души.
Катенька мысленно поморщилась. Ковены, действительно, гадили, как могли, а в данном случае их тень ложилась и на неё тоже, что могло быть... опасно. Особенно если лэрд не делал различий. Но в любом случае, ход был уже сделан.
Райн меж тем горько усмехнулся, переводя взгляд на открытое предплечье.
— В наших горах ворон — не просто птица, доедающая падаль. Это вестник Бадб. Богини войны. Перья ворона — это символика перехода, знак того, что воин уже не принадлежит себе, он — инструмент высшей воли, жатва, которая всегда готова. Моя мачеха знает это лучше многих. Она пометила меня знаками, чтобы я мог входить в туман и возвращаться, пока другие теряют там разум и имена.
Он вдруг резко сменил тон, и в его глазах снова вспыхнуло лукавство, словно он пытался стряхнуть с плеч тяжесть воспоминаний.
— Этот щенок, Оливер Лейси. Признаться, госпожа, я еще не успел его раздеть, чтобы проверить, не начертал ли рок на его тощей заднице какой-нибудь причудливый сигил.
- Вы хотеть его раздевать? - Спросила Катенька почти зачарованно, пытаясь вспомнить, слышала ли она хоть что-то похожее про шотландские традиции. - Но простите, лэрд Бойд. Я не знаю о вашем брате и я жаль, что мой вопрос вызывает такую горькую память. Но я не понимать. Ковен? Это как клан?
Райн не просто шел — он вел ее, словно оберегая драгоценную вазу от невидимых сквозняков.
— Оставьте «лэрдов» для заносчивых индюков в эдинбургских гостиных, госпожа, — произнес он. — Для вас я просто Райн. В этом имени меньше пафоса, зато оно куда лучше ложится на слух, когда мы гуляем среди этих благословенных кущ. Поверьте, лэрд Бойд звучит так, будто я вот-вот собираюсь потребовать с вас налог на овец, а я, признаться, в этот час настроен на куда более возвышенные материи.
Он сорвал небольшую веточку жасмина и, ловким, почти фокусническим жестом, протянул ее Катерине, сопроводив это обезоруживающей улыбкой.
— А что до нашего юного оборвыша, Оливера… — Райн на мгновение прищурился, глядя на то, как солнечный зайчик играет на стенах самшитового лабиринта. — Видите ли, моё желание его раздеть продиктовано отнюдь не порочным любопытством, а заботой о вашем и моем благополучии. Во-первых, на подобных бедолагах потница и следы чумных поветрий расцветают быстрее, чем розы в этом саду. Мне бы не хотелось, чтобы наше знакомство закончилось визитом угрюмого лекаря с ланцетом. Во-вторых, вши и блохи —народ на редкость общительный и беспардонный — они не побрезгуют сменить его английский наряд на тартаны моих молодцов.
Он сделал паузу, и взгляд стал на мгновение глубже, серьезнее.
— Но признаюсь, — прошептал он, склонившись чуть ближе к ее уху, можно было почувствовать тонкий запах кожи и едва уловимый аромат горьких трав, — ваш рассказ о вороне на груди этого тощего паренька… Это меня интригует до дрожи в пальцах. И эта дрожь отдает Ковеном.  Ковен — это тайное братство, улей, где вместо меда — знания, от которых у обычного смертного может пойти кругом голова. Это союз ведьм и магов, скрепленный не родством, а волей и служением силам, что старше самих гор. Это стая, которая охотится в сумерках и хранит ключи от дверей, которые лучше не открывать без нужды. Ковен дает силу, но берет плату, о которой в приличном обществе не говорят вслух.
"В неприличном тоже стараются не говорить, потому что надеются, что уж им-то платить не придётся".
- Какой ужас, - совершенно искренне и безмятежно заметила Катенька, незаметно принюхиваясь. Вереск, можжевельник. Чабрец. - Как радуюсь, что росла в Руси, где нет ничего похожего.
"Повезло. И в этом, и в том, что этот Райн - не дурак. Дважды не дурак".
- Да, - в тон и словам, и мыслям согласился Райн. - Вам очень повезло.
Впрочем, Катенька допускала, что даже окажись иначе, они всё так же гуляли бы, до тех пор, пока она была бы полезной хотя бы потенциально. А возможно, разницы и вовсе никакой не было, что тоже наводило на интересные мысли. Но и они, кажется, откладывались на будущее. А пока что - пока что, кажется, понимание возникло, и этого должно было хватить. До поры. Просто за него пришлось заплатить - и Катенька проследит, чтобы не прогореть, когда наступит рассчёт.

Некоторое время они шли молча. Катеньку тишина не смущала, тем более что Райн заодно оказался хорошим молчуном, а сад был действительно красив. Не настолько велик, чтобы лэрд мог вести её по прямой к особняку столько времени, достаточно велик, чтобы окружной путь оказался настолько долгим, насколько нужно. Катенька плыла по травке, опираясь на руку шотландцам, нюхала жасмин. Потом заговорила, легко, без вопроса.
- Там, в тюрьме. Вы говорите о квадрате, астрологе, зеркале. Просили прийти.
И лэрд Бойд рассказал. Рассказал о Джоне Ди - которого Катенька с удовольствием бы повидала, потому что ночное зеркало, когда она, не удержавшись, попросила показать астролога, показало нечто с отсутствием глаз. Рассказал о схеме и даже выдал листок с зарисовкой - на что Катенька смогла только покачать головой, аккуратно, чтобы не сбить кику. Ей это всё - пока что! - не говорило совершенно ничего, но запомнила она всё, а листок аккуратно убрала в кошель Аниса. Как там говорил Раум? Стёртый смысл, ничто, отсутствие? С астрологом совершенно определённо стоило повидаться. Возможно, схема ничего не говорит, потому что на неё надо смотреть совершенно иначе. Как? Ещё один вопрос на потом. Список таких вопросов становился неприлично длинным, но приходилось терпеть.
Поведал Райн и о зеркале, и Катенька кивнула. Наконец-то хоть что-то совпало, хоть что-то сложилось и обрело форму! В её листах, принесённых птичками, не было ничего даже отдалённо похожего, но с таким описанием искать было значительно проще. Если ты знаешь такое - ты приобретаешь вес в глазах продавца. Становишься привлекательнее. Идея играть роль приманки Катеньку не очень радовала - Никита Кириллович не одобрил бы - но если не останется других вариантов? Об этом стоило подумать. Распустить слухи там, где нужно, нашептать то, что нужно... особенно если Ловец снов, как говорил Райн, собирается пробежаться по своим источникам. Разумно. Возможно, через него и слухи дойдут лучше, если до этого дойдёт.
В резонансы и исчезновение поверить было сложнее. Нет, то, что говорил Райн, перекликалось с тем, что говорил Раум, и перекликалось весьма неприятно, но Катенька была почти уверена, что почувствовала бы такое до того, как её поймал за рукав шотландский лэрд. Почти. Недостаточно, чтобы проигнорировать, слишком абстрактно, чтобы проверить. Над этим, определённо, стоило подумать, пошептать вокруг, если уж прямо не получается. В конце концов, в отличие от демона, незнание для смертных было делом обычным, и они как-то с этим справлялись. Обычно или необычно. Исчезать или там истаивать Катенька не собиралась.
Но и эта мысль осталась на потом, потому что Райн заговорил о Лейси. Генеалогия и легенды, которые вызывали острое желание познакомиться с отцом и мачехой мистера Оливера поближе - но для начала на расстоянии. Возможно, и с матерью тоже, но здесь всё было немного сложнее. Но мачеха? Её род выглядел до крайности интересным, и неправильная татуировка в сочетании со словами Раума распространяла эту интересность на всё семейство. А всё, что выбивалось из групп, таблиц и нормы, внимания заслуживало уже просто потому, что выбивалось.
Катенька слушала, запоминала, безмятежно кивала и радовалась пению птиц и шороху листвы. А когда Райн замолчал, подхватила, собрав варианты и способы в три слова:
- Джон Ди. Зеркало. Лейси.
- Ди, - согласился Райн. – Уолсингем сказал, будто астролог нынче разве что слюни пускать способен. Но… Знаете, мой отец – магистр михаилитов, он не разрешает трогать всякое сомнительно-магическое руками. Но что делать, если порой приходится?
Катенька благостно наклонила кику, мысленно морщась. Трогать то, что она видела в зеркале, не хотелось. Самой - точно нет. Ро - возможно, но крайне осторожно, а лучше обойтись и без этого. Но она готова была посмотреть, как астролога, вопреки очень разумным советам отца, трогает Райн.
Райн вдруг остановился, и уголок его рта дернулся в  самой двусмысленной усмешке, которая могла означать и высшую степень расположения, и готовность всадить дирк под ребро. Он медленно запустил пальцы в рукав поясе, расшитом серебром, и извлек оттуда тонкую шелковую ленту. Очень знакомую. Куда больше подходящую к её, Катеньке, шкатулкам, а не к этим грубым, мозолистым пальцам.
— Ваша потеря, миледи?  — поинтересовался он. — Сдается мне, сей лоскут шелка возомнил себя знаменем и решил возглавить арьергард нашего доблестного Хэмиша. Пришлось лично идти на приступ конского хвоста, рискуя честью и чистотой перчаток. Хэмиш, конечно, парень видный, но я и представить не мог, что ваши симпатии к его скакуну зашли так далеко, что вы решили украсить его тылы своими цветами. Признаться, на долю секунды — на самую крохотную, клянусь святым Андреем! — я грешным делом подумал, что это проделки ваших слуг. Решил, что они так тонко намекают на... скорость нашего продвижения к ужину. Или на то, что у моей свиты хвосты растут не из того места.
Он рассмеялся — коротко, открыто, беззаботно настолько, что Катеньке тут же вспомнился Раум в лучшие дни, когда детали не мешали.
— Но потом я решил, что ваши люди могут быть слишком напуганы моим скверным характером, чтобы шутить так изящно. Стало быть, это либо происки фейри, либо Хэмиш втайне мечтает стать придворным щеголем.
- Не удивлюсь, - Катенька повела рукой, погладила скульптуру льва с лобастой и почти квадратной головой в каменных завитках. Блеснула под неожиданно ярким английским слонцем тяжёлая изумрудная парча. - Аниса вчера говорить, ваш Хэмиш хорошо смотреться на балу. Если только причесать. Борода, грива. Чистый лев. Так же говорят - чистый? Или это после бани? Но могут быть и фэйри. Я читаю сказки, и они очень, как это... проказливые? Фэйри, не сказки. Бояться, в доме моём порой тоже есть проказники, что любят шутить. То лента на хвост Хэмиша, то кольцо в сумку мистера Оливера, то ещё лента с перстеньком в шкатулку для фрейлины. Говорить ли вам что-нибудь имя Отем Уэстморленд, Райн?
- Ничего, кроме того, что Уэстморленд расположен в Камберлендских горах, -  пожал плечами Райн. – Это графство. Значит, девица либо графиня, либо бастард. А фэа – не сказки, к сожалению. У меня дома имп живёт. Молоко портит, своло… э… нехороший пакостник. Любопытно, не так ли? Одна лента – на заднице Хэмиша, то есть, на корме коня. То есть… Ай, к чёрту! Вторая – недомерку. И, наконец, остаток украденного проказники подкинули какой-то фрейлине. По закону подобия, она наверняка находится в центре нашего квадрата. Аккурат там, куда так безобразно натекла лужа крови.
- Пакостников надо venikom, - с искренней мечтательностью посоветовала Катенька, даже глаза прищурила на фонтан с Геркулесом. - Размахиваешь посильнее, и na emu, na, po nagloj chernjavoj morde! Чтобы место знать. Знаете, Райн, смотреть на этот фонтан, и вспомнить. Никита Кириллович, муж мой славный, наметить баню выстраивать. В посольский двор. Вспоминать, что мы соседи.
Райн серьезно кивнул.
- Не знаю, что такое venikom, но звучит заманчиво. Мы-то их по старинке, всё больше сапогом. Баня, госпожа Катриона, это славно. Я поговорю с дядей. Признаться, надоели эти кадки. Англия смердит, как дохлый чернокнижник. Постоянно хочется смыть эту вонь вместе с кожей. Лондон — это город-паразит, он живет тем, что высасывает из людей их подлинные имена, подменяя их титулами и должностями, — Райн криво усмехнулся, глядя на пляшущие тени жасмина. — Но там, на севере, на самой кромке мира, стоит Портенкросс. Мой дом. Маленький замок, вгрызшийся в скалы так крепко, словно он боится, что море однажды решит забрать его себе в качестве выкупа. Там камни имеют цвет запекшейся крови и старого серебра, а воздух такой плотный от соли, что его можно резать ножом и намазывать на хлеб вместо масла.
Катенька всё ещё раздумывала о том, как неудобно, когда не носишь дом с собой, когда за поворотом дорожки открылась небольшая поляна у стены, в тени деревьев. На поляне стоял изящный столик со скамьёй и креслом... рыжий Хэмиш выскочил откуда-то со стороны, приставил к столику ещё одно кресло, и Катенька мысленно поправилась: с двумя креслами и скамьёй у стены.

Странно, но на этот раз зеркало открылось почти мгновенно, словно притянутое. Уже это настораживало, и стоило бы провести ладонью, обрывая заговор, но Екатерина медлила. Женщина в белом платье, недвижимо сидевшая в саду, не любовалась последними красками заката. Её грязно-зелёные, как ряска на гнилом болоте глаза смотрели не наружу - внутрь. И она была очень молода. Впрочем, Екатерина не осуждала людей, берущих молодых жён, если это не... если это... если... Екатерина не поняла, в какой момент женщина подняла взгляд и посмотрела прямо на неё. Но эти странные глаза!.. Екатерина наклонилась к зеркалу, чтобы рассмотреть получше, потянулась к прозрачной глади. Если это не что? А о чём это? О чём?
Удар по лицу бросил её обратно на спинку стула, наполнил голову звоном и вихрем чёрных перьев. Ворон - сильная птица, а Ро, в общем-то, был не обычным вороном.
- Спасибо, друг мой милый, - вздохнула Катенька, с печалью глядя на то, как по дорогущему зеркалу после удара клювом ползёт трещина. - Определённо, к удаче. И к расходам
Она подняла руку к лицу и поморщилась - скула болела так, что синяк обещал быть роскошным.
- Красавица буду несказанная.
Бросив взгляд на окно, она вздохнула снова: там царила непроглядная ночь, разогнать которую огней Лондона не хватало. А ведь вернулась-то вечером. И почему болят руки?
Обломанные ногти Катенька понять ещё могла - может, об оправу зеркала, может, за стол цеплялась. Но земля? Жирная, как на хорошем парном поле?
Додумать не удалось - в носу засвербило. Екатерина звонко чихнула, едва успев схватить со стола платочек. Ну да.
- Дура как есть, - согласилась она с граем Ро. - Полная. Ух как бы мне сейчас от бабки-то досталось пояском да по заднице. Вот была женщина, не чета мне. Кремень чёрный. Да тише, друг мой, пока весь дом не перебудил. Если хозяйка дура, так не обязательно ведь всем не спать. А то ведь уже утро близко. Утро...
"Ловец! А я, раззява, время проворонила! Утро же близко!"
Катенька подхватилась со стула, тихо стукнула в стену, и спустя несколько минут в комнату заглянула заспанная Аниса в одной рубашке, накинутой явно в спешке. Катенька только вздохнула. Интересно, с кем сегодня?.. А, впрочем, пусть. Такова её, Анисы, природа, а уж подаренное здоровье Катенька никогда не жалела.
- Мне нужен... - Катенька пришёлкнула пальцами, вспоминая. Этот ещё был не вполне её, но перебирать сейчас не приходилось. - Дениса нашего приёмыш. Джул? Помнишь, тот, который всё на ленты мои смотрел да вздыхал? Да-да, тот, правильно. Он мне нужен.
Аниса бросила взгляд на окно, посмотрела на себя. Рубашка сползла, открывая округлое плечо, и Катенька еле удержалась, чтобы не закатить глаза.
- Пошли кого-нибудь. Ну хоть кто-нибудь ведь должен не спать, когда хозяйка не спит? Что значит зачем? Зачем ведьме подросток, мечтающий о девушке? В печь посажу, пожарю и съем. И не смотри так. Дело у меня к нему есть. Честная сделка. В конце концов, он почти на-а-а-апчхи! Наш.
"А ведь этот насморк откатный теперь подь выведи". И сила, не нашедшая выхода, билась внутри, заставляя притоптывать ногой, вызывая желание бегать, прыгать, кружиться...
Остаток ночи обещал быть долгим.

Ночь пролетела слишком быстро: сначала Джил торговался, как московская торговка бубликами, потом долго кочевряжился, выбирая ленту покрасивше для своей юной любови, которая теперь уж точно его поцелует - ха! Жди больше! - и наконец хорошо знакомый заговор, который всегда ложился на язык как песня, упёрся в головную боль и насморк. В результате, стоило Катеньке, наконец, вытолкать Джила с добычей материальной и словесной, как в окно постучал Ловец. Постучал нагло так, словно одолжение делал. Ну и что, что делал? Фьють! Делов-то! А он, между прочим, даже переодеться не успел! То есть, она не успела. Не успела даже придумать, во что переодеться, потому что планировала заняться этим вечером, перетряхивая сундуки, примеряя то, это... может, ещё не поздно? Подождёт ведь?
Стук прозвучал снова, ещё наглее. Катенька метнулась к окну и то, не дожидаясь касания, распахнулось само. Вид вора, пытающегося удержать равновесие на скользкой крыше, настроение почти исправил. Почти. Катенька терпеть не могла быть не готовой. Особенно когда в крови и в носу возмущалась битая, гнилая магия, а в разуме - оттиск характера Джила, доставшийся на сдачу. Первые часы и после сбитых ритуалов, и после кражи чего-нибудь личного всегда давались ей плохо. Ну не мог этот Ловец прийти на полчаса позже, что ли? Катенька даже не просила много времени - всего лишь полчаса!
А ещё у Ловца хватило времени найти лекаря, который убрал следы побоев и срастил рёбра. Вот поганец! А ведь хорошо лечили. С любовью, как себя. Только что сосун остался - но это Катеньку не удивляло. От такой дряни избавиться было непросто. И, пожалуй, так оно даже и лучше.
- Чего молотишь, стекло не казённое! Подождать никак, ну? Только и дела, что под окном ждать, как девица на выданье! Скажи лучше, надеть чего.
— Твою ж матушку через коромысло в кочергу! Кат, во имя всех чертей и одного плешивого ангела, нельзя так выпрыгивать навстречу гостям! Люди, знаешь ли, существа пугливые, а от твоего облика сейчас даже у крыс в подвалах может случиться апоплексический удар. Святые угодники, Кат... - Ему даже хватило наглости присвистнуть! Словно Катенька виновата, что он пришёл слишком рано и застал её в таком виде! То есть, конечно, она виновата, но разве это важно? - Я, конечно, всякое видал в лондонских притонах, но ты сейчас выглядишь так, будто тебя сначала долго жевал медведь, а потом выплюнул, потому что побрезговал. Христа ради, оденься как сын джентри, ну или хотя бы как подмастерье, у которого отец не пропивает всё до последних подштанников. На тебе же сейчас  крупными буквами написано — прямо поперек лба — что ты только что слямзила горячую булку, последний пенни из кружки нищего и в придачу остатки совести несчастного булочника. И… когда ты успела выучить язык?
"Да не нужна совесть купцам и на понюх!"
От упоминания булки в желудке внезапно заурчало, напоминая, что с ужина у шотландцев времени прошло уже порядком, и это время прошло вовсе не во сне.
- Махнулась на день. Не боись, дело честное, на ленту, браслет и говор сибирских возчиков, хотя вот это я, честно говоря, даже не представляю, зачем ему сдалось, жадюге мелкому. Что б ему им подавиться, - пробурчала Катенька. Повернулась к закрытой двери, топнула ногой. - Аниска! Зараза веснушчатая! Давай жентрево!
Пожалуй, Джила в крови сейчас был перебор, но почему-то Катеньку это устраивало. Опасения об избыточных проявлениях чуств и мыслей ушли куда-то на край сознания и тихо лежали, не мешая злиться. Джентри. Что здесь носят джентри? А какие джентри? Богатые, не очень? Модные или не очень? Как эти мужчины и демоны вечно ухитряются вывалить целую груду слов, и при этом не сказать самого важного?!
- Тридцать секунд, - Ловец поудобнее пристроился на коньке, словно собирался тут поселиться. Катенька миг поразмыслила, не стоит ли заговорить от вредителей ещё и крышу, но - птиц было всё же жаль. - Чтобы до сутолоки по улицам проскочить. А синяк откуда? Муж недовольствовался?
Ха! Словно Никита Кириллович на это способны!
- Птичка на крыле принесла, - бросила Катенька, выхватывая из рук скользнувшей в комнату Анисы стопку одежды и скрываясь за балдахином кровати. - Можно считать, тоже обменялась. Круговорот, знать, синяков в природе - где-то вон, вижу, убыло, а где-то прибыло. А Никита Кириллович не из таковских будет. А разбойники очень страшные?
Раскинув одежду по кровати, она замерла. Веснушчатая зараза, не иначе как из-за природной вредительности - ох, быть ей ведьмой в своей силе, быть, - принесла три рубашки, двое штанов и два жилета, всё - разных цветов. И что прикажете выбирать?
— Разбойники, Кат? Не смеши мои сапоги! — Донеслось от окна. Судя по голосу, даже тридцать секунд были непростительным излишеством. Катенька фыркнула, стянула через голову платье и принялась натягивать чёрные штаны. — Единственный по-настоящему страшный разбойник в этом городе — это аптекарь, который берет золотой за мазь, пахнущую кошачьей мочой. Остальные — так, любители, что честно бьют по голове, прежде чем вывернуть карманы, а не читают при этом псалмы о спасении души.
Катенька хмыкнула, глядя глазами Ро, как изнывает от ожидания Ловец. Ничего. Ожидание позволяет заглянуть в себя и тем облагородить душу - Никита Кириллович всегда так говорит. Катенька положила рядом с серыми штанами зелёную рубашку, поверх - черный жилет. Нет, пожалуй, всё же нет... да, вот так.

Из окна Катенька вылезла в сером, белом и чёрном, отчаянно жалея, что волосы пришлось спрятать под косынкой и беретом.
— Гляньте-ка, святой Георгий без копья, но с синяком под глазом, — Ловец усмехнулся. — Если бы я не знал, что в твоих жилах течет березовый сок и святая вера в царя-батюшку, я бы решил, что ты — младший помощник стряпчего, которого выгнали из таверны за неуплату и излишнее любопытство к чужим кошелькам.
"Ох, а синяк-то я свести забыла! Ай, ладно".
- А на кого мы идём смотреть?
Ловец поднялся, расправляя плечи - высокий, уверенный, хоть в шкаф за стекло ставь да любуйся.
— Мы идем любоваться достопримечательностями, Кат, — голос прозвучал неожиданно едко, заставив Катеньку помедлить. — Покажу тебе истинное лицо этого благословенного города, его, так сказать, немытые чресла. Мы идем к Марго. Марго-Королева — главная скупщица всего того, что плохо лежит, неудачно висит или неосторожно дышит.
Он обвел рукой панораму города, раскинувшуюся под ними, и Катенька послушно посмотрела. Отсюда, с крыши, город почему-то казался совсем иным, чем из окна. Город дышал туманом, в котором плавали, как в гиблом болоте, огоньки фонарей и факелов, поблескивал холёной черепичной шкуркой, которая, казалось, подрагивает в полумраке. Внизу, из экипажа, Катенька чувствовала жизнь людей в городе. Здесь же, казалось, жил сам город, каждым зданием, каждой башней. Чувства, жизни и смерти свешивались в одном котле, и отдельные люди терялись в этом мареве. Отсюда Лондон казался чудовищем, Темза и притоки - его кровью, и она, Катенька, стояла прямо на звере. От этого хотелось то ли прыгнуть вверх и зависнуть в воздухе, чтобы не касаться крыши, то ли наоборот, нырнуть глубже. Не ниже - глубже, и от этого, не от высоты, пыталась кружиться голова. Ну и насморк, конечно, не помогал.
— Наслаждайся пейзажами, пока мы наверху, — Ловец кивнул в сторону скопления кривых крыш, лепящихся друг к другу так плотно, что сливались в единый ковёр. — Там, внизу, ароматы будут погуще. Розовой воды не обещаю, зато гарантирую дух сточных канав и свежего перегара.
Он легко, почти невесомо, соскользнул с конька на край карниза. Обернулся:
— Ну, чего стоишь? Прыгай ко мне, Кат. Только осторожней, не расплескай свое достоинство по черепице.
- Уже понаслаждалась. Пейзажами, - проворчала Кат, сползая следом. Прыгай, вот ещё. - Полночи кряду. Жаль, плохо запомнила. К слову,  о пейзажах. Что бы ты сказал, если бы увидел, как папа мистера Оливера Лейси, бревно ему в глотку, пересчитывает несколько десятков тыщ фунтов?
Она не планировала этого говорить, не так быстро, но нужно было отвлечься - и от города, и от всего сразу. А ещё говорить быстро, бегло, гладко было так приятно, что слова порой сами слетали с языка. Об этом Катенька заранее не подумала, а, пожалуй, стоило бы. Нет, точно - куда ей до бабки...
Ловец замер, повернулся и поймал Катеньку за плечо. Падать она, конечно, и так не собиралась, но всё же касание было приятным. И само по себе, и тем, что этот опасливый вор подпустил её так близко.
"Но, по правде сказать, по деревьям в детстве лазить было проще. И сапог тогда не было. И дом в один этаж без мостовой под ним".
— Ноги крепче держи, — негромко бросил Ловец. — Лондонская черепица — дама капризная, она чужаков не жалует, так и норовит под задницу поддать. А нам с тобой еще сегодня нужно своими ногами по грешной земле ходить, а не на телеге к Тайберну ехать.
Карниз упирался в ноги, рука давала опору, но по-настоящему прийти в себя, отвлечься, помог именно разговор о старшем Лейси. Подсчёт монет всё равно выглядел странно, но Катенька готова была признать, что в словах Ловца есть резон. Мнение об английском правосудии у неё сложилось примерно такое же, так что... так что на предложение тащить её на закорках Катенька только носом шмыгнула.
- Уж как-нибудь доберусь, ваше крышство. - Разговор о Лейси, впрочем, напомнил ещё об одном незаконченном деле. Она указала взгядом на руку Ловца, где под рукавом и кожей прятался чёрный сгусток. - М-м. Синяки убрали, рёбра подправили, а подарочек, смотрю, при тебе?
Ловец запнулся, помедлил, и Катенька отдала бы много, очень много, чтобы узнать, о чём он вспоминает или о чём думает в эти секунды. Затем он тряхнул головой и ухмыльнулся.
— Подарочек, значит? Ну что ж, раз уж ты так жаждешь светских знакомств, изволь.
"Знакомств?.. Что это он?"
Ловец медленно, с почти церемонным изяществом засучил рукав, и Катенька увидела, как кожа идёт волной, словно то, что под ней, действительно вылезло её поприветствовать.
"Да что же это за дрянь за такая?"
— Знакомься, Кат. Позволь представить тебе его сиятельство, маркиза Иуду. Прошу любить и жаловать, хотя любить его — занятие крайне сомнительное.
"Маркиз? Иуда?"
Имя давало власть, но имя было странным. Почему - Иуда? Откуда это взялось?
Не понимая пока, но запоминая всё, Катенька заворожённо смотрела, как нечто под кожей совершает почти танцевальные па, следуя неслышной музыке. Пируэт, пауза, шаг, остановка, поклон. И это, наверное, было важнее имени. То, что следует собственной песне, последует и за чужой. Надо просто уметь.
"Но что же это за тварь? Заточённый в форму гомункула демон? По наглости - похоже, но..."
— Гляди-ка, как расфуфырился, — Ловец хмыкнул, тоже глядя на свою руку. — Услышал, что о нем говорят, и тут же включил благородство. Видишь эту волну? Это он как раз прикидывает, достаточно ли хорош твой синяк, чтобы пригласить тебя на павану. Иуда, понимаешь ли, большой ценитель эстетики и покорности. 
Покорности? На миг Катенька забыла о том, что стоит на карнизе, под которым - провал в два этажа на мокрую брусчатку. Эта тварь хочет пригласить её на танец? Её - на танец? Воздух потяжелел, давя насморк горным обвалом, а осторожность унесло ледяным ветром. Где-то глубоко внутри кто-то говорил о том, что это - просто откат, просто Джил, просто память, но звук гас под звоном воды.
- На павану, гришь, - Катенька улыбнулась одними губами, и черепица под её сапожком хрустнула, как лёд под ломом. - Покорность, говоришь. А давай в перепляс, а сосун? Только чур да чур-чура, эта песенка - моя. Как пойдём с тобой плясать, землю топотом!..
"ломать", а так же всё остальное осталось невысказанным - к счастью. К счастью Ловец сбил движением, смехом. Иначе, осознала Катенька, лететь бы им вниз вместе, и если за себя Катенька не переживала, то Ловец, даже если бы пережил падение, скорее всего умер бы от боли, вызванной сосуном. Гордость - это хорошо, но не на крыше. Не вот так. Катенька кручинилась - и заворожённо смотрела, как Ловец летел по крыше, балкончикам, фонарям. От этого захватывало дыхание.
"А тобой, Иуда, мы ещё переведаемся. Ох, переведаемся, ох станцуем, да так, что чертям в аду тошно станет".
Спрыгнув, наконец, на улицу, Ловец замер на миг, давая собой полюбоваться, и Катенька, мысленно улыбаясь, мысленно же закатила глаза.
— Маттео всегда говорил, что финал должен быть эффектным, иначе зачем вообще лезть на верхотуру? Ну что, ведьма, твоя очередь?
"Очередь? А отчего же нет?"
Откат или нет, а Катенька, под восторженный, довольный смех Ловца, забралась на конёк крыши, медленно прошла до края и уставилась на Ловца сверху. Вскинула бровь и пообещала от души:
- Не поймаешь - хана тебе. Три года, три месяца и три дня все марухи Лондона охотиться будут. И душить всеми складками.
Она всё ещё не очень представляла, что такое маруха - хотя надеялась сегодня увидеть хотя бы одну, - но звучало настолько жутко, что ей аж самой понравилось. Судя по выражению лица, Ловцу понравилось тоже, потому что - поймал.
Поймал нежно, но уверенно - и Катенька подавила довольную улыбку. С каждым касанием, в котором не было настороженности или страха, они становились ближе, и в этой дружеской близости, которая строится именно так, была своя сила. И, как порой говорит Никита Кириллович - свои перспективы.

Улицы Лондона открылись Катеньке, как никогда прежде, и она впервые почувствовала свободу быть их частью - свободу просто быть на улице, раствориться в людской реке, с трудом пробивавшейся по узким улочкам. Никто при виде неё не орал и не свистел, наоборот - люди злобно пихались, пытались отдавить ногу, ругались - но ругались не на московскую купчиху в диковинном наряде, а на одного из своих, на кого можно вовсе не обращать внимания, лишь бы под ногами не путалось.
И Катенька смотрела, слушала, вдыхала мерзкий, но живой запах людей.
Она настолько увлеклась, что кражу кошелька заметила, только когда Ловец с извинениями откачнулся от щеголя. Заметила и шмыгнула носом, размышляя. Лишний риск она не одобряла. Оставалось решить, был ли риск лишним, и был ли там риск?
"Риск есть всегда. Но хорош. Очень ловкий. Очень гибкий".
Оправдания воровству Катенька пропустила мимо ушей. Их них следовало только, что за Ловцом нужен глаз да глаз - но это было понятно и так. Философия весила меньше ловкости, с которой кошели менялись на наполненные камнями мешочки - в этом мир воров слабо отличался от купеческого и - чего уж - королевского. Суть же была в том, что оправдание найдётся всегда. Важным было то, что крылось за объяснениями, то глубинное, нутряное: желание. Страсть. Стремление получить больше, чем отмерено, выказать себя. Вот это Катенька понимала хорошо, и этого было достаточно.

Хозяйку лавки «Сияние Ориона» Катенька невзлюбила с первого взгляда, всем своим красным носом. Личико, за которое впору было продавать душу дьяволу, наверняка крашеные медные лохмы, благородная бледная кожа и суженные в полумраке зрачки больших красивых глаз. Наркотики?
— Кат, прикрой хлеборезку и стой у двери, изображай гаргулью, — вполголоса бросил Джек, и Катенька, как полагается правильной корявой гаргулье  прислонилась к косяку, презрительно оглядывая полки.
Побрякушки-безделушки, не стоящие даже философии. Статуэточки=шкатулочки, вазочки и блюдечки, прочая хрень-брень, отливающая керамикой и стеклом. Впрочем, вазы выглядели настолько аляповатыми и безвкусными, что впарить ничего не понимающей мадаме можно было задорого. А ничего интересного Катенька в зале не видела. Значит, интересное было где-то ещё. А где?
От прилавка донеслась волна запахов, и Катенька возблагодарила насморк. Даже с наполовину заложенным носом сквозь благородную сладость сандала и терпкую горечь апельсина она различала нотки беладонны, полыни, опиума.
"Да-а, впаривают тут точно задорого. Слишком. Зато понятно, что со зрачками и кожей. Вомперша недоделанная".
Катенька хлюпнула носом, набрала в грудь побольше воздуха и длинно, с оттяжкой сморкнулась прямо на пол. В голове тут же стало легче - а с остатками зеркальной гнилой магии и той хтони пусть эта лахудра разбирается сама.
Что такое "лахудра" Катенька не была уверена, но отчего-то слово очень подходило. Прям в тютельку, чем бы она ни была.
Катенька тревожно глянула на Джека, который общался с мадам, стоя в центре этого облака.
Разговор, впрочем, получался интересным, и Катенька понимала, что вот этого она у этой Марго просто так зайдя, не узнала бы никогда. Не того калибра птицей была Екатерина Воронова, её удел - вот эти полки с вазочками, и... а потом мымра заклеймила Ловца - будущего её, Катеньки, Ловца! - поцелуем. Вот змея подколодная! В этот момент Катенька дала себе зарок вернуться и сделать так, чтобы этой лавки вместе с этой хозяйкой тут больше не стояло. Причем не стояло не потому, что она просто умотала в Кале на наворованное с продажи будущего её, Катеньки, обсидиана. С такой Марго Катенька делить Ловца отказывалась.
А потом Марго достала из сейфа шкатулку, открыла, и Катенька на время забыла о будущем, глядя на ничто. Ничто выглядело как кусок обсидиана, занимало пространство, но на самом деле его там не было. Или там было что-то, что Катенька не могла ощутить. Что-то инаковое.
Дальше - больше. Неофит-фанатик, который перекликался с подсунутым стихом не хуже царя - а интуиция говорила, что лучше. Молитвы, поход. Первый ли это осколок для Гидеона? Знает ли он, где есть ещё? И чем, интересно, он платит за то, за что, по словам лахудры короли бы душу заложили?
Саутуорт. Пожалуй, Катенька туда прогулялась бы. Посмотрела бы, что и как, но - позже. Пока что, по мнению Катеньки, пора было брать ноги в руки и валить. Поэтому она откачнулась от косяка, прошлась вдоль полки, скривив губы, и совершенно случайно задела самую аляповатую, а, значит, самую дорогую вазу - явную подделку под таинственный Китай, о котором всё равно почти никто почти ничего не знает.
Грохот получился вполне удовлетворительный.

Небо затянуло тучами, обещающими скорый дождь. Предвкушая капли, падающие на нос, Катенька тщательно наматывала на кулак дурманную дрянь, которой надышался Ловец, а тот бормотал, сплёвывая на мостовую:
— Девяносто восемь тысяч четыреста двенадцать секунд. Столько времени я валандаюсь с этим зеркальным дерьмом, а воз и ныне там.
Катенька кивнула, бросая дрянь через плечо, в тёмные маслянистые волны Темзы. Темзе, по её рассуждению, от такого хуже уже не будет, а текучая вода, как бы она ни была, растворит и унесёт всё, что в неё упало.
— Гидеон Харт-Пьюрифайд... — Ловец криво ухмыльнулся, потирая ноющее плечо. — Даже имя его звучит так, будто он пытается выкашлять кусок засохшей просвиры. Очищенное сердце, матерь божья... В таком сердце только желчь и старая ржавчина.
И ещё много чего другого, что Катенька намеревалась вытащить на белый свет и внимательно рассмотреть.
Ловец зачем-то достал иглы, уставился на них то ли как на икону, то ли как на вшивую крысу. Тронул одну пальцем. По правде говоря, иглы выглядели странно. Неприятно зудели, как комарьё, жаждущее крови.
— Сорок секунд... — Ловец вздохнул, глядя вслед дряни, словно мог её видеть. — Всего сорок ударов сердца, чтобы обмануть магию и не оставить свои кишки на память Марго. Какое изысканное самоубийство, Кат.
- Почему самоубийство? - Кат хмурилась, пиная камешки носком сапожка, отправляя их в канаву один за другим. Речь Ловца становилась всё более бессвязной. Она что-то пропустила? Ещё какую-то дрянь? И какую? И что с этим делать? - Если никто не зайдёт, если эту змеюку подколодную отвлечь... Не успеть?
— Иуда, — прозвучал короткий ответ. — Стоит мне только подумать о том, чтобы обнести Марго, как он вгрызается в руку. Будто назло.
Катенька кивнула, шмыгнув носом. Сосун жрал всё активнее, и влиял всё сильнее, и с ним надо было что-то делать. Мёртвые ловцы в катеньковы планы не вписывались вовсе. И времени оставалось всё меньше.
— Нужен лекарь, — отрезала она. — И то. По чесноку хочешь? Если я его выдеру, то скорее всего сегодня ты уже ничего воровать не будешь. Глубоко сидит. Значит, усыплять. Убеждать. Но ты от боли двинешься, пока я колыбельные пою, и фьють — нету больше Ловца. Значит, кто-то должен держать, а у меня под рукой... Разве что Аниска. Что умеет, то умеет.
Конечно, вести Ловца в дом, который и так в последние дни представлялся проходным двором, не очень-то хотелось. Пока что. Рано было для этого. Но за отсутствием других возможностей Катенька готова была на это пойти. А Аниса и правда была неплохой лекаркой.
— Нет ничего честнее чеснока, — отозвался Ловец с больной тенью прежней гордости в голосе. — И я по чесноку, ребята, заявляю, что я гуляю, если не стреляю. А коль стреляю, то наверняка. Речь у вас, мадам... Я порой сам не разберу, кто из нас двоих вор. Моя... подруга, Скай, она лекарь. И идти к ней ближе, чем в твой медвежий угол. Вот только Райна бы уведомить. Скажем, вон тем вороном, который мечтал оттяпать мне кусок печени?
Подруга. Не та ли, что заботливо лечила, вытягивая синяки до последней жилки?
"Но так оно и лучше, - Катенька кивнула, возвращаясь мыслями к дому. - Ро, друг мой милый, слетаешь?"
Шмыгнула снова. Небеса таки разродились, но не дождём, а мерзкой мелкой моросью, от которой не защитила бы даже шляпа, не говоря о берете.
— Уже летит. Знаешь, мне совсем не нравится этот камень. И эта змеюка Марго. И тот заказчик тоже не нравится. В поход он собрался. На кого, хотелось бы знать? — Она помедлила, пнула очередной камешек особенно злобно, так что тот со свистом улетел в кучу навоза. — Поэзия, верняк, для фраеров, но будешь смеяться — мне ночью стишок подкинули. Поклонник, видать. И главное, как раз всё про грешников, алтари, писанье и всё прочее, что прилагается.
— Хэмиш рычал, что Райну тоже какой-то сонет ветром надуло, — рассеянно заметил Ловец, хлопая себя ладонью по рукаву. — Знаешь, Кат... Ты, конечно, ведьма. Но твоего мужа я отчетливо понимаю. Ох, как же тебе к лицу эта злоба. Марго — не змеюка, она дешёвая... миледь. И ты не могла бы утаить от Скай, что эта шмара меня целовала? Пожалуйста?
"Да словно я сама об этом вспоминать хочу. Ага, а вот и дрянь пропущенная. Удачно он рукой махнул".
— Змеюка. Подколодная и ядовитая, — сказала Кат, кивая на его пальцы, по которым от ногтей медленно ползла мёртая каменная синева.
"И лахудра. И не стоять там её лавке!"
— Ну, по крайней мере, теперь мои руки подходят к твоему настроению, Кат, — Ловец пошевелил синеющими пальцами, словно пробуя воздух на ощупь. — Не зуди. Эта змеюка просто хотела оставить о себе память поглубже, чем обычная помада. Глупая баба — она забыла, что я закусываю такими ядами по четвергам, чтобы просто не спать.
"Ага. Только обычно в тебе не сидит дрянь, которая пьёт силы, нужные телу для защиты от такой вот дряни".
Уже на ходу Катенька помедлила, глянула на Ловца с полуулыбкой.
- А если про поцелуй твоему... лекарю не говорить, то как тебя потравили-то?
– Скай даже не спросит. Она не обольщается в моей разумности.
Катенька, не обольщаясь тоже, только кивнула.

Домик ловцовой подруги Катеньке понравился сразу. Он напоминал о её собственном доме.
"Вот женщина, которая тоже носит дом с собой. Вот женщина, которая видит и сквозь синяк, и сквозь наряд. И не удивляется".
В остальном - у неё чесались пальцы приступить к делу, и она упорно ощущала себя третьей-лишней, что ведьме было непривычно и не особенно приятно. Вызывало желание стать первой. Катенька наступила желанию на голову, представляя, что это Марго, и шагнула следом.
"Готова ли я делить Ловца с этой Скай? Сколько ему его нужно?"
А ещё в этом доме одуряюще пахло яблоками и корицей. Пахло так, что катенькин желудок зарычал, принялся кидаться изнутри на рёбра, желая поскорее добраться до еды. Ужин в шотландском посольстве всё же был давно, и эффект лахудры Марго, притупивший голод, давно истаял весенним снегом. Катенька шла за накрытый стол, мрачно, искренне жалея себя, смотрела на гостеприимно придвинутое под самый нос блюдо со сладкими пирогами, истекающими и запахом, и духовитым яблочным соком. Набивать живот перед ритуалом было никак нельзя, слова все в желудок спустятся.
"Но ведь не есть совсем в гостях - это невежливо. Что хозяева подумают?".
Хозяйка, привыкнув к Ловцу, наверное, не подумала бы ничего, но Катенька всё равно взяла обжигающий пальцы пирожок и совершенно не вежливо вцепилась зубами. Ромашковый чай, словно сам прыгнувший в руку, сначала обжёг язык, а потом уютно устроился внутри, рядом с пирожком - без тяжести, приятным теплом и мягким спокойствием. Готовили в этом доме так же, как лечили.
Скай и Ловец говорили о своём, и не говорили тоже, поэтому она и не слушала. Медленно, по кусочку, ела пирожок, запивая чаем, слушала тиканье часов, убегающих секундами в даль. А потом Скай не открыла дверь в комнату с тяжёлым креслом, рядом с которым на столике блестели чистые инструменты.

Щёлкнули пряжки ремней, запирая Джека в объятиях кресла. Катенька смотрела, как Скай быстро затягивает ремни, как ловко, умело вмешивает в молоко маковый сок и сонные травы. Здесь не было нужды вмешиваться, подсказывать. Лучше, чем с Анисой, потому что за Анисой - Катенька признавала - приходилось всё же приглядывать, а тут - охота пуще неволи. И смотрела эта лекарка правильно, хотя и иначе.
— Посмотрите сюда, госпожа в самый край фасции... — Скай указала на едва заметное движение под кожей. — У червя отродился детеныш. Крошечный, юркий вымесок, он только что отделился от материнского гнезда. И он не ждет. Он уходит в сторону, под мышцу... он скользит к локтю. Если он спрячется в суставе, мы его не достанем, не лишив Джека руки.
Как по выражению лица, однорукий Ловец Скай не казался удобнее для приручения, и мнение о ней Катеньки поднялось ещё на одну ступень, до настоящего интереса.
Отродье сосуна Катенька видела плохо - даже с указанием Скай нашлось разве по слабой реакции тела вокруг. Мелкий сосун ещё ни к чему не пристал, не впился зубами, ещё никак не мешал, и даже тело Ловца его толком не видело. Словно его сделали так, чтобы пока не вырос, заметить его было сложнее. Скай была хороша.
Катенька, хмурясь, глянула на столик с инструментами, шмыгнула носом.
- Двух сразу мне, чую, не выгнать. Сталбыть, пока одним занимаюсь, второй-то фьють - и пиши пропало. А надо чтобы тютелька в тютельку, чтобы и большая лахудра свалила, и мелкая не пристала. Резать придётся. И две банки, с крышками, покрепче.
Скай едва заметно вскинула брови, и в её глазах на мгновение промелькнула искорка того самого понимания, которое доступно лишь женщинам, ежедневно заглядывающим в бездну чужих страданий.
— Банки возьми у меня за спиной, на второй полке, милая, — произнесла Скай. — Они чистые, я сама их вываривала в ключевой воде с солью.
Она снова склонилась над Джеком, осторожно поправляя прядь волос.
— А насчет второй лахудры... — Скай обернулась через плечо, и на её бледном лице, усыпанном веснушками, отразилась горькая, почти материнская решимость. — Прости Господи за такие речи, но вытащим мы её. Уж как-нибудь, а вытащим.
"Простит. И не такое прощает".
Катенька взяла банки, повернулась положить их на столик, под руки, и помедлила, глядя на то, как Скай смотрит на Ловца.
- Слушай, вот по чесноку, а ты маруха? А то столько про них говорят, а я ещё ни одной не видела.
- Маруха? — Скай подняла взгляд, и в её серо-голубых глазах вспыхнули озорные искорки.
Она замерла на мгновение, а затем её плечи задрожали от беззвучного смеха. Вскоре по комнате разлился тихий, серебристый звон — так смеются те, кто знает жизнь слишком хорошо, чтобы обижаться на её грубость. В этом смехе была теплота майского солнца, пробивающегося сквозь лондонский туман.
— О, милая. Прости мой смех, в нем нет яда. Просто это слово… оно из самой гущи нашего городского дна.
Она на мгновение задумалась, будто подбирая слова.
— Маруха — это то, как наши лондонские джентльмены удачи называют своих женщин. Это не титул и не имя. Это клеймо собственности. Понимаешь? Это любовь, выросшая в сточной канаве — грубая, как неотесанная доска, и такая же недолговечная. Спрашиваешь, не маруха ли я Джеку Стоуну? — её голос стал тише. — Нет, милая. Никто не может владеть той, кто сама себе хозяйка. И Джек это знает лучше других. В мире, где всё продается и покупается, где женщина — лишь товар в руках отца, мужа или опекуна, мы с ним нашли нечто иное. Мы нашли равновесие на самом краю бездны. Джек пришел ко мне не за лаской, которую можно купить за пару шиллингов в любом вертепе. Он пришел израненным — и я говорю не о тех глубоких порезах на его плечах, которые я зашивала, стиснув зубы от запаха запекшейся крови.

27 июня 1559 г.

Катенька открыла глаза и вскинула руку к горлу, унимая бьющееся как птица в клетке сердце. От ладони на краткий миг потянуло лавандой и жженой костью, но как мелькнуло - так и сгинуло.
- Кошмар. Приснится же, - пожаловалась она Ро, и только потом вспомнила - осознала, - что ворона нет в клетке, что он сидит на коньке далёкой крышы, следя за спящей Марго.
Ворон отозвался беспокойством, и это успокоило - немного. Сон упорно не выходил из головы, как было положено нормальному сну. Цеплялся за Катеньку, как злой репей в сухое лето.
По сереющему свету за окном выходило, что скоро наступит утро. Вторая ночь, и пусть в эту удалось поспать, Катенька чувствовала себя ещё более разбитой и усталой, чем прежним вечером. И горло сжимало так, словно магия, отступив из носа, перебралась ниже, мешая дышать. Только вот на магическую хворь это не походило, как не походило на обычную застуду - видят горы высокие, Катенька не болела ею даже в детстве, даже младенцем. А от гнилой магии она избавилась ещё вчера.
"Но может быть, это всё-таки ворожба так отозвалась? Всё же, много её было, и ещё эти сосуны..."
Катенька нехотя подняла со столика небольшое зеркальце, которое достала из сундука, пока не привезут новое большое. Зеркальце было старым, поцарапанным, но верным, и Катенька, нашёптывая ему желание видеть скрытое, всё больше хмурилась. О, в зеркальце отражалась именно она, сомнений в том не было. Но отражённая Катенька недвижно стояла - стояла, не полулежала на подушках в кровати под балдахином! - и молчало, намертво сжав губы.
Катенька провела ладонью по зеркальцу, стирая себя, и решительно поднялась с кровати - и только тогда ощутила, как тянет что-то за шею, как тяжёлый ошейник, за которым волочится цепь железная.
Не её ворожба, хотя похоже, очень похоже на то, как сделала бы она сама. Слишком похоже, необычно для этих мест, бесследно. Кто-то дурно шутил, и за такие шутки Катенька готова была выжечь мироздание дотла. Такие намёки не нравились ей категорически. И если кто-то думал, что достаточно послать страшный сон и намекнуть на ошейник для послушания или - как там говорил Ловец про Иуду - покорности? - он, она или оно сильно, очень сильно ошибались.
Другое дело - как эти кто-то это сделали? И, собственно, что хотели сказать? Что надо искать осколки, и выбора нет? Что не надо их искать? Или, учитывая сходность - что не надо было уничтожать сосунов? Здесь ответов пока что не было, и Катенька была не уверена даже, что у неё есть правильные вопросы. В сочетании с усталостью, разбитостью и ощущением ошейника это злило даже больше, чем обычно.

Поняв, что уснуть заново уже не удастся, Катенька поднялась, зажгла свечи на столике, откинула занавеси с окон и замерла: в тусклом свете на подоконнике мерцали две знакомые по зеркальным видениям шкатулки: дубовая и из слоновой кости. Рядом стояла корзина с апельсинами, в самом центре которой светился оранжевым самый прекрасный плод, который Катенька видела: зрелый и сладкий предвестник солнца - не того, что порой едва светило сквозь туман и морось, а настоящего, каким Катенька его помнила.
Возможно, в другое время Катенька не сочла бы его идеальным - но сейчас? Шкатулки, в которых она чуяла своё, и не только своё, могли быть просто меной - платой за лечение. Но апельсины? Вот этот апельсин - сверху? Он обещал куда больше, и говорил о большем. Катенька просто тихо радовалась, забыв на время про цепь.
Дело было даже не в том, что Ловец как-то узнал, какие фрукты Катенька любит больше прочих. Этот проклятый сон с проклятыми каплями крови, падающими вверх. Сегодня, сейчас, этим утром Катенька знала и осознавала, что не врала себе там, у Скай. Если бы вор решил исчезнуть, она сделала бы всё, чтобы его вернуть. Пошла бы на всё, превратила бы его жизнь в ад, обрезала бы ножницами все дороги, кроме той, что ведёт обратно в квадрат.
Сегодня, сейчас, этим утром Катенька помнила слишком многое, чтобы не понимать: этот поступок стал бы очередной каплей крови, поднимающейся вверх. И сил на такое у неё не было. Сегодня ей слишком не нравилось собственное отражение.
"Не из таких ли капель скована эта цепь?"
Наверняка Ловец сам не понимал, какой подарок он сделал, положив этот апельсин поверх прочих. Сегодня - только сейчас - это понимала Катенька. Ловец, не понимая, подарил ей возможность не забыть ещё часть себя, и это стоило любой благодарности... в которой Катенька, зная себя, понимала, что не сможет признаться уже завтра.

Когда она взялась, наконец, за шкатулки, комната уже насквозь пропахла терпко-горьким апельсинным духом. Высасывая терпкий сок, Катенька разглядывала сокровища, которые словно возвращали её на рынки Новгорода и Москвы, и вспоминала то, что Рейн рассказал про Отем Уэстморленд. Притягивает ценности? Похоже на то. За украшениями не тянулось ни проклятий, ни дурной истории, и если она просто...
Со двора раздалась внезапно брань гридней, с треском растворились ворота, и Катенька нахмурилась, пытаясь понять, что происходит. Кричали и на английском, и на русском, и... там что, дерутся?
Катенька собрала украшения обратно в шкатулки и поднялась, потирая шею - как раз вовремя, потому что Аниса скользнула в комнату, чтобы помочь одеться. Выглядела наперсница не просто спокойной, а каменно-грозной, а в руках у неё было платье, добытое ночью на шотландском дворе, у Хэмиша.
"Платье для улиц. Значит?.."
Хлопнула дверь внизу, и коридор плеснул сердитыми голосами, а потом и кряхтеньем. Говорил что-то увещевательное посланник царя Осип Непея, сердито рычал Никита Кириллович, хэкал утробно старший Басманов, но над всем парил уверенный тенор, рассыпая звонкие английские слова:
- Выведите сюда эту женщину, эту Екатерину Волкову! Или вы ослепли и не видите, как восточная скверна, подобно яду, вливается в чистые вены Англии? Посмотрите на её голову — этот рогатый убор, эта бесовская корона! Это же явный знак зверя, корона, которой Сатана венчал свою блудницу. Она шепчет на своём варварском наречии, и эти славянские звуки — не что иное, как призыв легионов ада. Каждый её вздох разлагает наш воздух, каждое слово оскверняет нашу землю. Выдайте её немедленно, ибо там, где звучит этот шёпот и высятся эти рога, нет места Божьей благодати, а есть лишь гниль, требующая очищающего огня!
"Это ещё что?"
Ни Нипея, ни Басмановы подобного не предвидели. Кика? Славянские звуки? Гниль? Что за глупости? Она всегда носила кику, и никогда не слышала ничего подобного. Да и не все ли русские говорят по-русски? И если бы её предали, или если бы она, сама того не зная, проявила неосторожность, речь звучала бы иначе. Нет. Дело едва ли в ней. А русийское посольство и купечество пользовались покровительством королевы. Они приносили стране деньги, и разве рискнул бы кто-то в Лондоне пойти против?
"А если этих денег недостаточно? А если это не риск?"
Тогда ситуация могла очень быстро превратиться в очень неприятную. Там, где Катенька росла, о погромахи не слыхивали - разве что при взятии ясака, - но она достаточно повидала мир, чтобы знать, что это такое.
Одеваясь, Катенька понимала, что выходить вниз - нельзя. И даже в окнах лучше не показываться. Повод она, или причина - суть одна. Выйти - только огонь раздуть. Но сидеть в комнате, ожидая, пока выломают двери? Ну, нет. В крайнем случае есть окно, есть крыша, и Ловец показал, как можно ею воспользоваться. Но до ломания дверей ещё оставалось время.
Катенька прислушалась, прикусив губу. За себя она не переживала - времени было достаточно, чтобы эти люди никогда не нашли ни её, ни Анису, - но Никита Кириллович, гридни, даже мелкий Джил, который, наверное, уже получил свой поцелуй? Оставить их? Ну, нет.
- ...благонравную, благочестивую жену мою словам поганить?! - Голос Никиты Кирилловича, как всегда, когда он злился по настоящему, звучал низко, как рык медведей, с которыми он, бывало, боролся в молодечестве для потехи. - Да нос тебе на сторону свернуть, и глаза в кучу - чтобы истину видеть начал. Эй, не трожь икону! Не трожь святое, говорю! Повесь Божию Матерь на место!
Катенька знала эту икону хорошо. Никита Кириллович заказывал её ажно из далёкой Кахети, у тамошних монастырских мастеров, славящихся чеканными окладами и яркими цветами.
"Вредители! Те же сосуны, но в облике человеческом!"
- Узрите лик идольский! - Отвечал тенор под глухой одобрительный рёв. - Узрите, как... уф...
- Ох, хозяин добрый, - пропела Катенька, сжимая кулаки, пока Аниса собирала шкатулки в заплечную сумку. - А как воры-то в дом залезли, да добро руками грязными трогают, так у них и ноги по половицам скользили бы, в коврах путались бы, а руки загребущие заноз полные ладони получили бы, да и тебе виднее, дедушка, как воров проучить да дому помочь, на люди не показываясь.
Внизу уже дрались, и поди пойми, когда кулаками машешь, что мешает, а что подсобляет. Ничего больше Катенька пока сделать не могла. Точнее, могла - и хотела, - но открытая ворожба оставалась на крайний случай. И всё-таки желание шевелилось внутри, сворачивало кольца плотнее, поднимало голову с каждым словом буйствовавшего внизу фанатика.
- Склоните головы, ибо истина горька для грешника, но сладка для праведника! Откройте Книгу Исхода, главу двадцать вторую, стих восемнадцатый. Там не сказано "вразуми ворожею". Там не сказано "изгони её в пустоши". Там начертано огнём по камню, вечным законом для всех нас: "Ворожеи не оставляй в живых".
Катенька чувствовала, как каменеет, обрастает чешуёй. Пусть даже это всё - ради серебряных окладов и лавки с красным товаром. Пусть её костёр - лишь развлечение на фоне обогащения казны.
- Вы спросите: "Брат Стерлинг, неужели милосердие Господне не безгранично?" Я отвечу вам: Господь милосерден к овцам, но не к волкам, что надели овечьи шкуры и рогатые уборы! Каждое слово, слетающее с губ этой чужестранки Волковой, каждый её шепот на языке восточных варваров — это гвоздь в гроб вашей чистоты. Она привезла сюда свои мерзкие обычаи, свою кику, венчающую её голову подобно рогам самого Бафомета. Думаете, это просто ткань и нити? Нет! Это антенна для призыва бесов! Пока она дышит нашим английским воздухом, ваши посевы будут гнить, ваши коровы — давать горькое молоко, а ваши дети — забывать молитвы, слыша в колыбели её славянский яд.
Пусть. Но этой человек, чей голос Катенька запомнит, а имя узнает, чья кровь, гдядишь, вот-вот брызнет из носа на доски светлые - этот человек посягал не только на добро, а и на её, катенькиных людей. На семью - пусть и такую, какой с беспощадностью зеркала показал её сон. И такое она спускать не собиралась. Даже если её выживут, выгонят, если не останется никого больше.
- Ворожба — это не просто фокусы. Это договор, подписанный кровью в лесах Московии и притащенный сюда, к нашим очагам. Оставить её в живых — значит плюнуть в лицо Создателю. Это значит добровольно впустить чуму в свой дом.
Катенька слушала, чувствуя как стискивает горло цепь, как дыбом встают волосы. Похолодела малахитовая игла в маленьком кошеле с рукоделием, потянулась к руке. Аниса на миг перестала увязывать шкатулки, глянула коротко, вопрошающе. Время ли, хозяйка? Пора ли?
Пусть они ломают дверь. Пусть вламываются в её комнату, истекая огненным бешенством и жадностью. Тауэр узнает, почему в далёкой холодной Руси до сих пор, спустя века после крещения, люди боятся заходить в лес и оставляют подарки неведомому. Да, есть рыцари святого Михаила, но и они не всезнающи, и они не всеведущи, а дороги путаные, а дороги пылью запороженые, а дороги...
- Слышите ли вы её бормотание за стенами? Это не молитва. Это лязг цепей, которыми она хочет сковать ваши души. Закон Божий прост и суров. Очищение не приходит через увещевания. Оно приходит через пламя! Ибо только огонь способен выжечь скверну, что пустила корни в её черном сердце. Кто из вас готов стать соучастником её греха, проявив малодушную жалость? Кто из вас готов гореть вместе с ней, когда придет Судный День? Выдайте её! Исполните волю Господню, ибо ворожеи не оставляют в живых!
"Хотите очищение через боль? Ладно. Будет вам очищение через..."
- Хочешь яблоко, Кат? - Буднично спросили из-над окна, и Катенька моргнула. Тяжесть кожи дрогнула и неслышно осыпалась под ноги.
- Хочу, - просто ответила она, чувствуя, как уходят остатки напряжения, которое не прогнали солнечные фрукты. - Кидай. Если дают - так надо брать. Рада видеть. Слышать. Ты даже не представляешь, насколько. Хотя, по... по-честноку, чего ты на крыше делать... делаешь, Джек? А выздоравливать кто должен... будет? Мы для чего сосунов гоняли, чтобы ты от слабости с крыши свалился?
- По чести сказать, Кат, я намеревался побриться, - с крыши свесилась рука с яблоком. -  Веришь ли, крайний раз брился, как Райн из Ньюгейта приволок. А тут у вас как заорут!.. Между нами говоря, гордый шотландский лев к тебе неровно дышит. Аж в лице переменился. Иди, говорит, к ней и присмотри. Головой отвечаешь, если хоть волос из косы выпадет. Так что ты там косу не тереби, пересчитает же. А с крыши я даже пьяный не свалюсь, потому как не пью.
"Волосы мне ещё пригодятся, это верно. Для вот этого вот проповедника например".
- Шотландский лев - это Хэмиш, Аниса не даст соврать, - Катенька взяла яблоко и принюхалась к свежей кислинке кожуры. - Слушай, а ты не знать... не знаешь, кто там так разоряется?
Со двора, сквозь крики и лязг стали всё так же разносился тенор, который Катенька успела и запомнить, и возненавидеть.
- Вы шепчетесь по углам: "Она всего лишь чужестранка, она просто помнит свой дом". Глупцы! Разве змея перестает быть змеей оттого, что сменила нору? Её "память" — это мерзость в очах Господних. Её рогатая кика — это знамя восстания против небесного порядка. Каждая нить в её одеждах пропитана суеверием, которое страшнее чумы, ибо чума убивает лишь плоть, а ересь — сжигает бессмертную душу!
Змея, пропитанная суевериями только вздохнула. Фанатизм утомлял, фанатизм был опасен, но говорил мужчина вдохновенно, в этом Катенька ему отказать не могла. Только лучше бы он говорил это всё где-нибудь ещё. Неужели в Англии не осталось собственных ведьм, которых можно жечь? Все сбежали и теперь плавают на пиратских кораблях в Ирландском море?
- Вот же пристал к моей кике. Она его что, как-то лично обидела? Покусала в детстве?
- Хэмиш, - лениво пробурчал Джек и зевнул, - это шотландский пастушок. А разоряется там известный всему Лондону Иезекииль Стерлинг. Пёс протестантский. Пятнадцать лет назад он вздёрнул моего отца за ересь.
- Nichego, pridet vremja - i ego samogo podvesim, - пробормотала Катенька, прислушиваясь к тому, как меняются звуки за окном. Уселась под окном, прислонившись к стене, и принялась грызть яблоко. Потянула воротник вниз, пытаясь облегчить вес невидимой цепи. Не получилось. - Кажется, меня прийти... пришли спасать второй раз.
Впрочем, какое-то время Стерлинг ещё продолжал заливать двор проповедью.
- Господь не терпит полумер. Когда Израиль входил в земли ханаанские, разве велел Он щадить их женщин с их странными обычаями? Нет! Он велел сокрушить их жертвенники и стереть их имена из-под небес!
Сегодня Сатана не приходит к нам с копытами и серой. Он приходит в образе гонимой странницы, он говорит устами Екате...
"Заткнули. Наконец-то".
Сейчас, когда опасность отдалилась, Катенька могла думать о будущем, и это будущее выглядело не слишком приятно. Вряд ли Стерлинг действовал без одобрения кого-то выше. А значит - если отбились сейчас, то завтра о приведёт не тридцать человек, а сто. И тогда точно появятся мученики веры, которые превратят сто в тысячу. Уехать? И что тогда будет со всеми мечтами? Что будет с этим зеркалом, но главное - с мечтами? С жизнью?
"У мёртвых мечты и жизни нет. У живых - бывает".
Меж тем, судя по возне на крыше, Джек развалился, как кот, только большой, тяжёлый и в одежде.
- Пойти подраться, что ли... А то даже обидно, такое месиво знатное, а я тут, как сраный голубь, торчу. Эвона как тот дядька саблей машет, один к пяти - вчистую. О, Хэмиш! Даром, что бык нечёсаный, а кулаками знай машет! Хм, Кат, твой муж выбрасывает людей из окон. Один, второй, третий... Сорок пять секунд на шесть человек! Могёт! А у Райна-то уже морда лица опухшая. Слышь, Кат, а ты челюсти на место ставить умеешь?
"Умею. Но это не понравится Никите Кирилловичу - чтобы жена ставила челюсти другим мужчинам, когда муж героически выбрасывает мусор. Поэтому ставить челюсть будет Аниса. Впрочем, посмотрим. Судя по стонам, лечить там надо ой как многих. А я так устала... Но что же теперь делать? Простой вопрос. Сначала, пока выиграли немного времени - узнавать, кто и почему".
Мысли кружились по кругу, лениво и муторно, как во сне. И в зеркале сна Катенька отчётливо видела, что Никите Кирилловичу понравится, если первым она заговорить челюсть Райна и раны остальных шотландцев. Так же лениво и муторно вспыхнула злость и на шотландского лэрда, и на себя - и Катенька покачала головой.
"Ну, подруга моя милая, надо уже брать себя в руки. Эх, проклясть бы кого - зло, от души!"
- Эх, красиво бьются эти ваши ребята в красных кафтанах. А скотты аккуратничают, видать, Райн велел живьем брать... демонов. Да твою же матушку через три колена всей малиной да под волынку! - В голосе Джека прозвучало чистое восхищение. - Райн, значит, за Стерлингом шел, а тот в дом, а твой муж аккурат выходил. Ну и чисто случайно, так сказать, без злоумышления, снёс Стерлинга прямиком в руки Райну. А Райн, тоже из чистого почтения, Стерлинга лицом в стену со всего размаху.
"Значит, скорее всего юшкой по стенам брызнуло. По стенам моего дома. Значит, ты уже мой, Иезекииль Стерлинг, просто до поры, до времени точного, отмеренного, ты этого не знаешь. Ой, выпьешь ты не ту воду, запнёшься не о тот волос, ступишь не на ту землю! Ещё не сейчас, но - будет так. Но хоть шум утихает. Сменяется стонами. Мои люди!.. Мой дом!"
- Всё, - Джек спустился на подоконник единым, текучим движением и уселся на нем с основательностью человека, который никуда не торопится. - Можете выглядывать, дамы. Обнимемся, Кат?
"Да когда же тут обниматься, когда надо столько всего сделать?"
Медленно поднимаясь сквозь вес ошейника, Катенька внезапно поняла, что яблоко незаметно сгрызлось вместе с сердцевиной и косточками, оставив только черен. Встав, она с улыбкой тронула Ловца за руку, задержала пальцы на его ладони, давая понять, что благодарна, что всё хорошо - и заодно давая понять дому, что этого пока что кусать не нужно. Невысказанный долг и без того становился каким-то вовсе уж неприличным.
- Anisa! Kiku! I letnik poverh platja! Если она так им нравится, не годится лишать удовольствия. Ох. Как хочется, просто отпустить себя, - пожаловалась она Ловцу, пока Аниса бегала за платьем, глянула с кривой полуулыбкой. - Если я выйду и убью их всех, ты же меня потом спрята... спрячешь? Шучу. Почти, - она помедлила, глядя на него. - Та лахудра, Марго, тебя дразнила. Заманивала.
- Спрячу, мокрушница, - серьезно подтвердил Джек. - Ни одна ищейка не найдет, даже маг. Не бойся ничего. Ты не одна.
"Ой, не искушай... хм. Mokrushnica? Звучит похоже на маруху, но не оно..."
Высказанная забота должна была успокоить, но не успокоила. Не сейчас, когда Катенька столько бесконечных минут сидела и заставляла себя ничего не делать. Заставляла себя полагаться на других. Воистину - дева в беде. И про Марго не ответил. Значит, знал. Значит, лезть и не собирался? Или?..
Она бросила взгляд на окно, но Ловца на подоконнике уже не было. Исчез бесшумно, как тень.

День пролетел в суете бесконечной.
Отправить гридня к вопросами к михаилитам по поводу нового дома. Убедиться, чтобы починка и чистка дома посольского шла своим чередом в её отсутствие.
Оставить тетрадь в клетке вернувшегося Ро, под его присмотром и под самыми сильными заговорами, какие Катенька только знала, включая те, от которых икаться должно даже демонам. Клетка была заговорена ещё до того, но последние дни выдались такими, что рисковать не хотелось. За тетрадь хотелось приняться незамедлительно, но сначала Катенька хотела дождаться Райна. Когда-то же его должны отпустить!
Подумав, отправить Джила пособирать слухи о новом доме и новых соседях - за серебряные монетки, которые пойдут на сладости для очередного поцелуя. Запомнить, что надо познакомиться любящей сладости и перстеньки девушкой - в отличие от фрейлин она, казалось, проявляла потенциал, которым стоило поинтересоваться.
Объяснить Никите Кирилловичу, что они переезжают в большой особняк с садом и огородом. Почти бесплатный большой особняк, возможно, с некоторыми проблемами. Наверняка не очень большими. Выслушать жалобы на резко возрастающие от переезда расходы и на дом, и на слуг, и вообще. Показать по книгам, что расходы эти им по карману, доказать, что презентабельность вполне может принести ещё больше денег. Что, наконец, деньги любят порядок и твёрдую почву под ногами.
Получить ответ от михаилитов, от которого можно было бы разозлиться вновь, если бы не усталость. Раздумать злиться и решить заняться домом самостоятельно - михаилиты, судя по почти ругательному ответу занимались им - точнее, призраками в нём - уже раз двадцать, а воз был там и поныне, откатываясь обратно после каждой чистки, словно сизифов камень с горы.
Убедиться, что пленники в порубе не помирают и с готовностью едят и пьют. Прикинуть расходы, решить списать их на посла, раз уж это его дом. Посоветовать послу вытолкать нахлебников за ворота, чтобы не объедали цареву казну. По одному, чтобы не собрались толпой снова - или хотя бы не сразу. Тем более что полученную еду и питьё пленники тратили в основном на ругань, проповеди и пение псалмов. Воистину, вы-ыффеффь, с конффами. Тьфу.
Обсудить с кухаркой, как могут на одной кухне ужиться две кухарки. Повторить. Решить, что загонит обеих, старую и новую, в кухню и запрёт - и пусть выживет сильнейшая. Впрочем, кисель... решить, что надо проверить умения новой кухарки без третьего и четвёртого обсуждения двоевластия.
Убедиться, что шотландцы тратят еду и питьё более плодотворно - на общение с девушками из дворни. Которые должны заниматься уборкой. Нарычать на всех разом.
Умилостивить хозяина, который закономерно ожидал похвалы. Больше похвалы. Ещё больше. И молока, пожалуйста, а новый дом большой, а кошка там есть, а хлеба с мёдом можно, а собака есть, а если большой, то может второго домового, а баня там есть?
Успеть перехватить пирожок-другой, на ходу выслушивая сумбурный отчёт Джила, перемежаемый порой выражениями из лексикона возчиков. Мрачно подумать про идиотов, строящих особнями на местах старых монастырей и старых же кладбищ, тревожа останки. Ещё более мрачно подумать о михаилитах.
Поругаться про то, что привезли не тот паркет взамен сломанного. Поругаться со стекольщиком, которому, видите ли, некогда.
Говорить-говорить-говорить...
Упасть на кровать, чтобы урвать хотя бы час сна.
Проснуться удивительно освежённой для часового сна и понять по свету за окном, что солнце уже клонится к закату, и что деятельный шум в посольстве затих, сменившись обычным, вечерним.

Катенька приподнялась на кровати и снова ощутила на шее цепь. Рука сама дёрнулась ослабить воротник, не понимая, что ошейник не физический.
"Надоело".
Поднявшись с кровати, она глянула на Ро, который не сидел на жёрдочке, а устроился прямо на тетради, как в гнезде.
"Райн так и не пришёл? Или меня просто не стали будить? Если так - первый случай, когда Аниса не смогла разглядеть, где важное, а где - так".
Впрочем, едва успев это подумать, Катенька покачала головой. Аниса так не ошиблась бы. Значит, не приходил.
Хмурясь Катенька уселась перед зеркалом - новым, и ведь не забыл же Никита Кириллович! - и мрачно уставилась на отражение - всё то же, равнодушное, плотно сжавшее губы, недвижное. Но сейчас, в отличие от утра, оно казалось другим. Не роком, не пророчеством, не чем-то иномировым, а просто наглой порчей, сглазом. Почему так не казалось утром - Катенька винила исключительно сон. Капли, цепи, оправданные самонаказания - всё пустое. И что это, спрашивается, она хотела забыть? Всё, что было - это и есть она, целиком. Утро теперь казалось просто наваждением, которое смыли беседа с сэром Френсисом, суета и обычный, нормальный сон. А значит...
- Аниса!
Девка вошла неслышно, как обычно, неся свечу чистого церковного воска на широком подсвечнике в форме листа клёна. Поставила перед  зеркалом - и свеча отразилась как есть, правильно, между сердцами Катеньки и отражения, посерёдке.
- Посмотрим? - Спросила Катенька у отражения. То промолчало. - Посмотрим.
Удар кремнем по кресалу выбил сноп искр, которые на миг заставили отражение моргнуть. Свеча вспыхнула бездымным пламенем.
- Как сгорает эта свеча - так сходит с меня наговор чёрный, сглаз кривой. Как стекает воск - так стеччёт с меня чёрное, кривое, и злое всякое, чтобы стала я - как была до него. Как сгорает эта свеча...
Свеча таяла, быстрее, чем положено толстому воску, и тая, забирала с собой отражение - с головы, до сердца, до ног, пока на кленовом листе не осталась только белёсая клякса. В центре её зиял отверстием глаз.
"Не внемировое. Обычная гадость".
Раз обычное, Катенька, наслаждаясь каждым шагом, с которым она не чувствовала ошейника на горле, подцепила кляксу щипчиками и бросила в камин. Запалила лучину тем же огнивом, бросила следом.
- Отправляйся к хозяину, от всего моего сердца.
Клякса сгорела мгновенно - и бесследно, испустив только маленькое облачко чёрного дыма, которое ушло в трубу и - Катенька надеялась - туда, откуда пришло, хотя на это, признаться, надежды было мало.
"Но как же приятно снова дышать и ходить свободно! И всё же - Райн... "
В то, что лэрду не хотелось поскорее увидеть книгу, верилось плохо. Никак не верилось. Особенно когда - не только книгу. Отогнав последнюю мысль, Катенька снова уселась перед зеркалом, вызывая в памяти образ Райна.
- Зеркало чистое, зеркало светлое...
Зеркало не показывало ничего. Ровный чёрный свет. Магическая защита, или - смерть?
"Надо послать в шотландское посольство. Там должны знать. Разве что Райн так и не вернулся после утреннего визита?"
В то, что Уолсингем в отместку возьмёт и убьёт лэрда не верилось совершенно. В тюрьму - закрытую от магии, как и прочие английские и не только тюрьмы, - не верилось тоже, но скорее уж так, чем убийство. И всё же... Катенька нахмурилась, задумчиво постукивая ногтями по столу. Вернулась к зеркалу. Хэмиш выглядел беспокойным, как медведь с больным зубом, но не горюющим.
"Хм".

После того, как Джек ушёл с флаконом зелья для роста бород, Катенька решила для начала заняться стилетом - это было проще всего, и только усиливало предвкушение главного блюда. Положив кинжал перед зеркалом, она зашептала, прося продолжить дорогу от оружия к владелице. Конечно, в это время та скорее всего спала дома, но даже в такой картинке могли найтись полезные детали - как, например, с Оливером Лейси.
Здесь так не повезло. Или повезло. Катенька ожидала чего угодно, но не того, что возможная грабительница и убийца по имени Жасмин Линдли будет рыдать над куском хлеба под мостом. Фонарей там отродясь не бывало, так что отражение получалось чёрно-серо-белым, но главное было видно. Даже не просто видно - от картинки разило, казалось, даже сквозь отражение. И это там что - крыса? Ничего себе крыса, с такой-то мордой!
"Крысы есть, а полезных деталей нет. Только бесполезное, ничего мне не говорящее имя".
Катенька вздохнула, барабаня пальцами по столу.
Совпадения. Это лицо она видела на проповеди. Получалось, что переодетая парнем девка со стилетом избежала дурманного облака, но отошла недалеко, как раз достаточно, чтобы - чтобы что? Подкарауливать одурманенных? Зная, что там на крики и визг вот-вот сбежится стража? Глупо. Чтобы подкараулить именно их двоих? А откуда ей было знать про них, про ловцовы травы и грибы? Про то, что они сами не останутся в дурмане петь псалмы? Тоже нет. Значит, просто подкарауливать кого угодно? Но опять же, зная, что тут орут, и что прибежит стража? Но что ещё это может быть?
"Скорее всего всё-таки грабительница".
Грабежи Катенька не одобряла - если только грабили не для благой, то есть, полезной с её точки зрения цели. Или для баланса. Грабежи, когда у тебя - по словам Ловца и этому отражению - ничего больше нет? Тогда это - неизбежность, которую Катенька одобряла - в отличие от гордой смерти от голода. Если, разумеется, сама не была жертвой такой неизбежности.
"Но я ей не стала. Повезло, что рядом был Ловец, так что эта девка ничего мне не задолжала. Кстати, Ловец. Смотри, говоришь, на руки?"
Руки на руки грабителя не походили, хотя Катеньке тут же пришлось признаться себе, что как выглядят руки грабителя, она не уверена. Вряд ли грабители таскают камни или копают землю?.. Что ещё? Аккуратные ногти, белая, чистая кожа. Не на улицах же такую сохраняют. А вдруг? Конечно, те, кого раскидал Райн недалеко от дома Скай, выглядели... иначе они выглядели. Но вдруг и такие вот тоже бывают? Бывает же вот Джек. Но всё одно странно. Или просто не понятно. А может, это новый, глупый грабитель и убийца? Это могло бы объяснить многое. Но ведь ушла от дурмана, да и спряталась отменно. Если бы не Джек, Катенька её и не заметила бы. Всё равно выходило странно. Без деталей - просто эта встреча и вот это отражение - они были откровенно странными.
"Рано мне на руки смотреть. Точнее, смотреть-то можно, а вот понимать - рано. Но если спрашивать по честноку, то насколько мне важно, грабитель это, или нет, опытный, или нет? А что мне важно? То, что скорее всего эта встреча была случайностью, и нечего о ней думать. А ещё что?"
Катенькин день, несмотря на все неприятности, получался по итогу на диво удачливым. А вот у этой девки, переодетой юнцом? Выходило, что это Катенька ей задолжала, утащив кинжал просто из любопытства? Или как это работает с грабителями?
"Как с ними - не знаю, а со мной, кажется, как-то неправильно".
Пришлось вздыхать снова. Бабка, наверное, не одобрила бы, но... Катенька поманила пальцем, и Ро прыгнул на стол. Духу не требовался сон и очень требовалось летать побольше - просто потому, что вернувшись, Катенька уже не обнаружила на столе трёх бесхозных голубей. Ро требовалось летать, а Катеньке требовалось вернуть мирозданию хотя бы толику удачи. Возможно, просто назло Анисе, или просто потому, что оно нужно для баланса в высших книгах. Или хотя бы чтоб не брать на себя чужую неудачу. Или чужую смерть от крысиных зубов. Если уж смерти, так хотя бы по делу. С причиной. Или чтобы...
"Ай, да что там думать: назло Анисе. Ещё придумала, Джеку такое говорить! Ну и, конечно, ради всех этих суеверий про книги и неудачу. Знаю, что суеверия, но... но вдруг? Да и совестно. Ужас какой".
- Ох, друг мой сердечный, - пожаловалась она Ро. - конечно, совесть торговцу не нужна. Знаю-знаю. И грабители эти... ничуть не жалею я тех, кого Райн убил в том переулке. В этом городе, кажется, слишком много грабителей. Но походя отнимать последний нож там, где водятся крысы с вон такой мордой - это, знаешь, тоже не я. Это даже не бабка и не прапрабабка, это... это вон то, из вечернего зеркала. Не говоря уже о том, что эта грабительница выглядит очень странно. Пусть будет и ей немного удачи за неудачу и за странность эту. И неважно, заслуживает, или нет. Пусть оно просто будет.
Ворон каркнул, то ли одобряя ход мыслей, то ли мечтая о новых голубях, и Катенька вдохнула неведомо в который раз за ночь. Порылась в сундуке, нашла квадратик простого небеленого льна - не своего, чистого, который едва ли приведёт обратно - и ссыпала туда несколько монет, не глядя. Монаты проходили через столько рук, что точно не вернутся. Сунула свёрток в клюв ворону, стилет - ему в лапу.
- Лети, друг мой. Не жри никого по дороге, и сам никому не попадайся! А я пока что займусь интересным.
"Сделано - из головы вон. Скорее всего никогда я эту девку больше и не увижу. А теперь - время для интересного".

Обсидиановый осколок, или то, что скрывалось в этой форме, лёг на стол как был, в вышитом плате. Катенька была не уверена, что плат помогает от такого вот. Была не уверена, поможет ли от такого что угодно. Даже не была уверена в том, что от такого надо сохранять, может ли оно хоть как-то влиять на мир, а если может, то как. Но всё же с платом было как-то спокойнее.
Но всё же, обсидиан.
Катенька глядела на осколок через прищур и думала. Чем бы оно ни было сейчас, когда-то это ведь был именно обсидиан, застывшая кровь земли, добытая, руками людскими полированная. Уйдёт ли такая память, если сам камень изменится, превратится во что-то другое? Другое-то молоденько, другое-то свеженько.
- ... а камень-то старенький, камень-то помнящий. Как взгляну на камень я, так увижу камень я, камень - кровь земли, камень - жар земли, камень видящий, камень помнящий. Как несла тебя мать сыра земля, как давил тебя жар земли сырой...
И осколок ожил, блеснул светом. Мелькнули смуглые, в шрамах, руки мастера, потом его сына, потом внука. Менялись мастера, всё чище становилось зеркало. Плеснула красным кровь воинская, благословляющая, а затем всплыло лицо девушки - да такой красивой, что и в сказке порой не встретишь. Катенька смотрела, узнавая себя - не лицом, не странным именем - Чальчиуненецин, - но тем, как движутся губы, как сосредоточенно хмурятся брови. С этой царевной они могли бы быть сёстрами, пусть и не по крови, и не по имени рода.
"Но главное - память сохранилась. Сохранилась связь".
И Катенька пела дальше, ведя историю в настоящее, в лабораторию астролога, в последние час, минуту. Мелькнул диковинный город из высоченных стеклянных башен, в котором только по Тауэру и церкви святого Варфоломея Катенька узнала Лондон - и тут же отражение вспучилось, словно что-то давило на него изнутри, и лопнуло, оставив только тьму.
"Странно. Ведь осколок должен всё равно отражать и дальше. Пока летит, пока падает. Он всё равно - зеркало".
Ничего, только тьма.
"Ладно".
Что бы там ни случилось, то, что разбило зеркало, его коснулось - пусть даже изнутри. Тем более изнутри - такое вязало крепче, чем касание ладонью, даже чем кровь. Касание духом чистым, сутью вещей.
- Выйду к камню я, в землю вкопану, наклонюсь над ним мыслью чистою: кто разбил тебя, что стряслось с тобой, с камнем...
Осколок вспыхнул ярко, так, что Катенька невольно отстранилась - и погас, не оставив даже тени отражения. Словно нечего было показывать - или не мог показать.
"Не ладно".
Усталость навалилась так, словно эта вспышка выпила последние силы, одолженные чаем и сухарём там, в комнатке на вершине башни. Катенька зевнула, прикрыв рот ладонью, и завернула осколок обратно. Положила в клетку под вернувшегося Ро.
Для других вопросов будет время позже. Говоря с камнем, Катенька пока что даже не трогала то, чем он стал, но для этого требовалась свежая голова. Выспавшаяся голова, голова рассудительная и холодная.
"Завтра займусь... нет, позже сегодня, - рассудила Катенька, раздеваясь и забираясь под тёплое пуховое одеяло. Балдахин, помедлив, сдвинул полотнища, окружая её багрянцем. - Всё - позже. А пока - выспаться. Хотя бы сегодня".

28 июня 1559 г.

Первые пять минут после пробуждения Катенька вспоминала с теплом и приязнью, даром что тогда она себя вовсе не осознавала. Но это время того стоило! Целых пять минут не думать о делах, о зеркалах, о квадратах, о том, как убедить мужа переехать из оживлённого центра в район с новыми особняками. Просто нежиться в кровати, радоваться заглянувшему в окно солнцу, разглядывать узоры на балдахине - и совершенно ни о чём не думать. Улыбаться Анисе, не зная её имени, но понимая, что это вот изумлённое веснушчатое лицо - близкое и родное. С удовольствием пить чай, удивляясь вкусу мёда. Гладить кошку, которой нет - и не удивляться. Слышать, как на кухне уронили что-то тяжёлое и железное - и не думать о том, что именно и сколько это будет стоить.
Это были чудесные пять минут, за которые Катенька отдохнула лучше, чем за весь остаток ночи. А потом, к сожалению, они закончились.
"Ох. Точно. Новый день. Дела. Осколок. Квадраты. Переезд. Аниса вот смотрит так, как никогда не смотрела. Странно..."
После пяти минут безмыслия странности накрыли как горная лавина - и Катенька осознала, что накопилось их в последние дни немало. Постепенно подкапливались, незаметно. Причём даже там, где не должны были.
"Почему Аниса заговорила с Джеком?"
Один внимательный взгляд - и благодушие, подаренное безмыслией, смыло как ледяной водой. Катенька оглядела горницу так, как давно не случалось, бросила взгляд в окно на упражняющихся на дворе гридней, и велела Анисе нести кику и всё прочее, что к ней прилагалось. Этот день не шёл к шотландскому клетчатому платью. Этот день начинался с чистки плесени и выметания пауков, изгрызших и испятнавших её дом и её людей. Её ворожбу! Её дом! И... а это ещё что? Что за червь ползучий копошится там, на самой границе?..
Платья ложились на Катеньку как привычная, давно лёгшая по телу чешуйчатая броня. Стекла по плечам зелёная парча. Тяжёлым шлемом опустилась на голову кика. Качнулась звонко, стукнула лалами, накрепко замыкая вышитые узоры.
Вовремя, потому что в двери комнаты стукнули. Стрелец, от ворот. Катенька стояла, сложив руки под грудью, слушала. Дослушав, выглянула в окно, на ворота и переминавшегося перед ними юнца.
"Видел, как трескаются зеркала и кровь пишет имена, да? Жасмин просит слова, так ли? Что же, верно говорила бабка - не зарекайся ни от чего - и удивляться не будешь".
- Пусть ждёт, - велела Катенька, рассудив, что если уж эта странность вчерашняя пришла, то так просто не уйдёт. - И пошлите Джила в шотландское посольство, пусть узнает, как лэрд, оправился ли. Только чтобы вежливо! И на английском, без этой русской гадости!
Жасмин подождёт. С каждой ступенью лестницы Катенька становилась всё тяжелее, каменела суставами, и домовой-кошка прыснул куда-то из-под ноги, исчез в щели. Правильно. Очень правильно, потому что Никита Кириллович сначала довольно улыбнулся, увидев Катеньку в правильном наряде, а потом нахмурился так, как не хмурился на неё никогда. Ни недавно, ни давно. И говорил так, как не говорил никогда.
- Екатерина Степановна, душа моя, отчего же непременно переезжать? Здесь и лавки рядом, и послы для концессий, и прочие купцы. Самый торг! Я ей вдоль, а она поперек!.. Вот уж как есть ни сана, ни мана.
- Что же вы, Никита Кириллович.
Катенька вздохнула, скромно опуская кику, чтобы спрятать разгорающуюся в груди глухую тяжкую злобу. Мой! Мой дом! Мой муж! Да как она смеет?! Старые, древние привороты, вся накрученная вокруг мужа любимого ворожба плыли, распадались, словно в пруду игрались черти. И с краю возился червяк, разъедающий узор сомнениями, путающий нитки, вплетавший своё, издалека, дорогим тончайшим шёлком. И сквозило от червяка безошибочно - женским духом.
- Да разве же я настаиваю? Разве же непременно? Да глаза бы мои этот особняк не видели, но если корона дарит за обиду - нам ли обижать в ответ? И... душа моя, не хотела я говорить-наговаривать, но... честно скажу, сердце моё - страшно мне здесь стало. Слышали ли вы - младший Басманов ведь в гадости ночной участвовал. Рассказывают - вовсе неприлично. Рассказывают, и женщины там были, и - прости, Господи - мужчины, и даже, сказать стыдно... и со стражей дрался. Как же мне с таким в одном доме жить? А вдруг он вовсе с ума сойдёт?
Успокаивая наговоры не словами, тоном, Катенька осматривала Никиту Кирилловича вежливо, со вниманием, от сапог замшевых и выше, ища след. Если бы она хотела смущать чужих мужей - чего приличные ведьмы себе не позволяют! - для того было несколько путей. Несколько, но самых простых было два - либо забрать что-то личное - как вот со стилетом, - либо подкинуть что-то лишнее. В любом случае получалась дверка, в которую любой сквозняк задует.
"Только вот, милочка, открытые двери обычно открыты в обе стороны. И будет тебе урок бесплатный, через поколения переданный".
Шёлковую ниточку, прилипшую к богатому камзолу сбоку, под рукой, выдала свеча, отразилась чужим блеском.
— На белом свете, опричь Бога, ничего нет сильнее туго набитой мошны, — наставительно произнес Никита Кириллович, — То басманово дело, а наше — торг.
"Даже так? Хотя бы дом ещё мой. По большей части".
- Так ведь кабинет твой, Никита Кириллович, тут и останется, тут никакого убытку, - умилённо ответила Катенька, поглядывая на него из-под опущенных век, как когда-то давно. - А я уж за домом прослежу, чтобы всегда в него приятно вернуться было, чтобы всегда обед ждал да камин тёплый, да кровать мягкая. А там, если Господь сподобит... найдётся в своём доме, где ещё комнатку взять, а то и не одну.
Даже это "по большей части" кололо больно, но не так, как взгляд и слова Никиты Кирилловича. Разве не клялся он смотреть только на неё одну, ещё когда не было никаких приворотов? Разве не клялся любить её одну - ещё тогда? Что перед таким чужие черви-грызуны? Ничто! Катенька знала, что тогда ничей приворот, кроме её собственного, не сработал бы, потому что видел Никита Кириллович только её одну. А сейчас - вот он, червь, сидит и грызёт.
— Привычка, она не истопка, с ноги не сбросишь. Попривык я тут, Екатерина Степановна. И к соседям ближе, баньку ж строить вместе хотели.
"Баньку. Ну да. Ну да. Всё дело в баньке. И соседях. Попривык ты тут, говоришь, милый мой? Воли много взял?"
Катенька прищурилась, встала крепче, ломая чужую волю так, как не приходилось ни давно, ни недавно. Червь страха незаметно изгрыз не только ворожбу - проделал дыры в ней самой, и свитая внутри пружина требовала выхода, не оставляла времени на уговоры и ласку.
"Потому что - а если не получится уговорить? Что тогда? Кто я тогда? А кто я - сейчас?"
Она шагнула ближе, не заботясь тем, кто видит, и Никита Кириллович словно стал меньше. Съежился. Кивнул согласно. Катенька кивнула тоже. Сняла с него нитку чужую - осторожно, ногтями, - и двинулась наверх.
"Стала ли я сама меньше?"
С каждой ступенью наверх Катенька понимала, что наверное виновата во всём сама. Что её та ещё, старая ворожба создала дверь, которую открыла другая ведьма. Но как было поступить иначе?
"Я боялась. И сейчас боюсь - да только сейчас уже боюсь не того, а того, чего надо бояться, выходит, нет? А надо ли бояться? А зачем, коли оно - вот так? И правда, чего я боялась?"
Катенька помедлила на последней ступени, вспоминая. Улыбнулась так, что пра-прабабка бы похвалила. Да, кажется, тела, оставшиеся после стычки со Стерлингом, передали властям, а те похоронили их за Тайберном. Будет ночь - и Катенька выскользнет из дома, доскачет до кладбища, обойдет свежую могилу кругом, землю поднимет, и устроится этот червяк на сердце мёртвом, ворожбой его тревожа. Как тебе, милочка, понравится такой суженый? Пойдёшь ли в дом его, переступишь ли порог, когда явится, когда в дверь стукнет, любовью накрученной ведомый?
А можно не искать мёртвое тело. Можно взять экипаж и ещё раз наведаться в Ньюгейт, чтобы найти там ещё не мертвеца, но - почти.
Грохнула дверь в горницу, отрезая от мира, и Катенька улыбнулась в зеркало, ловя в отражении за спиной довольное, светящееся лицо Анисы - а вроде и бабки. А вроде и своё, только Катенька едва себя узнавала. Сгорбился нос, уже стали губы, протянулись морщины от глаз. И это казалось правильным, потому что разве ведьма - не всё сразу? Не едина во многих лицах? Это лицо подходило хорошо.
"Только нужно велеть гридням купить чёрного козла. Мне-то платить за сведение той дуры в могилу - ни зачем, не пригодятся. Животина - безвинна, с неё всё водой ключевой скатится, блеяньем отзовётся".
И всё же... лицо Анисы заставляло медлить, нитку - чужую судьбу - в ногтях сжимая. И Ро беспокоился в клетке, крылья раскидывал. Странно всё это. Странно. Слишком странно.
В дверь негромко постучали, и Аниса скользнула внутрь - а кто же тогда отражался?.. Скользнула, передала от Джила: лэрда не видел, но рыжий скотт сказал, что лэрд пятнист, как гербовый леопард и почивать изволит.
"Райн. Да... значит, спит. Это хорошо".
И всё же... эта Аниса не улыбается так. Вообще не улыбается. И не просто молчит. Ждёт так, что аж кричит.
"А вот назло - не дождётся".
Катенька глубоко вздохнула, чувствуя, как облекает тело чешуя каменная. Улыбнулась скупо, одними губами, и грохнула ручное зеркальце о стол, разбивая на сверкающие осколки. К расходам. К плате - за то, что сделала она с Никитой Кирилловичем внизу. Мала плата, доплачивать придётся, ну так и ладно. Просто давно не приходилось, отвыкла.
Шелковая нитка легла на осколок ручного зеркальца, свернулась в кольцо. Катенька зажгла свечу, растопила воск алый и капнула сверху, соединяя и два конца нитки, и зеркальный осколок.
"Я, конечно, не Ди, но и козла зачем мучить? В конце концов, эту ведьму чужую и похвалить можно. Хорошо выбрала. И плохо тоже, конечно, но только потому, что чужое выбирать - нехорошо. За это по носу щёлкают".
Шёпот полился сам, скозь ехидную улыбку и обещания. Ой зачаруешь ты, ведьма неведомая, ведьма сильная, ведьма могучая. Ой вольёшь силушку сильную, прокатишь по волосу, в кольцо свитому. Прокатится сила, да к тебе вернётся, нитки путая, потому что не нужен тебе никто, кроме тебя самой, нет никого краше, нет никого достойнее, нет никого любимее. Вернётся сила к тебе - да опять в кольцо уйдёт, и снова вернётся, сильнее и ярче, взлетая всё выше, и будет так, как хочу я, во веки веков.
Аниса в отражении больше не улыбалась и не ждала. Слушала спокойно, раздумчиво, словно ничего и не случилось, и случиться не могло. И Ро спокойно уселся на обсидиановом осколке, завёрнутом в плат, и на тетради Ди. Только вот странность - мир стал, словно зеркало ночное, чёрным да серым с белым. Как раз к визиту, получается.
"Ох, сделала бы я что-то с этими странностями, да пока одну решишь, три новых появятся. Чисто чудище-змей многоглавое".
Катенька подняла осколок с ниткой, завернула в лён и опустила в пятую шкатулку, на хранение. Уселась перед зеркалом, склонила кику, веля Анисе впустить желающую говорить Жасмин Линдли.

Сначала о гостье возвестил запах. Канальная вонь, которая живо напомнила Катеньке о ночном отражении. Напомнило ещё и тем, что и тогда, и сейчас Жасмин виделась чёрно-белой. Серо-белая - от грязи? - кожа, серые - какие? - волосы. Но запах!.. Получалось, что женщина провела ночь под мостом, а с утра сразу пришла сюда.
"Как она меня нашла? Но ещё важнее: почему она сначала не пошла в таверну, где за деньги подогрели бы ванну даже ночью?! Я не хочу дома Ньюгейт!"
Гостья меж тем заговорила, и заговорила так, что странности стали множиться, что головы у лернейской гидры.
— Здесь пахнет свежим воском и тайной, которую не решились доверить даже бумаге, — она посмотрела прямо в глаза Катеньки своими - серыми. — Вы не находите, что для лета здесь слишком много предчувствий и слишком мало покоя? Воздух густеет. И если эти шкатулки не содержат в себе способ остановить то, что видит Джон Ди в своем зеркале, то боюсь, ваш прекрасный паркет скоро покроется инеем, который не отмоет ни одна служанка. Мое имя — Жасмин, и я была той тенью, что копировала фрагменты «Девяти Узлов» в кабинетах Уильяма Сесила. Я слышала, как разбилось зеркало Джона Ди, и видела, как он впал в транс, чертя ваше имя на полу.
"Вот тебе и цена ночному "просто случайность". Но что она делала там, у Гидеона? То же, что и мы? Или она работает на него, и что тогда, в подворотне, что сейчас ищет возможности вернуть украденное? Но этот запах... он думать мешает. Воздух, конечно, густеет, но пахнет тут вовсе не тайнами. И даже уже не воском".
Катенька Поднялась и прошла к полуоткрытому окну. Аниса, как всегда - безо всяких странностей - угадавшая мысль, скользнула за дверь, чтобы подготовить ванну. Если эта женщина не врала, разговор мог предстоять долгий, и в этом случае Катенька предпочла бы нюхать чисто вымытую и переодетую Жасмин. Хорошо хоть, цвета ещё не вернулась. Вряд ли в цвете грязь выглядела лучше.
"А эту одежду надо сжечь. И потом вымыть горницу. Подумать только, и я ещё плохо смотрела на Джека за его случайный плевок. Мой дом, мой чистый, но такой хрупкий дом!.."
Но слова определённо вызывали интерес. Особенно интересным было то, что Ди не просто видел что-то в зеркале, когда его разбило изнутри, а видит это и сейчас. Если госпожа Линдли говорила правду про работу на министра, то она и правда могла бы присутствовать при том, как Ди рисовал кровью. И возможно, способна рассказать то, чего не показал осколок. Об этом стоит подумать. И помолчать о том, что прямо здесь лежат и дневник Ди, и кусочек полированного обсидиана.
"Но к Ди обязательно надо пойти. Прямо сегодня. Особенно если он всё ещё есть там, внутри. Но, простите, что делает писарь министра ночью под мостом? Кроме как рыдает?"
- Неужели? А город полнится слухами, что Джон Ди уже ничего не видит. К слову, пахнет здесь скорее оружием. Не люблю.
Последнее - на всякий случай. Жасмин наверняка уже поняла, кто принёс ей кинжал и монеты, но не помешает напомнить. И заодно дать понять, что про стилет помнят. И что к нему, если вдруг что, готовы.
"Ох, но гобелены потом придётся стирать... хм. Может ли запах считаться оружием?"
Женщина тонко улыбнулась.
— Острое обоняние — опасный дар для дамы, живущей в Лондоне. Здесь всё пахнет оружием, от молитвенника королевы до роз в саду Хэмптон-Корта. Что же до почтенного доктора Ди... Если он ослеп, значит, он просто слишком долго смотрел на солнце, которое никогда не заходит над его Изначальной Ночью. Вы знаете, кто такой Ранульф Бойд? Это было второе имя, которое я успела прочесть.
"Так видит он, или не видит? А какие ещё имена там были? И вот там, в центре - что?"
Два имени. Как купчиха Катенька вполне ценила торг, и понимала, что весь товар сразу не показывают. Но и цену Жасмин не спрашивала. Так чего она всё-таки хочет? Стоит ли задержать её, просто на всякий случай? Толика снотворного в мёд, удобная постель, а там, во сне, и расспросить обо всём, без утомительного торга... Конечно, задержанные потом часто бывали недовольны. Это минус. Нужна ли ей именно довольная Жасмин, или просто готовая говорить Жасмин?
А потом Жасмин шагнула ближе, и дышать снова стало тяжело. К счастью, Аниса уже почти подготовила ванну. И пока что, сейчас, до ванны, Катенька говорить была не готова. Потому что начни она говорить - и, возможно, это не закончилось бы ещё долго. Поэтому она мысленно улыбнулась, добрым словом поминая Раума, учившего говорить много, но не сказать ничего. И при этом поддержать интерес. Дать понять, что знаешь больше, чем говоришь. Намного больше.
- О-о, Ранульф Бойд, - протянула. - Какое имя! Слышите, Жасмин, как оно перекатывается на языке, точно льдинка? В нем чудится скрежет стали и холод северных ветров, пусть и не тех, в чьих объятиях росла я сама. Но куда интереснее то, что пока не имеет имён. В этом - кроется настоящая загадка, настоящая опасность, что страшнее римских легионов. О, вовремя. Госпожа Жасмин, хм, да, Линдли, Аниса считает, что ваша ванна готова. А еда - готовится. Питьё - тоже. И пожалуйста, не берите стилет хотя бы в воду - заржавеет. В этом доме нечего бояться тем, кому я не желаю зла.
"Другое дело, что я ещё не решила, желаю ли зла этой женщине. Пока, как любит говорить Никита Кириллович, у нас - нулевой баланс, не считая запаха и грязных сапог. Вроде бы в масштабе квадрата это немного. Но если смотреть только в рамках дома?"
Но Раум попал в цель - Жасмин вздрогнула, и стало понятно, что после - или до, - ванны она не уйдёт.
— Вы произносите это имя с таким изяществом, сударыня, будто пробуете на вкус старое вино из погребов Ватикана. Вы правы. Нет ничего страшнее того, чему еще не придумали слова, ибо как можно призвать к ответу то, что не имеет названия в наших реестрах?
"Если отбросить шелуху, то слова, достойные ведьмы-счетовода".
— Вы удивительно великодушны, госпожа. Нищие не привередничают, а я слишком долго была наемницей собственной памяти, чтобы отказываться от такой роскоши.
"Наёмница памяти? Любопытно, чем она платит. Но, впрочем, это всё - просто льстивая шелуха. Есть что за ней, нет?"
— И даже если в вашем вине найдется капля яда, а в воде для омовения — настойка, отправляющая к праотцам, я приму этот дар с улыбкой. По крайней мере, я покину этот мир чистой и в покое, а не в сточной канаве под хохот пьяных матросов. Если у вашей Анисы найдется платье темно-синего цвета — цвета глубоких сумерек, которые я так люблю, — я сочту, что небо окончательно решило сменить гнев на милость.
Аниса, предвкушая редкое удовольствие - мытьё гостьи, - проводила Жасмин к купальне, а Катенька распахнула оба окна и опёрлась на подоконник, глядя на лондонские крыши. Синее платье - скучно-серое в чёрно-белом мире, - разумеется, найдётся. Но слова про яд были забавны. Не тем, что Катенька думала об этом и сама - но разницей восприятия. Катенька не знала о происходящем ничего - настолько, что никогда и ни за что не отпустила бы эту женщину, если она знает хоть что-то, к праотцам. Нет. Жасмин жила бы долго и вполне счастливо, рассказывая - в письменном виде, если угодно - всё, что знает. В конце концов, Никите Кирилловичу очень пригодился бы надёжный писарь. Да, гостье знать об этом было неоткуда, и шутка получалась неказистой, но после этого утра Катеньку устраивала и такая.
А потом прибыл гонец - удивительно вежливый - от Райна, - и Катенька, не колеблясь, велела передать, что это утро у неё - приёмное. Вот прямо сейчас. Потому что состояние Райна хотелось оценить самой, не полагаясь на Хэмиша. И потому, что Райну тоже следовало посмотреть на эту Жасмин. Возможно даже больше, чем самой Катеньке. А, значит, завтрак вдвоём превращался в завтрак втроём.

Спускалась встречать Райна Катенька медленно - каждая ступень напоминала о другом спуске, парой часов ранее. Спуске, который закончился... плохо. За который ещё предстояло расплачиваться. И начало, пусть уже и цветное, едва ли предвещало лучшее: Райн только скупо, формально поклонился, прячась за маской, которая сделала бы честь иному сфинксу. И поприветствовал её так же, без тени эмоций в голосе, кроме вежливости.
- Госпожа Катриона.
По крайней мере, из корзинки, из-под клетчатого покрывала пахло так, что Катенька снова ощутила, насколько пусто в животе. Одуряюще пахла корзинка, и, возможно, это возмещало отсутствие прочего. Замещало.
- Благодарю за пироги, что Ро приносил в Маршалси, — добавил лэрд, едва заметно дернув углом губ.
А это что - стыд? Обвинение? В конце концов, попал-то он в тюрьму из-за неё. Даже на намёк на обиду из глубины души попыталось подняться тёмное, злое, но Катенька удавила это в зародыше, вместо этого мучая себя ароматами сладкой выпечки. Улыбнулась.
- Не за что, Райн. Na zdorov'e. Вижу, всё отправленное пошло... на пользу, несмотря на сомнения. Сожалею, что не удалось доставить этот ваш плед, но боюсь, они плохо годятся для пернатых гонцов. Ро жалуется, что сдувает. Хотя видят горы, он так разъелся, что сдует его разве мистраль.
"О, а теперь ты говоришь просто для того, чтобы говорить. Впрочем, только ли?"
Практичность всегда была хорошим щитом там, где противник отказывался поднимать меч. По крайней мере, от шутки маска треснула, пусть и на миг. И это была почти улыбка.
"Значит, есть, чему трескаться. М-м, и здоровье, конечно... впрочем, лучше, чем я думала".
— Если Ро попытается поднять плед, то превратится в ковер-самолет. Люблю воронов. Попробуйте, Катриона. Всё это очень вкусно. Вы снова в броне?
Катенька с улыбкой тронула Райна за рукав - о, ещё реакция, - и повела в малую обеденную, откуда пахло привычно-вкусно - но не так, как от подарка.
"Если бы ещё слуги не опускали так взгляд..."
Откат от того, что она сделала с Никитой Кирилловичем убавил не только его - прокатился по всему дому. Сделал его тише, глуше. Катенька знала, что это пройдёт, но сейчас это осознание грызло исподтишка, заставляя каменеть лицом и телом. Только домовому было всё равно. Он исправно вылакал всё молоко, что дали, и теперь рьяно показывал, что защищает дом ото всего на свете.
- А бывает иначе? Не каждый женский облик - броня, просто разной степени тяжести? А у мужчин - иначе?
Получилось как-то слишком игриво, и Катенька мысленно поморщилась. Стара ты уже, мать, так играть. Но по такому - скучалось. Особенно сейчас, когда так легко каменелось.
— Броня — штука честная, госпожа, — негромко отозвался Райн, подстраиваясь под её шаг. — Она не врет о своих намерениях. А вот облик... это скорее фехтовальный финт.
"А разговор - это рубленая серьёзность".
— У мужчин всё топорней. Мы выставляем вперед щит из бахвальства или железа. Но за этим щитом часто прячется сквозняк, а иногда броня становится так тяжела, что ищешь не того, кто поможет её снять, а того, ради кого захочется её подставить под удар.
"Ох".
А Райн почесал предплечье, и Катенька мысленно поморщилась от того, как зелёная вспышка боли пронеслась от руки к сердцу.
- Как месса у этого фанатика, Гидеона? - Вот тут голос лишился последних оттенком чувств, и Катенька почувствовала, что сейчас сорвётся.
- Смирение — в острие! - Процитировала она, передавая, насколько получалось, религиозный экстаз Гидеона, сливавшегося с крестом в порыве страсти. - Спасение — в узле! Я чувствую, как мои пальцы превращаются в сталь... я сам становлюсь швом! Я зашью ваши рты, чтобы вы не выдохнули остатки жизни в этот сквозняк Бездны! Радуйтесь! - и продолжила, без перехода: - А что это за осколок - я так и не знаю. Знаю, что зеркало разорвалось изнутри, знаю, куда в этот момент смотрел Ди, но на том и всё. Может быть, моя нежданная гостья сможет поведать больше, если, конечно, Аниса её не утопит раньше. Скажите, Райн, а это вы проглотили царя Леонида, и теперь разговариваете, как глава спартанцев? Я не уверена, что это полезно для здоровья. Особенно после болиголова.
Аниса, разумеется, не собиралась никого топить. Аниса радостно помогала, собирая с гостьи не только грязь, но и волосы, и даже немного крови из потревоженных мочалкой царапин. Теперь Жасмин никуда не делась бы при всём желании, просто она об этом ещё не знала. Конечно, она и так никуда не делась бы, пока не выложила всё, что знает, но так оно было надёжнее. К тому же, у Анисы всё-таки были и свои потребности.
"Что ж, эта шутка тоже вызвала хоть призрак улыбки. Стоит позвать скоморохов?"

В гостиной оказалось, что гостья ещё не явилась. Катенька, унимая бурчание в животе, опустилась в кресло, ещё раз оглядела Райна, мысленно хмурясь. После завтрака она собиралась предложить визит к Ди, который уже дважды откладывался, но готов ли был к этому Райн? Конечно, Катенька могла снять боль и усталость, но это не заменяло настоящего отдыха и выздоровления.
"Ну почему начинать есть до того, как собрались, считается невежливым? И почему эта корзинка так далеко?"
- Что за гостья? - спросил Райн, устроившись на краешке стула. - И почему Аниса должна её топить? В вашем посольстве, я гляжу, жизнь бьет ключом, и всё норовит по макушке.
"О, да. Сразу по многим. И продолжает, даже этим вот интересом без настоящего интереса".
- Даже не представляете, как она бьёт. Причём всех. А гостья - о-о, эта гостья! Жасмин Линдли, по её словам - копировальщица Уильяма Сесила и свидетельница того, как Джон Ди рисовал кровью на полу. А ещё - свидетельница той мессы Гидеона. Сейчас Аниса её отмывает, потому что ночевала госпожа Жасмин под мостом.
"И снова это предплечье. Да оставь ты его в покое! Нет, определённо, как утро началось..."
— Безумно забавно, — отчеканил Райн, словно вбивая гвозди. — Джон Ди явно задолжал нам ответы.
"И реплики всё короче. Интересно, дойдёт ли до односложных ответов? Если дойдёт, то я пошлю Анису за прялкой".

Отмытая и причёсанная Жасмин в цвете выглядела лучше: бледная кожа под шапкой медно-рыжих волос, голубые глаза. Тёмно-синее платье ей шло, как шёл и этот ледяной реверанс, прячущий внимательный взгляд, обращённый на Райна. Слишком долгий взгляд для простой вежливости, но это Катенька не могла поставить в укор. И всё же, гостиная изменилась. Изменилась сразу, стоило Жасмин войти и увидеть, до того, как она заговорила - не дожидаясь представления.
— Добрый вечер, господа, — голос её звучал так звонко, что летник охватил Катеньку плотнее, как перед грозой. — Я вижу, состав нашей компании обещает беседу куда более содержательную, чем чтение псалмов. Екатерина, вы не упомянули, что у вашего стола найдется место для... столь внушительного аргумента в пользу молчания.
"Что?"
Сначала Катенька не поняла. Псалмы? Молчание? Нет. Слова - шелуха, важнее - тон. Направление взгляда.
"И я должна была - тебе - говорить, в каком обществе мы будем завтракать? Я - должна?"
В другое время Катенька только посмеялась бы над нахальством, но сегодня, сейчас, после того, как у неё пытались отнять всё - и мужа, и своих людей, и дом?
"Но, может, я просто не понимаю? Уж очень оно странно".
— Признаться, Екатерина, — произнесла Жасмин, обращаясь к Катеньке, но не сводя глаз с Райна, — ваш собеседник одет так, будто ожидает начала Великого Потопа или, как минимум, штурма Тауэра прямо в этой гостиной. Это освежающее зрелище. В городе, где мужчины тратят часы на укладку воротников, встретить того, чья одежда пахнет не духами, а свободой и солью, — это поистине редкая удача. Может быть, вы нас представите?
Ревновать Райна было глупо - и Катенька не ревновала. Куда сильнее был стыд за эту шелуху в собственном доме. Катенька медлила, понимая, что если заговорит сейчас, то Жасмин никогда уже не выйдет из этого дома. Медлила, теряя время - и Райн ответил первым. К счастью - и Катенька благодарно кивнула.
— Дайег, — бросил он, даже не подумав встать. — И я не аргумент в пользу молчания, госпожа Линдли. Я тот, кто обычно это молчание обеспечивает, когда аргументы заканчиваются. Что до моего платья, то оно пахнет дождем и скверным характером, а не вашими столичными метафорами. В Хайленде нас учат одеваться так, чтобы в любой момент можно было либо перерезать глотку врагу, либо умереть с достоинством, не запутавшись в собственных кружевах. Теперь, когда госпожа убедилась, что я не плод её воображения, порожденного сыростью Темзы, может быть, она расскажет, зачем нам тратить на неё время?
— Дайег, — повторила Жасмин, превращая гостиную в отнорок дешёвого борделя. Наклонилась вперёд, выставив грудь. Уже на этом стоило бы заговорить - но ведь эта дура, наверное, нужна была живой! Разумной! — Имя, которое пахнет сталью и двенадцатью ударами сердца. Понимаю. Обеспечиваете молчание? Значит ли это, Дайег, что вы знаете цену каждому сорвавшемуся слову? В Лондоне говорят, что молчание — это золото, но я всегда считала, что это — прикосновение. Оно может быть тяжелым, как ваш клинок, или... невесомым, как тень воронова крыла на снегу.
"Шелуха. Но видят горы, я уменьшаюсь просто уже потому, что сижу здесь и слушаю. И молчу. Прости, Райн".
Жасмин продолжала, не чувствуя и не понимая ничего, не видя даже, как Аниса вопросительно тронула карман, где сияли волосы, светилась кровь.
— Вы сказали, что пахнете дождем и скверным характером. Но мне кажется, вы лукавите. В этом запахе есть нечто от старой верности и... долгого одиночества. Вы ищете свою потерянную половину в каждом встречном взгляде, не так ли? Как печально, что вы привыкли видеть в людях только цели для ликвидации. Вы рискуете пропустить момент, когда кто-то захочет не украсть ваш кошелек, а... прочитать вашу душу без шифра. Зачем тратить на меня время? Затем, господа, что тьма уже не просто ищет вас. Она начала вписывать ваши имена в свой черный реестр Изначальной Ночи. И если Дайег обеспечивает молчание мертвых, то я — я обеспечиваю жизнь слов. Я пришла, чтобы предложить вам не только свой шифр, но и свои глаза. Потому что пока вы готовитесь перерезать глотку врагу, враг уже готовит чернила, которыми перечеркнет всё ваше прошлое и будущее. Теперь ваша очередь, Екатерина. Скажите своему... аргументу, чтобы он не рычал на гостью хотя бы до того, как подадут вино. Иначе нам будет крайне неудобно обсуждать, как именно мы собираемся обрезать нити, которые уже накинуты на ваши шеи.
"Мы собираемся. Ваши шеи. Да будет конец этому унижению? Или это и есть плата за то, что я сотворила раньше? Но почему со мной платит Райн? Нет. Когда эта женщина исчерпает свою полезность - и это если она хотя бы покажет собственную полезность, - то клянусь снежными шапками гор, я готова буду платить за всё, что с ней сделаю".
Катенька опустила руки на стол, чувствуя, как малахитовая игла бьётся в пальцы, хочет на свободу. Может быть, настало время нового обряда. Катенька не думала об этом давно, очень давно... слишком давно. Но сейчас повод сам бился в окно глупой птицей.
"Последний шанс. Иначе я сделаю всё прямо здесь и сейчас. Сегодня и сейчас никто в этом доме даже не посмотрит второй раз, не услышит лишнего, даже не зайдёт в комнаты, которые я сочту запретными. И мне больно давать этот шанс, но - клятвы он не отменит".
- Вино уже подали, - тихо заметила Катенька, едва сдерживаясь. - Ты его пьёшь, Жасмин. Пьёшь вино, пытаешься соблазнить моего гостя, разливаешься словами, как последняя маруха на понтах гнилых. И пока тебе слова эти поперёк горла не встали - и не искушай меня, потому что и так уже наискушалась с самого утра, - советую тебе ответить. Зачем нам тратить на тебя время? Только конкретно. Не снисходительно, потому что не тебе здесь снисходить. И подумай дважды прежде чем снова начнёшь угрожать, прежде чем сочтёшь себя здесь хозяйкой, перед которой ответ держать должны. Не искушай, а, впрочем... давай. Искушай.
Последнее вырвалось зря, это Катенька поняла сразу, едва договорила. Так, может, Жасмин и правда искушала бы дальше, не поверила бы. Но видать, чувства хватило. Правда, как оказалось, ненадолго. Всего на несколько коротких мгновений, и Катенька мысленно улыбалась, слушая ответную речь. Не быть писцу у Никиты Кирилловича. Потому что то, что она оставит от этой Жасмин, писать не сможет. Да и говорить тоже.
— О, сударыня. Умоляю, не тратьте этот драгоценный холод на меня. Ваша ревность — это такой лестный комплимент господину Дайегу, что мне почти неловко прерывать эту немую сцену. Но я вас понимаю. Признаться, этот горец, пропахший диким дождем и честной смертью, выглядит в сто крат заманчивее этих ваших бородатых истуканов. В его угрюмом молчании жизни больше, чем во всем Вестминстерском аббатстве, и если за право обладать этим скверным характером вы готовы выставить мне счет, то цена, полагаю, оправдана.
"Говори дальше. Цену я выставляю по слову - пусть ты и ошибаешься в главном - что написано в расходных статьях".
— Однако не бойтесь за свою территорию, - продолжила Жасмин, сверкая глазами, словно и правда считала, что права. Что - хозяйка. - Я не привыкла воровать чужих мужчин. Я здесь ради дела, а не ради того, чтобы путаться в подолах ваших пасторальных гобеленов. Но должна признать, что у вас отличный вкус на... аргументы. Жаль будет, если Садовник превратит эту мощную стать в пепел только потому, что мы заспорили о праве первой ночи на этом тонущем корабле. Вы ведь читали хотя бы один дневник Ди? Так вот, я принесла вам «то, что шьет, но не имеет нити». Мой разум. Если судьба бастардов, секреты Садовника и тот факт, что через три дня само Время в этом городе может дать трещину, не стоят вашего внимания, то мне не остается ничего, кроме как откланяться.
"Разум? Разум?! Пусть ты не знала, к кому в гости пришла. Пусть считаешь себя умной и важной. Но ты серьёзно считаешь, что можешь прийти в чужой дом, пить чужое вино, смыть там грязь, оскорбить и хозяев, и гостей - и спокойно уйти? Да даже простая швея проткнула бы тебе сердце длинной иглой - и была бы права. А я, получается - хуже? Мельче?"
— Благодарю за омовение и этот поистине изысканный обед. В мои времена чистое белье и горячая пища ценятся куда выше, чем верность короне. И, разумеется, спасибо за шиллинги, — она едва заметно коснулась пальцами кошелька у пояса. — Для той, кто привыкла скитаться, это целое состояние. По крайней мере, я смогу оплатить свой последний ночлег в какой-нибудь приличной таверне прежде, чем игла Тьмы, о которой так настойчиво предупреждал доктор Ди, зашьет мне рот навсегда.
"А я помогу. И мне уже не важны ни те иглы, ни та бездна. Мне уже не интересно, что там вылезло из зеркала, а если будет интересно, я узнаю сама. Я не хочу выуживать смыслы из твоей шелухи. Кажется, твой разум, недруг мой рыжий, почему-то приводит к противоположному результату. Но нет, ты не умрёшь. Не надеяся. Как там говорил Джек, какая в этом городе самая изысканная пытка? Ах, да, почти та же, что у ведьм. Хм... нет, Аниса, на этот раз даже ты не скажешь, что Ловец влияет на меня плохо".
Игла толкнулась в пальцы. Аниса тронула карман, и где-то там каркнул Ро - один раз, как и полагалось... Дуру неразумную спас Райн. Заговорил, заставив повернуть голову, треснуть чешуёй.
— Вы закончили свою исповедь, госпожа Линдли? — голос его прозвучал пугающе тихо. — Весь этот театр, все эти шпильки в адрес Катрионы и ваши неуклюжие попытки измерить мою стать... это очень утомительно. У меня к вам всего один вопрос, и я советую вам ответить на него без поэзии, если вы действительно хотите дожить до утра в приличной таверне. Что именно вы увидели в тот момент, когда зеркало Ди разорвалось изнутри? Что там было такого, от чего вы теперь разливаетесь здесь в этой истерике, кусая руку, которая вас кормит? Оставьте в покое мою душу и ревность Катрионы. Расскажите о Тьме, которая заставила вас, такую умную и острую на язык, прятаться под мостом, словно побитую собаку.
— Вы хотите знать, что я увидела? — голос Жасмин сорвался на хрип, и Катенька, запоминая, мысленно кивнула. Это был хороший голос, подходящий. И дрожь пальцев тоже. — Хорошо. Забудьте о метафорах. Когда обсидиан лопнул, время не просто остановилось — оно вывернулось наизнанку. Я увидела не Тьму в привычном смысле, не отсутствие света. Я увидела Пустоту, которая обладает сознанием. В центре зеркала на мгновение возник зазор. Там не было ни демонов Ди, ни ангелов. Там была огромная, бесконечная Пустот, состоящая из лиц тех, кто еще не родился, и тех, кто уже давно истлел. И все они кричали беззвучно. Но страшнее всего было то, что я увидела нас. Не как людей, а как... чертежи. Мы все были прошиты черными нитями, которые уходили в это разверстое нутро. Я увидела, как Садовник — Сесил — стоит на краю этого разлома. Но он не управлял им. Он сам был лишь... перчаткой на руке чего-то гораздо более древнего и голодного. Эта Тьма не хочет нас убить, Дайег. Она хочет нас переварить, превратить в часть своего вечного, неподвижного узора. Я увидела, как ваша стрела, Дайег, попадает в это зеркало и вместо того, чтобы разбить его, становится его частью. Я увидела, как Екатерина превращается в соляной столб, а я... я просто стираюсь, как неудачная строчка в реестре.
"По крайней мере, она сама верит, что это правда. Как жаль, что не начала с этого, правда? Впрочем, пока что ты ещё не знаешь, что тебе жаль".
— Я пряталась под мостом не от ищеек Сесила. Я пряталась от тишины, которая начала со мной разговаривать после того взрыва. Каждая тень в Лондоне теперь кажется мне пальцем этой Пустоты, который ищет меня, чтобы вернуть на место в схеме. Я пришла сюда, потому что вы — единственные, чьи нити еще не до конца затянуты. И если вы думаете, что я истерю, то это лишь потому, что я видела финал. Там нет ни ада, ни рая. Только серая, бесконечная плесень смыслов, которая поглощает всё, что мы называем душой. Вот вам моя исповедь без прикрас. Теперь вы понимаете, почему я кусаю руку, которая меня кормит? Потому что эта рука тоже пахнет тем самым обсидиановым пеплом. И если мы не найдем ловца, чьи пальцы способны распутать эти нити... то мы все станем лишь тишиной в чьем-то очень старом и очень холодном сне.
- Вы выбрали очень странный способ убедить нас помогать, Жасмин, - сухо ответила Катенька, отламывая кусок мясного пирога. Такой страх стоил дорого. Стоил того, чтобы подождать с клятвой - зачем спешить, когда человек играет в палача сам для себя? Такой страх будет расти. Множиться. Хорошо, что корзинка с подарками стоит поодаль, всё так же закрытая - эта женщина отравила бы её тоже, одним взглядом. - Но, допустим, мы найдём этого Ловца - что именно он должен сделать? Что именно должны сделать мы? Ну вот я - чтобы не превратиться в этот соляной столп.
Ответа она, разумеется, не ждала.
— Что делать? Вы спрашиваете меня, Екатерина, будто я — само Провидение, а не женщина, чьи сны пахнут горелой бумагой. Я не знаю. Видит Бог, я не знаю.
"Ох, дорогая моя, не льсти себе. Провидение. Но раз ты не знаешь, значит, твоя польза стремится к нулю? Мене, мене, текел..."
— Я видела узор, но я не видела инструкции к нему. Всё, что у меня есть — это фрагменты, обрывки фраз, которые я крала со стола Ди, пока Сесил не смотрел. Чтобы понять, как именно ловец должен вонзить свою иглу, чтобы не убить нас всех, мне нужны оригиналы. Семь дневников Джона Ди. Семь книг, в которых он запер свои разговоры с ангелами и крики своей совести. Они спрятаны. Один — в Мортлейке, другой, возможно, в подвалах Тауэра, остальные... Бог весть. Но пока мы не добудем их все, пока я не прочитаю их и не сопоставлю даты с движением планет, мы будем лишь слепцами, бредущими к обрыву под музыку Ди.
"Ладно. Немного жизни в долг. Решено и отмерено".
— Нам нужно добыть эти книги. Прочитать их. Понять, какой именно узел Ди завязал неправильно в ту ночь, когда зеркало решило, что пора ужинать нашими душами. Без этого... без этого любой мой совет — лишь пустой звук. Я устала быть умной, господа. Я просто хочу, чтобы завтра наступило. Но без этих дневников оно будет пахнуть только солью и пустотой.
- Аниса сейчас принесёт травы, - благостно ответила Екатерина, наливая себе чай. Подумала, добавила ложку мёда. Странно, но с самого детства он помогал отпустить то, что решать прямо сейчас было нельзя. Хотя и очень хотелось. - Будете пить настой каждое утро. А пока что советую тоже взять чай. С мёдом. Сладкое - оно хорошо успокаивает, а вот вино стоит отложить. Разве что вы предпочтёте более радикальный способ не бояться. Тогда скажите. А пока нет - пейте чай, пейте успокаивающий настой. И ешьте, Жасмин. У вас вид такой, словно вы голодали неделю. Люди подумают, что московиты негостеприимны. А дневники мы поищем.
"Поищем. Только, разумная вы моя - пусть ещё не знаете об этом, - слова "нам" и "мы" могут иметь совершенно разные значения. Смотря кто их говорит".
— Что ж, господа, — тихо Жасмин, поднимаясь, и Катенька испытала тупой укол сожаления. Кажется, дразнить больше не собирались. — Моя исповедь закончена, а ваше терпение, полагаю, на исходе. Я сказала вам то, что не решилась бы доверить даже Господу Богу на последней исповеди. Теперь мяч на вашей стороне этого пыльного лондонского поля. Еще раз благодарю за ужин, за чистое белье и за эти несколько мгновений тишины, которых я была лишена слишком долго. Это было... освежающе. Особенно ваше гостеприимство, Екатерина. В городе, где всё продается, получить столь изысканный прием — это роскошь, которую я не забуду.
Ещё один реверанс - отражением первого.
"Гостеприимство, значит, ценим, ха! Воистину, сразу видно, даже вот по "господам"".
— Я уйду так же тихо, как и пришла. Если вы решите, что семь дневников Ди стоят того, чтобы рискнуть своими душами — вы знаете, где искать. А если нет... что ж, тогда пусть соль на ваших губах будет хотя бы из хорошего мясного пирога, а не из слез об утраченном будущем.

28.06.1559 г.

Поутру глаза разлеплялись с трудом. А когда разлепились, открыв на миг тяжёлые гобелены сине-зелёного бархата, Катеньку накрыла такая волна головной боли, что она со стоном упала обратно на огромную пуховую подушку, в которой впору было утонуть. И мысли ворочались лениво, словно уже утонули.
"Стоп. Какие бархатные гобелены? Какая подушка? Где я?!"
Прошлый вечер вспоминался урывками. Пруд этот, девушка... как её... Оливия? Потом - башня, а потом... отрывки. Катенька помнила момент, когда Ди открыл глаза, помнила восторг, помнила страх, оторванный рукав. Горящие губы...
"Ох..."
Можно ли было и правда утонуть в этой подушке, Катенька не знала, но попробовать стоило, и она зарылась глубже, зажмурившись. По крайней мере, она лежала не в опочивальне Райна. Уже хорошо, хотя память замечательно подкидывала худшие отрезки, вспышками, вокруг которых ничего не было. Гардероб с чудесными вышитыми платьями, которые можно было выбирать хоть все - и где она выбрала слишком много, - посольство, где она слёзно прощалась со временным домом, пока снимала защиты. Или слёзно было не вслух? Плакала - точно. Вроде бы, к тому времени ноги не заплетались? Почти? Но в каком виде она пришла домой? В новом платье, с охапкой других платьев... а, нет, их несла следом служанка. Боги, неужели она правда сказала, что ей нечего выпячивать?.. Какой стыд!
"Интересно, можно ли разбить голову о столбик балдахина? Хорошо хоть Аниса не зайдёт сама, можно стонать в своё удовольствие. И разбивать голову. Хотя, зачем, разум, какой и был, без того давно вытек, кажется".
- Vo vsjom vinovat Rajn, - пробормотала Катенька вслух и поморщилась от того, как грубо прозвучал голос, и как он отдавался в висках. Всё равно решила договорить. - Uvjol na prud, napoil pochti nasil'stvenno tem, chto pokazal fljagu. Ne ostanovlival ot koldovstva. Mysli ne chital. Rasceloval, a ja nichego ne pomnju. Vot ne mog tak, chtoby pomnila! Pomeret' ne dal. Sejchas by visela tam na dereve, i zabot ne znala.
Нет, так жить было нельзя. Стыд - стыдом, а за окном уже стоял день, и новый дом - свой! - ждал. Правда, Катенька даже не помнила, начала ли делать его своим, а если да - то что из этого получилось. И может быть, болящая голова была отличным уроком и напоминанием, заниматься делами она определённо мешала. И отсутствие ванны мешало тоже. И напомнивший о себе голод. И жажда тоже. Особенно жажда. И эти проблемы она хотя бы могла решить.
- Kak mesjac ubyvaet na ushherb, tak ujdjot moja bol'. Kak istlevaet po oseni trava - tak istleet moja bol'...
Дышать сразу стало легче - и одновременно Катенька осознала, насколько ей нужна ванна. И питьё, да. И травы - освежить дыхание. Или ещё один ритуал, чтобы очистить тело от дряни, но в последние дни ворожба сложнее вот этого вот работала так странно, что Катенька предпочитала не рисковать. В конце концов, ту ворожбу на имя она тоже считала простой и безопасной.
Вспоминалось теперь тоже легче, и Катенька вспомнила последний поцелуй - лёгкий, единственный, который помнила.
- Нет, с этим надо что-то делать. Потому что продолжаться так - не может.
Определённо. Особенно когда домашняя ворожба гниёт. Никита Кириллович, конечно, не стал бы вызывать Райна на бой. Даже в молодости он был осторожным, рассудительным, что в числе прочего привлекло к нему Катеньку. Но вот нанять верную смерть - это было в его духе. Федька с удовольствием связал бы его с нужными людьми. За себя Катенька не боялась. Почти.
"Хм. Мне кажется, или пахнет яблоками и выпечкой? Это что, тоже последствия пьянства?"
Она отдёрнула занавесь балдахина, открывая непривычно огромную комнату, уставленную кучей диванчиков, кушеток и мягких столиков, обтянутых сине-морской тканью. Сводчатое окно, врезанное в толстую стену серо-коричневого камня выходило в сад, залитый солцем. Отдельный альков для ванны. Богато, но, пожалуй, уютно. Да, определённо уютно, хотя и темновато. И Ро вон, шевелится в клетке, поставленной на столик в тени... это правильно. Это я ставила? Вообще не помню. И у кровати действительно стояла корзина, от которой очень вкусно - не шотландски-вкусно! - пахло, и... И это ещё кто?
Катенька настолько привыкла к Анисе, которая только и входила без спросу в горницу - потому что всегда приходила вовремя, - что даже не сразу заметила темнокожую женщину, застывшую у дверей с подносом, уставленным тарелочками, мисочками и чашечками. Над всем этим великолепием возвышался приземистый чайник.
"Нет, она не застыла. Она просто стоит, просто стоит настолько на своём месте, что почти не заметна. Ох. А это она всё слышала?.. А я говорила громко? Балдахин толстый... А на каком языке я говорила? Чёртова ворожба!"
- Доброе утро, миледи, - книксен, от которого посуда на подносе даже не качнулась.
Горничная - кому это ещё быть? Но почему Аниса не проследила - собственно, а где она? - поставила поднос на столик невозмутиво, не позволяя себе лишнего взгляда, словно каждый день видела русийских купчих с похмелья. Или просто пьяных - Катенька плохо помнила, но подозревала, что в спальню она не перенеслась по мановению руки.
"Не так я себе представляла переезд. Не так я себе представляла себя. Что ж, будем знакомиться повторно".
Пока горничная - Изабо - помогала умыться и одеться, точно так же не реагируя ни за запах, ни на помятость, - Катенька обходилась простыми вопросами. Кто ещё служит в особняке? Каков обычный распорядок? Давно ли кто служит? Кормили ли Ро? Да? А чем? Сырым мясом? А сколько съел? Сколько?! Выпросил, пользуясь тем, что новые люди вокруг, а он такая лапочка? Вот зараза пернатая, удушу - полегчает! Последнее Катенька еле успела не сказать вслух, благославляя ворожбу, снимающую боль. Без неё - высказалась бы, да небось ещё и не так. Вспоминая то, в башне... нет, лучше не вспоминать.
- Но он хоть вёл себя прилично?
"А я?"
- Да, миледи.
"Ну, ещё бы, такая лапочка. Подлизывался, небось, как только мог, а может он ещё как! Нет, ну вот зараза".
К этому моменту Катенька узнала, что в поместье есть ещё две горничные - Нан и Сью, - и твёрдо решила, что дух садится на диету. Иначе скоро будет жрать не кошек, а тигров из зверинца, а их там мало. Жалко будет.
"Кстати, о духах".
- А кошки в поместье есть? - Осторожно поинтересовалась Катенька, искренне надеясь на отрицательный ответ. Ро, конечно, домашнюю кошку трогать не стал бы, но вот домовой почему-то не любил их ещё сильнее.
"Судьба моя такая, что ли, привлекать то, что не любит кошек?"
- Нет, миледи. Прикажете завести?
"О, нет!"
- О, нет. С нами одна уже приехала. Принимает молоко и хлеб. Только не раскормите. Что скажешь о призраках в доме?
- Ужасно страшно, миледи.
Ответ прозвучал ровно так же, как Изабо отвечала на вопросы о погоде или например завтраке. Спокойно, с ноткой блажелательности в адрес новой госпожи.
"Однако. Пожалуй, она мне нравится".
Понимая, что развёрнутого ответа не дождётся, Катенька уточнила сама:
- Почему? Они пристают? Пугают? Воют? Просто страшно?
- Молчат и смотрят, миледи.
Катенька хмыкнула, опускаясь на мягкий стул перед столиком, на котором уже дымилась чашка чая, а рядом на тарелочке лежал кусок яблочного пирога, доставленного, к приятному удивлению Катеньки, с посыльным от Скай Хауэлл.
Молчат и смотрят. С некоторых пор Катеньке очень не нравилось то, что молчит и смотрит. И никогда такого не бывало, чтобы ей нравилось, когда пугают её людей. Даже тех, которые не её, но её.
- Молчат и смотрят... Но ничего не делают? Не вредят?
- Будто силы пьют, миледи. Зубы болят после, кошмары снятся, всё из рук валится.
Ещё пока Изабо говорила, Катенька глянула на неё искоса, глубже, за тёмно-синее платье с бежевым верхом, и хмыкнула снова, мысленно.
"Так. Ещё бы оно не валилось, ещё бы не снилось".
Жизнь в Изабо билась как израненная птицы - слабо, придушенно, истекая светом в тонкое нигде. В довершение к этому, Изабо ещё и была настолько открыта миру духов, что это Катеньке не нравилось вовсе. Потому что значило, что пьют её часто, и всерьёз.
- И часто они так? И когда? И где?
По ответам, которые приходилось выжимать по слову, получалось, что да, миледи, часто, ночами, миледи, везде, миледи. Да, миледи, после визита брата Волка несколько месяцев не появлялись, а потом снова.
- А сейчас голова тоже болит? - Спросила Катенька после короткого и точного рассказа о том, как брату Волку не позволили выкопать кости усопших, чтобы не испортил сад. Как не соизволили купить защитные амулеты для слуг, потому что дорого.
- Да, миледи, очень болит, благодарю.
Катенька всмотрелась внимательнее и еле удержалась, чтобы не поморщиться сочувственно.
"И она живёт в этом три года? Месяцы после михаилитского визита, верно, казались - да и были - отдыхом. А потом призраки вернулись... и ты всё равно ухитряешься не показать своей новой миледи, насколько тебе плохо. Потому что вот эти лаконичные ответы - пожалуй, это не оно, не боль. По крайней мере, не только".
- Если хочешь, - осторожно заметила она. - Я могу попробовать снять боль. Ещё в детстве научили.
"А ведь я даже не уверена, согласилась она потому, что с миледи не спорят, - думала Катенька, бережно касаясь висков Изабо кончиками пальцев, - или потому, что действительно не против, что эта странная купчиха её лечила своими странными методами? Впрочем, пожалуй, и то, и другое. Ох, любопытно".
- ...kak uhodit priliv, lunoju vedomyj, tak otstupit bol'. Tak velju ja, i da budet tak.
Ещё до ожидаемого спокойного "Благодарю вас, миледи, теперь не болит" Катенька почувствовала, как успокаивается суть Изабо, хотя внешне не изменилось совершенно ничего.
"Чёртова ворожба. Ещё два дня назад я бы заговорила тебя так, что ни один призрак бы не подошёл близко. А сейчас - боюсь. Но хотя бы так - помогу. А ещё надо послать в город за этими чёртовыми оберегами, раз уж я не готова делать их сама".
Впрочем, её касание само по себе тоже что-то да значило, особенно в своём доме - а он становился своим. Катенька не помнила, как сажала зерно - заговорённую щепочку из своего первого дома, но эти толстые стены постепенно оживали, и, если Катенька не ошибалась, дом тоже был доволен тем, что у него, наконец, появилась хозяйка.
Катенька отломила кусочек пирога, отпила чай, чувствуя, как оживает. Да, ванна помогла, но этот чай, этот пирог!.. И все прочие проблемы могли подождать, пока у хозяйки желудок перестанет грызть её изнутри.
"Да ведь и не так мало я ем, что за беда такая? Вчера у пруда вон, позавчера перекусывала дома, а потом сухарь, а до того вовсе даже пир шотландский был!"
- Скажи, - спросила она у Изабо между глотками ароматного сладкого чая, - а кроме призраков... если бы не они, то больше здесь тревожиться не о чем?
Кроме призраков горничную тревожили "соседи зловещие, миледи". И слушая быль о соседях, в которой - о диво! - звучали детали даже без уточняющих вопросов, Катенька чувствовала, что её они тоже будут тревожить, и весьма. Уже начали. Частично ещё вчера.
- Вдова Аддерли-Холмс из дома на углу, миледи. Тот, который двухэтажный, но стоит в ряду домов, а не как наш. Её муж умер от укуса комара. Теперь она в вечном  трауре, но принимает на постой молодых девушек. Сегодня утром к ней как раз привезли одну, рыжую, в темно-синем. И знаете, что интересно, миледи?
Катенька почувствовала, как на неё накатывает предчувствие, что она уже знает, что...
"О, нет. Нет-нет, пожалуйста. Я исправлюсь, я буду хорошей..."
- Трое шотландцев принесли в паланкине. Вдова Хоггарт, она сумасшедшая. Ходит с тварью какой-то в руках, простите, миледи, и разговаривает сама с собой.
Тварь, о которой, помнится, говорил Джек, Катеньку сейчас занимала меньше, чем женщина в синем с шотландским эскортом. Жасмин в соседках. Словно другого дома в Лондоне не нашлось. Это Райн специально, что ли, сделал, чтобы присматривать за Жасмин проще было? Трое шотландцев эскортом - это скорее походило на стражу, и вовсе не обязательно почётную. Ох и скажет она ему при случае! От такого соседства, небось, вино в подвалах испортится! Словно ей призраков мало.
- А ещё - леди Холидей, бывшая леди Лавелл. У нее муж тоже умер от укуса комара и она очень быстро вышла замуж за сэра Холидея. Живут дружно, сэр Уильям уехал на границу с Шотландией.
"Плохой район для мужей. Но, однако, соседи, лучше не придумаешь".
Остаток завтрака прошёл без новых откровений, а потом Катенька с удовольствием отдала себя в руки Изабо, которая на удивление ловко укладывала волосы и умело обращалась со всеми теми мелочами, которые могут сделать женщину красивой даже после такого вчера.
А потом пришло время обойти новые владения. Познакомиться. Увидеть, насколько всё плохо с призраками.

Следующий час промелькнул в суете, какой Катенька не помнила даже в посольстве после нападения Стерлинга. Никита Кириллович изволили капризничать. Не заметили усилий Изабо, жаловались на слишком большую и слишком мягкую кровать, а так же на шуршание под этой кроватью, а так же на неправильного цвета квадраты в окнах, а так же на то, что сад шелестит под окном, а так же...
Катенька слушала, издавала успокаивающие звуки и смотрела искоса на изъеденную как червями ткань приворотов и прочих чар. Что с этим делать, было решительно не понятно. Что делать, когда они окончательно истлеют, если ей не удастся их переплести - тоже.
"Он любит меня, даже под всеми этими чарами. Там, внутри, всё ещё живёт тот молодой купец, но сколько его - а сколько того, что жило после, ковалось на других берегах? Люблю ли я его?"
Мысль оказалась настолько неожиданной, что Катенька моргнула, глядя на мужа - крепкого, широкоплечего, с аккуратной бородкой и глазами, из которых много лет назад ушла - её же стараниями - те мягкость и свет.
"Сколько лет прошло. Сколько лет - и когда я начала думать о чарах вместо человека? А подумала только когда чары начали рушиться - да и то неведомо что? И все же... а кто этот человек, если убрать всю мою ворожбу? Кто он? Знаю ли я его? Возможно ли его знать? Есть ли он?.."
Пришлось степенно склонить кику, плеснуть рукавами нового летника - светло-зелёного, как молодая листва - и уйти, потому что остаться было слишком сложно.
А дальше случился дворецкий, сухой и чопорный настолько, что хотелось усадить за стол с блинами и зелёным вином, объявивший о том, что некий Сайлас Вейн желал совершить визит по личному делу и уточнял, когда хозяйка готова принять. Бледный, в старомодном дублете чёрного шёлка, идеально уложенные волосы - Катеньке это описание не говорило совершенно ничего. Ещё одна странность. Только переехали - и какое у незнакомца может быть личное дело именно к ней?
Отправленный к Райну гонец вернулся - опять - со словом от Хэмиша, дескать, у лэрда мозги скисли, как молоко на солнце, и в наличии его нет.
"Начинаю подозревать, что Хэмиш не любит меня примерно так же, как Аниса - Джека. Не уверена, но - подозреваю. Предчувствие, как вот с Жасмин. Но всё же - что там с Ди? С дневником?"
Поговорить с Райном следовало не только об этом, но о непрактичных вещах Катенька сейчас думать отказывалась.
Практичный обход дома выявил михаилитские печати от потусторонних сил - хорошие, качественные, и совершенно мёртвые. Причём выключала их явно не та рука, которая ставила. Катенька побродила вокруг, раздумывая, стоит ли включать, и решила, что пока стоит подождать. И потому, что ворожба вела себя странно, и потому, что дом пока что был не её, и главное - она не понимала, что происходит. Зачем кому-то стирать защиту от призраков? Пугать владельцев? Но зачем, если сам не претендуешь на этот дом? Да и слуги ведь живут тут постоянно. Нет. Прежде чем слепо соваться в борьбу тех, кто ставит чары, с теми, кто их снимает, стоило попробовать разобраться в происходящем. Амулеты пока что решат проблемы жильцов - и призраки без подкормки будут куда менее надоедливыми, а то и вовсе уйдут. Например вон туда, где принимают на постой девиц.
Практичное подношение молока домовому выявило, что дом домовому нравится, отсутствие кошек тоже, но не нравятся призраки. Без них было бы лучше, и не сделала бы ты, хозяйка, с этим чего-нибудь.
Практичное знакомство со слугами обнаружило двух горничных - на бегу, потому что заняты девушки были постоянно. Катенька одобряла. - престарелого садовника с юным помощником, конюха, который подозрительно принюхивался к её дыханию несмотря на чай и ароматные травы, кухарку, которая пока что установила временное перемирие с катенькиной кухаркой... и все эти слуги выглядели... дырявыми. Слова точнее Катенька подобрать не смогла.
А потом дворецкий доложил о ещё одном господине, который желал её видеть, и вот тут Катенька поняла, что вообще ничего не понимает, потому что представился гость его высочеством принцем Тайбернским.
Мужчина в костюме из чёрной - простой, но дорогущей, уж она-то знала - ткани, стоял так уверенно, так надменно, словно этот особняк не просто принадлежал ему - он был его недостоин. Так, безделица. Пройти мимо и не заметить, а раз зашёл - то надо потом сапоги вытереть, мало ли что.
"Мой дом! Да как ты?!.."
Катенька моргнула, видя глубже, глядя дальше, с прищуром - и степенно склонила кику, пряча улыбку.
- Ваша светлость! Какая честь для этого скромного дома, что вы снизошли с высот ваших.
Джек отвесил такой глубокий и вычурный поклон, что перья на его шляпе, будь она у него, должны были подмести всю пыль с пола. Глаза блестели знакомым, наглым, воровским огоньком.
— Ах, оставьте, сударыня! — с тюремной хрипотцой провозгласил он. — Ради вашего чарующего гостеприимства я готов совершить даже грехопадение еще разок.
Он выпрямился, сверкнув зубами в короткой, но искренней улыбке, и сделал шаг навстречу.
— Бросьте эти церемонии, Кат, — уже тише, с теплотой, произнес Джек. — От вашей степенности у меня в зубах начинает ныть, будто я снова жую тюремную сухую корку. Идите-ка сюда, дайте я обниму свою светлейшую сестрицу.
Его пальцы словно невзначай пробежали по застёжке кафтана, с намёком задержавшись на груди. Катенька бросила на дворецкого взгляд, от которого того встряхнуло и в глазах появилось осмысленное выражение. Кивок дал понять, что у него есть дела где-то ещё.
"Как неудобно не со своими!"
- Изабо! Не впускай никого.
Дождавшись, пока Изабо закроет дверь, Катенька с улыбкой совершенно неприлично протянула Джеку руки.
- Рада видеть. Но этот вид! Ты выглядишь как злой испанский гранд. Мне придётся прятать горничных. Или приставить к каждой ещё по горничной... но нет, наверное, это только хуже сделает... А что это у тебя там?
Джек помрачнел, и веселость слетела с него, как старая позолота с фальшивого шиллинга. Он осторожно, словно боясь испачкаться, выудил из кафтана кожаную суму и положил её на стол. Сумка шлепнулась с тяжелым, влажным звуком, будто в ней прятался кусок сырого подземелья, и Катенька осознала, что не может отвести от неё взгляда. От сумки несло так, что её снова начало мутить, как утром. Несло не настоящим, обычным запахом, а тем, что чувствовал бы любой, наделённый талантом. Несло невинной кровью, злом, отвратностью. Оторвать взгляд Катенька смогла только когда Джек склонился к руке.
— На крыше только что было тесно, Кат, — начал он, понизив голос. — К тебе в гости пожаловал один… ангел. Белый, как рыбье брюхо, и бледный, точно холст, на котором забыли нарисовать жизнь. Шел по сланцу так ладно, будто сам его и клал. Видать, мастер. Но вот незадача — зрение у него оказалось паршивое. Не заметил он одну горгулью, что за трубой притаилась. Мы с ним… побеседовали. Коротко, без лишних слов. Он так разволновался от нашей встречи, что у него сердце прихватило. Напрочь встало, представляешь? И вот ведь какое совпадение, бедняга так неловко оступился, что угодил прямиком в пруд к твоему соседу. Лежит теперь там, любуется лилиями с изнанки. Есть, так сказать, в графском парке чёрный пруд.
- Белый? Странно, с утра заходил один очень бледный человек, справлялся об аудиенции, но ушёл, не дождавшись ответа...
Время, выигранное бессмысленной, уже ничего не меняющей фразой позволило взять себя в руки. Практичность и детали - вот идеальная броня, лучше не надо.
Убийца на крыше? Утром? Но её даже не было в комнате... хотел пробраться внутрь и подождать удобного момента? Но в доме столько слуг, столько суматохи из-за переезда. И всё же, Катенька понимала - время было выбрано идеально. Её чары ещё не окутали дом, домовой ещё не прижился, и призраки обеспечивали прикрытие для любой странности - звуков, теней. А человек этот был чёрным колдуном. Залезть, тихо оставить что угодно... нет. Она, вероятно, всё равно почувствовала бы неладное, не сегодня, так завтра. И подобраться близко он бы тоже скорее всего не смог, воняя вот так. Или смог бы? Если Джек называет его мастером, а как двигается он сам, Катенька видела.
"Но почему? За что? Какие это у меня могут быть враги? Хм. Ладно. Могут. А может, он за Никитой Кирилловичем? Конкуренты? Мы в последние годы наступали на ноги... но чтобы настолько? Чтобы вот таким поганым методом, которым веет от сумки?"
Мертвец в пруду ответить на вопрос уже не мог. Катенька подумала было попенять этим Джеку, но решила этого не делать. Там, на крыше, видимо, не было другого выхода.
- Посмотрим, с чем гость пожаловал.
Брезгливо взяв сумку за уголок, она вытряхнула содержимое на столик, стараясь не морщиться. Склянка, пучок полыни с чёрной дрянью, но главное - кусок чёрного мела. Катенька почувствовала, как дрогнули узоры на одежде, закрывая её от худшего.
"Как Джек это на себе носил?! Но, по крайней мере, на нём ничего чёрного не осталось, не прилипло".
Даже без худшего Катенька узнала в меле инструмент, которым были перечеркнуты линии на знаках брата Волка. Тот же след. Зря она грешила на михаилитов, получалось.
Как бы там ни было, этот предмет, в отличие от своего владельца, ещё мог кое-что рассказать если не о нём самом, то о методах.
- Так, - уронила она, доставая зеркальце и ставя напротив мела. - Посмотрим, и с чем он жаловал раньше.
Катенька запела, вызывая в отражении то, чем гордится и радостно показывает любой инструмент, даже такой - работу, для которой он был создан. И получалось, что бледный мужчина - Сайлас Вейн? Хотя, это наверняка было фальшивым именем, - жаловал часто и всерьёз. Умело жаловал, надо отдать должное. Катенька заходила на конюшню, но не заметила там приманки для призраков - само их количество скрывало любую родственную магию.
"Что ж, сотру. И то, на чердаке, тоже, туда ещё даже не заглядывала. Ну вот и повод. Выходит, колдун этот подновлять лез? Или что посерьёзнее оставить, раз уж хозяйка появилась? И... пожалуй, стоит всё же обновить защиты, раз тот, кто их
ломал, из игры выведен хотя бы временно. Но и амулеты тоже не помешают".
В чем-то осознание, что колдун приходил не за ней или мужем, а работал здесь давно, успокаивало. С другой стороны оно же злило. И не просто злило, а ледяной горной злостью, потому что колдун жаловал настолько часто, что история на смерти его не заканчивалась. Всё это явно не было его личной затеей - за ним кто-то стоял. Платил мастеру. И вряд ли этот кто-то, потеряв инструмент, не раздобудет другой, новый, иной - и чего и когда тогда ждать? И как найти этого кого-то? Как бы там ни было, это делало проблему личным делом уже самой Катеньки.
"Хоть жалей, что не кощунница. Хотя, правда, доставать труп из соседского пруда было бы неудобно. И в любом случае  - не жалею".
Меж тем в зеркальце продолжали мелькать чердаки, сады, спальни... Катенька не узнавала ничего - и не была уверена, что всегда могла бы отличить одно место от другого сходного, особенно учитывая любовь колдуна навещать некоторые места больше одного раза. Для неё всё сливалось в поток печатей на приманивание потустороннего, на смерть, на болезни, снятия защит... Но Джек, глядя ей через плечо, называл их безошибочно, перекрывая тихую ворожбу.
Тяжелые дубовые ворота с гербом, на котором красовалась вставшая на дыбы лошадь.
- Особняк лорда Стэнли в Вестминстере. Я был там три года назад. Снимал засов с задней двери, пока его милость развлекался с девкой в саду. В тот вечер у него пропало ожерелье с сапфирами.
Изящная башенка, увитая мертвым плющом.
- Усадьба сквайра Тилни. Скверное место. Я там по заказу одного аптекаря искал письма в потайном ящике бюро. Нашел письма, а заодно и доказательства того, что сквайр травит своих жен одну за другой.
Фасад богатого дома с колоннами.
- О, это купец Гилмор. Торговец специями и редкая сволочь.
И дальше, чередой узнаваний:
- Барон Эшби. Старый должник, к которому я заходил с кинжалом в рукаве. Дом мастера Твена, ювелира. Я там проверял прочность решеток на окнах… успешно проверил. Особняк леди Дрейк. Там я не воровал, там я прятался от стражи в спальне её камеристки. Дом сквайра Холта. Гордый индюк. Лавка аптекаря Олдриджа, что на окраине Сити. Дом судьи Роули, так ему и надо. Поместье графа Варвика. Дом вдовы Блэк. Склады купца Хенкса. Дом оружейника Фокса. Дом сэра Томаса Грэшема. Дом вдовы Флетчер. Таверна "Золотой Карп". Хм, дом судьи Джеффриса, чтоб ему пусто было.
Катенька пела, слушала и запоминала. А потом в зеркальце мелькнуло иное, заливая его детской кровью. Начало. Крещение. Катенька замолчала, резко махнула рукой, стирая всё, кроме памяти. Дети!..
- В камин. Всё - в камин, потому что огонь очищает. Если даже я могла бы выжать что-то ещё из этого вот - не хочу. Значит, этот бледный работал не на себя. Разве что у него очень странное увлечение. И... Джек, спасибо. И прости, что тебе пришлось убить, - она снова потянулась к его руке - не чтобы поцеловали, но просто взять, почувствовать тепло пальцем и может быть поделиться своим.
Джек рассеяно принял руку, успокаивающе погладил, не принимая тепла в ответ, словно было не нужно.
— Пустое, Кат. Брось, — голос звучал ровно и спокойно, словно её вины в том, что пришлось убить, не было. — Знаешь, когда ты в сотый раз вскрываешь один и тот же замок, пальцы перестают дрожать. Со смертью та же история. Это просто... ремесло. Как у того мясника в Сити или у сапожника, что латает подошвы. У них свои инструменты, у меня — свои. И я давно перестал считать, сколько раз сталь в моих руках находила путь к чужому теплу. Совесть, знаешь ли, груз тяжелый, а мне нужно двигаться быстро.  Но раньше мне не приходилось всаживать иглу ради того, чтобы кто-то, кто мне дорог, мог спокойно доесть свой завтрак. И знаешь что? Это чертовски приятное чувство, Кат. Куда забористее самого дорогого вина.
"А..."
В убийстве всё равно было что-то неправильное, но Катенька приняла. Подумала, что поняла. И - бросила, хотя и не вполне.
Джек просиял улыбкой, выпустил её руку и потянулся к кубку, глотнул от души.
— К тому же, согласись, парень умер при исполнении. Пытался вломиться в дом к даме, а встретил принца Тайбернского. Почти рыцарский роман, если не считать того, что вместо менестрелей у него в финале были жабы из соседнего пруда. Ты почему такая опухшая? Рыдала? Солёного наелась? Пила всю ночь?
- Ворожила весь день...
"Роман, да. Повстречать бы того писателя!"
Очень хотелось ответить, от души, про всё разом. Пожаловаться на всё-всё. Поэтому Катенька аккуратно собрала колдунские вещи в сумку, подошла к камину и бросила в самый жар, словом выгоняя вонючий дым в трубу весь, чтобы в комнату и на вдох малый не проникло. И так уже провоняло. Всем, чем только могло провонять. Сумка горела сначала неохотно, медленно, не желала превращаться в дым, но миг за мигом - распадалась на части, уносилась в дымоход, а огонь только ярчел, словно ему нравилось. Или это выгорали остатки колдунской гадости? И глядя на то, как оно горит, проваливаясь между дров, Катеньке мечталось: вот бы всё - так же легко. Чтобы собрать всё в кучу - и сжечь, с концами, совсем, утопить в глухом болоте. И плечи летника опускались вместе с тем, как рушились дрова, сгорающие в пепел.
- Моя жизнь рушится, Джек. Мой дом - рушится. Фундамент в трещинах, крыша протекает, а я не знаю, как жить иначе. Ворожба ведьминская, то, с чем я росла - гниёт и плесневеет. Что старые чары, что новые. Вчера, когда вытаскивала Ди, меня почти засосало в смерть на самом простом, безопасном - спасибо, Райн вытащил. Защитные чары, то, что... то, чем я обвивала домочадцев... да, знаю - ведьма поганая, и не обижусь, если ты сейчас уйдёшь и бросишь, с концами, никогда больше не постучишь в окно. Но я ведь верила, что оно и для них тоже, хотя сейчас уже и не верю! Всё плавится в тлен, и я не знаю, что делать. Что с ними будет - из-за меня. Надо - всё сразу, а я сижу и занимаюсь ерундой. Мелочью. Потому что боюсь. Даже это зеркало - а ну в следующий раз оттуда что-то вылезет, хотя и не должно? Ничего не должно из того, что происходит - а оно происходит, вон как время потеряла, когда на мачеху Оливера Лейси смотрела. Всё равно, что... я даже не понимаю, что. Себе я не верю. Верила своим, своему дому - так и этого больше нет, с каждым днём всё меньше. Муж мой... ох, знал бы ты, как мне страшно носить эту маску под кикой. А вчера была эта Жасмин... чуть не отправила в бездну. Я. Её. Не наоборот. А ещё вчера был Райн... что с ним делать, я не знаю тоже, поверишь? Заботы юной девчонки, которая знает, как надо бы, и всё равно лезет, куда не надо. И поэтому тоже вчера был виски, много его. Не только, конечно. И этот новый дом... я же вижу их боль, чувствую призраков тоже, дыры везде, а если не чувствую - то что я за миледи? И это хороший дом, пойми, и люди тоже хорошие, но я - боюсь и не верю! Какая из меня миледи, если не могу всё устроить, как должно? Какая я ведьма, если сила остаётся - а контроль утекает сквозь пальцы? Какая я жена, даже при муже, которого, может, вовсе нет, если... И ещё этот колдун, за которым кто-то стоит, а кто - неведомо. И квадраты эти проклятые. И я это всё рассказываю, как ведьма поганая, как дура...
Говорила она это всё, стоя лицом к камину и огню, наливалась жалостью к себе, не оборачиваясь, так что то, что Джек не ушёл, поняла, только когда тот заговорил - спокойно и со злой ноткой, от которой Катеньке хотелось злиться тоже, только она была не уверена, на что именно. В конце концов, заслужила.
- Знаешь, Кат, — начал он, — если бы фундамент твоего дома действительно треснул, ты бы сейчас не причитала, а выгребала бы кирпичи из своего чепца. А так... это не камни рушатся, это твоя привычка к ним по швам трещит. Любой дом — это просто куча булыжников, которую кто-то сложил вместе, чтобы не дуло. Ты так вцепилась в эти стены, будто они часть твоей кожи. А на деле — ты просто боишься, что если крыша свалится, тебе придется увидеть небо. А небо, оно, знаешь ли, кусается. Оно огромное, холодное и совершенно не заботится о том, поглажен ли у тебя воротничок.
"Эй, я вообще-то утешения хотела! А это что?! Хотя, нашла, кому утешаться. Хотя, а кому? Тому, кто ловит? Так тот же заодно велел с крыши сигать".
Смешок за спиной, словно подчёркивая мысли.
- Ты не знаешь, как жить иначе? Ха! Рассказать тебе, как живут иначе? Спишь на соломе, ешь что бог пошлет - или что у соседа в саду плохо висит, - и точно знаешь, что единственное твое имущество, которое не отнимут, - это то, что у тебя в голове и в сердце. Ты построила вокруг себя и своего купца клетку из золотого кирпича, и ты привыкла, что в ней тепло. А теперь дверца скрипнула, и ты задрожала. Жизнь не рушится, дурёха. Она просто вытряхивает тебя из старого платья, которое тебе давно мало. Ты хотела огня — так не жалуйся, что дым глаза ест. Фундамент в трещинах? Так это же отлично! Через трещины хоть живая трава прорасти может, а на твоем полированном паркете только пыль копится.  «Уйдешь и бросишь»? - Джек сухо хохотнул. - Ну ты и завернула, сестренка. Если бы я бросал всех «поганых» на своем пути, я бы до сих пор сидел в Ньюгейте и разговаривал с крысами. Те, по крайней мере, не пытаются разжалобить меня своей греховностью.
"Сестрёнка? Сестрёнка. Приятно так, что дождь на глаза наворачивается".
Злость вспыхнула всё равно. Легко говорить - дверца скрипнула! Тут то в смерть проваливаешься, то, глядишь, демоны начнут без приглашения из зеркал лезть. Один вон уже смотрел нагло там, на пруду. Словно - можно, словно она ничего не сделает. Да ведь и не сделает? А если не сделает, то что?
Катеньку развернули, взяли за подбородок, заставляя взглянуть на Джека - и его взгляд не осуждал, а Катеньке внезапно стало стыдно. Вспомнила Ньюгейт, поняла про смерти. Демоны - тьфу, да и бесы - тоже тьфу. Наступить и растереть, а не беда вовсе. В другом беда.
- Послушай меня, ведьма. Магия твоя плесневеет не потому, что ты плохая, а потому, что ты пытаешься запереть океан в кухонном горшке. Твои старые чары - это костыли. Ты обкладывала ими домочадцев, как сухой соломой, думая, что так им будет теплее. А теперь пришла настоящая гроза, и твоя солома промокла и начала гнить. Это не смерть тебя засасывает, это жизнь вырывает из рук твои игрушки. Ты привыкла, что мир послушно пляшет под твою дудку, стоит только травки потереть да слова правильные нашептать. А теперь ты встретила нечто, что плевать хотело на твою ворожбу. Этот бледный с мелом, эти крипты... они играют на другом поле. И то, что Райн тебя вытащил - это знак. Небеса — или кто там за нами присматривает — говорят тебе: «Кат, дура ты набитая, хватит прятаться за заговоры! Начни уже дышать сама!»
"Так дышать - значит ворожить! Как ты не понимаешь?! А если я боюсь, то... ой".
Катенька представила жизнь без ворожбы, только с памятью и предчувствием - и её замутило так, как не мутило от виски. Не ворожить, не быть ведьмой, когда уже была - значит, не жить. Получается, там, в башне Ди, она, считай, и умерла?
Джек внезапно коротко, отрывисто рассмеялся, и Катенька вздрогнула. Взглянула на него снова.
- Ты боишься, что чары рушатся? Да слава богу! Если защита падает, значит, пора учиться драться по-настоящему. Ты обвивала их защитой? А ты не думала, что под твоей защитой они просто разучились стоять на ногах? Твой купец-муж - он же как тепличное растение под твоим куполом. Оставь его в покое, пусть хоть раз в жизни почувствует сквозняк.
"Так ведь он, они, они же тогда... а что - тогда? Что будет тогда? Вот если и правда взять, и отпустить? А если они не смогут уйти? Если там и правда всего лишь оболочка, наполненная чарами?"
Катенька представила Ди, равнодушно глядящего в ничто и поняла, что в этом случае Никита Кириллович уснёт где-то на дне. Он всегда любил море, даже лес с ним сравнивал. И пусть это всё будет на её, Катеньки, совести, но лучше уж так. От образа было грустно, и немного страшно, но - Катенька могла с этим жить. И с прочим жить - тоже могла. Вот без прочего - это уже поебень какая-то получалась.
- Я не уйду, Кат. И в окно стучать не перестану. Но ты должна понять: твоя плесень - это старая кожа. Она зудит, она воняет, она мешает расти. Сдери её к чертям. Тебе страшно быть просто женщиной, без своих костылей? Страшно, что Райн увидит тебя настоящую, а не ту, что ты наколдовала? Так вот тебе совет от вора: самое ценное всегда спрятано за самой простой дверью. Ты не знаешь, что делать с Райном? Да то же, что и с виски. Пей, пока горит, и не надейся, что похмелья не будет. Ты лезешь, куда не надо? Так в этом и есть вся соль! Если бы мы все сидели там, где надо, мы бы до сих пор в пещерах вшей ловили. Ты боишься и не веришь? Слава всем святым и грешным! Только идиоты не боятся, когда в мире дыры в иномирье, а по крыше гуляют некроманты.
"Так бояться, или не бояться?! Если подумать, тут уже свеча успела наполовину прогореть, пока ты разливаешься! А если убрать ворожбу, пусть от этого и мутит, то что от меня-то останется? Тоже вот - Ди? Но нет же. Я и останусь, просто без силы. Просто. Ха! Но останусь. Даже безо всего я ведь знаю, когда я - не я? Значит, знаю и когда я - я. Наверное? И от настоящей меня, кажется, всем одни проблемы. Но это - их проблемы? Р-р-р!"
Джек, между тем, начал загибать пальцы, щелкая суставами.
"Надо бы посмотреть, что там у него с руками. Но - а с чего бы мне оставаться без сил? Нет, с чего, правда? Только с того, что какая-то там бездна чего-то себе удумала? Потому что ворожба плывёт? А я что - тварь ничтожная, из-под камня вылезшая? Нет уж, то, что оно хочет и оно плывёт - проблемы бездны и ворожбы - или я не потомственная ворожея".
- Первое: миледи из тебя — как из меня епископ Кентерберийский. И это - твое спасение. Настоящие миледи падают в обморок от запаха лука, а ты в одиночку Ди из могилы вытаскиваешь. Второе: контроль утекает? Так и пусть течет! Сила - это река, Кат. Ты пыталась построить на ней плотину из своих страхов и правил, вот её и прорвало. Дай реке течь, пусть она снесет нахрен твои приличия и твои правила. Жена ты или нет — решать  только тебе. Твой муж — гора мяса, которая спит, пока ты сражаешься с тенями. Если гора не видит бури, значит, гора - просто куча камней. А Райн... Райн видит. И он не контроль твой, он - твой клинок. Перестань пытаться устроить всё, как должно. Кто сказал, как «должно»? Соседки? Твой бог? Эта драная шлюха Аниса?
"И вовсе она не драная, просто у неё есть потребности... и потом - а если "дожно" говорю я сама? Осталось только мелочь - понять, где я. Ну, кроме как в новом особняке, на который всякие гады рот зубатый разевают Но вот странно - о страхе почти не думается. Чище всё. Проще. Не знаю, надолго ли, но - вот странность, от которой бежать не хочется. Пожалуй, что первая?"
Джек едко ухмыльнулся.
- А то, что ты дура - это факт проверенный. Но ты наша дура.
"Эй! Мог бы хоть тут возразить, приличий для! Хотя, ладно, правда. К бесу приличия".
Он подмигнул ей, и в его взгляде блеснула злая дерзость.
- Хватит каяться, Кат. Иди умойся холодненькой, вытряхни виски из головы и запомни: ты ведьма не тогда, когда всё под контролем, а когда ты — сама эта стихия.
Катенька обхватила его руками и прижалась лицом к колету. Вероятно, кика упиралась Джеку в подборододк и нервно подрагивала, не понимая, то ли защищать хозяйку, то ли нет, и от чего именно, но это ничего. Его проблемы.
- Колет промочу. Исключительно из ведьминой вредности, - пообещала она, улыбаясь в дорогущую - она-то знала - чёрную шерсть. - Стихия из меня - водная... как вылезет демон из зеркала, или, ещё хуже, та мачеха Лейси, или вот Жасмин - и будем стихийно утекать, вот.
— Не сахарный, — Джек обнял её мягко, так, словно закутывал в тёплое одеяло, и Катенька кивнула, угреваясь, — мочи на здоровье. Двусмысленно вышло, ежели по-моему, но что уж. Утечём. Скай кланяться велела и  передать, чтобы ты меня хворостиной била, если начну на кантинге говорить или на пол плевать. Или, не дай божечки, про салфетку за столом забуду.
- Я к ней сегодня зайду, - услышала Катенька собственный голос и изумилась - какое зайти, когда столько дел? Да ведь люди истают, особняк развалится, если... если что? Если она не приглядеть лишний день? Так ведь оно сколько лет стоит. Ещё простоит. А амулеты она сама по дороге купит, ещё и дешевле выйдет. Почему-то оно всегда дешевле, когда знаешь, что берёшь. - И расскажу, что ты был истинным, безупречным принцем. Даже дворецкого очаровал. А почему двусмысленно?
— Потому что на кантинге, мочить – это убивать. Мокруха, соответственно, убийство. А мокрушник – убийца. И поосторожнее в Уайтчепеле. Хотя бы шотландское надень, все подворотни до сих пор гудят, что скотт за свою женщину троих на лапшу порезал. Авось босяки увидят клетчатый подол и не полезут.
Мокруха звучало подозрительно похоже на маруху, но Катенька решила не уточнять. Пока что.
- Надену, - пообещала она вместо этого, неохотно отстраняясь. Вытерла лицо рукавом летника и снова неожиданно для самой себя усмехнулась, как раньше, как совсем когда-то. - Но если полезут, то, глядишь научатся не трогать не только шотландских женщин, а и просто тех, кто к Скай в гости ходят.
- Тех, кто к Скай в дом ходят, колом не перешибешь, - проворчал Джек. - Проводить не смогу, прости. Надо отметиться у Райна и прогуляться по старым знакомым. Очень уж интересно, откуда такие вот бледные ангелы на крышах берутся.
- Ох, а мне как интересно! - Катенька глянула в камин, но там уже всё догорело. Пора была приниматься за восстановление защиты брата Волка. Третья рука по тем же знакам. Люди, конечно, могли пережить ещё одну ночь, но зачем ей вокруг люди с головной болью, которая не от виски? - Не надо провожать. В конце концов, если уж по честноку, то те, кто пристанут - это будет только и исключительно их проблемой.

Мыслей без страха хватило примерно на десять минут после ухода Джека с его колетом - это время Катя потратила на умывание водой, принесённой спокойной и предупредительной Изабо, которую, кажется, поколебать не могло ничто, не говоря уже о такой мелочи, как уединение хозяйки с каким-то мужчной, оставившим её в слезах. Во что эта история превратится в пересудах, Катя боялась и думать - и не думала, потому что вот это, и правда, была мелочь.
"Как и почти всё прочее".
А вот дальше пришлось заняться работой, и почему-то рутина не успокаивала, как обычно. Наоборот. Впрочем, время прошло с пользой.
Катя заново замкнула линии знаков брата Волка поверх оставленных мелом меток. Затем стёрла колдунские манки, оставленные на конюшне - ещё один повод для пересудов про хозяйку, которая лазает по сеновалам, заставляет отвалить сено, а потом выгоняет всех к хароньей бабушке и зачем-то шебуршится. а потом заставляет сложить всё как было. Слазила на чердак, после чего пришлось мыться заново и менять платье - но зато минус ещё один манок над головой. А слуги - пусть шепчутся.
И за это время страх, словно незваный гость, успел прокрасться обратно, вместе с проблемами, которые показались на миг незначительными и решаемыми. Что значит - если от Никиты Кирилловича ничего не осталось? Что значит - относиться к Райну как к виски и наслаждаться, пока оно есть? Что значит - плевать на пересуды? Стихия-то, конечно, стихией, но если Катя себя стихией и ощущала, так разве что ревельской, переменчивой и неуверенной. И рутина, простая и знакомая, не отвлекала, не помогала.
Помога ло другое - дремучее, глубинное упрямство, за которое столько порола в детстве мать, но хвалила бабка. Абсолютное чувство своей правоты, необходимое ведьме. Пересуды? Переживут. Муж? Может, и не переживёт, и за это придётся платить, но что ж! Дом населён нечистью, которая грызёт людей, да ещё и кто-то на него нацелился? Под землю отправятся, кто туда ещё не успел! Райн? Что будет, то будет. Пусть будущего им не видать, так что ж? Как говорили в деревне: однова живём! Бездна? Перетопчется. Ворожба? Сила бьётся в крови, сила и наследие, древние, как горы, и с чего она решила, что это так просто отменить? Повлиять - да. Но для этого даже бездна не нужна.
Поэтому Катя рисовала, накладывала собственные печати, лечила больные головы тем, кто был согласен на причуды господские, стирала колдовскую дрянь, отскребая доски и стены. Устанавливала зеркало в горнице так, как требовалось. Велела кухаркам ужиться любой ценой - пусть хоть делят блюда по неделям между собой, лишь бы без трупов в доме - нечисти тут и так хватало. Лучшая дипломатия - это когда никто не остаётся довольным. И правильно, Катя тоже была не слишком-то довольна.
Зачем она вообще настояла на этом переезде? Далеко, неудобно, много! Очень много. И ради чего - утереть нос Уолсингему, проглотив и переварив наживку, а потом показав нос и уплыв, гордо махая хвостом? Можно было просто вычистить дом и продать, но... но чем дольше Катя думала об особняке, тем больше он ей нравился. Не аляповатым местами богатством - чёрт бы с ним, - но тем, как дышали стены, как поскрипывали полы, как шелестел сад. Даже тем, какие тут водились соседи. В конце концов, чем плоха для ведьмовского дома дама с тварью, которая говорит сама с собой? Или такая вот Жасмин, из которой при должном обучении получилась бы такая ведьма, что мир вздрогнет? И... дом было жаль. Да, в Лондоне хватало домов, которые ей было жаль, но ей достался именно этот, и бросать его теперь было неправильно. Да, конечно утереть нос Уолсингему хотелось тоже. Была в этом своя прелесть и ирония - и не зря же Райн сидел и травился по сути за этот дом. Но главное - дом ей подходил. Не важно, как его перестраивать или обставлять - это всё преходяще. Это - будет её дом. У него был подходящий характер там, где у посольства не было никакого. А соседям придётся привыкнуть.

Когда в окно постучался ворон с письмом, Катя выбирала подарок Скай. Не за пирог, а просто так, потому что хотелось. Возможно, Скай предпочла бы что-нибудь более практичное, но выбор упал на старый, написанный и нарисованный самой Катей травник, в который она тщательно вписывала не только целебные и прочие свойства трав, цветов и прочего, чем богата была тайга, но и мистические особенности и порой даже местные легенды. Одна беда - писалось оно всё, разумеется, кириллицей. Конечно, травник можно было перевести, потратив много времени, но для чего ещё быть ведьмой?
Ворон стукнул в окно, и Катя шикнула на Ро, успокаивая. Помогло не слишком: других вороньих дух не любил ещё больше, чем кошек, и они обычно отвечали ему тем же, чуя его природу. Умные птицы. Сняв с лапки свёрнутую полоску бумаги, Катя уделила гонцу кусочек мяса из запасов обиженно каркавшего Ро и выпустила обратно. Для ответного письма, если придётся, сыщется гонец собственный.
Развернув листок, Катя хмыкнула: кажется, проблема переводов и непонимания была общей - половина записки была написана английскими буквами, но не по-английски, и вычеркнута.
"Почему не взять новый лист, если начал писать не на том языке? Почему вообще начать писать не на том языке? Это проявление "мозги скисли", по выражению Хэмиша? Ох, Джек хотя бы переводит этот свой, как его, кантик. Он что, хочет, чтобы я это читала с переводчиком? Или чтобы вообще не читала? Так не дождётся же!"
Вторую половину понять было проще, но:

"Chan fhaod thu argas a chur air. Chan urrainn dhut ach a thàladh. Ach eadhon fo ghlacadh nan geas, mairidh an cridhe mar a tha. Ди – младенец. Спит, ест, гадит под себя. Полезного не говорит. Дневник читаю. По всему выходит, что надо познакомиться со старшими Лейси. Всё хорошо?"

"И это всё? Нет, это - всё?! Сухой отчёт? А чего ты ждала? И вообще, твои ожидания - уже твоя проблема. Привыкай к не-своим людям, подруга милая".
Впрочем, оставалась ещё перечёркнутая часть.

Рутина не отвлекала от страха, не-рутина - пугала заново, поэтому Катя медлила, глядя на стеклянный кружок, вырезанный когда-то из осколков стекла одного из прежних домов.
- Дура, зато - своя дура, - повинилась она, качая головой, и уселась в кресло, баюкая прозрачное стекло в ладонях.
Слова на бумаге - не то, что в голосе. Голос носит ветер, а бумага хранит смыслы накрепко, и чернила знают, что именно вкладывал в эти закорючки писец. А значит, написанные слова можно убедить рассказать, о чём они. Но чем ворожить над каждым клочком бумаги или травником, проще было доверить эти уговоры посреднику. Стеклу, которое видит, которое по природе своей умеет менять то, на что смотрят. Надо было всего лишь придать этому изменению смысл. Позволить стеклу видеть смысл, а не форму. Почти то же, что она порой делала с зеркалами, только - постоянно. Да, это будет стоить нескольких медовых коврижек - и, возможно, вылезшего демона, - но приложение к травнику того стоило. Ну а что оно позволит заодно прочитать записку - тем лучше. Даже удачно, потому что травник ей, Кате, показался бы точно таким, каким она его писала. А демон - что ж. Его проблемы. Последний наглый вон, в шкатулке мяучит, ждёт оказии в Балтику.
Говоря со стеклом, Катя чувствовала себя бабкой. Словно в двойном зеркале отразилась - учит кого-то смотреть глубже, видеть истинно. Одёжка - ничто. Обложка - ничто. Уметь принимать понятое, к счастью, от стекла не требовалось - это Катя оставляла тому, кто будет им пользоваться. Научить тому, чего толком не умела сама, Катя не могла. Точнее, могла, но плохо, потому что сутью ворожбы всё же была искренность. Понимание.
Понимание того, что она сотворила, пришло к Кате только потом, когда голос уже смолк, а стёклышко мирно улеглось на коленях, ожидая, пока его поднимут. Видеть смысл, а не форму стекло, конечно, научилось. Наверное, потому что ещё предстояло проверить. Но вот ограничить его только написанными словами Катя и не подумала - ворожба так не работала, уже начавшись. Слова текли, подчиняясь уже собственной логике, намерению, а намерение - оно редко кристаллизовалось в тонкие детали. И одновременно получилось, что парой коврижек тут не обойтись, и что подарок получался - на время, пока не потухнут вложенные силы - опасным до крайности в мире, где форму ценят так высоко, а суть стараются скрыть. Причём опасным в первую очередь для владельца, буде окажется неосторожен.
Пожалуй, будь это не Скай с её спокойствием и... и её цельностью, Катя такое не дарила бы. Защита Ловца или нет, за такое стекло знающие люди могли убить - и убили бы, пройди хоть слух. Но со Скай? Катя не думала, что там поползут слухи.
Впрочем, стекло ещё требовалось проверить. Катя взяла записку и снова помедлила, опасаясь уже другого, что перечёркнутое - просто начало того же формального текста, что шёл дальше на английском. Мантра про контроль и проблемы всех... хм, проблем не решала. По крайней мере, не быстро. Но стёклышко - стёклышко работало.

"Ты не можешь приказать забыть. Только зачаровать. Но даже за ворожбой сердце будет неизменно".

Прежде, чем бережно убрать записку в самую близкую шкатулку, ту, где хранились кусочки дома, Катя посмотрела на себя в зеркало через зачарованное стёклышко. Не сразу. Неохотно. Это тоже пугало, и, пожалуй, больше всего прочего, потому что стёклышко работало.
Из зеркала сквозь чуть мутное стекло смотрела молодая женщина, в лице которой усталость читалась даже несмотря на умелые руки Изабо. Нет, не так. В отражении не было следов краски и укладки. Красивая, пожалуй, женщина хотя и стоило бы подкормить, а то - бела, да не красна. Упряма - о, да, с таким-то подбородком. Испугана - точно, иначе не подрагивали бы так тонкие пальцы, перебирая рукав, не сжимались бы губы. Озорна - с таким-то огнём в глазах. Такая - как ящерка горная, моргнёшь - а и нет её, а потом - снова есть, да не там. К огню глаза ещё и вопросом светились, и тоской, и желаниями, и... И как же не шёл ей этот тяжёлый наряд... клеткой казался. А так - просто женщина. Натуральная, как есть. Обычная. Живая.
Катя бережно завернула стёклышко в толстый лён, убрала в сумку вместе с травником и откинула крышку сундука, поднять которую даже в этом доме могла только она одна. Дорога предстояла длинная и не слишком-то безопасная, и Катя, не слишком боясь за себя, предпочла бы всё-таки обойтись без чужих проблем. А, значит, пришло время доставать старое и делать новое.

В дороге постоянно казалось, что чаровала и в сундуке рылась Катя зря. Шотландское платье служило здесь оберегом настолько сильным, что приходилось только гадать о том, как именно рассказывали ту историю с Райном и неудачливыми грабителями. Дома Катя заговорила платье так, чтобы дурной глаз на неё не ложился, чтобы не казалась она привлекательной добычей, чтобы глаз злой мимо скользил - но ворожба даже не успевала сработать. Заинтересованные чем-то не тем люди не успевали поднять глаза выше клетчатой юбки, как тут же теряли интерес и отворачивались в поисках какой-иной лёгкой добычи. Не пригодились заколки, не пригодился медальон под платьем, от которого злая рука отсохла бы, а головой обидчик долго болел бы. Спокойно лежал на руке браслетик, ещё бабкой плетёный из тончайших ремешков так, что глаз не мог проследить узора. Как говорила бабка, время такое было, что случись что - вот как раз такое нужно. Слово подумаешь - и все вокруг свет белый кверху ногами взвидят, лева от права не отличат. От толпы - самое сподручное.
Ничего из этого не пригодилось, но Катя жалела не об этом, а о том, что не догадалась заговорить сапоги на чистоту.  И ещё больше - о том, что не умеет, как Джек, проходить сквозь толпу так, словно её там нет, сливаться с ней. И самой, без него, идти получалось вовсе не так ловко, как мечталось. А что не пригодилось - так и хорошо. Не подготовилась бы - небось как раз там и нашёлся бы кто-нибудь, не заметивший юбки или не боявшийся шотландцев.
"Странное чувство. В мужском, с Джеком я была невидима. В кике - бросалась в глаза как зелёное бельмо на глазу. Сейчас - о, вслед не свистят, но всё равно я вижу и знаю - чужая. И они тоже это знают. И если бы не юбка - ох как пригодились бы мне заговоры. Потому что этот рынок отличается от тех, к которым я привыкла. Очень отличается. И я снова - не боюсь, но жду дурного. Дура, иного слова и не подобрать. Такое ждать - только приманивать".
И всё равно - ждала, с каждым поспешно отведённым взглядом ожидая того, кто взгляд не отведёт.
А ещё это платье, в отличие от летника, не спасало от духоты, так что после римской мостовой, после рынка, Катя добралась до цели порядком уставшей - и очень голодной. Хоть бренди наконец-то выветрился полностью.

Катя мёд зачерпнула, но и головой покачала, с благодарной улыбкой, которая вместо слов извинялась за то, что не может принять утешение. Пока ещё нет. Слишком свежим было осознание того, старого. Но то, что и Скай готова была принять её вот такую, зеркальную - граничило с чудом, что делать с которым Катя была пока не уверена.
"Разве только просто принимать".
- Что стало бы - не знаю, верно. Но что стало - знаю, и это мне нести и дальше, не сбросить. Но истинно и то, что доведись повторять - сделала бы всё то же самое. Так что груз - мой, привыкну. Но... ещё о прошлом, - она пододвинула к Скай свёрток, - это - тебе. Прими, прошу.
Катя пила чай и смотрела, как быстрые ловкие пальцы Скай разворачивают травник и стёклышко. Горько-сладкая память, которая никуда не уйдёт с подаренной книгой, только станет ярче от того, что ей поделились. Заговорила медленно, тихо улыбаясь себе-прошлой.
- Началось это на мой седьмой, счастливый, завершённый год. Ах, какой драгоценностью тогда считали мы бумагу - как хрупкое стекло бабка передала мне тонкую пачку листов, торжественно, ритуально. Тогда, конечно, я этого толком не понимала, помню только восторг и гордость, что мне доверяют такое вот - а рисовать-то я умела сызмальства, все узоры сама придумывала, и откуда их лучше брать - из леса ведь, потому что лес давал нам всё, даже в год, который в деревне считали гиблым, пустым, когда прекращались песни... но я не о том. В лес я, конечно, это не брала - незачем. Когда ноги тонут в мягком мхе, когда над головой поёт дрозд, а с болота ему подтягивает леший, танцуя огоньками - там, найдя особо красивую синюху или таволгу я рисовала на бересте, до чёрточки, до точки, а потом - бежала домой так, словно крылья выросли, и перерисовывала, как надо. А потом сидела с бабкой, выслушивала, что ей её бабка рассказывала про то или иное. Записывала то, что никогда прежде не записывалось, всегда только из голоса в голос передавалось. Там ведь многое - такое, чего уже и старики деревенские не помнят, не хотят или боятся. То, что только в таких домах, как наш осталось.
Скай уважительно, кончиками пальцев погладила переплёт книги. Благодарно прижала руки к груди.
– Это очень дорогой дар, Катерина. Не знаю, как отплачу. На такое разве что теплом души и дружеской приязнью отвечают.
"Тогда у тебя, Скай, если меня чутьё не подводит, как любит говорить Никита Кириллович - неограниченный кредит. Не понимаю, как ты это делаешь, но вот".
- Принимаю беседами и чаем, - Катя с улыбкой взяла её за руку, - и пирогами. Поверишь, с утра смотрю и понимаю, что скоро в зеркале отражаться перестану. Только пирогом и спаслась. Только, - она тронула стёклышко, лежавшее на льняном платке. - оно позволит тебе понимать чужие слова, но не только. Это стекло покажет истину, как она есть. Любую. Понимаешь? Наворожилось вот...
– Истину… Понимаю. Я еще спросить хотела, — Скай на мгновение замялась, и Катя мысленно нахмурилась, не понимая, куда сворачивает беседа. — Джек очень редко говорит о чувствах других, но если уж замечает что-то, то разит в самую суть, словно наконечником стрелы. Прости мою неловкость, милая. Я ведь еще и о другом хотела спросить. О том северном лэрде.  Джек говорил, что этот человек скал и туманов, смотрит на тебя так, как не смотрят на жену или на госпожу, или вожделея, но смотрит глазами человека, обретшего потерянную половину. Доведись повторять… Сделала бы ровно то же самое?
И вновь Катя видела, что Скай не осуждает. Спрашивает, как спрашивают у подруги, сестры или такой же ведьмы, без любопытства, но с участливым интересом. Но вопрос, конечно, был вопросом вопросов. И только вернувшись из прошлого, Катя знала, что:
- Тогда, там, та я - да, - ответила она не колеблясь. - Даже не задумалась бы, только порадовалась, что так оно проще выйдет. Ворожба всегда проще, когда не надо ломать, когда человек сам идёт. Сейчас - не стану кривить душой, смогла бы, хоть и иначе. Не оправдываюсь, не пытаюсь извернуться - зачем, после уже сказанного? Время тогда было - проще, и я была проще. Правильной ведьмой была, наследницей. Сейчас - сделаю, если придётся, если выхода не будет, но радости мне это не доставит. Потому что когда видят, как Райн меня - это огромный дар, который жжёт руки и который не выживет в клетке. Я не добрый человек, Скай, и, надеюсь, не злой, но я не люблю убивать. Не сразу это поняла, но не любила даже не понимая. Но если придётся - да. Если придётся выбирать. Очень надеюсь, что не придётся.
Вообще-то, если по-честноку, Катя была вовсе не уверена, что у неё получится, но Скай - Скай спрашивала не о деталях и заговорах, а о намерении и характерах, и такой ответ был самым честным, что она могла предложить.
Скай тихонько рассмеялась, и этот звук был похож на шелест шелка.
— Прошлой осенью я занедужила. Ничего серьезного, просто осенняя лихорадка, что приходит с туманами Темзы. Но я не могла встать, а мне до зареза нужна была свежая вербена. Джек, увидев мою бледность, помрачнел так, будто на Лондон шел флот испанцев. Он не умеет сочувствовать словами. Его сочувствие — это действие. Он решил, что добудет мне траву, но сделает это так, как привык — безупречно. В двух милях отсюда, в саду у одного старого аптекаря, росла лучшая вербена в Саутварке. Джек не мог просто купить её — это было бы слишком просто для него. Он решил изъять её, рассчитав всё до мгновения. Он потратил целый день, наблюдая за аптекарем из тени соседской голубятни. Он высчитал, что старик выходит поливать грядки ровно через сто двенадцать секунд после того, как колокол святой Марии пробьет полдень, и возвращается в дом ровно через три минуты и сорок секунд. Джек ушел в ночь. Он рассчитал всё: путь по крышам, фазы луны, даже силу ветра, что качал ветви в саду у старого аптекаря в Вестминстере. У него было ровно три минуты на то, чтобы срезать траву и исчезнуть. Но жизнь, Катерина, это не чертеж на пергаменте. Это хаос, пахнущий мокрой шерстью и кислыми яблоками. Он вернулся под утро. Я услышала не его привычный бесшумный шаг, а странное, тяжелое сопение и глухой стук чего-то объемного о порог. Когда я открыла дверь, я замерла. Представь себе: предрассветный туман, и из него выходит великий Ловец. В зубах у него зажат пучок вербены. В одной руке он держит огромный, пудов в два, куль яблок, от которого несет сладостью и погребом. Под мышкой другой руки у него зажат тяжелый глиняный горшок с цветущей азалией, которую он явно снял с чьего-то подоконника. А из-под его кожаного колетa, выпучив глаза и истошно мяукая, торчит голова старой аптекарской кошки.
"Э-э... что?.."
Скай прыснула в кулак, не в силах сдерживать смех, и Катя, представив эту картину, рассмеялась тоже, сбрасывая серьёзность и тяжесть прошлого ответа, как змея кожу.
— Но это было не всё! Пока я стояла с разинутым ртом, из его капюшона, один за другим, начали вываливаться котята. Они посыпались ему прямо на сапоги. Джек стоял неподвижно, его лицо было бледным и торжественным, как у приговоренного к виселице. Он дождался, пока я заберу у него вербену, и только тогда разжал зубы. «Скай, — сказал он голосом, в котором звенела сталь и высшая степень отчаяния, — я насчитал ровно четыре тысячи двести секунд хаоса. Это был провал».
Она ласково коснулась края стола, вспоминая детали того утра.
— Оказалось, всё пошло прахом, когда кошка прыгнула ему на спину в тот самый миг, когда он срезал траву. Чтобы она не подняла вой на весь квартал, ему пришлось запихнуть её за пазуху. Но кошка не желала бросать котят, и они подняли такой писк, что Джеку пришлось собрать и их, чтобы не выдать себя. Уходя, он зацепил горшок с азалией, и чтобы тот не разбился и не нарушил тишину, он подхватил и его. А яблоки... — Скай снова рассмеялась, вытирая слезу, — яблоки он прихватил в качестве компенсации, потому что, не обязан воспитывать кучу котят.
Скай придвинулась ближе.
— Он сидел здесь, на этой скамье, весь в кошачьей шерсти и яблочных листьях, и методично пересчитывал котят, чтобы убедиться, что ни один не потерян по дороге. Котят я потом раздавала соседкам. А яблоки были самыми вкусными, что я ела в жизни. Береги этот взгляд, милая.
Катя склонила голову, признавая и принимая совет - но оставляя и свой ответ тоже. Она будет беречь то, что есть, но если придётся - вырвет всё из себя вместе с сердцем и сделает, что должно. Не по Анисе должно, не по соседям, не по Райну или Джеку, а по ней самой. Так или иначе. Но тяжёлые мысли сейчас в голове не держались, и Катя улыбнулась Скай, а потом и вовсе рассмеялась, вспоминая утро.
- Твоим рассказом навеяло - а ведь Джек заходил сегодня, проведать. Представляешь, стою я в комнате, пытаясь привести мысли в порядок после изучения дома, людей и всего, что там шевелится и не шевелится, и вот прибегает дворецкий - шагом я его походку назвать не могу - и объявляет, что ко мне на приём явился принц Тайбернский. Внимания требует-с. И вот, выхожу я в приёмную, гадая, в чём дело, и вижу заграничного принца как наяву - элегантного, богато одетого, с прямой спиной и такой аристократической брезгливостью на лице, что сразу и не узнать. Лоск, манеры - или их полное аристократическое же отсутствие. Аж зубы свело, пока не признала. О, хворостина для Джека не понадобилась - истинный рыцарь был, - но поверь, такого принца я бы ею с удовольствием отходила!
— По мне, он больше на капитана пиратского стал похож, нежели на принца, — улыбнулась Скай. — Если б еще не паясничал с манерами. Ведь прочитал больше иного лорда, на латыни свободно говорит... Но знаешь, принцы ведь такие же люди. И иных и хворостиной надо бы. Это случилось в дождливый четверг, три года назад. Ко мне постучали...
Катя ела пирог - а когда он внезапно закончился, перешла на сыр - и слушала неторопливую историю о таинственной роженице в шёлковой маске. И получалось, что от нищенки её отличало лишь то, что к новорожденному мальчику она едва прикоснулась губами, оставив его чёрной, как маска, камеристке и батистовым тончайшим пелёнкам.
Странно для неё самой, Катя понимала ту мать. Могла понять, и не желала бить хворостиной тоже, по крайней мере, не разобравшись сперва, не взглянув на отражение со всех сторон. Если знаешь, что ребёнка оставить нельзя, то нет нужды терзать сердце лишний раз. Отрезала - и всё на том. Если нет другого выбора, то так оно и лучше. И всё же, слушать о том, как другие бросают детей, когда им с Никитой Кирилловичем самим счастья не далось, было больно, не важно, принцесса там или нищенка. И пусть Катя верила Скай, когда та говорила, что проблема не в ней, но ведь у Никиты Кирилловича в роду у всех деток много было. Знать, что-то именно в нём сбилось, а почему - оставалось только гадать. Может, ведовство и не причина, а может - причина, как знать. И это незнание скреблось отдельно.
Катя тряхнула головой, отгоняя бездельные мысли, и подлила чай и себе, и Скай.
- Подумала ещё тогда, увидев аптеку, травы и ту комнату, что не зря это всё осталось. Что обидно было бы, останься оно зря. Стало быть, не забыли люди дорогу к рукам и словам после смерти мужа?
— Вдове нельзя быть врачом, — легко, без сожаления пожала плечами Скай. — Роды принимаю, да втайне декокты продаю.
Катя кивнула, понимая и принимая это тоже. На Руси сейчас было ещё хуже. Царь-батюшка, потеряв жену, ополчился на ведьм, так что привольно стало лишь колдунам да кощунникам. Но получалось, что она сама, вылечив головную боль камеристке, стала жуткой преступницей.
"Всё же, в этом Аниса права. Совсем я осторожность потеряла".
— Но я почти не рискую. — Вздохнула Скай в паузу, которая ушла у Кати на осознание своего нового статуса. — У нас люди не все хорошие, но врачей никто не сдаст властям, иначе все останутся без помощи. Налоги — вот самая большая беда. Если бы не Джек, уже дом отобрали бы.
Про налоги Никита Кириллович мог говорить часами. И про здешние, и про тамошние, и про отдельные, особые, то борзыми щенками, то шубкой, то украшением для любимой кого-нибудь. Впрочем, ударило Катю не это, а то - а где и как тогда вот эта Скай отыскала бы новый дом, вместо этого, в котором она настолько на своём месте? И отыскала бы? Но спросила она о другом. Наклонилась ближе, улыбнулась заговорщицки:
- А коли так хорош Джек - и всем так хорош, и иного ни тебе, ни ему не надо - как вышло, что ты его ещё под венец не привела?
— Вору нельзя иметь семью. Нельзя жениться. Это не каприз и не обет монашеский, это строгий запрет. Петля, которую он сам накидывает себе на шею. Стоит какому-нибудь констеблю узнать, к кому Джек возвращается по ночам, и я стану заложницей его послушания. А Джек не умеет слушаться. Ох, милая, — Скай вздохнула, — в их мире законов больше, чем заповедей.
- Ох любят же люди всё усложнять, - вздохнула ответно Катя, принимая ещё одну кружку чая. Покосилась было на колбасу, но она, кажется, уже не влезла бы. - Даже самые простые вещи. А зачем? Просто чтобы хоть себе особенными показаться. Что они там ещё придумали кроме вот этого, про брак?
"Словно без венцов заложника не устроить".
— Да ты кушай, милая, — Скай снова вздохнула. — Погляди, какая тонкая-звонкая, как девочка.
"Так куда больше-то кушать. И так уже объела. И не лезет..."
Скай мыслей явно не читала. Потому что под долгий рассказ о том, что именно делают воры за то или это, какие у них там запреты и какое поведение на столе постепенно появлялись то клюквенное варенье, то пудинг, то новые пироги.
Но получалось так, что деться Джеку от этих правил - некуда.
"Что же. Похоже на... как говорят эти англичане? Ах, да, chelenzh. Как сделать так, чтобы не искали? И клеймо снять? Или перебить? А там и до венца недалеко. Хм-м".
На пудинге Катя поняла, что больше не в состоянии съесть ни ложки, и что домой ей придётся катиться - прямо по старой римской мостовой и навозу, и что Джека, если снова придётся прыгать, она раздавит. Поэтому, дослушав очередные страсти про ссученных - причём здесь собаки?.. - Катя со вздохом отодвинула тарелку, жалуясь на то, что ещё нужно было добраться до лавки, торгующей амулетами. А то привидения надоели так, что спасу нет. И не хочет ли Скай составить компанию?
Скай хотела. И на этот раз толкаться и терпеть случайную ругань не пришлось - всю дорогу до края рынка, где сидел мастер амулетов, перед ними двумя местные жители расступались, как волны перед линейными кораблями. Видимо, там, где не хватало юбки в сине-зелёную клетку, хватало репутации Ловца снов. И пусть у некоторых мелькало в глазах, что в общем в другой раз они бы может и хотели попробовать, но, пожалуй, не сегодня. Жарко слишком, и вообще. И Катя растворилась в новом - в ощущении, что рядом идёт пусть не старая подруга, знакомая с тех пор, как под стол ходили, но женщина, с которой хорошо и спокойно. Подруга. Новая. С которой можно говорить обо всём без осуждения, пусть и не всегда видя всё одинаково. Новое. Странность, но - хорошая. Тёплая. И этого пока что хватало.

Домой - в новый дом, свой! - Катя, позвякивая амулетами и пытаясь понять, сколько дней теперь можно не есть вообще ничего, возвращалась уже когда начинало смеркаться. Как и по дороге к Скай, никто и не думал посягать на женщину, пользующуюся покровительством и защитой диких горцев, и Катя признавала, что к такому очень приятно и легко привыкалось.
"Только не слишком привыкай, потому что пройдёт несколько дней, и та стычка забудется, или превратится во что-то совершенно иное. Интересно, а от Скай ко мне что-нибудь такое ловцовое прилипло тоже? Как это работает, по всем тем жутким неудобоваримым правилам?"
Квартал, выстроенный на монастырской земле, встречал тишиной и покоем, не нарушемым даже дамой с непонятной тварью - видимо, её выгуливали в иные часы. Не стоял никто за оградой, глядя на проходившую мимо одинокую женщину. Не выпрыгивали навстречу грабители, даже собаки предпочли этим душным вечером не лаять ни на прохожих, ни просто так. Если бы не медвежье пыхтение откуда-то сбоку, то и вовсе...
"Какой ещё медведь в Лондоне?! Совсем ума решилась, Катерина? По лесу заскучала за беседой?"
Но пыхтение и топот не казались. Из улочки между домами медленно выплыл мужчина - огромный, объёмистый, бородатый, в меховом плаще поверх тяжёлых кожаных одежд, несмотря на лето. С красного лица градом лил пот - и от жары, и от усилий, и Катя невольно задумалась о том, не придётся ли нарушать закон лечением прямо здесь и сейчас. Тем более что мужчина шёл прямо к ней, смотрел прямо на неё маленькими, тонущими в складках кожи, но удивительно голубыми глазами, словно она, Катя, была сбежавшим со стола десертом.
"Да я же ему на один укус, как воробей. Фаршированный пирогами, сыром, колбасой, пудингом, вареньем... ох..."
На всякий случай Катя отошла на другую сторону улицы, чуть ускорила шаг. До дома было недалеко, а там, если вдруг что, гридни выскочат и... укатят господина обратно. За спиной пыхтение стало громче и отчаяннее, но приближаться перестало. Держалось на том же расстоянии, что Катю вполне устраивало.
- Прекрасная... уф... госпожа... пуфф... постойте же!
- Зачем? - поинтересовалась Катя через плечо. - Погода прекрасная, и знакомый лекарь недавно говорил мне, что гулять после обеда... ужина... всего вместе - полезно.
- Ваша красота... хкх... такая красивая... Я... Булстроуд... хэк... Томас...
- Спасибо, - вежливо ответила Катя, - мне очень приятно.
- Я вдовец, я вдовею... пффф... Давно! Время - это песок... ух... и его нельзя есть или выдавить сок. Моя покойная Этель была женщиной… основательной, — он на мгновение замялся, подбирая слово или просто переводя дыхание, или задыхаясь, - но ей недоставало той тонкой, почти прозрачной хрупкости, которой природа столь щедро одарила вас. Мой дом всегда открыт для вас. Там…  у меня есть коллекции, которые могут заинтересовать даму вашего… склада ума. Карты, старые свитки… и пара зеркал, которые показывают не только лицо смотрящего.
- А какой у меня склад ума? - Невольно заинтересовалась Катя, не убавляя шага. Зеркала? Любопытно, а осколки тоже есть? Обсидиановые? - Но... вы вдовеете, и поэтому выпрыгиваете на женщин из тёмных улочек? И давно это у вас, мистер Булстроуд?
Выпрыгнуть этот мужчина мог разве что сверху, но небольшое преувеличение, как по Кате, никогда не вредило.
- Твои изумрудные брови, прекрасная, колосятся под знаком луны! Твои ноги никогда не кончаются, твои зубы от луны отражаются! Давно вдовею! Мой дом нуждается в вашей нежной руке!
"Да мне бы пока с одним домом разобраться. Но - кажется, моё понимание английского языка идёт плесенью вместе с прочими зачарованиями. Не мог же он сказать то, что мне послышалось. Или мог? Но ещё только что, со Скай, всё было в порядке. И с торговцем тоже".
- Удивительно, что давно вдовеете, - заметила Катя, ускоряя шаг - из чистой вредности. Ноги ему бесконечные... оскал у неё, значит, такой, что с Луны видно... брови, значит, не соболиные-чернющие, а болотные! - К слову, знаете пансион вдовы Аддерли-Холмс? Я знаю, в комнатах там завелась дева ещё прекрасней, с волосами рыжими, как огонь страсти в чреслах турецкого султана. И тоже - одинока.
- Я знаю! Но вы прекраснее! Будьте моей... ххххррр... навеки! Поцелуй меня до смерти, вислоухая принцесса!
"Это он что, про кику?.."
Шаг пришлось ускорить снова, и на этот раз пыхтун сдался, только в спину донеслось мнообещающее:
- Рыба моя золотая! Жду завтра у ворот!
"Ну вот, я ещё и карп. Или это про исполнение желаний? Так я наисполняю! Как вот сама поняла".

Пока что в воротах ждала Изабо. Дождалась, безмятежно указала в сторону сада и сообщила, что там - призраки. Катя, мечтавшая последние несколько часов о мягком кресле, вздохнула, и пошла, куда послали, потому что такова была миледья судьба - не падать в обмороки и делать, что нужно сделать.
Над кустами роз действительно грустно покачивались на ветру и тихо стонали две полупрозрачные фигуры монахов-францисканцев. Видимо, обереги мешали отходить от могил, но не мешали из них выбираться. Упущение.
- Что же вам не спится, святые отца? - Спросила она то ли их, то ли себя, не будучи уверенной, что призраки могут ответить. Или хотят. - Неужто не заслужили покоя?
Призраки колыхались и молчали, так что получилось, что спрашивала себя. Что ж.  Катя обошла их кругом, оценивая, нужно ли вообще что-то делать. В конце концов, при вечернем свете получалось красиво. Розы, лёгкий ветерок, францисканские рясы. Статуи обнажённых фигуристых нимф вокруг. Нет, пожалуй, что-то из этого было лишним. Или монахи - или нимфы. Монахи на ходьбу вокруг не реагировали вовсе. Катя подумала, отдала Изабо пакет с амулетами, велев раздеть людям. Вернулась к монахам, прищурилась. Призраки выглядели на диво сытыми, словно тоже провели день у Скай. А колыхались так, словно выпили весь виски Райна.
Она обошла монахов кругом ещё раз, открыла рот пожаловаться, что не кощунница какая - и призраки дрогнули, открыли чёрные провалы капюшонов и завизжали так, что у отпрыгнувшей Кати заложило уши. А потом втянулись в розовый куст.
Катя постояла, глядя на алые розы и унимая колотящееся сердце, и решила, что куст этот ей никогда не нравился. Все два раза.
"А сколько там просил брат Волк за порчу сада, по Изабо? Двести пятьдесят фунтов? Ох, никогда Никита Кириллович не согласится, тем более что обереги уже куплены. Может быть, михаилит возьмёт Анисой? Рассказывали же про этого... как его... Фламберга с его ведьмой. Хотя, наверное, сказка. Где такое видано".
В куст как средоточие призрачного зла, меж тем, не верилось. Куст как куст. Колючий.
Поняв, что ванна и кресло откладываются, Катя тяжело вздохнула и отправилась в новую горницу за ниткой и кусочком кварца. Поднимаясь по лестнице, а потом спускаясь, она мечтала о том, чтобы монахам этим икалось призрачной субстанцией каждый раз, когда она их помянала.
А вернувшись в сад - пошла туда, куда вёл подвешенный на нитке кристалл, обученный искать то, что живёт по другую сторону. Как ни удивительно, кварц вёл не к розовому кусту, а ближе, в капеллу особняка, место, которое Катя пропустила в утренний обход, возможно вызвав этим очередную волну пересудов.
Капелла. Вот это удивления уже не вызвало - вызвало его другое, что Катя не пришла сюда сразу.
"Не бывать мне михаилитской ведьмой. И Анису не отдам, она их испортит. Весь орден".
Небольшое здание серо-жёлтого камня, с высокими витражными окнами и башенкой, над которой возвышался крест, когда-то служило для уединения и молитв братии, а сейчас - для духовного утешения жителей особняка.
Кварц указывал на каменные плиты в центре часовни. Не заходя внутрь, Катя сунула его в пояс, достала зеркальце и взглянула в мир за пеленой - не шагать, просто подсмотреть на сплетающиеся туманы смыслов и душ.
"Опять же, не удивительно".
Здесь некогда располагался центр монастырского кладбища, занимавшего весь её новый сад. А в земле, глубоко под плитами не спало... нечто.
Катя отложила зеркальце в кошелёк, подумала, что делать. Затем подумала, хочет ли что-то делать. Затем - хочет ли делать это что-то прямо сейчас. Решила, что к бесу, потому что первая пришедшая в голову светлая мысль заключалась в том, чтобы пройти в этот туманный мир самой и поговорить с тем, что там замуровано. Учитывая недавний опыт насильственного попадания в другие миры, воплощать эту мысль ей не хотелось не только прямо сейчас, а вовсе. А всё прочее, что шло в голову, требовало столько времени, что пришлось бы просидеть в этой часовне до утра, посвящаясь не в рыцари, но в очередной раз невыспанную и злую ведьму. К тому же, дело терпело. Охранные знаки работали, амулеты Изабо, вероятно уже раздала.
И решив так, Катя двинулась в дом, где ждали ванна и обещанное Изабо миндальное мыло с апельсином.
"И всё же, а куда пропала Аниса?"
Девка или перестала угадывать желания, или перестала их исполнять. С учётом того, как плыли заговоры в доме в последние дни, это тревожило, но с этим тоже Катя решила разобраться завтра. Если юная ведьмочка решила, что уже доросла до самостоятельности, её ждёт большой сюрприз, что бы там ни творилось с чарами.

В купальне, омываясь перед ванной, Катя всё же поинтересовалась у Изабо, грызли ли кого-то призраки после того, как миледи прошлась по чердакам и конюшням - и получила в ответ лаконичное:
- Нет, миледи, даже в дом не ходили, миледи.
"Замечательно".
- И амулеты розданы? Ночью, если на себе держать неудобно, можно их вешать в изголовье, но лучше всё же держать при себе. Тогда призраки разве что напугать смогут, но и с этим мы ещё что-нибудь придумаем. А то до сих пор в ушах гудит.
- Розданы, миледи. но конюх отказывается надевать, миледи. Пришлось пнуть его в коленку, миледи, и надеть на него амулет самой, миледи.
На этом Катя решила, что в камеристки ей досталось чистое золото, достойное всяческих praemium. И, блаженно отмокая в горячей, ароматной миндально-апельсиновой воде, чувствуя, как расслабляются мышцы, она посвятила время вопросам. Получалось, что в услужении у неё состоит не просто Изабо, а Изабелла Кастилиан, то есть Изабелла Кастильская, выросшая и служившая при дворе Анны Клевской. За год до смерти принцесса Анна отослала преданных слуг, устраивая их к своим преданным друзьям, потому что предчувствовала смерть, и Изабелла досталась лорду Кобэму. А тот, в свою очередь, продавая особняк Уолсингему, не стал забирать слуг, оставил новому владельцу, который так и не въехал в особняк - видимо, ядовито подумалось Катеньке, был слишком занят браком с Англией.
Изабо свободно говорила на четырёх языках, вышивала, владела стилетом и могла защитить свою миледи, умела делать притирания и мыло, макиях, причёски, умела... если коротко, то очень многое. И с каждым ответом Катя чувствовала себя какой-то фальшивкой. И правда, какая из неё миледи: после принцессы, лорда, сэра - какая-то русийская купчиха. Опять же, это шло против воспитания, потому что настоящие ведьмы в себе не сомневаются, но Катя всё же спросила прямо, как относится камеристка к таким поворотам судьбы. И получила в ответ лаконичное же, но, насколько она могла судить, совершенно искреннее:
- Очень хорошо, миледи. Я рада, что вы у меня есть, миледи.
"Я у неё есть. Да, похоже на то. Но совершенно определённо - мне досталось сущее золото. И Никита Кириллович за него заплатит, не будь я ведьмой".
Пока что, впрочем, платить не приходилось - Уолсингем заплатит слугам вперёд на год, что отодвигало ругань с потерявшим всякое уважение мужем на отдалённое будущее, к котому мир в любом случае могла сожрать бездна Ди. Поэтому Катя решила подарить камеристке бусы балтийского янтаря, которые когда-то носила сама - после очистки от всего, что могло на них налипнуть - янтарь, будучи живым, очень хорошо вбирал в себя всё, что можно и что нельзя. Но на коже Изабо он должен был смотреться лучше, чем на её собственной груди.
Уже потом, вытираясь и облекаясь в ночное, Катя вспомнила спросить про приставучено пузатого исполина. И вот тут ответ получился интересным. Более интересным и куда более противным, чем казалось по той смешной встрече. Мистер Булстроуд действительно был вдов, но он забыл пропыхтеть, что вдовел уже в пятый раз, пятикратно загнав прежних жён в ранние могилы. Ещё мистер Булстроуд предпочитал именно хрупких девушек - видимо, чтобы удобнее было давить. Не был он знатен, не был богат, но умело делал вид, что обладает и знатностью, и богатством.
"Какая мерзость".
Засыпала Катя под назойливые размышления о том, жалеть ли девушек, не способных убежать от исполнения супружеского долга через раздавливание, и о том, не стоит ли заглянуть к мистеру Булстроуду из одного из его зеркал, и если да, то в каком именно облике.
"И знать бы, какие именно у него зеркала".
Уснуть удалось только после того, как Катя, не выдержав, заговорила балдахин на то, чтобы ни одна тварь не посмела за ней подглядывать, и пообещала себе - вероятно, слишком поздно - повторить это же в купальне.

29.06.1559 г.

С утра Изабелла предложила сделать укладку косы короной и украсить ее наколкой из кружев вместо тяжёлых головных уборов. Тяжёлые головные уборы заодно защищали, но Катя согласилась на опыт - возможно, только потому, что Никита Кириллович снова куксились. На этот раз им полночи было холодно, а другую половину ночи - жарко, и в комнате зудел комар, и горничные попались слишком смешливы и мешали мудрым деловым мыслям. Только поэтому. И может быть - самую чуточку потому, что Катя собиралась в шотландское посольство выяснять, почему, собственно, оттуда не поступило новых весточек, и ей очень нравилось то, что смотрело из зеркала. Кикой такое можно было только испортить.
Аниса соизволила явиться, когда Катя уже надела клетчатое платье. Встала в дверях, переминаясь с ноги на ногу и бросая наглые взгяды то на Изабо, то на саму Катю.
"Какого беса с ней творится? Но всё же, пришла вовремя, пусть и едва-едва. В посольстве, вероятно, придётся говорить о том, что лучше говорить при Анисе, чем при Изабо. По крайней мере, пока что".
Аниса молча пристроилась следом, как обычно, словно ничего не изменилось, но длилась эта иллюзия недолго.
У ворот, преграждая путь широкими плечами и бородой, их встретил Хэмиш, и если Катенька только подозревала нелюбовь по переданным с гонцами сообщениям, то теперь в ней уверилась. Потому что смотрел телохранитель лэрда на неё вовсе не так, как полагалось бы смотреть на гостью. А уж говорил...
- Молодой лэрд спит. Паскудник этот, Джек, тоже спит. Шлялся полночи где попало. Быть может, миссис Волкова хочет попозже заглянуть?
От такой наглости миссис Волкова потратила лишнюю секунду на размышления о том, не обойдётся ли молодой лэрд без телохранителя.
- А это шотландский обычай - так говорить с гостями лэрда и о гостях лэрда? - Поинтересовалась она сладким голосом.
Ответа, впрочем, не слушала. Неважен он был, ответ этот, потому что Хэмиш слабо, тонко светился знакомой ворожбой. Прищурившись, Катя разворачивала их слой за слоем, пока не добралась до ловко встроенного в заботу о молодом лэрде стремления сделать так, чтобы некий Джек сидел дома под присмотром. Ну и заодно - что Катя для молодого лэрда - не лучшая компания.
Дальше Катя смотреть не стала. Повернулась к Анисе, ухватила её за плечо и оттащила в сторонку вдоль стены. Оттащила, глянула в глаза - и обмерла. Девка явно, совершенно очевидно дулась. Смотрела в землю, губы выпятила - картина несправедливо обиженной добродетели. Даже камешек вон пнула.
- Так, - протянула Катя, поднимая голову Анисы за подбородок. - У Никиты Кирилловича заразу подцепили? Они тоже капризничают и куксятся. А тебе что не так? Кровать слишком узкая? Воздух слишком густой? Госпожа слишком добрая и не проклинает тебя сейчас до седьмого колена за то, что лезешь, куда не след?
- А хочешь знать - да! - Аниса сверкнула глазами, и Катя ощутила, как стягиваются на девке обручи чар. Аниса была привязана к ней пуще всех прочих, и то, что происходило сейчас было просто невозможно. Как попасть к дереву смерти после простого заговора. - Лезу - потому что ты ничегошеньки не понимаешь. Потому что спасать тебя надо, а ты меня на чернуху эту меняешь!
"Невозможно".
Катя, не находя слов, смотрела на девку с изумлением, словно на нож, который вдруг решил объяснить повару, как надо резать овощи. И её молчание придало Анисе уверенности. Она выпрямилась, сложила руки на груди.
- Погубят они тебя, и меня вместе с тобой. Мы же связаны! А ты что делаешь? Ловца этого привязала? Нет. Райна этого? Нет, да и не сможешь. Совсем с пути сбилась. Нет в тебе стали, и бабка твоя, небось, в могиле пере...
- Ты, - Катя говорила тихо, но влила в голос столько себя, что Аниса задохнулась воздухом, словно валун на грудь лёг. - коли ведьмой самосильной себя считаешь, если думаешь, что сможешь быть мной лучше меня...
- И смогу! - проскрежетала Аниса. - Я!..
- Молчи!  Если считаешь - то разворачивайся и иди. Сама знаешь, двум ведьмам в одном доме не бывать. Ну? Говори. Разрешаю.
Аниса молчала, растирая горло. Сплюнула в сторону, пнула мостовую, и Катя внезапно поняла, что видит. Словно Аниса скинула десяток лет... хотя даже тогда не была она такой наглой, всегда знала, где ей лучше, несмотря на безуминку в душе. И если сейчас это изменилось... Катя внезапно поняла, что не представляет, что сейчас случится. Ведунья дуэль прямо на улице? Но видать, безуминка ещё не доросла до желания отправиться на костёр просто для того, чтобы утереть хозяйке нос. Или понимала, что не победит.
Аниса опустила взгляд, и хотя смирения в напряжённых плечах не было, Кате пока хватило и этого.
- Ну?
- Ну, сниму я это с Хэмиша... госпожа. Сейчас же. И не буду мешаться, хоть сама в пропасть летишь.
Новую дерзость Катя пока что тоже спустила. Ещё будет время и место.
- И не тронешь Изабо. И других слуг.
Молчание, но Катя знала, что её услышали. Вопрос - надолго ли. Но пока что Аниса, бросив напоследок вызывающий взгляд, обвилась вокруг явно недовольного и ею, и Катей Хэмиша, шепча что-то ему на ухо.
"И вот это, в отличие от взбрыков Никиты Кирилловича, уже может быть опасно. Но и нет. Что я дала - то я и заберу. Потому что второй раз возиться с юной Анисой, да ещё с такой, что хуже, чем была - увольте. Не ощущаю в себе сил".
Не обращая внимания на ворчащего что-то невнятное Хэмиша, Катя скользнула в ворота - искать спящего лэрда, а потом, возможно, спящего паскудника.

Райн и правда спал, прямо в саду, в растянутом между деревьев гамаке, под блестевшим от росы тартаном. Подглядывать тайком за спящими было совершенно неприлично, поэтому Катя не подглядывала тайком, а просто смотрела, не скрываясь.
Видимо, пока Райн спал, тартан сполз, открыв широкую спину с татуировкой великого древа - татуировкой мастерской и уместной, цельной.
"Ужасно неприлично".
Катя шагнула ближе, шурша мокрой травой и похрустывая черепками битой посуды.
"Черепки? И это что там блестит - пустая бутылка? О, и знакомый запах..."
Сон лэрда поздним утром внезапно обрёл осмысленность, пусть и не причину. Вздохнув, Катя подошла, прикрыла Райна тартаном - утро, обычно для Англии, выдалось прохладным, - и задумалась, что делать дальше. Будить казалось слишком жестокой шуткой, искать и будить Джека - тоже. Она прислонилась к дубу, к которому было привязано изголовье гамака, глядя на лицо Райна. Уходить не хотелось тоже. Хотелось стоять и смотреть, пусть и совершенно невежливо. Но в конце концов, Райн целовал её так, что она не помнит, может же она посмотреть так, чтобы не помнил он?
- Кажется, стоит извиниться перед Хэмишем, Катерина, - тихонько заметила она. - И правда, стоило бы прийти позже. Но извиняться не будем, потому что он всё равно нагл, ворожба там или нет. Но всё же, этот баланс по поцелуям надо как-то сводить. Хм.
Катя наклонилась ближе, размышляя о совсем уж невежливостях. Всё же, у Райна тогда, в келье Ди, был повод... но на поляне никого не было, и Аниса пока что займёт Хэмиша.
Дыхание Райна состояло в основном из виски - странно, что птицы не падали с деревьев. И при этом он ухитрялся спать и не храпеть.
"Очень ценное качество. Не то, разумеется, чтобы мне это было важно".
Она наклонилась ещё ближе - и даже не успела пискнуть, когда Райн взорвался движением, совершенно не вежливо схватил, совершенно не воспитанно и непонятно закрутил, а потом уютно и почти не больно вжал в сетку гамака. Катя лежала, боясь пошевелится - чтобы они оба не выпали на сырую траву, - и думала о том, что все эти мужчины слишком быстрые для несчастных ведьм.
"Но вообще - лежать вот так не так уж и плохо, только сетка наверняка отпечатается. Впрочем, как говорит Изабо: "С кем не бывает, миледи". Если бы ещё..."
А потом Райн приподнялся - куда?! - заговорил, глядя на неё кроваво-красными, что твой вомпер, глазами, и Катя невольно задержала дыхание, чтобы не опьянеть от запаха самой, а потом попыталась просочиться сквозь сетку на траву от кислой подложки за ароматом бренди.
— Чертовски приятный и одновременно мучительный сюрприз, – он чуть подался вперед, гамак качнулся, и на Катю накатило предчувствие: вот сейчас оно перекрутится, и они останутся в коконе, пока не придёт Хэмиш с ножом... но нет. Гамак каким-то чудом устоял. – И поскольку ты всё равно спросишь, то приятный — потому что я вижу тебя, а мучительный... ну, ты сама понимаешь, каково это — проснуться в раю, имея в голове кузнечный цех, а под боком — женщину, от которой у меня все векторы дестрезы путаются в морской узел.
Катя слушала, и ничего не отвечала, потому что не дышала.
— И прическа... — Райн осторожно коснулся пальцем выбившейся пряди, — она тебе невероятно к лицу. А вот насчёт баланса поцелуев… Боюсь, Катриона, в этой бухгалтерии я намерен загнать тебя в такие долги, что расплачиваться придется до самого Самайна. Ну что, продолжим сводить счета или я пойду хотя бы умоюсь?
"Меня в долги?! Да это ты мне должен воспоминания!"
От искреннего возмущения воздух всё же вырвался из груди, и Катя прерывисто вздохнула. А потом спросила то, что сейчас было важнее всего:
- А что, всё же, значит Катоиг? - А, нет. Другое. - И... а ты сможешь нас встать, чтобы мы не выпали?
- Котёнок. Это значит – котёнок.
"Хм. Котёнок ле Фэй... даже не знаю, приятствоваться, или посылать за прялкой. Но звучит похоже. Но - котёнок?.."
Пока Катя решала, насколько сложно будет обучить англичан произносить непроизносимое для местных "Катя", Райн уцепился за узел гамака, без усилий подтянулся, и стёк на землю. Катя невежливо смотрела, потому что такого Райна видеть пока не доводилось.
"Интересно, а он по какому случаю вот так напился?"
— Полежи тут, - велел Райн, почти не покачиваясь. - Приведу себя в порядок и вернусь извиняться.
- Стой, - велела Катя, по его примеру подтягиваясь за узел - и вывалилась на траву, запутавшись в юбках. Поднялась, словно так и было задумано, отряхнула платье и отработанным за прошлый день движением мягко обхватила голову Райна, прогоняя боль, которая билась алым светом у него в голове. Подумала, прищурилась и на всякий случай коснулась губами небритой щеки - разумеется, исключительно целительски. В конце концов, порой анисины методы работали лучше всего. - Вот теперь иди. И мне нужен пирог. Сладкий.
Вчерашний пир у Скай словно провалился в пустоту, словно бездна Ди поселилась прямо внутри Кати и жрала как не в себя.
"Интересно, сколько он будет умываться? Ох, вспоминаю я себя вчерашним утром, а мне, кажется, настолько плохо не было. Или было? Выпил он гораздо больше. Но он и гораздо больше".
Бездна ворчала, требуя пирогов, требуя что-то делать, и Катя прошлась по поляне, стараясь не наступать на острые стеклянные осколки, перемешанные с фарфором. Осколки блестели чистым хрусталём, в котором попадались кусочки цвета летнего неба - не английского, а настоящего, синего, с проблесками жёлтого солнца. Модное муранское стекло, если Катю не подводил глаз. Им они с Никитой Кирилловичем не торговали, но восхищаться это не мешало. Бокалы было жаль, очень, и Катя наклонилась, тронула осколок, другой. Били их не так давно, и кусочки ещё помнили, как были одним целым, стеклянным шаром, который мастер умело выдувал из трубки, а потом резал, соединял, полировал, чтобы грани засверкали даже при слабом свете свечи.
Катя зашептала, призывая осколки вернуться, соединиться, потому что они и были - одно, и стали - одно, волей ведьминой, навек и во веки веков... осколки сползались в красивые, пузатые бело-сине-золотые бокалы: один, второй, третий... на десятом Катя качнулась потому, что внезапно закружилась голова. Пришлось опереться на дуб и прикрыть глаза, пережидая. Одиннадцатый бокал обрушился в траву водопадом осколков.
"От голода, что ли? Что за напасть?"
Кружение прошло, как не бывало, оставив вопрос без ответа. Зато от стены донеслись тихие голоса и стук посуды о стол. Затем - звяканье посуды о посуду. Затем ещё звяканье, затем... Катя шагнула было туда, но приостановилась, глядя на бокалы, блестевшие в траве. Вздохнула - растопчут же. Собирать их было не во что, рук не хватало, поэтому она осторожно собрала всё в подол клетчатой юбки, тихо уговаривая стекло не биться, и так и пошла. В конце концов, с кем не бывает?
Вышла она к столу, который был уставлен сладким в один ряд. Подходила - когда слуги, отчего-то бросавшие на неё одобрительные взгляды, ставили поверх второй ряд. Ну а когда бокалы безопасно устроились на скамье, а Катя, расправив юбку, уселась в кресло, сверху всего этого сладкого великолепия возвышалась гора марципана.
"Я же сама горой стану... за кого они все меня принимают?"
Ворчащий живот явно считал иначе, или верил, что горой быть неплохо, и Катя со вздохом сняла верхнее пирожное и вгрызлась в миндально-сахарную сладость. Год Катя с Никитой Кирилловичем провели в Ревеле, и Катя знала толк в марципане, который везде готовили по-разному, но этот - не уступал лучшему из того, что ей доводилось пробовать.

Вернувшийся как раз на десятом пирожном Райн отличался от Райна гамакового как... как человек от того вомпера, если только вомперы бывали такого тёплыми. Хотя, если вомпер выпьет бутылку виски... а если две? А три?.. с человеком, впрочем, тоже не всё было гладко: шёл к ней Райн как... как... Катя не могла подобрать слова. Преувеличенно выпрямившись, осторожно ставя ноги, с таким выражением на лице, словно его то ли тошнило, то ли терзали мысли о бездне - и бой шёл страшным, требующим полной сосредоточенности. Иными словами, шёл к ней лэрд с видом идиота.
"Ох. А я позавчера такой же была?.. Ужас. А нельзя, чтобы я этого не помнила?.."
Райн дошёл, остановился - старательно, заметно даже для неё не качнувшись и старательно же не глядя на лакомства - и заговорил, дохнув на Катю мятой с толикой свежей извести.
— Прости за задержку. У нас с гребнем была дуэль чести. На чём я остановился? Ах да, тебе невероятно идёт новая причёска! И эти следы.
"Следы?"
- Следы?..
— Следы, — подтвердил Райн, приседая и тыча пальцем в траву и землю. — Вот тут ты ходила лошадиными копытами. Здесь – на когтях. А вон там – следы младенца. Такая восхитительно разная женщина!
Следы Катя увидела, только проследив за рукой. Увидела, укусила марципан, пошевелила пальцами ног в сапожках - на всякий случай, проверить. Ну почему странности так редко бывали приятными? Это что, Аниса наградила на прощание? Нет, Катя знала, что девка пока на такое не способна. А что тогда? Впрочем, мало ли этого странного было - вчера, позавчера, позапозавчера. И что делать? Лить себе на голову отвар от похмелья, примостившийся на уголке стола, не хотелось категорически. Настолько Катя пока что не отчаялась. И в посольстве этом наверняка найдётся просто вода. Или воск. В крайнем случае Катя была почти уверена, что ей хватит и просто карманного зеркальца. Практики с гадостью в последнее время ей хватало с головой. Скоро во сне сможет чистить.
"И как давно эта шуточка вот так? Ну хоть следы не раздвоенные. Хотя, поди пойми, что хуже - коза, овца или кобыла. Пожалуй, кобыла. Хм. Следы-то неглубокие и небольшие... пони?.."
- Ведьма, - ответила она с улыбкой, размышляя о том, не тянется ли за ней этот след аж от дома, и не идёт ли по нему уже какой-нибудь Стерлинг, - существо metaballōn, развивающееся по спирали или просто по кривой, по фазе луны и силе лунного ветра. Хочешь пирожное? Очень вкусные.
Райн укоризненно хмыкнул, подтащил кресло вплотную и упал в него, всё ещё старательно не глядя на сладости. Потёр виски.
— Ну зато в мир иной не провалилась. Очень жаль, конечно, потому что поводы совсем пропадают... Но ты хотя бы ленту синюю носила, для отвода сглаза, существо метаморф. Обжилась в новом доме?
Катя фыркнула в голос, не стесняясь, и взяла рассыпчатую корзиночку с ягодами. Рассмотрела со всех сторон, откусила сначала там, где было кислее. Контраста ради.
"Поводы ему нужны, значит? А без? Ох, что-то я совсем бесстыдная стала".
- Поучи ведьму защиты вешать. Ленту синюю, ха. Этой ерунде мерзкой что обереги есть, что нет их - разницы нет, копытами и когтями клянусь. Если подумать, - она действительно подумала, загибая пальцы, - до булавок зачарованных ерунде дела нет, до летника - тоже, и до кики нет. А это, между прочим, должно было помешать меня из тела без спросу выкинуть, так-то так. И до камешков ей дела нет, и до заговоров на платьях. Что до дома - обживаюсь. Если бы ещё понять, что там под часовней ворочается и призраков рассыпает - совсем хорошо было бы, но где же на всё взять время? А ворожба - плывёт! Плесневеет. Так что - не сейчас, так потом - наверняка куда-нибудь провалюсь.
— Хозяин кладбища, думаю, ворочается. Могу поговорить, если игральные кости заговоришь. — Райн помедлил, а потом обнял, притягивая к плечу. Катя притянулась, не понимая, чего было медлить. О бесстыдстве можно было подумать и потом, пусть где-то там небось и хохотала язвительно Аниса. Призрак её. — Мои Хэмиш выбросил. Бесится, когда с призраками играю.
- Твой Хэмиш... - Катя вздохнула, а потом всё же призналась: - боюсь, моя Аниса с ним немного поиграла. Вы с Джеком ей очень не нравитесь. Точнее, нравитесь, но когда без меня. Отдельно. Говорю же, ворожба плывёт. Но Аниса больше не будет - я девку-то приструнила. М-м, а какие именно нужны кости?
— Наполовину здесь, наполовину в их мире. Чтобы кидать могли. Знаешь, призраки очень азартные и им скучно. А Аниса твоя  — будет. Еще как. Первую жену отца напоминает, хоть я её почти никогда не видел, но рассказов наслушался!
Катя кивнула. Такое половинчатое ей делать пока не доводилось, но звучало не так и сложно. Нужно было только найти хорошие кости.
- Кости сделаю. А Аниса... много на ней наверчено, так что - не должна, но ты прав, хочет, и будет хотеть. И ворожба плывёт, так что зуб не дам, что не начнёт снова. Но если начнёт - ой, худо ей будет. Не знаю, что стало с той первой женой, но Аниса точно ошибается, если считает, что может уже своё воротить, мой путь оценивать и на него влиять.
Райн притянул еще ближе, плотнее. Пробурчал что-то на шотландском, наткнувшись на подлокотники кресел. И перетянул Катю к себе на колени.
— Я, конечно, в ведовстве профан. Но смутно помню, что ведьма сама решает, каким путём идёт. Не взирая на мнение челяди, учениц, демонов и даже инквизиторов.
"Да, да и да. Но дело ведь не в этом, а в том, куда этот путь ведёт. В том, что я всё ещё сомневаюсь. Всё ещё боюсь и не понимаю. Не того боюсь и не понимаю, о чём Джек говорил прошлым утром, другого. Хотя - а боюсь ли?"
Она подняла голову, глядя Райну в глаза и не замечая красноты  припухших век, глубже. За плечом встал призрак Анисы, нагло усмехаясь и подталкивая, за другим - смотрел в пустоту неба Никита Кириллович - но и то, и другое сейчас было не важно. Катя знала, чего хочет Аниса от неё, чего Аниса хочет сделать сама - шиш ей. Это искушение останется с Катей навсегда: искушение заморозить, оставить вот этот взгляд, вот эти руки, опутать просто для того, чтобы не потерять - и потерять где-то по пути. Она не лгала Скай. Новая Катя, в отличие от прежней, начинала понимать разницу. Пусть девка была и права, и не права - не ей решать. Не станет Катя строить гарантированную систему, точную, как бухгалтерские тетради, вместо вот этой хрупкой, самой по себе возникшей, выросшей и продолжающей расти. Не станет - и Аниса дрогнула на ветру, исчезла. С Никитой Кирилловичем было ещё проще - он ушёл сам, потому что Катя уже знала, что развязать этот узел можно было только одним способом - отпустив. Не станет она обновлять его чары, посмотрит в глаза настоящие, а там - что будет, то будет.
"А ещё - ты слишком много думаешь, Катерина. Котёночек, да уж. Кошка злая, старая. Легко Ловцу говорить было, он-то небось вот тут на коленках не сидит! Пей, говорит, пока горит, но чтоб не сгорело, ха! Ох, вот уж воистину - существо metaballōn... десяток катенек, и всё хотят своего и по-своему. Даже думают разное. Впрочем, в одном они сходятся все до одной, чудо-чудесное".
Следуя этому одному, Катя устроилась удобнее, опустила голову на плечо Райна и закрыла глаза, растворяясь в недумании. Слушала тепло и стук сердца, смотрела, не глядя, как бежит по жилам золотистый свет с прожилками отравы.
"Надо вывести. И чего сразу не подумала? Ах, да. Не думать. И не уснуть. А то и прям долги копиться начнут с силой страшной, причем не у меня".
- А почему ты пил? - Спросила она негромко.
Ответить Райн не успел.
— Ни стыда, ни совести, ни нормальной еды, - раздался голос Джека, и Катя распахнула глаза, вскинулась. - Кат, у тебя за… жо… проклятье! Ничего не слипнется?
Ловец был лёгок на помине, и выглядел настолько бодрым, отоспавшимся и - на прищур - не проклятым, что Катя, пусть и сама проспала ночь - но не спала толком в ночи прошлые, - немедленно его возненавидела. Именно поэтому, разумеется, а не потому, что помешал... чему-то. И оттого, что помешал, слова полились свободно, и слишком много.
- Совесть купцу без надобности, стыд ведьме - не нужен и вовсе не полагается, при рождении не выдали, - невозмутимо ответила Катя, улыбаясь - потому что бодрость - бодростью, а видеть Джека было хорошо! Особенно если вспоминать при этом о кошках.
Она опустила голову обратно на плечо Райна и продолжила:
- А сладкое - честно, не знаю, почему слуги столько натащили. Это для меня загадка. Кажется, здесь, как и у Скай, считают, что меня надо откармливать для какой-то таинственной цели, о которой я пока что не догадалась. Возможно, хотят, чтобы я не смогла уйти, но для веры в такое ведьмам при рождении выдают слишком много цинизма - раз, и меня так не прокормят и разорятся скорее, чем растолстею - два. И проклятье у меня не слипнется точно. В общем, не знаю, но теперь догадываюсь, глядя на то, как вы глядите или не глядите на это чудо сахарное и ягодное. Представляю: повара старались, готовили половину ночи или половину дня, чтобы это всё сотворить - а вы носы воротите. Что остаётся? Правильно, подать всё тому, кто оценит. И, к слову, Райн, передай им потом, пожалуйста, что я очень ценю. Очень-очень.
Джек тем временем бесцеремонно запустил руки в гору подношений, выудил кувшин. Придирчиво принюхался к горьковатому чистому запаху, а потом разлил темную жидкость по трем кубкам. Со сладким отвар сочетался странно, но Катя кубок приняла, отпила, смывая сахарность и миндаль.
- И всё-таки, Райн, — Джек откусил кусок самого простого пирожного, почти без глазури, - ты так и не ответил. Почему ты пил-то вчера, как не в себя?
Райн сделал глоток отвара и пожал плечами.
- Радовался. Но все думают, что огорчался. Невеста умерла три дня назад. Можете осуждать, но она была на пять лет старше, ярой католичкой и сговорили нас, когда мне было полтора года. Брак для мира между кланами.
Вспыхнувшую от изумления новостью пустую беспочвенную ревность Катя пригасила сразу, загнала поглубже, как только услышала про время и договорной брак. Шотландских обычаев она не знала, но вряд ли они в этом так уж отличались то всех прочих. Вряд ли отличались и последствия - все их варианты, от нового обручения до войны, как с той грузинской царицей.
- Долгий срок, чтобы ждать, - после короткой паузы, пошедшей на осознание, негромко сказала она. - И что будет дальше? Ещё девять лет другого обручения кого-то с кем-то? Или?..
Райн снова пожал плечами и вздохнул.
— Никаких или, - твёрдо отрезал он. — Я ее не убивал, чтобы освободиться. В конце концов, это была её добрая воля и свободный выбор — умереть от потницы. Полагаю, что теперь я тоже имею право на выбор.
— И ты, гляжу, уже выбрал. Значит так, — Джек с отвращением оглядел огрызок пирожного и выбросил его за стену. — Новости. Плохие и очень плохие. В Лондоне орудует шайка киднепперов. Похищают замужних дам, как наша Кат. Потом заставляют мужа выкупать их по частям. А потом дам находят в Темзе. Смекаете? Не смекаете. Так вот, такие люди обычно не пальцем деланы и твои ведовские штучки, Кат, могут не помочь. А мы с Райном можем и не узнать. Эта дурная Аниса вряд ли сообщит. А может, даже и порадуется, если тебя начнут в коробочках присылать. Второе. Этот бледнолицый в дом явился за пустотой. Братва называет их шелудивыми, и звон про них нехороший идёт. Есть какой-то новый купец в черном кафтане. Он не покупает краденое, он покупает пустоту. Говорят, он платит за то, чтобы дом опустел. А потом туда заходят его люди — бледные такие малые, безмолвные. Они ищут что-то под половицами, что-то древнее. Их видели у развалин церкви Святого Варфоломея. Там под землей старые крипты.
Новость за новостью, столько, что никакое пирожное быстро переварить не позволит, поэтому Катя, чувствуя, как Райн плотнее прижал её к себе, и прижимаясь тоже, переваривала всё постепенно.
"Киднеперы? За замужними дамами охотятся?.. А что же тогда? Ох, никогда Никита Кириллович в таком состоянии не согласится столько платить за причуды женские по телохранителям. Скорее уж захочет в горнице запереть, чтобы шила да в окошко смотрела. Шиш ему, конечно, но... но Джек прав, ведовство с умелыми людьми могло и не помочь. А могло и помочь, если ворожить с умом. Но как? И крипты те - неужели это тоже с хозяином кладбища связано? И - надо пройти с маятником ещё и по дому, не только по саду. На всякий случай".
Пока она размышляла, Райн уже отвечал:
— С бледнолицыми разберёмся. А вот с этими похитителями женщин… Варианты, Джек?
Джек задумчиво почесал свою испанскую бородку, делавшую его похожим на... всё же, Скай была права - скорее на капитана.
— Для начала я бы утащил Кат на малину. Кстати, Кат, тебе как там сидеть, ничего не мешает? Эвон как лэрда плющит, аж глаза шальные. Так вот, на малину. Вписаться как за сестру, чтобы была под защитой не только нашей, но и братвы. Пойдёшь, Кат?
"В лес, за ягодами?.. ах, нет, было бы по малину. А что это тогда такое?. Неправильный вопрос, Катерина. Снова слишком много думаешь".
Сидеть было, что бы там ни говорил Джек - удобно, но Катя под виноватое моргание Райна на всякий случай поёрзала, устраиваясь ещё удобнее. Джек же зря не скажет.
- Пойду, конечно. Прямо сейчас?
— Вечером, Кат. Второе, — Джек загнул палец с таким щелчком, что Катя аж поморщилась, полюбовался на него и разогнул обратно. — Охрана вряд ли поможет. От меня не помогла бы. Нет смысла вешать хвост на хвост. Значит, нужно или опередить их, но я не констебль. Или сбить планы — пустить слух о разводе, об отъезде купчины в родные снега Московии. Словом, чтобы они поняли, что выкупить Кат некому. Ты, Райн, не в счёт. О тебе никто не знает. Ты, выражаясь твоим же языком, неизвестная переменная. Или… Я бы перекрасил эту дурную девку Анису в чернявый, нарядил в эту рогатую шапку и пущай гуляет в своё удовольствие, как приманка. На ней и брать их, отучить лапы тянуть к приличным ведьмам. Возьмем пару-тройку твоих погранцов и… только к Уолсингему сходи, пусть бумажку выдаст.
"Ладно. Если не сейчас, то сижу дальше".
В образе Анисы, перекрашенной в чёрный, с замазанными белилами веснушками было что-то... настолько жуткое, что идея Кате нравилась уже заранее. Где-то в закромах наверняка валялась ненадёванная кика, и Аниса не откажется сыграть роль приманки - ни раньше не отказалась бы, ни сейчас, когда делает всё вперекор. Потому что послушаться здесь покажется ей чудным способом утереть нос трусливой слабой Кате. Самой всех заломать, охомутать восторженных погранцов - и злодеев тоже, потому что могут пригодится. В первую очередь - злодеев, потому что там - золото, если пройти до самого верха. И вот тогда-то она сможет уйти сама, на своих условиях. Грех гордыни и самоуверенности Катя, далеко не всегда считая его грехом, понимала очень хорошо. И хорошо же помнила ещё ту, старую Анису. Поэтому - просто кивнула сразу на всё, соглашаясь и одобряя.
— Math. Thèid mi a dh’fhaighinn pìos pàipeir. То есть, схожу. И Катриону сегодня провожу до дома, если m’ anam не возражает.
"Один - на воровском, второй - на шотландском... словно надеются, что не переспрошу. Ха!"
- Из первой части, - признала Катя, - я поняла только ман-ам, а всё остальное звучит... странно. А что значит? Словно что-то про парней и перец. Но рано или поздно я составлю словарь, честно. - Она перевела взгляд на Джека: - И, раз уж повод нашёлся спросить: а почему - малина? Там медведи сидят?
— Я сказал, что схожу за бумажками. Душа моя, — улыбаясь, пояснил Райн.
— Там блатари сидят. Уголовники. Преступники. — Поднаторевший в пояснениях Джек сыпал словами, не раздумывая. — Малина означает воровской притон, место, где скрываются преступники, делят добычу или отдыхают. Ты же хотела посмотреть на страшных разбойников. И с вашего позволения, я прогуляюсь до кровати, а в восемь пополудни, Кат, чтобы как штык была за воротами. Одета прилично, но без роскоши и без этих твоих рогов.
- А может, лучше в саду? - Катя вздохнула, предвкушая, как стоит по одну сторону кованых ворот, а по другую - разливается про брови и ноги мистер Булстроуд. Или, например, про руки и... подбородок. - А то там вдовец один, пятикратный, тоже ждать обещался. Как там... Твои изумрудные брови, прекрасная, колосятся под знаком луны! Твои ноги никогда не кончаются, твои зубы от луны отражаются! Почти песня, но, грешна, не в моём вкусе. Слишком странная. В общем, пыхтит, поёт и хрюкает. И не смешно! Да перестаньте вы хохотать! Знаю, как звучит, но, - она помедлила, вспоминая этого мужчину, его взгляд, и передёрнула плечами. - Он огромный, но не в этом дело. Просто есть в нём что-то... неправильное. Пальцем ткнуть не могу - а есть.
—   С боровом тоже разберемся, — просмеявшись пообещал Райн и погладил её коленки, — правильный он или не правильный.
—   Я его видел, — добавил Джек. — Шарахается по улице целый день, девочек цепляет. Думаю, он их ест. В обхвате, как пять Хэмишей в плечах. Но изумрудные брови… Кат, да ты его потрясла!
"Ну да, не вас же он давить собирается!"
- Он заманивал тем, что у него есть зеркала, где отражается не только смотрящий, - добавила Катя вслух, медленнее, потому что насколько это важно - не понимала и сама. Глянула на вышедшего к полянке Хэмиша. - В дополнение к картам и старым свиткам. Но зеркала он выделил голосом, я помню.
— A Sheumais, leth-uair a thìde eile.
— Chan obraich e idir, a Raghnaill, tha i mar gum biodh i air a dhol às a ciall. Chaidh i beagan air chall ann an cuairt-shlighe.
—   Я загляну к нему, Кат, — Джек ухитрился ответить прямо поверх шотландского разговора. — Посмотрим, что там за зеркала.
—   Хэмиш говорит, — Райн с сомнением покосился на пустующее кресло, — что Аниса будто взбесилась. И сейчас мчится сюда, через лабиринт.
- Так, - протянула Катя и с огромным сожалением поднялась в неуютный холод английского утра. Аниса, увы, всё ещё была её ответственностью - хотя, если дела и дальше так пойдут, то ненадолго. 
"И Джек успел куда-то исчезнуть. Как?.."
- Кажется, одного разговора оказалось мало.
- Ты верхом ездишь? - Внезапно спросил Райн, тоже успевший встать. - Хотя... Наверняка ездишь.
"И в седле, и без, и видел бы ты, как я в молодости..."
Мысль закончиться не успела. Сцапал её неуловимым - как тогда, у гамака - движением, перекинул через плечо, и Катя закаменела, ощущая, как вскидывает голову необходимость контроля, надёжности, нарушенных уютной, уже знакомой, но чужой жизнью. Лишаться даже иллюзии контроля, ощущать себя пойманной добычей, а не равной, нравилось ей не больше, чем любой другой ведьме, а после Урала, может, и гораздо меньше, чем любой другой ведьме, и уступать это она была не готова. Не сейчас. Может, никогда. Даже трижды заговорённое платье кольнуло вопросительно - но Райн уже опускал её обратно на землю, безошибочно почувствовав настроение безо всяких приворотов. Катя кивнула благодарно, показывая, что не злится - не по-настоящему, - давя раздражение во младенчестве, оправила юбки и дальше пошла рядом, куда вели, совершенно не воспитанно положив руку на его. Слуг тут, кажется, пугать было уже нечем. Если они вообще были на это способны.
- У меня как раз есть чудесная кобылка, - продолжил Райн. - Покупал у испанцев для сестры, но ей подавай норовистых жеребцов. Серая, в яблоках. Не лошадь -  чудо. Идём в конюшню. Аниса нас там не сразу отыщет, а ты познакомишься со своей новой лошадью. Ходить из Блэкфрайерс пешком - только ноги бить.
"Лошадь? Своя лошадь?! - Катя даже запнулась, глянула с недоверчивым восторгом - и некстати краем глаза заметила, что следы за спиной так и остались странными. - А у меня даже яблока нет. Не пирожные же давать... Ох, как будет злиться Никита Кириллович, дважды по два злиться будет, но что ж - сейчас его злит всё, как ни крути, как ни выкручивай. А раз всё - то надо пользоваться, тем более что конюшня есть, и конюх тоже, и кони там больше не будут бояться. Но оставить Анису здесь? Она же сад в ужас какой-нибудь превратит, из вредности. До ночи будет бродить. Или в ночь тоже. Слуг пугать. Помню, хуже домового была... Ладно. За поводок притащу, и пусть потом дуется".
Мысль о поганке-Анисе, перебив восторг, потащила за собой другую, внезапную, и она глянула на Райна,  вопросительно вскинув бровь.
- Вчера обнаружила, что у меня в числе соседок - Жасмин, которую конвоировали три шотландца.
- Я же обещал её устроить удобнее, чем в трактире. А подходящая её гонору тюрьма была только в Тауэре, но туда за деньги не принимают. И знаешь что, - он остановился, заглядывая в глаза, - лошадь в подарок тебя совершенно ни к чему не обязывает. Для твоего мужа стряпчий посольства напишет купчую с какой-нибудь приемлемой суммой, а я... я просто хочу, чтобы тебе было проще жить. Знаешь, наши матери, жёны, сёстры, дочери свободнее, нежели здесь. У нас бедная страна, где каждый урожай - это битва. Нам приходится воровать, убивать и воевать друг с другом. Зимой очень голодно. И нам некогда запирать тех, кто ведёт всё хозяйство, в клетки. Для меня подарить лошадь женщине - это не обязать её, не привязать. Это дать ей чуть больше возможностей. Равно как и я не хотел тебя обидеть, когда поднял на плечо. Так поднимают самое дорогое, что есть у побережника-шотландца - пшеницу. И - свою женщину.
Катя вздохнула, пытаясь решить, какую часть объяснять, какую нет, и какую - первой. Вот уж угораздо Райна выбор сделать. А она объяснять что-то не привыкла вовсе, не умела. Со своими в этом нужды не было - сами всё понимали, а где не понимали - просто молчали и делали.
- Я не хотела обидеть, отказываясь от самой дорогой заботы, - ответила она негромко, не отводя взгляда, и пытаясь найти слова. - Понимаю, и ценю. Считай глупостью, но не могу я отказаться полностью от выбора пути - а оно или есть, или нет, даже в мелочах, даже если - морок, иллюзия. Особенно в мелочах. И когда этого внезапно лишают... не могу объяснить. Гамак, кресло - это... другое. Как ни странно прозвучит, оставалась у меня там связь с землёй... ай, совсем как дура звучу, да?
- Я понял. Контроль и защита, — кивнул Райн, двинувшись дальше по дорожке. — Договорились. Я не отрываю тебя от земли без разрешения, ты не кладёшь чужих девиц на мой тартан.
- Но если они больны, то не на холодной земле же им лежать, - резонно возразила Катя. - Ладно. Хм, но если они будут так же выпрыгивать из кустов, то придётся носить с собой одеяло. Или снимать платье.
Райн недовольно дёрнул плечом.
— Больным людям следует лежать дома, а не выпрыгивать из кустов. Между прочим, у этой девки было вот столько, — он свёл большой и указательный палец, оставив между ними мизерный зазор, в который не прошла бы и игла, — до смерти. Отец очень строго подходил к моему воинскому воспитанию и с двенадцати лет я на границе. Когда на меня шуршат кустами, я невольно считаю, что там или английские разбойники, или шотландские разбойники. А на моём тартане могут сидеть только женщины семьи. Мачеха, сестра и… тебя вот допустил. Остальные, хоть мужчины, хоть женщины, нарушают… меня.
Катя прижала его руку к себе.
- Поняла. Получается, почти как дом, только плотнее... и тартан. Не знала. Но и про платье - почти не шучу. Придётся - сниму... Ты что так смотришь? А! Нет! Нет, не прямо сейчас!
Слуги в поместье были просто невидимыми, хотя и зрячими, но где-то рядом бродила Аниса, и вряд ли она побрезговала поисковым заговором, чтобы найти верный путь. Хотя вообще-то большая часть катенек были бы, наверное, не против задержаться... но не ценой убитой и закопанной прямо здесь девки. Оно бы слишком отвлекало. К тому же, с Анисы сталось бы выкопаться.
— Bha mi air mo dhòchas a thogail mar-thà, — вздохнул Райн. — Надо бы спросить про когда, но будет совсем невоспитанно. А я очень воспитанный. К сожалению. Ну что, ведьма, иди, обольщай лошадь. Афиной кличут.

Малинник... малина обнаружилась в здании, которое Катя, будучи одна, обошла бы по другой стороне улочки, опасаясь, что оно рухнет ей на голову. Зато дверь оказалась тяжёлой, обитой железом. И воняло из неё так, что предупреждение Джека оказалось бы не лишним, не закуй себя Катя в броню, которую обычно поддерживали летник и кика. Спокойствие, прямая спина и плавный шаг, потому что иначе эта дрянь свалится с головы. Отстранённое выражение лица, потому что такая походка требует внимания. Запах - ерунда. Взгляды, жадные, любопытные - ерунда.
"Всё равно, что зайти в середину волчьей стаи, если бы волки грызлись за деньги и воняли кислым элем и застарелым потом".
Катя не боялась дважды - и потому, что верила, что Джек защитит, и потому, что горы не боятся. Сейчас она только приветствовала то, что поднимало голову внутри, глядело холодно, облекало чешуёй цвета густой летней зелени.
По сторонам она не глядела - незачем. Эти, вокруг, ничего не решали, решал только один человек, сидевший, скорчившись, за тяжёлым, собранным из грубых досок столом, в тени камина.
"Не скорчившись, сгорбившись".
Поначалу мужчина, с его горбом, мощными руками показался карлой из сказок. Затем - королём, потому что именно так он оглядывал свою залу, свою свиту. Спокойно, властно, уверенно, что никто не скажет поперёк. Здесь и сейчас, несмотря на увечье, он казался всемогущим судьёй.
Катя моргнула, подплывая ближе, и на миг словно зачарованное стекло встало перед глазами. Перед ней сидел просто человек. Хитрый, умный, умелый, коварный и жёсткий, если не жестокий, безжалостный - но человек. Глядя глубже, она видела, что у него часто колет в боку, что ночью немеют ноги и трудно дышать, что левая рука...
Меж тем Джек и этот Карп разговаривали, словно вели шахматную игру с хорошо знакомым обоим дебютом. А потом Карп взглянул на неё пронзительно, что твой колдун, и Джек тут же загородил плечом, пододвинул табурет. Катя села, расплавляя юбки - не торопясь, спокойно, но мысленно подтверждая для себя совет Джека не лгать и не юлить. Рука на плече подтвердила это же снова, и прикрыла от взглядов, отвела, как оберег - дурной глаз.
— Карп, кончай скрипеть, — Джек выложил на стол два кожаных кошеля, набитых, Катя поняла по золотому звону - до верха. Сколько же там было денег? И за что? — Здесь подогрев в общак. За меня — по праву масти, и за неё — по праву крови. Знакомься, старик. Это Екатерина. Моя названая сестра. И если у кого-то вдруг зачешутся руки при виде неё самоё, её лавок или дома... советую эти руки сразу засунуть в кипящее масло.
"За себя и за меня? И не предупредил. Не спросил даже, хотя один из кошелей должен был быть моим... И право крови? Ох, братец... мне и отдать нечем - да и не отдают за такое ничем".
Но про кипящее масло Катя одобряла. И готова была подкладывать поленья под котёл.
— Сестра, говоришь? — Карп криво ухмыльнулся, пробуя один из золотых на зуб. — Богато берешь, Джекки. За такую сумму можно пол-Лондона отлучить от церкви. Но ты же знаешь закон... Семья у вора — это те, кто с ним пайку делит и на стреме стоит. А тут — купчиха. Красиво стелешь, да не жестко ли спать будет?
"Купчиха. Хм, но, если вспомнить, стояла и на стрёме! А пайка - это что? Не забыть бы спросить... так, не отвлекаться!"
Разговор и торг шёл несколько минут - не настоящий, просто для важности, это Катя понимала, это было ей знакомо. Не расслаблялась, не опускала плеч, сидела, спокойно сложив руки на коленях, потому что понимала - до неё ещё дойдёт время. Слишком уж быстрые взгляды порой бросал на неё Карп. Слишком интересно ему было, слишком необычное попало ко двору, и король не понимал, а не понимать не любил - хотя золото радовало его не меньше, чем любого иного, это Катя тоже видела.
А потом кошели исчезли под столешницей, и Карп вынес решение, принятое ещё в начале, но отложенное, пока все волки не увидят богатый выкуп.
— Ладно. Раз ты, Джекки, своим словом и своей долей за неё вписался — быть по-твоему. Отныне её добро — это наше добро, в смысле, под нашей защитой. Кто лапу протянет к её лавкам — тот со мной будет калякать. А я, сам знаешь, на ухо туговат, сразу за нож хватаюсь. Уговор в силе. Слово положенца.
Замолк, давая словам время улечься, вперил взгляд в Катю, словно пытаясь заглянуть в душу. Катя спокойно смотрела в ответ, смыкая ледяные стены. Не родился ещё тот колдун, который в неё заглянет, если ей не хочется.
— Одно мне скажи, милая, — просипел Карп, подался вперед. — Как же тебе, такой статной да правильной, удалось себе такого братца приобрести? Джекки ведь у нас — парень с норовом, он к людям не льнет, скорее горло перегрызет, чем в семью позовет. Чем ты его прикормила?
"Самой бы знать".
Катя мысленно пожала плечами. Она не имела понятия, какой ответ устроит этого опасного человека - опасного не только для неё, для Джека. Может, для него больше, чем для неё.
"Правду, говорите? Вот правда, как было".
- А тем, что за жизнь возвёрнутую ничего не спросила.
Карп криво ухмыльнулся, обнажив провалы в зубах.
— Что ж ты так продешевила, милая? За такое дело иного барона можно до нитки обобрать, заставить в ногах валяться, пока подошвы не сотрет. А ты? Ни сундука с золотом выспорила, ни клятвы на крови. Неужто в тени вора так сладко жить? Отчего ж ты такая нежадная, Екатерина? Или ты из тех святош, что думают, будто на том свете им за доброту лишнее полено в костер не подкинут?
"А казался умным. Ах, нет. Умный, просто подначка. Сам не верит в то, что говорит, просто тыкает наугад, авось зацепит - а не зацепит, так всё равно что-то да отвечу. Умный".
— Продешевила, - повторила Кат, словно пробуя слово на вкус. — Не всерьёз ты это спрашиваешь, и сам, думаю, в вопрос не веришь. Подначиваешь, хочешь узнать, есть ли там скрытое, ценное. Не осуждаю. И воля твоя, отвечу как знаю: жадность - тварь изменчивая, и тебе это тоже ведомо. Может, когда-то и согласилась бы, на барона или сундук с золотом. А сейчас — другое ценнее.
"Спросишь ведь, что? Тоже ведь - почти игра".
Карп прищурился,  в его взгляде мелькнуло волчье желтоглазое любопытство.
— В нашем деле, девка, за просто так только петлю на шею вешают. А когда за жизнь ничего не просят — это либо великая мудрость, от которой у меня зубы ломит, либо ты затеяла игру, в которой ставка куда выше, чем жизнь одного Ловца Снов. Расскажи старику Карпу... чего ждешь? Когда Джекки сам тебе долг принесет, или когда он тебе в спину дагу загонит, чтоб свидетелей его позора не осталось?
"Спросил. Если всю шелуху отбросить, то - спросил. Ну так получай правду - и интересно мне, что ты с ней сделаешь".
Кат вскинула брови и заговорила живее, разговорчивее, потому что этот ответ того требовал. Как и в заговорах, здесь важнее были темп, ритм, и пуще всего - искренние эмоции и истина.
— Так ведь он уже принёс. Корзинка с апельсинами на подоконник, с утра, когда ничего больше так не хотелось. И не жду больше ничего, и не требую. Знаю, говорили: не хуже прочих ты правду от лжи отличаешь — так вот, смотри, как есть отвечаю.

Пауза - и Карп уткнулся в поднесённую миску с похлёбкой. Катя спокойно сидела, поняв, что всё - с ней он закончил.
"Странно. Казалось, хочет спросить ещё, и ещё, пока не поймёт. Потому что чует, что что-то недосказано, что-то ещё кроется, а что - не понимает, не чует. И я бы даже могла посочувствовать, в эти проклятые дни, но от тебя тут зависит то, что я тоже не понимаю до конца, так что тут мы в рассчёте. Или ты понял, что у меня действительно нет другого ответа? Ох, какой колдун получился бы!"
— Слушай сюда, Ловец, — проскрипел Карп, от чего вокруг их стола мгновенно образовалась тишина. — Масть ты справил, рыжье в общак заслал, это по понятиям. Масть подтверждаю. Пусть и девка под ней ходит, раз такая смелая. Но тут к тебе делюга привалила.
"Я - под мастью? Это как? Это что?"
Но спрашивать тут было нельзя, пусть и очень хотелось, и Катя молчала. Слушала, что за дело такое.
Карп подался вперед, обдав их запахом несвежего лука.
— Приходила тут давеча одна фифа... Приметная: рыжая, как лиса в курятнике, шкурка на ней темно-синяя, из дорогого шёлка. Обитает в Блэкфрайерс, у вдовы приютилась. Гонору в ней — на три Тауэра хватит, бакланит так, будто она сама из принцесс крови, не меньше. Только Ловца ей подавай, заладила, как сойка. Мол, только он такое дело сдюжит.
"Ох матерь горная. Рыжая, в синем, соседка... угадайте, кто. Но как?! И... Джек будет что-то для неё делать?"
Сидеть сразу стало труднее, и Катя, не роняя спокойной каменной маски, повела плечами, словно устала сидеть.
Горбун же криво ухмыльнулся, похлопав костлявой ладонью по кошельку с золотом.
— Мы ей выставили счет — пенни с процентом, как наше сообчество за такие подгоны берет. Так что, Джекки, не вздумай перед ней хвост пушить и задешево подписываться. Коли она к тебе с таким прогибом — значит, дело пахнет не только серой, но и тяжелыми сундуками. Не продешеви, Ловец. Сообчество за тобой смотрит, и свою долю мы с этого куша спросим по всей строгости.
— Понял тебя, Карп, — Джек коротко кивнул. — Разузнаю, что за птица и какие песни поет. Лишнего не возьму, своего не отдам.
"Осталось только понять, что вообще происходит. Зачем Жасмин Джек?"
И только подумав, Катя поняла - кажется, поняла, потому что с Жасмин сложно было быть уверенной. Но то, что она ищет Ловца - на совпадение было не списать никак. Но зачем - так?
"Затем, что мы тогда ей ничего не сказали. А не сказали потому, что вела она себя как дура. Но я хочу услышать этот разговор!"

Прихода Скай Катя не заметила - только почувствовала, как на плечи легли тёплые руки, вливая жизнь. Держалась она последнюю свечу исключительно на упрямстве, порешив, что никакие твари или девы не заберут того, кто ещё должен ей поцелуев и головомойку или две.
- Расскажи мне лучше... каково там, внизу? - Прошептала она севшим голосом, и медленно моргнула.
Очень медленно, по-каменному, потому что Скай, наряженная в мужское, в тюрбане, уже мыла руки в неведомо откуда взявшемся тазу с горячей водой. Рядом ждали прокаливания инструменты.
- Status transicus propter veneficium nimium, - откомментировала Скай, отскребая с рук чуть ли не кожу уже. - Дай ей горячего молока с мёдом, девушка. Она мне в сознании нужна.
Боль отзывалась пульсацией в голове и руках, но Катя тряхнула головой, прогоняя полусонный морок, выпрямилась с хрустом костей. Созвучно каркнул Ро, устраиваясь на шкафу.
- Я себе - тоже, - признала она. - Если сейчас усну, то и его утащу глубже. А он меня. Ну и привет, яблоки, а то и ещё что похуже.
—Vulnera penetrantia thoracis et abdominis: vulnus pulmonis, diaphragmatis, hepatis et partis intestine, — процедила Скай, с грохотом бросая окровавленный зонд в фарфоровый таз. — Vulnus penetrans humeri cum ruptura ligamentorum. Intoxicatio residualis arsenico et digitali. Status patientis stabilis gravis. Делаем так. Печень, кишечник и лёгкое я собираю. Связку в плече шью. Но кровь я не восполню, Катерина. Героя надо будет удержать в постели и от подвигов хотя бы пару дней, отпоить бычьей кровью с крапивой и тысячелистником. Как говорит Джек, не кантовать его. Я буду раз в день навещать и подлечивать. Понимаешь, лучше всего не мгновенное исцеление, а дозированное, чтобы тело не ленилось потом. Согласна на такое лечение?
- Кровью я займусь... потом, постепенно, - признала Катя, давя зевок. Связь никуда не девалась, боль тоже, но теперь она стала привычной, а тело тоже приспособилось к яду. Просто нужно было время. Покой. Да. Пролежать в постели пару дней, отпоиться и отъесться сладким... облегчение накатило тёплой волной. Пришёл кто-то, кто решает, кто знает, что делать, и можно было, наконец, уткнуться в подушку, выпустить слёзы ужаса, неверия и кружащего вокруг нечто... Катя встряхнулась снова, кивнула.
- Согласна. Собирай, шей. Я удержу. И подсоблю, если нужна. Потому что одна московская женщина очень расстроится, если её Райн станет кормом для крабов.
Скай склонилась над Райном, и золотистое марево окутало её тонкие пальцы - Катя видела его снаружи и чувствовала изнутри.
- Мой отец, - начала она, -  говорил, что магия в нашей крови - это не благословение, а тягловая лошадь. Она пахнет не фимиамом, а потом, гноем и калёным железом. Отец учил меня латыни по трактатам Галена и уставам Ордена, пока другие девочки учились вышивать маргаритки. Он знал сотни молитв, способных изгнать беса, но всегда повторял, что в настоящем деле молитва - лишь приправа к твёрдой руке.
"Твёрдая рука, твёрдое слово. Интересно, видел ли Джек такую Скай? Горы, о чём я думаю. Соберись, Катерина!"
Сначала не произошло ничего. Лишь фитиль свечи дрогнул, хотя в комнате не было сквозняка. А потом воздух вокруг её пальцев начал густеть, наливаясь невидимым, золотистым теплом.  И вдруг Скай коротко и сочно выругалась - так, как ругаются только наёмники в портовых притонах или солдаты в безнадёжной сече. Катя вздрогнула - не понимая, потому что не ощутила, что что-то пошло не так.
- Отец всегда давал мне один совет, — пояснила Скай, и её руки снова пришили в движение.- Он говорил: «Скай, дочка, если стоишь перед невозможным и не знаешь, с чего начать - первым делом хорошенько выругайся. Это выгоняет страх из горла и освобождает место для дела». Так и привыкла, понимаешь ли.
- Это было неожиданно, - признала Катя, купаясь в достающемся Райну тепле. Жаль, что её тело одновременно не лечилось. Не так быстро. Требовало еды, питья и долгого сладкого отдыха. Мелочь. - Каюсь, тоже случается, но обычно - только когда что-то идёт не так. Впрочем, тоже выходит - для настроения.
Принесли молоко, сунули в руку, и Катя отпила, почти не чувствуя вкуса. Во рту словно потанцевала рота пепельных бесов. Потом отпила ещё, а потом молоко взяло и закончилось.
- Что Хэмиш? - отсутствующе спросила Катя у Изабо, глядя, как споро работает Скай, делая то, чего не могла она сама.
- Хэмиш волнуется на кухне, миледи.
- Как себя чувствует?
"Не умрёт ли прямо за столом? Поварихи расстроятся, а у меня пока нет сил их успокаивать снова".
- Госпожа его исцелила, моя миледи. Не жалуется, моя миледи, но порывается рыдать.
"О, хоть что-то у нас с ним общее. Но конечно, Скай его исцелила. Совсем не соображаю".
Скай тем временем орудовала иглой, стягивая края разорванной связки в плече, не обращая внимания на выпавший из-под тюрбана локон.
— Отец учил меня, что яд — это тоже лекарство, если знать меру, а проклятие — это просто болезнь, которую ещё не успели описать на латыни. Помню, мне было восемь, и я плакала над сбитым коленом. Он подошел, взглянул своими глазами — такими же, как у меня, только выцветшими от бесконечных дорог, — и сказал: «Скай, плоть — это одежда души. Если она порвалась, её нужно заштопать. Но если душа прогнила — тут не поможет ни шёлк, ни магия. Всегда смотри в душу, дочка. Там прячутся и недуг, и спасение».
Она усмехнулась, завязывая узел на нити, а Катя слушала, отстранённо соглашаясь. С этим голосом, уверенным, суховатым, было легко соглашаться. Ро плеснул крыльями, каркнул и вылетел в окно чёрной молнией, унося весточку Джеку о том, что Райн почти убился о каких-то типов, был вылечен и будет поправляться. Что Хэмиш тоже. Был вылечен и поправится.
— Больше всего я любила часы, проведенные в анатомической лаборатории брата Нефрита. Он был сух, как старый пергамент, но его глаза горели фанатичным огнем. Нефрит изучал нервы — эти тончайшие белые нити, по которым, как он говорил, душа передает свои приказы телу. Он препарировал их с таким упоением, с такой нежностью, будто перебирал струны лютни. Он научил меня видеть не просто мясо и кости, а сложнейший механизм, созданный Создателем в минуту высшего вдохновения. А брат Циркон... О, это был совсем другой человек. Высокий, статный, с голосом, подобным рокоту органа. Он был мастером крови. Я видела своими глазами, как он останавливал кровотечение из разрубленной артерии, просто глядя на рану. Он говорил с кровью. Убеждал её не покидать сосуды, заклинал её замереть. Под его взглядом алые ручьи превращались в неподвижный рубин. Он учил меня слушать гул в венах — этот вечный прилив и отлив, который связывает нас с океаном. Мне нравилось учиться у них. Рядом с ними мир казался упорядоченным, полным смысла и тайны, которую можно постичь.
Скай сделала последний, едва заметный пасс ладонью над грудью Райна. Золотистое сияние, до этого ровное и теплое, вспыхнуло в последний раз, впитываясь в кожу, и погасло. Райн глубоко, уже без хрипа, вздохнул и провалился в целительный сон. Катя вздохнула вместе с ним, чуть не упав, вцепилась в стол - настолько сильно ударило отсутствие боли и свобода в груди. Скай пошатнулась тоже. Лицо её стало белее мела, а под глазами залегли глубокие тени, подчеркивая прозрачность кожи. Но, вопреки дрожи в коленях, она не потянулась к вину или воде.
— Твои нервы сейчас слишком натянуты, милая, - заметила она. - Ослабь их. Дыши. Всё закончилось.
Скай закрыла глаза и коснулась руки Кати, и та закрыла глаза, принимая спокойствие и веру в то, что мир ещё можно исправить. Выдохнула медленно, подождала, пока голова бросит кружиться.
- Спасибо тебе. Знаю, нечем за такое отплатить, но если что могу, если когда что понадобится, что в силах моих...
- Какие между нами могут быть счёты... золовка.
"И правда. Не настоящий муж, не настоящий брат, а всё равно невестка, получается".
Катя успела ещё распорядиться о комнате - и всём прочем, чего пожелается - для Скай, проследить, чтобы Райна устроили в спальне для гостей, как полагается, успокоить Хэмиша, загнать его в ванну и велеть найти ему смену одежды, дойти до горницы, позволить Изабо себя раздеть - и уснула прямо в горячей ванной, перебравшись потом в кровать, видно, по воле магии. А честное намерение пойти проведать Айшу, как она там после скачки, осталось на потом.

Проснулась она посвежевшей и очень, драконовски голодной, настолько, что, кажется, к собственному ужасу пустила на Райна струйку слюны. Но как же не хотелось вставать! Как не хотелось вылезать из-под этой руки. Если бы не голод... и если бы не то, что Райну нужен был покой.
"И если бы не Жасмин. Хотя, может, ей надоело ждать, и она ушла? В любом случае - мелочь".
Времени, по свету за окном, прошло немало, но совесть Катю не мучила совершенно. Эти короткие часы вернули Кате себя - спокойную, без дрожи в пальцах, способную думать и чувствовать хоть за себя, хоть за двоих.
"Интересно. А если бы Райну не нужен был покой, то как бы мы, вот с этой привязкой на крови?.."
Чувство было новой и для неё самой. Не привязка, не подчинение, не контроль - ни для чего из этого никогда не приходилось отдавать себя настолько прямо и полно. И всё же, и всё же, оно ощущалось совершенно правильно, как и должно было. Идеальная фигура.
"Так. А это чьё теперь?"
Нашептывая невесомую колыбельную, Катя, скрепя сердце, осторожно вывернулась из-под руки, положила её поудобнее. Поспешно стёрла слюну платочком, подтянула одеяло повыше и подоткнула от возможных сквозняков. А потом, не удержавшись, поцеловала Райна в полуоткрытые губы. Исключительно для эксперимента и сравнения счёта.
Тихо закрыла за собой дверь и окунулась в дела. Умылась, причесалась заново руками Изабо, выяснила, что Жасмин всё ещё ждёт - и тоже успела вздремнуть, что очень расстроило дворецкого, и совершенно утомить его разговорами о вине. Пришлось утешать, размышляя о том, что как-то не складывается у неё с нормальными гостями. Даже шотландский лэрд прибыл полумёртвым.
Идти к Жасмин всё равно не хотелось, и кроме этого Катю беспокоило что-то ещё, неуловимое. Чего-то не хватало. А!
Она высунулась из окна, насколько смогла, повернула голову к крыше и прошипела:
- Джек? Дже-эк! А чего там так тихо? Четыре трупа же! Унесли уже?
Тот ответил не сразу. Похрустел - нет, с этим совершенно точно надо было что-то сделать! - и только потом ответил.
- Разрази меня гром, Кат. Ты права. Там должно быть шумно, как в борделе в день получки, а там тихо, как в склепе. Унесли? Пойду проверю, не решил ли наш боров податься в гробовщики.
И исчез, как у него водилось. Катя успокоенно прикрыла окно. Если что-то не так - неизвестным оно не останется.
"Зараза. Это значит, что больше дел не осталось. Надо было с ним напроситься!"
Изумляясь тому, что у неё, оказывается, уже появлялись мысли о том, чтобы куда-то выбраться и не умереть от усталости, она заглянула на кухню, где полным ходом шла работа. Запахи царили просто одуряющие, и Катя поняла, что если задержится здесь хотя бы на минуту, то уже никуда не уйдёт. Ухватила кружку крепкого бульона, ограбив болящего Райна - точнее, тот полк болящих Райнов, на которых повара варили этот котёл, - и булку с сыром, ограбив тот же полк, - и совершила тактическое отступление по прямой линии, прикрываясь углом коридора.
"Вот зараза".

Когда Катя вошла в приёмную, Жасмин Линдли полулежала в тяжёлом кресле и, действительно, только проснулась. Вскинулась, бросила руку к рукаву, и Катя мысленно закатила глаза. Возможно, стилет она возвращала зря. Он формировал у этой женщины дурные привычки.
- За дверь, - она кивнула лакеям и служанке - тюремщикам, если мысль про тюрьму была правильной, - и те послушно вышли. Начали двигаться даже прежде, чем она договорила - но договорить было нужно, потому что в её доме такие бугаи должны слушать её, а не какую-нибудь там вдову. Пусть привыкают, если вдруг ещё когда заявятся.
Изабо закрыла дверь, и Катя холодно взглянула на гостью. Нет, не на гостью. Это слово осталось там, на завтраке.
- Жасмин. Нежданный визит. Зачем бы? Вам недостаточно общества в новом уютном пансионе?
Жасмин сделала шаг вперед, сокращая дистанцию, по прямой. Entrar en la Distancia.
"Зараза!"
- О, вы правы, Екатерина, пансион очарователен, - Заговорила Жасмин, пряча пальцы в складках юбки. - Моя хозяйка столь набожна, что я начинаю опасаться за спасение...
"Ох, нет. Не в этот раз".
Катя вскинула руку, останавливая поток слов.
- Коротко. Чётко. По делу. Пожалуйста.
Жасмин коротко кивнула, принимая правила игры. Она подалась вперед, и её голос стал сухим, как треск старого пергамента.
— Сайлас Вейн. Алхимик Марии Кровавой. Его называют «Стеклянным человеком». Он мертв внутри уже тридцать лет, с тех пор как отец отдал его демонам в обмен на тайны. Он не чувствует ни тепла, ни боли, Екатерина. Он питается чужим отчаянием, чтобы ощутить пульс.
Она сделала паузу, взглянув за окно.
— Его лаборатории скрыты в криптах церкви Святого Варфоломея, среди плесени и костей. Сегодня утром по соседству с моим пансионом нашли тела — такие же бледные и пустые, как сам Вейн. Это его дети. Я знаю это, потому что собственноручно переписывала доносы и рецепты, где его имя стояло рядом с вещами, от которых чернила закипают на пере. У меня в голове сотни таких имен и адресов. Я — полезная.
Жасмин выдохнула и на мгновение опустила взгляд.
— Извините за мое поведение. Я была неправа.
Райн делал что-то не то. Не просто болел в разных местах - это Кате было привычно, он истончался, медленно, ползком.
Катя прошла к окну, взглянула на сад. Капля её крови, её дыхание, закреплённые целительным сном - пытались истончиться тоже, но уж это - фигу им. Катя слишком крепко стояла в этом мире, чтобы истончаться, когда не надо. Она - скалы, она - леса и ветер, и море. И если надо, чтобы этого хватало на двоих - то пусть. Особенно когда вот так ползут. Пусть будет, куда ползти обратно. Кровь могла многое - но в первую очередь она могла прокладывать пути. Другое дело, что Райну ничем таким заниматься не полагалось сейчас вовсе. Что он там делает?!
"Вот ведь будет кому-то по голове. А пока..."
Она повернулась к Жасмин, которая, как выяснилось, могла говорить чётко и по делу, хотя и звучала при этом как стряпчий. Женщину эту было жаль вчера, было жаль и сейчас, в этом пансионе-тюрьме, в этом платье, с этими бугаями в свите, с этой служанкой, которая глядела уж больно смело. С этим желанием быть полезной, с этим страхом. Но...
- Если я верно помню, то по твоим словам сегодня - последний день до бездны. Что ты думаешь де... нет, - Катя поморщилась, обрывая уже себя, понимая, что это всё не имеет смысла. Ни это, ни ответы. Начала заново. - Что мне с тобой делать, Жасмин? Чего ты жаждешь? Что у тебя внутри, кроме этого страха? Посадить в просторную клетку и задавать вопросы? Спрашивать жадно, зачем эти бледные дети добывают пустоту особняков для какого-то купца, потом - кто этот купец? Я могла бы, верно, это сэкономило бы мне время и силы. Но ты же - живой человек, а не инструмент. Не зеркало, которое отразит ответ, если прочитать ему стишок. Или?
Жасмин стояла неподвижно.
— Вы спрашиваете, что у меня внутри, кроме страха? — Жасмин произнесла это тихо, и её голос напоминал шорох пепла. — Пустота, Екатерина. Та самая, которую бледные дети ищут в чужих домах. Я переписывала чужие жизни так долго, что моя собственная стала похожа на черновик, залитый чернилами.
Она взглянула на свои пальцы.
— Вы правы, я не зеркало. Чего я жажду? Не спасения, нет. Я жажду поставить точку в конце этой главы, прежде чем Бездна, о которой я говорила, поглотит Лондон. Этот купец, для которого Вейн собирает жатву... его имя написано на страницах, которые я сожгла, но не забыла. Его зовут Томас Грешем, и он строит свою биржу не на золоте, а на фундаменте из теней. Не сажайте меня в клетку. В клетке я замолчу, как и любая певчая птица, которой вырвали язык. Сделайте меня своим пером. Я живой человек лишь до тех пор, пока я действую. Инструмент? Пусть так. Но я инструмент, который знает, как вскрыть нарыв на теле этого города, не убив пациента. Если сегодня — последний день до бездны, то позвольте мне встретить её не в ожидании вопросов, а с ответами, которые я добуду для вас.
Она замолчала, тяжело дыша.
— А насчет «что со мной делать»... — Жасмин горько усмехнулась. — Просто позвольте мне быть рядом, когда начнется пожар. Я умею читать знаки на пепелищах.
Неделю назад Катя бы предложение приняла с объятиями распростёртыми. Потому что не каждый день такое вот само в руки идёт, в невидимую клетку просится, которую и клеткой скоро считать перестанет. Сегодня - увы, мягка стала, да и к тому же, веры в ворожбу стало меньше, и главное - не лежала душа к привораживанию, и не потому, что от иного получала больше - тут ведь когда получаешь, а когда и отдаёшь почти до дна самого. Просто сейчас неправильным это казалось, впервые за жизнь. Вдойне душа не лежала ещё и потому, что эта Жасмин... она не знала. Не понимала, совсем, ничего, и от этого хотелось не просто выгнать, а сказать ещё раз, попробовать объяснить. Не всё, конечно, сказать, но - главное именно здесь и сейчас, во всей этой странной ситуации.
- Инструмент, - Катя усмехнулась, качая головой. - Ох, не знаешь ты, о чём просишь, перо певчее, иначе не просила бы, страх или не страх. Подумай вот о чём. Коли ты - перо, то тобой и пишет любая рука, какая возьмёт да макнёт в чернила, так? Сегодня - я, завтра - кто-то ещё, кому ты будешь полезность продавать. Любой купец знает, что инструменту веры нет, потому что какой с него спрос? И ещё о другом подумай, что - как по мне - важнее. Подумай, Жасмин, что ты будешь делать, если бездна эта - возьмёт и не победит? Не сожрёт мир? Подумай, и если надумаешь - то возвращайся.
Жасмин медленно отступила на шаг. Её пальцы судорожно сжали складки темно-синего платья.
— Если Бездна не победит, Екатерина, — тихо, но с прежней язвительной искрой произнесла, — то мне придется совершить самое страшное преступление в моей жизни. Мне придется научиться просто жить. А это, согласитесь, куда сложнее, чем расшифровать «Девять Узлов».
Она сделала безупречный, глубокий реверанс, словно беседа эта странная во дворце шла, и повернулась к выходу.
"О, всё же что-то поняла. Жаль, наполовину".
- Жасмин, - с тенью улыбки сказала Катя в спину женщине, - не откладывай на завтра преступление, которое можно совершить сегодня. Особенно - страшное. Потому что, если ты уже пуста, если нечем себя наполнить хоть наполовину, если тебя нет - так получается, в случае себя ты всю работу за бездну уже сделала. Об этом тоже подумай. И вернись, когда... сосуд будет хоть наполовину полон тобой.
Жасмин лишь сильнее выпрямила спину, так что жесткий накрахмаленный воротник болезненно врезался в подбородок.
— Благодарю за урок богословия, Екатерина.
Причем здесь богословие, Катя продолжала размышлять даже когда дверь за Жасмин давно закрылась.
"Впрочем, если подумать, то сотворение людей из инструментов, наверное, относится к вопросам богословия. Или всё же воспитания? Но воспитание может быть богословским..."
Наконец она тряхнула головой, отбрасывая мысли и о богословии, и о Жасмин. К счастью, та была своей, собственной, и могла нести ответственность за себя полностью самостоятельно. А ей, Кате, требовалось проведать излишне беспокойного больного.

Когда Катя, так и не вытряхнув до конца из головы непонятный разговор с Жасмин, вошла в комнату Райна, тот притворялся спящим. Получалось вполне достоверно, убедительно - если бы их не связала кровь. А так - ровное глубокое дыхание, расслабленность, тёплое одеяло мерно поднимается. И лицо такое чистое и невинное, что в руки сразу запросилась прялка или хворостина, если бы только, конечно, Райн не болел.
- Приятно видеть, - сладко заметила Катя, оглядывая эту пасторальную картину, - мужчину, который понимает, насколько важны издырявленному выздоравливающему человеку отсутствие нагрузок, покой физический, душевный и эфирный. Даже сердце радуется такому пониманию и покорности судьбе, готовности геройской в постели провести как минимум два дня и две ночи. Так я бы сказала, с полным удовольствием, если бы поверила в это хоть на вес макового зерна. Поведай мне, о болящий лэрд, как именно и зачем ты пытался похерить все усилия по твоему спасению ночью прошлой?
Как по её, не-кощунному мнению, ослабевшим людям на границе миров делать было вовсе нечего. Потустороннее часто бывало голодным или просто любопытным, и неизбежно тянулось к живому. Чем ближе - тем сильнее, тем больше они ощупывали незримые стены, пытаясь пролезть, и на это тоже уходили силы, чего человек часто просто не замечал.
"А ты - ещё не поправился, - думала Катя, глядя, как Райн пытается закопаться в подушки, словно это могло уберечь от неё. - что бы сам на этот счёт ни думал".
— Ладно, — тихо ответил Райн, открыв, наконец, глаза. — Сдаюсь. Позиция проиграна. Честно? Скучно мне. Скучно и до одури одиноко лежать тут бревном. Хэмиш ворчит и уходит, Джек прыгает в окна, ты пропадаешь по  государственным делам. А я остаюсь один в этой огромной постели. Мне просто до смерти захотелось хотя бы в окно посмотреть, на живой мир.
Он бросил взгляд на открытое окно.
— Только мир там, внизу, оказался не очень-то живым.
"Это, увы, мне подарили вместе с домом".
Но скуку Катя понимала хорошо, и чувства эти понимала сполна. Как и рыскающее где-то поглубже желание перевести тему с эскапады - хотя бы вот на сад. И это почти сработало. Не забывая о главном, Катя всё равно невольно задумалась о том, что можно сделать с этой проблемой. Упала на край кровати, чтобы стать чуточку ближе.
- По воспитательным делам, - проворчала она. - До государственных мы не дошли, сначала нужно сотворить человека, а уже потом он размножится и устроит государства. Чую, что скучно. Очень хотела бы сказать, что смогу скуку часто сглаживать обществом - так сама не поверю. Хочешь книгу? Правда, они в местной библиотеке всё больше про политику, но я достану, что надо. Или вот Ро. С ним и слуг дозваться проще будет.
— Книгу не надо, Катриона, — Райн слабо качнул головой. —  Тащи дневники Ди. Наверняка от его бесконечных разговоров с ангелами, вычислений и таблиц  в сон клонит пуще любого макового отвара. И надо бы проверить нашего почтенного астролога. Когда я видел его перед самым уходом, старик как раз совершал великое открытие — осваивал ложку. Боюсь, как бы он без присмотра не зашиб себя этим грозным оружием. Пусть Хэмиш наведается. И ворона твоего не надо. Ро, конечно, парень толковый, спору нет. Мне он очень нравится. Но если этот мудрый птиц останется караулить меня здесь, у постели, то кто тогда будет присматривать за тобой?
"Оч-чень хороший вопрос, но Ро, друг мой милый, не всемогущ, и например с теми убийцами вряд ли справился бы. Но чары в доме разворачиваются хорошо, свежие, юные, цельные. Но всё это, пожалуй, стоит сделать. Правда, не уверена я, что этот дневник полезно читать перед сном... мало ли, что этот Ди там написал, чем и как. У самой-то руки не дошли пока что. Но это не главное. А что главное? А-а! Точно".
- А зачем за мной присматривать? - Удивилась напоказ Катя, кивавшая на каждом предложении. - Это же не я от скуки в мир мёртвых ползу, а потом обратно - едва-едва. Хотя, если скучно, можно было бы ползти хоть вот к слугам, чтобы позвали. Или просто позвать. Не так вот позвать, дескать, душа моя, я там истончаюсь, а ты уж как-нибудь, а просто.
— Bean-teine-coille...
Райну хватило бессовестности закатить на неё глаза! Хотя при особом невезении он мог и сам сгинуть, и её за собой утащить! Ну, ладно, не мог. Ни сгинуть, ни утащить. Но мог ведь!
Но за образом пожара, пожирающего лес по кругу, и так раз за разом, - Катя чувствовала слабым эхом, как на него накатывает тяжёлая сонная усталость. Как бы он ни бодрился, но ему нужно было больше спать, и тело это знало.
— В мир мертвых я не ползаю,— тихо, но твердо произнес Райн. — Я просто... вижу их. Я чувствую их присутствие как ломаный, уродливый угол в идеально круглом зале. Пока ты была здесь, в этой комнате, моя расколотая пустота молчала. Так что не ругайся, лесной пожар. Я не пытался похерить твои труды и разорвать швы. Я смотрел в окно и видел тяжелую, серную геометрию смерти.
"Расколотая пустота... а ведь он говорил что-то такое там, в посольстве. И потом. А эта ночь..."
Катя вздохнула, тронула его лоб ладонью, снова, как раньше, скользнула пальцами по щеке. Удержаться от касаний было тем сложнее, что она переставала понимать, зачем от них удерживаться. Вот уж существо...
- Ты говорил, давно... - она осеклась, вскинула бровь с улыбкой, обращённой к себе - снова потеряла ход времени, - несколько дней назад, что ковен вырвал кусок души. Я слышала, этой ночью, чуяла... кто принёс Эвана в жертву?
Райн потемнел - другого слова она подобрать не могла. Полыхнул тёмным прошлым, которое поднималось из глубин, накрывая и Катю.
— Ковен не просто вырвал кусок, — проговорил он, стиснув простыню в кулаке. — Они разделили единое уравнение надвое, а вторую половину швырнули псам преисподней. Кто принес?..
Райн криво, горько усмехнулся, глядя на то, как пылинки в солнечном луче выстраиваются в ломаные, уродливые сектора.
— Моя мать, Лоррейн Рита Морен, представившаяся отцу как Кендис. Сестра-Архитектор Ковена. Культистка, которая любила бездну больше, чем собственных младенцев. Она решила, что один сын — это слишком скучно для земной жизни, а вот сила, полученная за кровь второго, поможет ей вычертить идеальный круг власти. Принося в жертву Эвана, она не колебалась ни секунды. Ей нужен был детский плач, чтобы открыть врата ада. Потом она потребовала, чтобы аколит зарезал её. Она ушла туда. А меня увезли к ведьмам-люцифериткам.  Отец смог забрать меня, переплавить сломанное железо в лед и сталь, но Эвана... Эвана встроили в фундамент их ковена. Знаешь, что странно? Я отчетливо помню эту крипту под кладбищем Лутона, боль и кровь Эвана, хотя был слишком мал, чтобы запомнить.
"Не твоя память? Но вот же стерва рогатая! Своего ребёнка!.."
Золото и мёртвый жемчуг обрели имя, завершённость и смысл. Но зачем она приходила, когда жизнь Райна грозила оборваться? Пришла за своим, за новым вливанием в адскую иерархию? Не дождётся!
"Но эта тьма, эта тоска... дура я. Зачем спросила, когда могла просто промолчать или заговорить о другом. Только растревожила, а ради чего? Любопытство дурацкое. А ему же спать надо. И выздоравливать. В моём доме больные себя не добивают".
- Вот же стерва рогатая, - буднично, но с чувством заметила она, наклоняясь к Райну. Коснулась губами щеки, потом губ. - Эту горечь, память эту, что поёт в крови, что душу застилает, нынче я призвала, а как призвала - так и заберу по праву своему, не бери их в сон сладкий, сон целительный, сон бережный...
Заговор обещал полезный сон и мягкие, приятные сны, ну а бунтарские сонные мысли Райну о клетках в форме щенков и связанных гостях Катя готова была и потерпеть. К тому же, его ведь предупреждали? Предупреждали, обоих. Джека вот даже Аниса лично, а Райна - через Хэмиша. Связались с ведьмой поганой - значит, сами виноваты. Ох, правду говорили, мягка слишком стала. Вот бабка - та бы только глянула вот эдак, спокойно - и сами бы заснули, ещё и спасибо говорили потом, бульон прихлёбывая. А она вот сидит, сомневается.
А вот про обузу было обидно. За обузу хотелось даже подправить заговор, чтобы сны попались абы какие, но Катя сдержалась. Просто поцеловала Райна снова, уже дважды - разумеется, исключительно ради сравнения счёта.

В горнице пришлось отматывать от себя тёмный шлейф, комкать и бросать в камин, чтобы не лип больше. Забранное, даром что сиюминутное, временное, оказалось на диво живучим и цепким, хотя так - паразит и паразит. Ополоснув руки и лицо, Катя насухо вытерлась и уселась перед зеркалом, зная, что Изабо никого не впустит. Села, глядя на своё отражение - розовее, чем утром, но всё одно - в гроб краше кладут. Надо было проверить, как там дела у Оливии, раз уж взялась быть феей-крёстной, стоило посмотреть, чем занят Оливер Лейси, возникнувший на час в шотландском посольстве, и как сгинувший, можно было подловедьмовски заглянуть к Жасмин, а то и к Булстроуду, поспрашивать про тех, кого назвала Жасмин, хотя Катя и не просила... а ещё надо было наведаться на кухню, на конюшню, пройтись по дому с маятником, и...
Вместо всего этого она сидела, смотрела на хмурившее брови отражение, а потом поднялась и раскрыла створки высокого окна, с удовольствием ощущая, как покалывают пальцы чары. Хотела было окликнуть Джека, но подумала, и вместо этого решительно поставила ногу на черепицу. Только передала Изабо про Хэмиша, и Ро - про дневник.
Выбираться самой оказалось не так просто, как думалось. Сапожки порывались скользить, юбка билась в случайных порывах ветра и постоянно пыталась подняться выше приличного, и Катя ругательски ругала и свою неуклюжесть, и своё решение - возомнила себя крышелазом, ведьма! - пока Джек, скрипевший по кинжалу точильным камнем, не кивнул одобрительно. От этого и ругань куда-то делать, и неуклюжесть стала не такой неуклюжей, и Катя устроилась рядом почти ловко. Устроилась, расправила проклятущую юбку.
— Смотри-ка, — Джек убрал нож в ножны и окинул её коротким, оценивающим взглядом. — А ты растешь, Кат. Еще пару дней назад ты бы на первой же стропиле запуталась в собственных юбках и огласила бы всю округу визгом, достойным недорезанного поросенка. А сегодня… Почти бесшумно.
"Почти? Сам бы в юбке попробовал. Хотя, по-чесноку, даже в юбке, наверное, у него всё получилось бы красиво и грациозно. Красивее и грациознее. Гораздо. Лучше не будем пробовать".
Катя глянула вдаль, через сад и улицу. Здесь, после комнаты - комнат - дышалось по-другому. Легче. Свободнее, словно в доме дышалось заботами, а не воздухом.
- А здесь хорошо, - признала она. - Как думаешь, слуги выдержат миледи, регулярно лазающую по крыше?
- Придётся им пережить и это. Тебе по земле нельзя, там свинтус ходит. Шестую мертвую невесту ищет.
- Кто ищет? Зачем?
Катя нахмурилась было, не понимая, то ли это странная шутка, то ли всерьёз, но Джек уже вскочил и принялся ходить по крыше взад-вперёд, словно по ровной дороге, словно рвущиеся наружу слова не давали сидеть на месте. Обычно спокойный Ловец метался - и рассказывал, жестикулируя, срываясь на сленг, не скрывая чувств, и с каждым словом Кате становилось всё холоднее, всё плотнее сжимались вокруг скальные стены.
Томас Булстроуд не дозвался стражу, инквизицию и флот и решил взять дело в собственные руки - руки, привычные, как оказалось, для такого рода дел. Катя сначала с неверием, потом с отвращением слушала рассказ про мясницкую и с тошнотой - про бочки с солониной на кухне. С непониманием и внезапным ворохом подозрений внимала рассказу о нежилом доме без зеркал, где использовались всего пара комнат. Но рассказ о невестах, выстроившихся вдоль стены как приговорённые к казни - вот это потрясло её по-настоящему, взорвав жалостью и жутким, иссушающим страхом. Вот какую судьбу ей готовил Булстроуд. Вот зачем преследовал, вот зачем пробирался в дом. Заманить, поймать, убить - возможно, похоронить, а потом достать и поставить у стены. Откусить кусочек-другой, гурмански оставив заметки, что номер шесть жестковата и надо было сначала подкормить, но ничего, если хорошенько промариновать и подать с перцем и горчицей. Это было жутко само по себе, это заставляло жалеть несчастных невест до дрожи, но за этим ужасом расправлял грозовые крылья другой, ещё чернее. Расправлял, обнимал, принимая Катю в объятия, как ледяной плащ.
По легенде, передающейся из поколения в поколение в их семье, ведьма их рода не могла умереть, не передав силу наследнице. И если так, Булстроуд не мог её убить - но мог счесть, что убил. Похоронить, выкопать, поставить, отрезать по кусочку, пока она, Катя, стояла бы не жива и не мертва. О, да. Булстроуд быстро понял бы ошибку, потому что месть не-живой и не-мёртвой ведьмы откликнулась бы ему таким эхом, что и демоны в аду говорили бы об этом шёпотом. Но самой Кате - тому, что от неё осталось бы, - от этого легче не стало бы. А что бы осталось? Очень надолго, пока не вернулся бы разум - хоть тень его - лесная нечисть такой силы, что михаилитам пришлось бы собирать отряд и требовать с короны многие тысячи золотом. И то, что вернулось бы, тоже никто не назвал бы Екатериной Волковой, Катей, Кат или Катрионой. А за этим всем пришла тяжёлая, как железная руда ярость.
Джек замолчал, и на крыше наступила тишина, даже воздух застыл.
- Я его не просто убью, - проскрежетала Катя сквозь сжатые зубы. - Я сотру этого вымеска брыдлого в песок мелкий и по ветру развею. Разверзну под ним землю до костей самых, чтобы гнил там до скончания веков. Я наложу на него столько венцов, что не может он проглотить ни кусочка, не сможет встать, не сможет волочь тушу свою, но вожделеть будет втрое, вдесятеро. Заставлю его возжелать собственной плоти превыше всего и положу рядом нож, заживляющий раны. Превращу в камень кости его, в огонь - кровь его, в пепел - жилы его, наполню дом зеркалами без выхода и входа, а как вырежет он глаза свои - прорастут они снова где придётся, в количестве двукратном, а потом снова, и снова. Этот козотрах лободырный ещё проклянёт тот миг, когда впервые положил глаз на женщину и не вырезал себе сердце поганое. Устанет жалеть о дне, когда выбрал особняк в этом горами проклятом районе. Запомнит эта стерва трупёрдая, что значит за ведьмой охотится. Узнает этот шаврик вонючий, из жопы беса вылезший, что бывает и за одну такую невесту, и за пять, и от шестой отдельный привет получит, выворотень окаянный. Такую судьбу устрою, что второй такой глотку себе перережет прежде чем подумает о непотребстве схожем. И пожалуй, я в настроении начать сразу. Прямо сейчас я пойду, пока он не уполз под какой-нибудь камень. Я...
На границе стен что-то стучалось, ритмично и весело, с издёвкой, которая сейчас, в холодном чреве земли только подливала масла в пламень. Райн уже проснулся? А ведь заговор должен был продержать его во сне дольше. Не странно - ворожба плыла и портилась вся, так почему бы и не эта. Это означало лишь то, что с Булстроудом надо будет работать тщательнее. Но это - вот это разухабистое - месть за заботу? Что ж, русийские ведьмы славятся тем, что спираль мести заканчивается именно на них. Катя почувствовала, как губы растягиваются в улыбке. Значит, так Райн использует их связь, созданную для спасения жизни? Хорошо. Она покажет ему, что это такое на самом деле. Он шлёт похабщину, которая разбивается о горные склоны? Она соберёт весь ужас, всю злость, какие принёс рассказ Джека, всю пытку, которую ей уготовил Булстроуд, усилит и отправит обратно. Она не станет слушать грая, который разбивается о те же стены, она...
"Забыла, что говорила Жасмин только этим утром, - спокойный голос тяжело было игнорировать, хотя Екатерина и пыталась. - Это - не мы".
"Не мы? А кто же - я?"
"Отражение, которое может быть".
"А кто ты?"
"Отражение, которое может быть".
"И чем это делает нас? Есть и другие?"
"Есть отражение, которое смеётся над дочкой лорда из Кента. Есть..."
"Чем это делает нас?!"
"Собой. А отомстим мы иначе".
Мига удивления Кате хватило, чтобы понять, что её трясёт, и что она стоит на самом коньке, балансируя на носках, словно собирается лететь. Она тихо отошла от края и уселась, подтянув колени к груди. Старательно не глядя на Джека, глянула на тихий особняк людоеда, представила, как тот говорит со своими невестами, утешает их, небось, говоря, что незнакомец их не тронет, что он не позволит, что ужин уже заждался. Что скоро у них будет новая подруга. Её передёрнуло. Да, с Булстроудом нужно было разобраться. Но идти к нему и видеть это всё не хотелось совершенно. Не сейчас. Это сделало бы из неё... не её.
- А Райн там серенады мне поёт, - заметила невпопад. - Но знаешь, я не могу позволить какой-то сволочи запереть меня дома страхом.
Джек сделал пару легких шагов и присел рядом, приобнимая.
— Овладеешь балансом — и станешь настоящей тенью. Такой, которую не заметит даже самый бдительный констебль, пока твои пальцы не сомкнутся на его кошельке или… глотке. Вспорхнула на конёк, глазом моргнуть не успел.  А Райн поёт не серенады, а похабщину. Я с ним живу, птичка, наслушался. И делает он это, когда у него душа болит. Ты чего испугалась, птичка? Придумала тоже, проклятьями вещать. Подумаешь, какой-то там людоед. Ты ведь не одна.
- Твой Гарри - он хотя бы умер, - объяснила Катя и её снова передёрнуло. - И я помню - пока не забываю вот... А что, проклятья были не хороши? А эта масть моя, тень твоей - она помешает сдать эту скотину жирную на забой шерифу? Плохо отзовётся?
Джек прижал её к себе плотнее, потрепал свободной рукой макушку.
"Только же расчесалась! А, бес с ним. Странно, но это успокаивает. И приятно, хотя для ведьмы, как по Анисе - стыдоба получается. К бесу и Анису".
– Очень плохо отзовётся. Вор не может быть на побегушках у легавых. Но шерифу же не обязательно знать, кто донёс. И блатарям – тоже. Хотя, признаться, я бы предпочёл более… окончательно решить эту проблему. Из тюрьмы, знаешь ли, иногда выходят. С виселицы – тоже. А проклятья… Звучали красиво. Но если еще раз, толком не умея ходить по высоте, попытаешься взлететь, я тебя выдеру. Это я тебе, как названный брат обещаю.
- А может, взлетела бы, - без уверенности возразила Катя, не имевшая никакого представления о том, что собиралась делать там, на краю. Заговорить воздух, чтобы держал? Так долго, и уверенности никакой. Воздух вообще не очень любил держать, а людям крыльев при сотворении не досталось. - Ладно. Но окончательно - это бы-ыстро. А хочется, чтобы этот ублюдок страдал. Надо подумать. Может, сделать его приманкой для зеркал? Как Райна ночью - для стали, чтобы наверняка. Знать бы наверняка, чем они ему не угодили. Ох, - она прислушалась к Ро, кивнула сама себе. Сжала джекову ладонь в пальцах, благодаря, выпуталась и осторожно поднялась, заново ловя баланс. - Ро зовёт к Райну, который ведьма. Кажется, выбирать фамильяра. Хм, вот уж точно странность. А какое это будет окно? Я как-то только изнутри...
- Да я тебя в него сейчас зашвырну...
"Ты сейчас меня что?.."
Катя представила вертикальную высокую стену, окно второго этажа, попыталась представить, как даже Джек сможет её туда зашвырнуть - и разве он не говорил, что на землю спускаться нельзя? Но спрашивать не стала, да и Джек уже уверенно вёл куда-то по крыше, и не думая спускаться. Остановился, поставил Катю перед собой. И прежде, чем она успела спросить, что дальше, Ловец сцапал её за запястье, а потом Катя ощутила, что опрокидывается, падает вниз головой и крутится, крутится... а потом были пол, боль от ушиба в боку и юбка, накрутившаяся на голову.
- Ой...
– Боги, какие ноги, – где-то там приглушённо заметил Райн. – Это же не ноги,  а чистой воды соблазн. И ты их под юбкам прячешь.
— Да, — подтвердил Джек, — ноги ничего такие.
"А могли бы помочь выпутаться!"
Впрочем, юбки, повинуясь шёпоту, уже сползали, расправлялись ровным кругом, поэтому Катя смогла смерить обоих испепеляющим взглядом, обещая кары всяческие, на какие московитская ведьма способна. С достоинством, на какое только была способна, сидя на ковре и глядя на этих дылд - одного стоячего, одного сидячего, - снизу-вверх.
"Но Райн выглядит уже лучше. Интересно, почему он не попросил у Ро одежду?"
— Джек, друг мой, — лениво и с долей привычного лукавства протянул Райн, кривя губы в ухмылке. Сон совершенно точно пошёл ему на пользу. — Я, конечно, безмерно уважаю твои таланты верхолаза и это дивное свойство шнырять по водосточным трубам. Но поведай мне, во имя всех богов, зачем ты швыряешь нашу Катриону в окно?
Джек, к изумлению Кати, ждавшей, что тот отбоярится, только потупился, глядя на носки своих сапог.
— Если тебе так не терпится поделиться со мной ужасами особняка этого… как его… толстяка-людоеда, — продолжал Райн подхватывая край простыни здоровой рукой, — то можно ведь было человеческим образом пройти через чердак.
Он перебросил простыню через плечо, завязал и гордо, только немного скособочившись, выпрямился, походя на чуть покосившуюся статую римского сенатора, выступающего перед коллегами.
— И ты… ведьма, — от торжественного голоса в сочетании с простынёй Катя чуть не прыснула. Это важное "ведьма"! — Не нужно вырезать меня из реальности, как гнилой сучок из доски. Я вполне понимаю словами, особенно, если их говорят доходчиво. Значит так. Предлагаю сделать следующее. Джек проникает в этот особняк и крадёт оттуда что-то, что сойдёт за улики. Лучше, если дневник. Заодно на двери и воротах поставишь чумной крест, чтоб наш толстяк не сбежал. Катриона едет к Уолсингему, в сопровождении, душа моя! И ябедничает на зловредного соседа. Я тем временем обязуюсь выполнять все назначения врача, даже кровь эту пить буду.
Катя кивнула, расправляя юбки ещё ровнее. На губах у неё плясала тонкая улыбка. Про реально Райн, конечно, был прав. Но она всё равно же собиралась отомстить ему извинением. Правда, когда она это решила, упорно не вспоминалось, но в голове засело накрепко. Кажется, с крыши.
- Ябедничать - это я могу. Но если ябедничать, то зачем красть улики? Их там, конечно, много...
— Затем, душа моя, что они будут крайне интересны шерифу Лондона. Подумать только, преступника даже искать не надо! А еще об этом непременно узнает Гидеон Стерлинг.
"Ох, а вот это - хорошо. Мало ему тогда досталось, и на этот раз мне не придётся его лечить! Праздник! Но всё же, мы явно не закончили".
- Что ж, звучит отменно - главное, чтобы они все не передрались, выясняя, чья очередь. Тогда пойду седлать Айшу, а то так и не извинилась перед ней за вчерашнее небрежение. - Ответила Катя, даже не пытаясь встать. Джек только согласно кивнул, ласточкой выпрыгивая в окно. Она проводила его взглядом и глянула обратно на Райна, с той же полуулыбкой. Названый брат был очень, невероятно понятлив. - Ох, прямо Катон!.. Винюсь за сон непрошенный. Мстительность взыграла, что уж говорить, а русийские ведьмы ей славны как ничем иным. А ворожба - как дыхание идёт, когда не думаешь. Но уменьшило это и тебя, и меня, поэтому - постараюсь как-то иначе. Привыкну. А куплеты были подходящие, хоть и опасные. Мир? - Она улыбнулась шире. - Ещё, если по-честноку, сравняла счёт на два беспамятных поцелуя.
Она говорила, и чувствовала, как уходит вся эта пустая шелуха - и злость, и обида, и мстительность. Всё это казалось такой мелочью сейчас, в этой комнате. Как она вообще могла злиться? Зачем ворожила?
— Мир, Катриона... — вздохнул Райн и, наконец, улыбнулся по-настоящему. — Два поцелуя — это серьезный дефицит в моей казне. Придется, видимо, возвращать долги с процентами.
Он спустил ноги с постели. Катя чуть не подорвалась помочь, но удержалась, заставила себя сидеть, разглаживая юбки, хотя чувствовала, как горит в груди. Райн справился. Поднялся, дошёл и медленно опустился рядом с ней на пол. Ну а помочь посадить себя на колено Катя была уже вовсе не против. Сидеть так было удобно и тепло, и уютно.
"И почти ничего не мешает. Потеря крови... жаль. Но ничего".
— Вот так. Лошадь подождёт. Откровенность за откровенность. Мне стыдно. Стыдно лежать в этих шелках и взбитых перинах, изображать из себя покорного болящего лэрда. Стыдно валяться бревном, пока тебе  угрожают всякие запредельные твари, пуританские суки и смердящие толстяки. Я чувствую себя беспомощным, а таковым быть я не умею и не хочу.
Катя вздохнула. Словно эти твари, суки и толстяки её спрашивали, прежде чем постучать в чердак, напыхтеть из подворотни или прийти с визитом. Впрочем, Жасмин на этот раз вела себя смирно, и... подавленно. Словно проиграла всё на свете и пыталась сделать вид, что нет в этом ничего страшного. Такую Жасмин после прошлой ночи было жаль вдвойне.
"И надо будет всё же предупредить её про этого людоеда. Он ведь уже и к ней присматривался".
Но и Жасмин, и Булстроуд сейчас казались далёкими и не слишком важными.
- Не от лени же лежишь. И Скай отлично поработала - уже и ходишь. По-всякому, даже как не надо бы ещё... ладно, ладно. Не буду лес жечь и постараюсь излишне не опекать, - она улыбнулась шире. - Пока не поправишься, постараюсь избегать тварей, сук и толстяков. А тебе - если не нравится выздоравливать, так не протыкайся всякими бледными. А то оно волнительно, знаешь.
"Очень, знаешь ли, волнительно, когда веришь, что в следующую секунду нить оборвётся".
Райн беззвучно хмыкнул, и Катю, опустившую все стены, пронзила игла боли в плече.
— Душа моя, — Райн шмыгнул носом, так что Катя невольно глянула, проверяя - не простыл ли, - и продолжил с хрипотцой. — Ежели ты полагаешь, будто твой Райн находит некое тайное, греховное удовольствие в том, чтобы его дырявили, точно старый дуршлаг, то ты слишком строго судишь о моих вкусах. Протыкаться — забава препаршивая, избавь меня небо от такой чести на будущее. Но видит бог, даже я, при всей моей благословенной дестрезе и умении чертить клинком безупречные круги, пасую перед чистой арифметикой. Когда на тебя прёт четырнадцать бледных, брызжущих слюной ублюдков одновременно — тут уж не до изящных позиций. Сие более походило на давку в базарный день, где каждый норовит одарить тебя своим немытым железом без всякого почтения к законам фехтования. Помнится, в нежном отрочестве на скалах Портенкросса я имел глупость сесть голым задом на морского ежа. Так вот, скажу я тебе, те иголки проявили куда больше куртуазности и такта, нежели эта чертова чертова дюжина с прибавком.
"Да верю я, верю. Хватит уже. Когда ты поцелуешь-то? Я что, зря тут сижу и смотрю? Зря говорила про..."
Райн прижал её к себе сильно, словно и не болел вовсе, впился в подставленные губы, и Катя улыбнулась в поцелуй, приникая ближе. Конечно, потеря крови мешала, потому что катеньки были вовсе, совсем не против, но так - тоже очень даже хорошо. К тому же, Изабо ждала в спальне, а не охраняла от любопытных вот эту дверь этой гостевой комнаты снаружи. И ещё Катя вовсе не была уверена, что смогла бы поднять Райна на кровать, если он... хм, потратит слишком много сил. Поэтому она просто прикрыла глаза и подняла лицо, растворяясь в тепле и желании.
Уже после - и недостаточно, - она подошла к окну и выглянула наружу, на черепицу, которая сейчас, без Джека, внезапно показалась слишком скользкой. Упрямо поставила ногу на подоконник, делая вид, что бродит по крышам одна каждый день, а по праздникам и дважды - и получила в спину:
- Упадёшь - можешь приходить даже призраком.
- Ладно.
"Всего второй этаж. Видел бы ты, как далеко падать с белой башни!"
Мысль почему-то не успокоила. Придерживая юбку, Катя вылезла наружу и осторожно, проверяя каждый шаг, двинулась обратно, туда, токуда вылезала. К её собственному изумлению, путь оказался проще, чем боялась. Разве что дурацкая юбка, когда Катя залезала обратно в своё окно, зацепилась за угол, и на отцепление пошло несколько минут беззвучной ругани. Но это всё полностью, без сомнения, стоило вот этого светлого и яркого: "Ха, смогла!"

Дорога до шотландского посольства оказалась настолько гладкой, что Катя едва не уснула прямо в седле - благо, шаг у Айши оказался мягким, словно не по мостовой ступала, а по густому ковру. Ворчать себе под нос о пустой тревожности это ничуть не мешало - в моменты, когда она не гордилась успехом - ай да я! Ай да ведьма! - не радовалась патентам, не печалилась о Жасмин и не размышляла лениво о том, что же водится в новом поместье - призраки, твари, людоеды и всё вместе, что было уже почти привычно.
Хэмиш, кажется, расслабил плечи и перестал озираться, только когда за ними закрылись ворота посольства. Да и то Катя не было полностью в этом уверена - скорее он просто начал озираться так, что она перестала замечать. Вероятно, именно поэтому он отвёл Катю не в гостевую спальню, а в покои Райна. Ничем иным это быть не могло. Тартан, небрежно брошенные на кресло штаны, мелочи на подоконнике, включая пустой стаканчик для костей... Вергилий. Но главное - запах, присутствие в отсутствии. И отсутствие было неправильным. Пустым. Её привёл в эти покои не Райн, и он не стоял сейчас рядом... Катя прошлась по комнате, ощущая себя незваным гостем, случайно забредшим в хозяйскую спальню. Тронула пояс с тяжёлыми пистолетами, лежавший на подоконнике, покосилась мечтательно на набор метательных ножей, но трогать не стала. От шкатулки тянуло знакомым, своим, но открывать и смотреть было бы совсем неправильно.
Катя плеснула в лицо холодной водой из умывальника, чтобы хоть как-то прояснить мысли - а потом в двери стукнул Хэмиш.
Пропал паршивец-Джек. Не вернулся ночевать, не оставил записки для лэрда. В иное время Катя только пожала бы плечами, вспоминая Ловца, который исчезал и появлялся, когда пожелает, но здесь, видимо, порядок был иным, и Хэмиш тревожился по-настоящему. Получалось, что Джек возвращался всегда, и всегда же оставлял отчёт. Катя обдумала, тяжело вздохнула и снова потянула из кошеля зеркальце, одновременно посылая весть Ро, который остался присматривать за Райном и весь день посверкивал чем-то странным то о крокодилах, то о вертихвостках.
- Зеркало светлое, зеркало чистое, всё ты знаешь, всё ведаешь, покажи мне, зеркало...
Первый же взгляд на отражение заставил её сесть прямее, поднимая горные стены. Избитым Джека она уже видела - в Ньюгейте, но казалось, что сейчас ему пришлось ещё хуже.
"Как?! Кто его так? За что? Где?! А, Белая Башня. Так. Зар-раза! У меня ведь все травы, все амулеты - дома. Какого дьявола я здесь, а не там?! Чёртов Хэмиш, ведь на улицах тихо всё! Небось, доехали бы спокойно и до особняка!"
Катя мазнула рукой, стирая отражение, и вскочила, пытаясь запихать зеркальцо обратно дрожащими пальцами. Обернулась к двери, раздумывая, быстро ли оседлают Айшу - и встала, увидев в дверях Хэмиша, стоявшего там как скала и явно не имевшего никакого желания двигаться. Катя сразу поняла, что ни в какой особняк он её не выпустят. И что пройти сквозь Хэмиша она сможет только уворожив его до смерти - после чего просто упадёт и уснёт прямо на его трупе, что едва ли прилично. Не Аниса же. Вот же деспоты шотландские! Скоттские!
Катя зыркнула на телохранителя, со злобным стуком уселась в кресло - прямо поверх жёстких штанов, - и прикрыла глаза, зовя духа-фамильяра. Новости следовало передать дальше - вместе с обещанием оторвать некоему лэрду голову, если он растрясёт свои раны и сляжет снова, - а пока, раз её не выпускают, то её глазами, дыханием и руками станет ворон, когда доберётся до Белой башни. Или даже раньше. Куда раньше станет она птицей, что не птица, глянет глазами чёрными, сожмёт когти острые, махнёт крыльями чёрными, перьями гладкими, воздух меряя, позади оставляя, вперёд мчась стрелою быстрой, стрелою верной...
Хэмиш расплывался перед глазами, комната расплывалась тоже. Катя моргнула, моргнула снова, подавила тошноту, видя сразу два дымчатых ряда крыш. Ро смотрел иначе, а изнутри его всё выглядело ещё более странно - серо-алым, полупрозрачным, мутным, как туман речной, со всполохами там, где попадалась особенно яркая душа. Души Катю не волновали - она смотрела только на громаду Белой башни, возвышающуюся над Лондоном. Ро здесь не бывал, но она проделала весь путь на спине Джека, и сейчас фамильяр, ведомый её волей, метнулся вдоль стены вверх, к узкой бойнице, которая внезапно оказалась широкой. Ступил на край, сложил крылья и огляделся, наклоняя голову то в одну, то в другую сторону. Через глаза духа Джек выглядел ещё хуже, чем в зеркале. Ро не надо было щуриться, чтобы увидеть ломаную и перекрученную жизнь, и сейчас Катя быстрыми, резкими движениями присматривалась к локтю, плечу, рёбрам, застывшим под кожей кровяным лужам, видела острые всполохи головы... но в отличие от Райна, Джек хотя бы не помирал прямо здесь. Чего Катя не видела, так это хоть какой-то реакции на явление ворона. Ловец изволили молча и недвижно злобствовать, свернувшись на подстилке из шкур и одеял.
Она прошлась мимо, потом обратно, чувствуя, что где-то там, далеко тело пытается сдержать тошноту от качки. Времени, по-честноку, у неё не было. Тело дожигало последнее, и скоро - слишком скоро - Хэмиш будет звать девок, чтобы отмыли её от крови и переложили в постель. А то - жуть какая! - сам отмывать и укладывать примется. Кто его знает, к чему он с этими Бойдами приучился. Прошла снова, глядя на Гарри, но тот молчал.
Очень хотелось ему пожаловаться хотя бы скелету на утекающее время, и на упорство лишнее, и на нетерпение, и отнятую недавно руку. Пожечь лес, от плеча, с размахом. Но слова не шли, никак.
Вздохнула - звук отозвался спустя пару мгновений, странным эхом, и звучал, как по Кате, странновато из-за вороньего горла, - она подпрыгнула ближе и нерешительно ткнулась в Джековы волосы клювом. Ро, видимо, осознав, что от хозяйки проку нет, развернулся, заполняя форму рядом, и движения стали плавными, точными. Как у настоящего ворона, только у Кати.
- Кат, я отлежусь и спущусь, не тревожься.
- Да как тут не тревожиться!.. - возмутилась было Катя, но осёклась, заставляя себя успокоиться. Туман, окутавший голову, по правде, помогал. - Хорошо. Может, хоть локоть поправлю? Или вот голову?
- Если не затруднит.
Катя подозрительно глянула, подозревая какой-то подвох, но времени и правда не оставалось. Позволили - надо делать. Как и вздох, слова отзывались гулко, издали, сквозь туман, но там они звучали правильно, как должно.
- Лежит-красуется в горах уральских, горах высоких камень зелёный, камень плоский, троном видный. Сидит девица на троне том, сидит, красивая, раны иглой шьёт, боль иглой зашивает. Не болит игла, не рван плат, так и на тебе ран не будет, братец мой названый, брат дорогой, так и твоя боль в горы уйдёт, в ущелья тёмные, глухие, где и место ей...
Джек выдохнул, и тело его в глазах Ро выдохнуло тоже, отпуская боль и напряжение. Катя выдохнула за компанию, но тут братец этот принялся творить непотребство полное - нежно почёсывать воронью шею. Из головы разом выбило все мысли простым фамильярным счастьем, и она - или Ро - запрокинула голову, зажмурилась, не упав только потому, что уже сидела в кресле.
— Не знал, что твои уральские ведьмы умеют латать кости на расстоянии. Ну ладно, потехе час, а дела у нас скорбные, как говаривал покойный Карп… Кстати, о выживших. Как себя чувствует Райн? И как прошел твой визит к Уолсингему?
Из-за почёсывания, которое совершенной странностью мешало чувства и мысли, слова в ответ полились сами, хотя Катя и не собиралась ни смущать лишний раз, ни путать - только узнать, что случилось с самом Джеком. Но вышло как вышло.
- Они и не умеют. Райн - лучше, про крокодилов думает, людоед - в Ньюгейте, я - баронесса, потому что сказки королеве сказывала... Перестань чесать, я же так думать не могу, и усну! И избалуешь меня в край! Его... нас. Почему Карп покойный?
- Ну, во-первых, поздравляю ваше благородие, - Джек изобразил шутовской поклон головой, не поднимаясь с медвежьих шкур. - Раз ты у нас теперь баронесса, значит, запросто в окно к тебе больше не ввалишься. Придется, видать, на прием записываться через твоего накрахмаленного лакея. Да за полгода вперед соверены заносить, чтобы Ловцу Снов позволили твои ковры портить своими грязными сапогами. А Карп покойный потому, Кат, что малину нашу пустили по ветру. Только мы сели за Жасмин тереть, как повалил дым. Да не простой, из гнилой соломы, а зеленая, удушливая сукровица. Алхимическая дрянь высшей пробы. Глаза резало, ноги ватные - я дагу вытащить не успел, как шлемы городские в дверь ломанулись. Кто-то ссучился, Кат. Четко знали час, место и тему. Сдали нас с потрохами за пригоршню паршивого серебра.
Он пошевелил левой рукой, и Катя с удовольствием отметила, что та двигается свободно, не вызывая больше боли. Сегодня ворожба работала так, как и должна была. Как должно быть всегда.
- Стражники налетели как мухи на падаль. Приложили меня по затылку со всей казенной щедростью и уволокли в Клинк. О, ты бы видела эту дыру, баронесса! Истинный филиал ада на Темзе. Одиночка три шага на два, потолок низкий, а снизу, сквозь плиты, уже водичка речная подбирается. Маслянистая, вонючая, с дохлыми кошками и нечистотами. Местные вертухаи там с живых людей шкуру спускают за каждый чих. Хочешь солому без вшей — плати соверен. Не хочешь, чтобы палач тебе пальцы в железные тиски зажимал, пока кости в кашу не превратятся, — гони золото. Бедолаги там по колено в ледяной жиже сутками стоят, гниют заживо, пока тиф их счет не закроет. Я из этой крысиной норы только благодаря прутьям ржавым и вылез. Висел под самым потолком, как летучая мышь, пока пузатый стражник снизу ключами гремел. Пять рывков — и железо старое сдалось. Так что я здесь, а Карп… Карпа, думаю, они прямо там, в подвале, и кончили, раз он до Клинка со мной не доехал. Вопрос в другом: у кого в Лондоне, акромя Тайного совета или людей шерифа, есть доступ к такой алхимической отраве? Городская стража с такими игрушками не ходит. Им бы дубиной кого перетянуть - вот и вся наука.
- Я могу попробовать пои... - Катя не договорила, почувствовав, как мир переворачивается, крутится - не здесь, а где-то там, далеко, из-за чего тошнить начало уже ворона. Что?.. А... - Хэмиш! Не смей... а... он же не здесь. Зар-раза! Джек, я...
Перед глазами покачивался туман, а по лицу водили мозолистой мокрой ладонью, пахнущей травами. Катя попыталась отплюнуться или хотя бы возмутиться, но руки не слушались, а то, что вырывалось изо рта, словами было не назвать, да и карканьем, по-честноку, тоже. Оставалось молча кипеть возмущением и крепнущим намерением высказать всё утром. Закончив с тем, что Хэмиш считал умыванием, он совершенно не прилично, но очень споро, выдавая огромный опыт, стянул с Кати платье, потом другое, натянул - тоже выдавая опыт, - просторную рубаху, куда поместились бы три Кати, и уложил её на кровать. Закутал в одеяло, а потом Катя не помнила.

1 июля 1559 г.

По овальному ледяному полю скользили на коротких ножах скорпион с оленем. Кружили, бодали друг-друга и странный сплошной забор, и Катенька кружилась с ними, прыгала, крутилась, пока не упала в изумлённые глаза Асмодея как в лёгкое грузинское вино. Пила, хохоча и брызгаясь в Раума и диковинных зверей, врущих и говорящих правду одновременно из двух вороньих морд.
Одежды на Кате не было, и формы у неё не было тоже, свободно она летала по мирозданию, любовалась лугами заливными, морями широкими, пока на закате не поднялись из вина башни высокие сверкающие, как хрусталь горный. Вошла Катя в город и увидела, что все там одеты, но одеты так, что снимать вроде как и нечего уже, и облеклась в плащ прозрачный с разрезами на голо тело, потому что модно это было так, что без такого не пускали в странное место, над которым сияли магией могучей круглые слова: "Дитя poroka". Гремели заклятия там страшные из коробок мёртвых, на неведомых языках, то криком, то воем, и не удивило Катю, что улыбнулся ей Раум, протягивая кубок стеклянный, до краёв полный крови и желчи.
Катя пила кровь, выжатую из погибших на востоке фрегатов, смотрела, как крутятся совсем уж голые девки вкруг тонкого дуба, на котором росли прямоугольные зелёные листики, и мудрость снизошла на неё от аромата сандала и гвоздики. Мудрость выкрикивали девки - и не только девки, - в стойлах стоящие, где доили их от души странными трубками, одно выкачивая, второе закачивая. Мычали они, стонали они, и было тому слово - сорок два на латыни учёной.
Катя кивнула, отставляя кубок, оправила отсутствие волос и облеклась вопросом, а поверх ответом этим, и ушла в небеса лестница обсдиановая, со знаком магическим, стрелкой мерцающей, указывающей не вниз, не вверх, а поперёк. И поняла Катя суть существа metallon, и пошла не вверх, не вниз, не вокруг, а прямо сквозь слёзы чужие, прямо сквозь корсет в сердце бьющие. Звенело сердце хрустальное, но не трескалось. Слёзы копились, и идти становилось всё тяжелее, поэтому Катя достала сердце - и высыпались слёзы чужие из груди, а новые уже вкруг отлетали, под ноги осыпались. Так и шла Катя, сердце прозрачное перед собой неся.
Прямо по словам шла, слов тех не зная и не тревожась, потому что кой смысл в тех словах? Всё равно по большей части наверняка ругательные, молоком кипящим писаные, так что дышать на них жарко приходилось, чтобы увидеть - а как дышать жарко, когда ты в одном сапоге, а больше одежды и нет? Но сиял в ней ответ, и танцевала Катя по льду с коброй, и кивала человеку с головой птичьей, как себе, пока к реке широкой не вышла, поняв, что - Инд это.
Вошла Катя в реку святую, которая суть все реки, и подплыла к лону её рыба в цветах диковинных, в клетку сине-зелёную, и поняла Катя вторую мудрость. Взяла она рыбу рукой белой, и раскрылась та, роняя ей на живот золотую жемчужину. И села Катя на лист лотуса чёрного, ноги сложила и на жемчужину эту смотрела. Танцевали вокруг синие коты, плясала малахитовая игла, шила по коже как по корсету, узорами её покрывая, и открылась Кате третья мудрость, последняя, главная.
И была эта мудрость:
— Вставай давай, горе луковое! Хватит бока протирать. Распласталась, точно подбитый баклан на прибрежных камнях. Я для чего, спрашивается, всю ночь не смыкал глаз, карауля? Для чего я пер на своем горбу этот чудесный сырный пирог с изюмом, сахаром и шафраном? Чтобы возлюбленная моего благородного кузена, великая ведьма, растратила последние капли своей жизни на... на что, Боже ты мой? На сон!
- Отстань, Хэмиш, я... в мудрости, - прошипела Катя, закапываясь глубже в одеяло и подушку, чтобы избежать режущего глаза света. Чувствовала она себя хуже, чем вчера - в висках молотило так, словно там бесы ковали оружие для новой войны с раем, сердце заполошенно билось, живот, казалось, присох к спине, а пить хотелось просто зверски. И проспать ещё сутки, не меньше. - И в печали. Я - сосуд... скопление... пирог? А чай есть?
- А чай есть, но если глаза свои не откроешь, ведьма растрёпанная, то он будет. Под одеялом. Ну же, девонька, давай, просыпайся. Надо покушать. А то сам сожру, а Райну скажу, что ты на него обиделась и его ножи выбросила.
Угроза была страшной. Не про Райна, а про сожру. И про чай под одеялом. Катя со стоном разлепила веки и уставилась на Хэмиша, который не спал, но выглядел куда лучше, чем она себя сейчас чувствовала. Приподнялась на локте и зажмурилась снова, пережидая головокружение и не заботясь о том, что почти вывалилась из ворота рубашки, больше походившей на слишком широкое платье. Чего там Хэмиш после этой ночи не видел?
"Мне кажется, или во сне люди носили как раз такое?.. Приснится же. Словно вчера у королевы не воск плавила, а опиум курила".
Королева. Джек. Баронесса! Новое поместье. Жасмин! Джек... Вчерашний день продрался сквозь ошмётки сна, и Катя попыталась бросить на Хэмиша грозный взгляд из-за растрёпанных волос. Настоящей грозности не получилось, потому что Катя признавала сама - он был прав. Слишком она себя загоняла. Но как было не загнать? А так. Сегодня загонишь - завтра не поможешь. Думать надо потому что.
- Послал же господь малахольных на мою голову. Один - философ недоделанный, другая - чародейка нечесаная.
"Почему сразу чародейка-то... почему сразу недоделанный?.. Вон какой хороший Катон получился".
На кровать перед Катей опустился столик с чаем и завтраком, и ей стало не до споров. Временно. Кружку с чаем она осушила наполовину одним глотком, и то прервалась только потому, что не хватило дыхания - словно ещё и грудью болела ко всему прочему. Затем пришёл час брусков масла, пропитанных виски, но тут вышла заминка - когда Катя откусила первый кусок, Хэмиш молча отобрал его, пирог и продемонстрировал, что первое надо намазывать на второе. Сырное тесто с сахаром, и сверху - масло и горечь виски. На целый пирог Кате стало не до разговоров, и Хэмиш дополнил довольные вздохи и постанывания рассказом о новостях.
- Супружник твой, медведь этот беззаконный, чтоб его волки драли, явился пьяным, как мой дядька после того, как продал любимую овцу тетки. Сказал, что будет спать под воротами. Чтоб, значит, бубенцы все застудить. Это девка твоя сообщила, черная негра эта.
"Почему сразу беззаконный, чтоб его волки драли... но это уж совсем никуда не годится. Таким он даже в юности не был, хотя... на свадьбе сёстры его порассказывали разного, да я толком не слушала. Знала - исправлю, и ведь исправила".
Лучше бы Никита Кириллович продал две овцы. Три. Десять. Если бы не завтрак, Катя забилась бы обратно под одеяло от стыда, а так пришлось ограничиться тоскливым мычанием сквозь одуряюще вкусный кусок пирога, истекающий маслом.
Меж тем пирог заканчивался, и Катя поймала себя на мысли, что начинает понимать лесных ведьм, питавшихся путниками. Путники - их обычно много. Глянула на Хэмиша, но решила, но он несъедобный. Жёсткий и косматый. И обычно - вредный. Лучше несколько детишек, понежнее - чтобы по весу столько же. Не то, чтобы Катя собиралась есть людей, разумеется. Просто подумалось, со вчерашней истории, королеве рассказанной - а той, в свою очередь, немного помог Томас Булстроуд. Но мысль о детях вызвала другую, навеянную Лоррейн, чтобы её черти вилами сношали, но весьма интересную, особенно в свете советов Уолсингема.
"Интересно, а если у нас с Райном будут дети, то это будут нечёсаные философы, или недоделанные чародеи?.."
- Потом ещё паршивец вернулся под утро. Грязный, как крыса в навозе. Залез в ванну и заснул. Пришлось сволочугу в кровать перекладывать, по сей час спит.
"Как чудесно! Надо будет зайти и извиниться за то, что вот так пропала. Я же не специально... но как неловко. Подумал, небось, что бросила, и поделом мне. Не выматывалась бы так - хоть всю ночь просидела бы рядом. Прокаркала бы... а так всей пользы - вылечила, да и то польза малая. Тело бы и само зажило, а так кабы хуже не сделала. Но главное - вернулся!"
После пирога наступила очередь апельсинов. Катя высосала дольку, покосилась на кожуру, попробовала на вкус, но та всё же слишком горчила даже в таком состоянии. И всё же, тело странно обрадовалось, требуя дожевать - пришлось дожёвывать вместе с кожурой. Как ни странно, головная боль от этого слабела даже без заговоров, которые всё равно пока не шли на язык. И желудок успокаивался. Или, вернее, все чувства сосредоточились на том, что творится на языке.
Сквозь апельсиновую горечь Катя уже почти могла говорить, поэтому спросила, что творилось в городе ночью. Не для того уже, чтобы попенять Хэмишу на зряшную отмену возвращения в особняк. Это злило вчера, но сегодня казалось совершенно правильным положиться на предчувствия человека, который тебя охраняет. Иначе зачем он нужен? И ещё были слова Джека о том, что преступники разгуляются, как только могут - а могут они, как понимала Катя, очень даже с размахом. Ответ заставил помедлить, не донеся апельсин до губ. Ночью похитили супругу купца Баскета из гильдии солевиков. Катя не знала его жену, но самому купцу была представлена - Никита Кириллович одно время думал приобрести долю в этой торговле, пусть эти разговоры ни к чему тогда и не привели. Похитили прямо с улицы, на выезде из Блэкфрайерс. Как могли бы похитить её саму.
Катя не верила в обманы судьбы, не верила, что согласившись с Хэмишем вчера спасла их двоих, но обрекла вот эту миссис Баскет на мучительную смерть. Не верила - но всё равно решила попробовать найти этих похитителей. Она не знала женщину, но вполне можно было бы нанести визит знакомому купцу сочувствия ради, попробовать достать её личную вещь... хотя, если бы это было так просто, похитители бы не заживались на свете белом. И всё же, попробовать стоило. То, как об этих похитителях говорил Джек - если это были те же люди, а не кто-то ещё - Катя считала, что они не лучше Булстроуда, а то и хуже. Без них Лондон станет чище - а её жизнь чем дальше, тем плотнее сплеталась с этим городом.

Когда еда закончилась, и последние капли чая были выпиты, Катя уже почти могла испытывать стыд за то, что вот так неприлично всё сожрала - и выглядела при этом, небось, как чудище лесное голодное. Особенно в этой рубашке. Она слизнула апельсиновую горечь с губ и чуть виновато глянула на Хэмиша, наблюдавшего за ней так, словно ничего особенного не увидел. Так, словно хотел бы видеть на её месте Райна. Катя не осуждала. Понимала.
- Спасибо, - искренне сказала она, глядя ему в глаза. - За всё - и за заботу, и за еду, и за вчера тоже. Как думаешь, сегодня мы сможем безопасно вернуться в особняк? Я бы только проведала Ди, а потом - домой.
"И может, Джек проснётся".
- Сможем, а Ди - там, - Хэмиш махнул рукой в сторону гостевых комнат. - Завтракает.
- Завтракает? - Катя невольно посмотрела на окно, свет за которым говорил, что проспала она до полудня. Неудивительно. Странно ещё, что так мало. - Так поздно? То есть, я тоже поздно, но он-то почему?
- Так он всегда завтракает. Есть согласен только овсянку. Ну как есть... Это лучше видеть.
Что ещё можно делать с овсянкой, Катя не представляла. Пить, если жидкая?.. Но если она хотела это увидеть, надо было вставать - мысль, которая вызывала куда меньший интерес, чем, например, уснуть снова, а потом съесть ещё один завтрак. Но всё же: потехе час, а дела были скорбные, и не ждали.

Выбраться из кровати оказалось непросто. Головная боль только притворилась, что уходит, а стоило Кате резко сесть - и голову повело, плеснуло ярким в глаза. Пришлось зажмуриться и просидеть с минуту, вцепившись в край кровати. Вставала она уже осторожно, медленно, придерживаясь за резное изголовье. Сглотнув - ещё не хватало потерять с таким рвением сожранное! - она кое-как, кренясь, добрела до умывальника и взглянула в мутное зеркало, висевшее на стене.
"Ох, боги".
Неудивительно, что Хэмиш был непривычно вежлив. Несчастное исхудавшее создание, печально взиравшее на неё из отражения заслуживало любой жалости. Как есть кикимора. Бледная, что твоя смерть, красно-зелёные глазищи на поллица сверкают, как фонари над полукружиями тьмы. Нос распухший. Потёк от апельсина или масла на подбородке, стыдоба. На голове и вокруг - такой ужас чернющий, что пожалуй, кикиморам можно ещё и позавидовать. В их волосах вороны гнёзда не вьют, а тут, кажется, порезвилась целая стая. Странно что веток не видно. Даже щёки запали, и кажется ключицы выпирали больше обычного - и рубашка, которая едва держится на одном плече, делу не помогала. Такого, небось, это зеркало до сих пор и не видало.
"Отъешься сначала, а потом уже райновы рубашки носи. И то - было бы, что в них класть... Но нет, милая моя, такое вот, что на тебя из зеркала смотрит - людям показывать нельзя, михаилитов позовут. Соберись. Вон гребень лежит, вот вода, вот порошок для зубов. Приступай. Не всё ж трудами Изабо, небось не забыла ещё, как самой всё делать".
Костяной гребень, на котором ещё оставались волосы Райна, казалось, встретился с задачей непосильной, но минута за минутой - и гнездо стало приобретать вид относительно приличный. Всего полчаса - и на Катю из зеркала смотрело несчастное и уже снова голодное чудовище, которое кто-то нашёл в лесу, а потом, пожалев, расчесал и заплёл две косы. Катя смотрела, смотрела, но так и не смогла решить, лучше так или просто более странно. До того все кривые части хотя бы сочетались между собой.
Если мутное отражение Кате не нравилось, то по крайней мере гребень, вода и порошок помогли ей чувствовать себя лучше. Платье, аккуратно сложенное на кресле, сменило рубашку и, пожалуй, это тоже было к лучшему, несмотря на пятна крови на воротнике - знак того, что довела она себя вчера знатно, как не всякая дура справится, только отборная, породистая. В общем, умытая и одетая Катя готова была жить дальше - желательно после обеда. Но обед ждал - в отличие от астролога, который, по уверению Хэмиша, ещё не закончил завтракать и в принципе завтракал круглосуточно.

Картина, увиденная Катей в гостевых комнатах, вероятно, удивила бы людей, знавших придворного мага лично. Джон Ди сидел на полу в луже овсянки и радостно возил по ней руками. Рисовал разводами, угукал, а рядом возвышалась башня из пустых мисок. Рисовал Ди, насколько Катя видела - котиков и цветочки. Дюжий парень, пользуясь тем, что астролог увлекался рисованием, ловко пихал ему в рот кусочки отварного мяса. В животе у Кати забурчало.
- Райн говорил, ему становится лучше? - Спросила она у Хэмиша, не отводя глаз от седого младенца.
- Ну да. Он же под себя теперь не ходит, а на горшок, - пожал плечами Хэмиш. - Джейми вон всего себя положил на уход. Ну да куда ему деться было, если лэрд приказал.
"Лучше? Может, лучше мне было его не возвращать. Но нет. Всё же то дерево - не лучше. Тут он хотя бы счастлив безмыслием".
- Может, стоило оставить его в башне на попечение короны, - пробормотала Катя. - Хотя, вспоминая, как корона пеклась о нём до того...
Ди, меж тем, заметил, что количество людей в комнате изменилось. Посмотрел на Катю, просиял, замахал руками, раскидывая овсянку во все стороны, и пополз к ней:
- Мама пришла, мама пришла!
Дополз, обхватил за колени, вытирая лицо о подол.
- Может, платье чистое принести? - Поинтересовался Хэмиш.
- Эх, астролог, - проговорила Катя с горечью, не отвечая - хотя по правде платье было нужно - овсянка теперь бесповоротно пахла пеплом радости от заклятья, которое вернуло Ди в этот мир. - Нашли вы время впадать в детство, когда мир на части разваливается, и помощь не помешала бы. Хоть бы сказали, где именно остальные дневники искать, или что есть эта самая бездна, что есть это зеркало после того, как из него выдавились. Неужто хотите туда, обратно, а то и ещё куда похуже?
- О, дом родной — приют души моей,
Ты — крепость, где покой и тишина, 
В бурю и в зной ты даришь мне теней, 
Как мать, что от невзгод хранит сынам. 
Твои стены помнят смех и тихий плач, 
Ступени знают бег моих шагов, 
Окно встречает утренний маяч, 
И тень ветвей ласкает от ветров. 
Здесь время тише, здесь душа поёт, 
Здесь каждый угол — памяти страница, 
Где счастье в сердце снова оживёт, 
Где можно быть собой, не притвориться. 
О дом, ты — мир, что дан мне судьбой, 
Люблю тебя всем сердцем, ты — живой, - продекламировал Ди.
Звучало - странно, то есть, вполне в духе времени.
- Бумагу и перо, - попросила Катя Хэмиша. - Запишу. А то там воспитанница новая, которая любит искать смыслы... Он всегда говорит стихами?
- Когда надо что-то осмысленное ответить.
Бумагу Кате передал нянька Ди - мятые листы, словно их упоённо комкали. Но писать на ней было можно - и Катя писала сквозь снова нарастающую головную боль - и свой вопрос, и этот ответ. А дописав, улыбнулась, кривя губы.
- А что вы думаете о Жасмин Линдли?
- Жасмин, твой аромат — как светлый сон,
В нём нежность утра, трепетная грусть, 
Ты в сердце пробуждаешь тихий звон, 
Что унесёт сомненья и тоску. 
Твои цветы, как звёзды в летний день, 
Белеют в зелени, пленяя взор, 
Невинность в них и тайная тень, 
И в каждом лепестке — живой узор. 
Ты расцветаешь в сумраке ночном, 
Чтоб воздух напоить своей мечтой, 
Твой запах — словно шёпот о былом, 
О счастье, что мерцает золотой. 
Жасмин, ты — песня, светлая, как свет, 
Твоей красе минует много лет.
"Да? Поди отличи тут истинное от ложного, прямое от образа. У меня для этого слишком болит голова. Но если подумать - то очень интересно! Когда смогу думать".
- А про Райна Бойда?
- В краю холмов, где ветры воют в скалах,
Есть воин — гордый, словно дуб в грозе. 
Килт на плечах, клинок в руках тяжёлых, 
Он верен клятве, чести и земле. 
Шотландский щит, иссечённый в боях, 
Хранит следы сражений давних лет. 
В глазах — огонь, в душе — напев в устах, 
Что пел отец, когда настал рассвет. 
Он не склонится перед чуждой властью, 
Не продаст свободу за злата звон. 
Пусть враг силён — в нём воля, твёрдость, страсть, 
В бою он — буря, в мире — мудрый сон. 
Вовек не сгинет дух его во мгле — 
Он — память на земле.
После этого Катя уже не могла удержаться - не видела причин - чтобы не спросить заодно о Джеке и о себе самой. С ней астролог встречался ровно дважды, включая сегодняшний визит, так что мнение мог составить только... только по этим коротким встречам и тому, что видел в звёздах, зеркале или чём-то ещё, когда писал свои дневники и составлял схемы. И её стих, пожалуй, звучал страньше всех прочих. Потому что прочим достались описания, а ей - признание если не в любви сердечной, то в приязни. Или к ней, или к ворожбе - хотя была ли разница?
- О, ведьма с чёрными, как ночь, власами,
И взором изумрудным, огневым — 
Ты в сердце вспыхнула нежными грозами, 
Чаруешь взглядом, дивным и живым. 
Твой смех — заклятье, сладкий яд мечты, 
В нём магия, что разум мой пленит. 
Зелёных глаз бездонные черты 
Во мне любовь и страсть воспламенит. 
Не страшен мне ни заговор, ни знак, 
Ни лунный круг, ни ворожбой рассвет: 
Я добровольно — твой, не просто так, 
Свободы нет, но в этом счастья свет. 
Люблю тебя — и пусть в твоих глазах 
Огонь любви горит в волшебных снах.
"Лестно, настолько, что чуется подвох - и при желании найти его здесь не сложно. А Джек?"
- В толпе пестреющей, где смех и гул,
Вор проскользнул — как тень меж фонарей, 
Ловко карман у знатного стянул, 
Без шума, без примет, без новостей. 
А рядом шут, в наряде ярком, пёстром, 
Кривляется, дурачит весь народ, 
Он подмигнёт — и взгляд уводит просто, 
Чтоб вор успел, и счастье к ним придёт. 
Один — хитёр, другой — на вид беспечен, 
Но в деле — пара, слаженный дуэт: 
Один берёт, другой смешит навечно, 
Их путь — игра, где правил вовсе нет. 
Так шут и вор, в судьбе своей единой, 
Живут свободно, вольной, хитрой силой.
Два стиха, с которыми Катя соглашалась, и два - странных, один из которых. про Жасмин, она пока не могла соотнести с самой Жасмин, а второй, про себя - слишком зависел от точки зрения. И, если подумать, вовсе не обязательно был комплиментом. Могло быть вовсе и наоборот.
"Годится существу-метаморфу. Но как понять самый первый стих, с его ломаной, словно у шифра, формой?".
Полезных мыслей не было, кроме самой простой: алхимик говорил про собственный дом, как есть. Мортлейк, в котором они уже побывали, и где нашли дневник, про что астролог точно знал, потому что всё происходило при нём. Получалось, ответ бессмысленен? Или нет? Может быть, там остались ненайденные подсказки? Если бы она ещё помнила что-то после того ритуала...
"А может быть, вопрос должен был быть только один. А может быть, Ди просто хочет обратно в свою башню, где снова станет собой. То есть, обычным собой".
Поразмышляв без толку пару минут, Катя признала, что играть в рифмованные - или плохо рифмованные или вовсе не рифмованные шарады она сейчас не может, да и могла ли когда? Ворожба, при схожести, при образности, была конкретнее, точнее, более ёмкой, и Катя не могла просто так отбросить привычку искать смысл по её правилам. А здесь - не правила, а безумный код, полученный от звёзд. Оставалось только смириться с тем, что вероятно то заклятье, которое так радовало в башне-кикиморе - было зря. Впустую. Впрочем, не вполне. Ди, при всей странности, всё-таки был счастлив, и ей радовался явно искренне, и это, наверное, чего-то да стоило, хотя Джейми, возможно, и не согласился бы с тем, что стоимость вышла достаточной. Но все же, безмыслием это было не назвать. Астролог был там, внутри, но вёл себя так, потому что... а кто его знал, почему. И продолжит или нет - только ему решать.
Оставалось смириться - и попросить новое платье, потому что это стихотворец измарал от подола до талии.
"Этой мамой я быть не готова".

Простое льняное платье было привычным - в отличие от скромного размерами тартана, который предполагалось надевать поверх. Тартан на Катю наматывали долго, вдумчиво, сопровождая пространным рассказом о том, как это всё делать правильно, что куда продевать, что чем закреплять, чтобы не расползлось - и уже где-то на третьем-четвёртом повороте речи Катя осознала высшую мудрость: сама она это не намотает никогда, поэтому наряд останется красивым, нарядным, но одноразовым, до снимания. Или придётся каждый раз просить помощи. Простой ведьме такая наука была явно не по силам.

Снова через гостевые Катя шла медленно, нога за ногу, до последнего надеясь, что Джек, вопреки уверениям Хэмиша, что паршивец спит, всё же покажется. И тут, словно её мысли обладали силой призыва, отворилась дверь боковой комнаты, и из неё, как джинн, выступил заспанный братец названый - чистый, причёсанный, только в рубашке, без колета - но это Катя понимала уже на бегу. Допрыгнула в три шага, обхватила руками, чего не довелось сделать тогда, ночью, в теле вороньем, духа посредством. Прижалась, прикрыла глаза, чувствуя мерный, без боли, стук сердца. Значит, ворожба вчера всё же сработала, это ей не приснилось.
Спустя миг Джек обнял её в ответ, посветлел.
- Надо же, какая честь, - негромко проговорил ей в ухо. - Сама миледи баронесса изволит обниматься.
- Дурак, - тихо же заметила Катя. - Во-первых, тебя обнимает сестра младшая названая. Во-вторых - словно это баронство, удача эта слепая могли в нас что-то изменить. Как ты? По-настоящему если, по-честноку?
- Если по-настоящему, Кат, то некоему Ловцу Снов крайне, очень не нравится две вещи в этой жизни: сидеть в тюрьме и ходить в долгах. Первое со мной в последнее время случается так часто, что мне скоро придётся кресты на груди бить. А вот второе… Второе меня злит куда сильнее.
Он чуть крепче сжал ее пальцы.
- Мои долги к тебе, сестра, растут с такой скоростью, будто я беру соверены под проценты у самого прижимистого ростовщика в Сити. Я привык платить по счетам секунда в секунду, Кат. Но сейчас мне нечем отдавать тебе долг, кроме своей верности.
- С первым не помогу, а вот второе, - Катя глянула ему в глаза и поняла, что для него всё так и есть, всерьёз, даже сейчас. И это было... странно. Она вздохнула, удерживаясь от желания помянуть прялку, способную вбить мудрость и в самые крепкие головы. Удержаться помогло то, что сама такой была - и эта Катя тоже ждала где-то там, отражалась, но - знала, когда вылезать, а когда молчать. О, как там говорила Скай?.. Она усмехнулась, вскинула брови. - Во сколько оценишь ту жуть высоченную, через которую тащил меня на вершину Белой башни? Объяснения слов ваших странных? По шиллингу за штуку, по десятку за заговор, особняк за исправление головы? Не отвечай, это я просто для абсурда паясничаю. Умничаю, как положено сестре. Нет между нами счетов, нет долгов. Какие счёты между назваными братом и сестрой? Между родными - ещё поняла бы, всякое случается - хотя и там надо порядком напортачить, чтобы случилось, - но мы? Не считается оно, в книги счетоводские не заносится, оно - просто есть. Мы - просто есть. Привыкай, братец.
Джек сделал короткий шаг назад, мягко взял её пальцы, чуть склонив голову, с чувством, медленно поцеловал её ладонь.
- Ну ладно, ладно, убедила, сестрица, - он отпустил её руку, отступил на полшага и окинул оценивающим, взглядом. Ухмыльнулся почти по-старому. - Тебе идет это клетчатое одеяло, Кат. Истинный крест, идет. Настоящая московитская шотландская женщина. Если тебя в таком виде увидит какой-нибудь горский клан из Абердина, они немедленно изберут тебя своей королевой.
- Русийская баронесса английской короны в шотландском тартане, - кисло подтвердила Катя, вспоминая слова Уолсингема о политической шутке. - Правда убедила? Даже без прялки?.. И не королевой, а царицей. Требую царицу. И пирог. Нет. Два пирога, а лучше три. Хотя я уже собралась было обратно в особняк, но давай... хм, проинспектируем кухню? Вдруг там что-нибудь готовят.
При воспоминании об особняке, словно катины мысли и правда обладали силой, где-то далеко вспыхнул мрачным, тёмным светом мира мёртвых, мира подземного аспекта Мораны, Райн. Вспыхнул, шагнул во что-то, облёкся мантией цвета ночи - и почти сразу погас, оставив тягучую усталость и недовольство.
"Видать, снова призрачное. Ох, не сидится же ему, не выздоравливается. Но ведь и я - обещала не быть наседкой... а хочется! Но не буду".
По дороге к кухне, впрочем, у Кати возник вопрос, увы, не связанный с пирогами или чем-то ещё вкусным или хотя бы съедобным, но не становящийся от этого менее насущным.
- А если Карп мёртв, и замены пока нет, то что будет с Жасмин? Поверишь, Уолсингем передал её мне на воспитание. Наверное в наказание за грехи будущие, потому что в этот визит я вела себя как примерная русийская зайка.
Джек остановился, как вкопанный, взявшись рукой за перила так, что Катя невольно прищурилась, проверяя, не заполошило ли его сердце после оставленных мелкими сосунами дыр. Нет. Только тело требовало пищи, не отличаясь в этом от её собственного.
- Жасмин? - Джек медленно повернулся к Кат. - Уолсингем отдал её тебе? На воспитание?! Разрази меня гром, Кат.
"Ну а что, словно я никого воспитать не могу... хотя, может, и не могу, без ворожбы-то. Придётся учиться. Но и правда, странно это было. Зачем бы Уолсингему отдавать её именно мне? Откуда он знает - даже не спрашиваю, смысла нет. Но - почему мне, не Райну, у которого уже есть воспитанник? Потому, что - женщина? Да словно это поможет с этой Жасмин..."
Джек меж тем продолжал:
- Если Карп мертв, а сходка воров еще не назначила нового смотрящего, добрая половина Лондона превратится в кипящий котел с дерьмом, - голос Джека опустился до жесткого, сухого шепота. - Дела приостанавливаются, пока новый положенец не примет их под свою руку. После - ничего не меняется.
"Эх, зря я эту тему завела. Так хорошо до того было, а теперь? Дура-дурой, и не учусь. Но когда-то такое спросить всё равно нужно было, и ответ - полезен, хорош".
- Выходит, отсрочка, - Катя кивнула, тронула Джека за руку, направляя за собой дальше по лестнице к кухням, откуда даже здесь чувствовались ароматы жареного и печёного, и томлёного. Куда, в самом деле, в ней еда девается? Только что съела большой пирог... да, тут без своего поместья никак - такое чудище никто не прокормит. - Что же, и хорошо, и плохо, но скорее хорошо. Будет время оценить, прикинуть, как её, да сохранят нас горы, воспитывать. Потому что по всему получается: просто так верить ей нельзя. Навредить она может, и мне - и вам. Залог нужен, или чародейный, или иной, а лучше оба. Есть у меня мысли про первое, есть и про второе, хоть эти, вторые, мне не нравятся. Но поживём - увидим.
Мысли о втором и правда были черны как сажа, и не нравились ей вовсе. Сделать так, чтобы Жасмин глубже увязла в воровских долгах. Подставить её, довести до малины - и уже там вступиться, вписаться, выкупая. Деньги, пусть и с трудом, она нашла бы. Никита Кириллович столько не дал бы, не сейчас, но Катя могла продать камни с бесовой кики, продать старые амулеты... Купить на проданную память поводок из страха и благодарности, собранный из гнилых нитей. Катя с удовольствием предпочла бы другой - но какой? Обойтись только ворожбой? Но ворожба показала себя ненадёжной, пусть она и повесит на воспитанницу всё, что позволяют кровь, волосы и слюна, оставшаяся на том кубке. Нужно было что-то ещё, и Катя знала - если выбора не будет, то сделает она всё, что должно, пусть даже придётся превратить эту "песню, светлую, как счастье". в безмысленного слугу. Но отсрочка давала время подумать, и за это Катя была благодарна так, что ни словом сказать, ни пером описать. Хоть несколько дней - присмотреться, понять. На столько ведь её ворожбы хватит? Должно хватить.

На кухне обнаружилось, что готовили здесь с раннего утра и увлечённо - на полк. Кухарка, которую звали Элспет, гостям обрадовалась непритворно, словно кроме них здесь никто ничего не ел - или не ценил. Многие десятки жареных куропаток, пироги с олениной, жареные цапли, каплуны, тушёные с миндалём, блеманже, котёл супа из копчёной рыбы, пахнущий так наваристо, что удержаться от миски Катя не смогла, тем более что никто не удерживал. Элспет умилённо смотрела, сияла от искренних восторгов и окончательно растаяла от гостевого аппетита. Советовала, подкладывала кусочки повкуснее, и по завершении пира Катя начала бояться что Айша её не поднимет. Зато в кои-веки есть больше не хотелось. Пока что. Беглый взгляд в зеркальце показал, что даже круги под глазами побледнели. И жить стало хорошо - до тех пор, как на улице Катя не поймала на себе взгляды восьмёрки головорезов, ждущих чего-то на углу.
"Чего-то? Да вот меня и ждут. Точнее, судя по тому, на что смотрят, не вполне меня. Потому что смотрят, взвешивая, на Хэмиша, Росса и Ангуса, то есть на Хэмиша и "придурки, чего зубы сушите, по сторонам глядеть!", и с готовой приятной оценкой - на Айшу. Стало быть, нужна лошадь. Ну и правильно, я-то им зачем такая, тощая и вредная. Разве что повеселиться минуту сгожусь, сволочам этим".
Катя уже приготовилась к тому, чтобы хотя бы попробовать остановить стычку именем Ловца снов до того, как прольётся кровь, а нет - так к ворожбе - но не понадобилось. Восьмёрка посмотрела и решила, что трое злых шотландцев как придаток к Айше и сомнительному развлечению им не нужны. Проезжая мимо, Катя скользнула взглядом по крышам - но Джека, разумеется, не заметила. Хотя и знала, что он - там. Присматривает.
Дальше дорога легла без приключений, хотя город, как по Кате, притих. Ждал. Меньше людей было на улицах, торопливее они шли, меньше смеялись и больше ругались - прямо как в деревне в предчувствии неурожайного года. К буре была такая бранная поспешливость, и к страху.
Такой Лондон Кате любить было трудно. Она могла не обращать внимания на вонь угля или нечистот, на грязь - но в этом всём билась жизнь, а сейчас этот пульс слабел, словно город был болен. И лекарства к такой лихорадке Катя не знала.

Изабо, по таинственной своей магии, ждала в воротах. И говорить начала ещё прежде, чем Катя спешилась:
- Моя миледи, я так ждала вас! Вчера вечером господин ваш супруг изволил пожелать спать под воротами, поскольку изрядно выпил.
Это Катя уже знала, но сейчас возмущение и стыд вспыхнули снова, даже плотнее, чем прежде - успели настояться.
"Нет, ну вот скотина! Какой позор и, что хуже - урон для репутации. Пьяный купец - это хорошо для мелкого торговца, но не для того, кем я сделала Никиту Кирилловича! Это и моя репутация тоже - моё дело, пусть вне дома об этом и не знают!"
- Я настаивала, чтобы челядь перенесла его в опочивальню, но прислуга опасалась гнева господина.
"А стоило бы моего! Но, впрочем, через Никиту Кирилловича переступать не пришлось, значит, всё-таки занесли. Или сам занёсся?"
Катя благодарно похлопала Айшу по шее, ведя в конюшню, но на следующих словах камеристки приостановилась, глянула недоверчиво.
- Благо, лэрд их приструнил.
"Лэрд? То есть, человек, которого вся челядь наверняка считает моим любовником, велел моим слугам перенести моего мужа в кровать? Вот уж пьеса так пьеса. И стыдно уже втройне, пожалуй. Как ему в глаза-то смотреть теперь буду?"
- Господин ваш муж, моя миледи, до сих пор спит, обмочившись.
"А вот этому в глаза с удовольствием посмотрю, и точно знаю, как именно! Ответственность за тех, кого приворожили? Заканчивается там, где привороты рассыпаются в прах! Тем более что чем дальше, тем больше сдаётся мне, что ничего рассыпающиеся привороты не сделали - только вернули всё, как было, только с желанием наверстать упущенные годы! Превращается обратно в человека, и человек этот не слишком-то приятен. Не выбрала бы я его - не будь, разумеется, ведьмой".
- Горничная Нан непотребно кокетничала с лэрдом, отчего тот пригрозил ей наказанием.
"О, боги... то есть, кокетничала с человеком, которого вся челядь, включая её саму, наверняка считает моим любовником. Пожалуй, в доме нужна новая горничная, эта - испортилась. Зачаровывать их я не стану, но и терпеть тех, кто мне не верен даже в малом, не говоря о таком крупном - не стану. Верность - качество, которое ведьмы ценят ещё больше, чем баронессы. Придётся озадачить Изабо. Впрочем, она ещё не закончила говорить".
- Было письмо от королевы и шкатулка от нее же в подарок.
Вот тут Катя не остановилась, но задумалась крепко. Шкатулка могла означать благодарность - это в хорошем случае. А вот письмо могло означать что угодно. Или пояснение к более материальной благодарности, или, например, приказ о казни - с приложенным ядом в шкатулке. Впрочем, Лондон, через который Катя только что проехала, не походил на Рим времён Нерона. Приглашение ко двору новой баронессе? Должность фрейлины - с ужасной перспективой хотя бы время от времени жить в змеюшнике, - или, что лестно, но очень затруднительно - придворной сказительницы? Пересмотр договорённости с Уолсингемом по причине русийской жадности? Выкуп за отказ от договорённости? Потому что не может же везение продолжаться вечно? Особенно в последние дни? Особенно после того, что случилось с Райном, с Джеком...
- Лэрд, моя миледи, пробует ходить. Сейчас отдыхает в старой беседке.
Катя кивнула, давая понять, что поняла, хотя на таком расстоянии Райн светился в сознании и так, и она нашла бы его всегда. Нашла бы прямо сейчас, после того, как отвела Айшу в стойло - если бы не письмо и шкатулка. С этими неоткрытыми вопросами, пылавшими в разуме, она не смогла бы сосредоточиться ни на разговоре, ни на чувствах.
Размышлений о письме, шедших почему-то от хорошего к плохому, а затем худшему, хватило на то, чтобы самолично вытереть, вычесать и расчесать Айшу. После этого простых способов отложить открытие и чтение не осталось, и Катя, помедлив, сначала подняла крышку резной шкатулки. В клетке из бархата и тёмного благородного дерева матово блестели камни ожерелий, перстня, огромной броши. Хризолит, яшма, рубины, аметисты, бриллианты в серебре и золоте. В шкатулке лежало состояние стоимостью с хорошую лошадь - или с выкуп за Жасмин, - и Катя боялась подумать, чем придётся за него расплачиваться, если придётся. Поэтому письмо она вскрывала медленно, словно осторожность здесь могла помочь. Разломила печать, развернула лист и уставилась на аккуратные строки с затейливыми буквами. Читала она хуже, чем говорила, поэтому понимание пришло не сразу, но когда пришло...

"Да будет ведомо Тебе, что Мы, Елизавета, Божьей милостью Королева Англии, Франции и Ирландии, Защитница Веры, с признательностью вспоминаем оказанную Тобой услугу, коя послужила благу Нашего государства и укреплению Нашего престола.

За проявленную верность, мудрость и искусство, коими Ты отличилась, Мы, в милости и щедрости Нашей, даруем Тебе особые привилегии, дабы Ты могла жить свободно и достойно, не страшась притеснений и несправедливости.

2 июля 1559 г.

В первый раз Катя проснулась - не проснулась, - когда Изабо шёпотом сказала о том, что Жасмин начинает приходить в себя. Пришлось самой прийти в себя лишь настолько, чтобы велеть выдать воспитаннице новую дозу снотворного, спихнуть ниже слишком жаркое одеяло, а потом провалиться обратно в усталую негу, в райновы руки, которые не выпускали её даже во сне.

Второй раз оказался приятнее, хотя просыпаться из довольства и тепла всё равно отчаянно не хотелось. Но Райн заговорил о своём выдуманном ордене, и это вызывало интересные мысли о грехах и о способах просыпаться. Никак не о вставании. Для этого было слишком тепло, уютно и... и, кажется, мысли эти возникали не у неё одной. Катя была очень, неимоверно далека от осуждения. Скорее даже напротив.
— Tak tut ne spat' nado, vse pravil'no, — пробормотала она, переворачиваясь на спину и очень грешно, как она надеялась, потягиваясь. — Horoshij orden.
То ли переворот, то ли слова, в которые она вложила самые подходящие образы, сработали замечательно.

Способ проснуться оказался способом задремать снова, но Катя была не против.
А проснувшись в третий раз, она всё-таки решила, что способна не только подняться, но и что-то съесть. И выпить. И умыться, потому что ночные утехи... ночь вспоминалась как калейдоскоп из вспышек, словно зеркальный лабиринт наслаждения смотрел сам в себя с двух сторон. Свои чувства, чужие чувства, отражённые в другом, в себе, отражённые в другом, отражённые в себе... эту ночь скрепила ворожба, но это ничего не меняло. Без неё было бы точно так же в самом главном, отличаясь в менее важном.
И чувствовала она себя хорошо, как... как никогда - цельной, чуть не звенящей от силы и желания свершений, пусть и немного - и приятно - помятой.
— Моя миледи, завтрак, — донесся из коридора спокойный голос Изабо.
— Приговори эту девицу к епитимье за то, что она прервала столь благочестивое созерцание твоих прелестей, - заметил Райн, почти не отвлекаясь от этого подвига веры.
Наверное, по пьесе полагалось устыдиться или сделать ещё какую-нибудь глупость. И Катя правда потянулась было к нижней рубашке, и только увидев её вспомнила, что с ней сталось. Не из стыда - просто вышивка на этих мягких низких стульях была уж очень жёсткой, а ей требовалось умыться и причесаться. Очень-очень. Желательно до того, как смотреть в зеркало. Лучше уж смотреться в Райна - ему, кажется, до гнёзд на голове дела не было вовсе. Возможно, потому, что у самого было такое же, хотя Катя предпочитала думать, что по другой причине. И стыда в нём было ровно столько же, то есть, нисколько. Лежал себе, привлекал.
— Прервала? — Как по Кате, Изабо заслуживала разве что ещё одного ожерелья, но слышать это было... приятно всё равно. Тем более что взгляд она чувствовала, даже не оглядываясь. И в целом была бы не против ответить тем же, но у тела были и другие потребности, с каждой минутой становящиеся всё более насущными. В частности нужда в ночном горшке. — То есть, слышишь голос, и перестаёшь созерцать? Или продолжаешь, но менее благочестиво? Совсем не благочестиво? Можно, я твою рубашку возьму? Моя, кажется...
— Слышу голос и мгновенно теряю остатки христианского смирения, душа моя. Так что да, совсем не благочестиво. Исключительно греховно и с полным знанием дела. Бери, конечно, — он улыбнулся так нагло, что Катя с мысленной улыбкой мысленно же закатила глаза. — Пользуйся моим великодушием. Тем паче, что на тебе мой лейне будет смотреться куда пристойнее, чем на мне — обрывки твоих кружев.
"Ох. Да".
— А и воспользуюсь, — величаво и с удовольствием согласилась Катя, задрав нос. - Все знают, у купцов совести нет, а у ведьм - стыда ни на грош. Но ещё... — она посерьезнела, и улыбнулась снова, вкладывая в слова то, что светилось в груди, грело. Говорить такое было непривычно, но необходимо. — Сам всё чувствуешь, но я всё равно скажу: мы, как были сейчас, как есть сейчас — это правильно. Единственно верно.
Рубашка, валявшаяся на полу, облекла Катю прохладой и запахом Райна, оставшимся от вчерашнего летнего дня. Райн поднялся неторопливо, подошёл, добавляя к запаху себя, обнял и Катя прикрыла глаза, чувствуя его зубы на нежной коже шеи и всё остальное, прижавшееся к спине.
— Душа моя, — проворчал он. — В моей рубахе ты выглядишь настолько опасно для моего же рассудка, что завтрак рискует остыть. И… я знаю. Знал еще в Ньюгейте, когда чуть было не оторвал тебе рукав.

Когда Катя, наконец, добралась до спальни, её ждал сюрприз, о котором Изабо не предупредила - но оттого ещё более приятный. За окном покачивало ветками на слабом ветру настоящее апельсиновое деревце. Небольшое, но на ветках, как маленькие рыжие солнца, горели плоды. Словно соткавшийся из ниоткуда летний морок, обещавший счастье и тепло.
Катя открыла окно взмахом руки и бережно коснулась пальцами нежных листьев. Настоящее. Маленькое живое чудо. И долго гадать, как оно появилось, не пришлось - кто ещё оставил бы такое... нет, кто ещё украл бы вот такое и оставил на подоконнике её комнаты? Подарил бы ещё больше счастья? Улыбаясь от уха до уха, она перетащила кадку в комнату и бережно опустила на пол. Позже она велит устроить небольшую оранжерею, но пока что деревце постоит здесь, у неё, у окна, чтобы досталось побольше солнца, и чтобы его было видно с кровати сразу, как только она встанет. Несносный братец продолжал загонять её в долги, которых, разумеется, между ними не было, как не могло быть счётов. Но ничего. Она обязательно придумает, что подарить в ответ.
Улыбку не испортили даже крайне любопытная шкатулка, которую Катя до поры спрятала в сундук, и записка от Джека. Суть ситуации не менялась, менялись только сроки и лица, и Катя не позволила этому испортить себе настроение. Просто приняла к сведению.
"Положенца выбрали. Старая змея Ю Ликиу. Требует Жасмин или деньги. Всё знает. Очень опасная".
Если раньше она ещё могла бы подумать о том, чтобы расплатиться за Жасмин услугой, то после такого предупреждения, с этой новой змеёй, которую Джек называл очень опасной, и о которой сама Катя была наслышана по торговым и не слишком официальным делам - никогда. Значит, всё возвращалось к деньгам, но сначала в любом случае нужно было говорить с самой Жасмин, и Катя временно выбросила эту проблему из головы - вместе со стилетом воспитанницы и приличной дозой отравленных чернил, пахнущих миндалём. И стилет, и чернила тоже отправились в сундук.
Не убило улыбку даже пространное и странное письмо от Отем, поздравлявшей с титутом и называвшей её, Катю, старой подругой, хотя та никак не могла вспомнить давнего с ней знакомства. Даже одностороннее-то получилось только когда она пыталась узнать, кому же достались украденные украшения несколько дней назад. Ломать об этом голову Кате не хотелось, не видела она в этом смысла. Возможно, позже она ответит на письмо, потому что интересно узнать, чего надо этой пахучей фрейлине, а возможно нет - но сейчас письмо осталось лежать на столике и ждать своего часа.
"Смею надеяться, что вскоре нам удастся свидеться — быть может, на ближайшем придворном приёме" - ха!
И Катя, не переставая улыбаться, сбежала в сад, где её ждали Райн, дестреза и метание ножей. И возможно когда-нибудь она научится обращаться с подаренным ножом так, чтобы встречные бандиты умирали не от смеха.

В иной день, раньше, Катя бы, наверное, разозлилась на вот такого Росса, который пришёл и мешал. Но сейчас, стоя в летнем мареве и одуряющем запахе трав, она просто смотрела как мальчики демонстрировали, что умеют, улыбалась. Потому что. если сначала подумать, а не просто злиться, то Росс не мешал, он встроился легко и непринуждённо, и это заодно дало ей самой время.
И она стояла, вдыхая запах сухой травы и клевера, дышала, вбирая в себя этот сад, эту землю с притихшим отчего-то иномировым, и думала.
"Всё же, интересно, а что Райн мог понять тогда, в Ньюгейте? В этом смраде, воплях и стыде? Не слишком-то лестно я себя там вижу, в день тот. День-переворот, день-ключ".
Стоять она умела, просто иначе. Плоха ворожея, которая не умеет стоять, не может качнуться вовремя. Просто тут нужно было быстрее, но в сути своей сила - она всегда сила, хоть та, что в руках, что та, что через слова идёт. Разве что слово течёт само, плавно, неторопливо. Поспешишь - людей насмешишь, повторяла бабка, и права была. Пока Райн и Росс мерялись мастерством, она для пробы качнулась с задней ноги на переднюю, кивнула сама себе. Тело слушалось охотно, нужно было просто вот так воткнуть носок в мягкую землю, и вот так повернуть бедро, чтобы плечо, как вот у Райна, ушло вперёд... она крутнулась, бросая нож в яблоню, и тот радостно усвистел куда-то в кусты. К счастью, никто там не крикнул, но Катя всё равно виновато поморщилась.
Прищурила глаз, как при ворожбе, вдохнула глубже, выдохнула, оставляя в груди только намерение. Взяла новый нож из четвёрки оставшихся у Райна, глянула так, что перед ней осталось только дерево, а больше ничего, как сглаз паршивый. Лучше - нож задел ствол под углом и со звоном отлетел в траву.
"Хм".
Следующие два ножа легли точнее, но не воткнулись, просто упали под яблоню.
"По крайней мере, искать не придётся. Но держать готовность ворожить без ворожбы - тяжело. Это само по себе отвлекает, потому что это - не ничто, не пустота. Но я ведь никогда не пуста, кроме тех случаев, когда лучше бы без этого..."
- Скажи, а что ты понял тогда, в Ньюгейте? Как? - Спросила Катя, взвешивая в пальцах последний нож. Сталь переливалась под солнцем, просилась в полёт соколом быстрым. Опускал клюв, рвался закружиться в воздухе. Этот нож был создан для единственной цели, и другой у него не было.
— При тебе Эван уходит, — Райн подбил ее ногу вперед, чуть развернул плечо и приподнял локоть. — Пустота заполняется. Так было и тогда.
Катя медленно кивнула, наконец получив возможность назвать то странное ощущение. И ещё до кровной ворожбы?.. День-ключ, день-перевёртыш. Тогда она сбежала.
- Le-ti! - выдохнула последний слог, выбрасывая руку вперёд, сплавляя оружие, дыхание и волю, и нож впился в ствол рядом с ложкой, едва не задев черен.
Катя глянула на него, смущённо пожала плечами.
- Как вы - всё равно не смогу, хоть десять лет промелькнут ножами.
— А ты ничего такая, миледи, молодец, — Росс гулко хмыкнул, оборачиваясь к Кате и бесцеремонно упирая кулаки в широкие бока. — Сразу видать — наша кровь, не южная.
Он скосил взгляд на Райна, который стоял, скрестив руки на груди и улыбаясь во весь рот. Росс качнул головой, и его лихой северный чуб забавно мотнулся в сторону.
— А то мы уж грешным делом думали, что наш Дайег совсем пропадет с этими Дугласами, — наемник выдал сочный, утробный смешок. — А он вон какую отхватил. Дерзкую. Хороший выбор, командир. Одобряю.
Райн приобнял Катриону за плечи и легонько притянул к себе.
— Слыхала, любовь моя? — Райн весело подмигнул ей. — Получить похвалу от Росса — это тебе не благословение архиепископа Кентерберийского. Этот обозный вор скорее признает, что у него блохи в бороде завелись, чем похвалит ба... женщину. Так что гордись. Тебя официально приняли в стаю. Теперь, если Хэмиш вздумает ворчать на тебя, можешь смело швырять в него ножницами — Росс подтвердит, что траектория была безупречной.
Росс в ответ лишь коротко хохотнул, выудил из ствола яблони свою серебряную ложку, тщательно обтер её о порты и спрятал обратно в карман. А Катя, тронув Райна за руку, отправилась собирать разбросанные ножи. Подобрала упавшие у яблони, принялась раскачивать и вынимать те, что вошли глубоко.
- А что не так с этими Дугласами? Не подумайте, я не настаиваю, чтобы их выбирали вместо меня, просто интересно.
- Триста лет назад Дугласы изнасиловали Марион Бойд, толпой... - начал Росс.
- Мы триста лет вражды усохнем пересказывать, - прервал его Райн. – Там же эпос почище «Илиады». Самое близкое, Катриона, это то, что в тысяча четыреста шестидесятом году после гибели короля Якова, второго своего имени, престол унаследовал его малолетний сын. Тоже Яков. В Шотландии развернулась подкулисная борьба за право управлять страной от имени ребенка. В тысяча четыреста шестьдесят шестом году мой дед, лорд Бойд, совершил дерзкий политический переворот, он похитил юного короля во время охоты и отвез его в свой замок Дин. Бойды заставили парламент объявить его единственным опекуном короля и фактическим правителем  Шотландии. Клан Дугласов, который считал управление государством своим исключительным правом, оказался полностью отстранен от власти. А потом еще Хью Монтгомери вместе со своими людьми устроил засаду и убил дядю Джейми. Вражда вспыхнула, затянулась, вылилась в череду убийств, изнасилований и сжигания деревень. В общем, после смерти глав обоих кланов новым лидером Бойдов стал дядя Роберт Джордан. Он оказался гораздо более прагматичным и дипломатичным политиком, не без подсказок моего отца. Его старшая дочь Маргарита вышла замуж за старшего сына графа Ангуса, а я… ну ты знаешь.
Катя знала - и кивнула в подтверждение. Илиадами были славны и русские князья и бояре, хотя при схожести, как по Кате, были и отличия. Русийские войны и смуты отчего-то казались менее... она помедлила, подбирая слово. Менее личными. Менее плотными. Или это потому, что она сама внезапно становилась чем-то личным и плотным? Она глянула на Райна, пытаясь понять, но по дорожке прошуршали шаги, и на полянку выступил ещё один шотландец из охраны, в узорчатой рубахе и с двумя косами на висках. Катя прищурилась, вспоминая - вчера она проводила каждого терпеливо страдающего ретейнера сама, лично, знакомя с ними домашние чары. Да, Йен. Точно. Дошёл и выдал нечто длинное и полностью не понятное.
— А Хяннард, хааник шонн хальях ойльчэл ку на гетэхан, кун торэг на дьиахан маханас гом. Ха шорсэ дэ дьиавалас на хаскыль — имп, драагон, но кудьяк а хилик на дьэман а-мах. Ха и эр а виинь а’ коймэх эр а гетэ мар рэйхэ фад дьэх минадъян а-нищ. Джэ нии щинн рихэ? Ха и эр рейхольць аостэ, хан урринь уинь а вуалаг..
Катя впитала это жуткое заклятье, не поняла совершенно ничего, и повернулась к Райну за пояснениями.
- Йен говорит, что к воротам пришла та старушка со страхолюдиком и смотрит на них. На ворота. Спрашивает, что делать, поскольку воспитание не позволяет ни Йену, ни Кейру бить пожилых женщин, даже отгоняя от ворот, - перевёл Райн. - Биег Киар га щтюурэг ку куурамахох хун ан дорус эйлэ.
"Проводить к другим воротам, потому что не всё ли равно, на какие смотреть?"
Катя одобрила решение, хотя последние дни намекали на то, что этой старушке со страхолюдиком зачем-то нужны именно эти, её ворота. Или даже - что-то за ними. Кто-то. Потому что Изабо, рассказывая об этой соседке, не упоминала, что у той есть привычка стоить и смотреть. И такая привычка могла оказаться вовсе не такой уж безобидной. Катя подумала о том, какие гадости могла бы сотворить сама, просто стоя вот так и глядя на ворота и на охранников, и всплывающие образы ей не понравились вовсе. Она прищурилась в спину Йена - но не увидела ни дурного глаза, ни проклятий. Сами ворота? Но туда надо было идти... Катя взвесила те придуманные гадости и мысленно застонала. Какая тут пустота, какое метание. Она же не успокоится, пока не убедится, что ничего дурного не случилось.
Катя бросила на Райна виноватый взгляд, мрачно вздохнула.
- Мне надо посмотреть на эти ворота и вокруг. Просто на всякий случай, понимаешь?
Райн в ответ только пожал плечами, соглашаясь с необходимостью смотреть на ворота. Катя снова мрачно вздохнула - и прежде, чем смотреть на ворота, всё-таки пошла искать улетевшие ножи в надежде, что к тому времени соседку уже уведут.

Ни следов ворожбы, ни самой ворожбы, ни старушки. Только Йен и... Кейр, да. Катя оглядела ворота ещё раз, оглядела дорожку, кусты - ничего. С тяжелым вздохом высунула голову за ворота - ну да. Старушка стояла и смотрела на ворота соседнего особняка, поглаживая своего... страхолюдик, Катя признала, было отличным словом, подходящим. Зелёное пупырчатое нечто, ещё и косоглазое настолько, что она не могла понять, куда оно смотрит - тоже на ворота, или ещё куда. Внезапно поняв тревогу Райна во время вчерашней вылазки за Жасмин, Катя, ругая сама себя за подозрительность, прищурилась, глядя дальше, глядя глубже, в дух и кровь, в силу жизненную. Вгляделась - и моргнула.
- Знаешь, а они - родня, - заметила она Райну. - Оно... не демон оно. Родное ей. Вон, как поглаживает. Как сына. Или дочь, тут поди разбери.
— Спартанцы, всё же, были правы, — задумчиво признал Райн, тоже глядя на нечто. — От кого ж она такое родила?
- Могу спросить, - заметила Катя, не испытывая, однако, особенного желания. - Или иначе узнать. Или потом на чай к ней заглянуть, по-соседски. Но по-честноку скажу, лучше бы иначе... Тебе насколько интересно?
Впрочем, интересно уже становилось самой Кате, потому что, по правде, такие разные родственники встречались ей нечасто, а если подумать, то и вовсе никогда. И уж точно никогда они не бродили вокруг её дома, мешая тренироваться. Так что вопрос получался, по любящим поговорить грекам, риторическим. Она потянула из кошелька зеркальце, поймала старушку и страхолюдло в отражение и зашептала, не обращая внимания на зрителей. Чего они ещё о ней не знали... И получалось, что и старушка, и страхолюдие это выглядят ровно так, как выглядят. И от этого легко было прыгнуть дальше, к тому, что связало этих двоих. Что привязало одно к другому. И зеркало послушалось, взбурлило туманом, из которого выплыл... Катя прищурилась, не понимая. Лицо плыло, тело плыло тоже, оставляя только общее ощущение мерзности, но из задницы совершенно точно торчал обыкновенный бычий хвост. Таких бесов она как-то даже не припоминала. Повернула зеркальце, показывая Райну.
- Папа, получается.
Райн пробурчал под нос что-то невнятное, но ругательное, покачал головой и жестом предложил вернуться за ворота.
— Что должно быть в голове, чтобы спать со скоге? Хотя, если подумать, сын скоге нынче возглавляет Орден... Но надо признать, выглядит он гораздо лучше этого старушкиного мракобесия.
- Скоге? - Уточнила Катя. - И такое руководит орденом?.. Нет, если оно лучше выглядит, то, наверное, но насколько лучше надо выглядеть?..
- Брат Скрамасакс. Выглядит, как принц эльфов, но у него отец был человек. Некромаг, учил меня пользоваться даром. Люто ненавидит этих своих родичей по матери, - Райн оглянулся через плечо, убедился, что постовые закрыли ворота. Хмыкнул. – И я его понимаю. Тоже не очень радуюсь упоминаниям Лоррейн.
- А сам вот упомянул, - заметила Катя, подсовываясь под руку, чтобы совершенно не прилично прилюдно обняли. - Эта дрянь эфирная ко мне в саду приходила, вчера, как я к Уолсингему шла. Как обычно с такими, сначала обещала, потом ругалась, потом угрожала. Пришлось заговориться от неё, чтобы под руку не толкала, да только чую - ненадолго хватит. Ну да ничего. Как придёт, так и уйдёт, и прям туда, откуда выползла.
— Я её первый раз в жизни увидел позавчера, - ответил Райн под донёсшееся эхом любопытствование, нельзя ли упокоить эту тварь раз и навсегда. Катя любопытство разделяла и одобряла. - Когда умирал. Из детства запомнил только, что колыбельные про демонов пела. К бесам её.
- К бесам, - согласилась Катя. Признала: - Я её, если честно, туда и послала, только  грубее, потому что мягче - она того не стоила. И это - всё, чего она стоит и чего получит. Пойдём обратно? А то я так и не поняла толком, что сделала, а эти страхолюдлы, что натуральные, что эфирные, столько времени заняли... ох, скоро уже с Жасмин разговаривать.
— A Dhiathan, cò a chruthaich am flùr fàileadh seo gu sgrios mo chinn? — тоскливо пробормотал Райн, интересуясь у богов, кто из них создал вонючий цветок. Риторически, потому что на Катиной памяти боги прямо не отвечали никогда. — У нас еще луки с собой. Хочешь пострелять? Или из пистолей? Купим тебе маленький, под руку, будешь любого неприятеля в глаз бить, как белку.
- Хочу, - согласилась Катя с улыбкой, чувствуя эхо крайнего нежелания говорить с её, спаси горы. воспитанницей. - Но потом. Сначала - ножи, чтобы я хоть что-то запомнила и поняла, потом - Жасмин. Мы с ней... по-женски поговорим. Начнём, пожалуй, с долгов...
— Нет уж. Вместе так вместе. Посижу тихо, молча, дневники почитаю. Надо же их когда-то дочитать, в конце концов.
- Уверен? - Уточнила Катя, вскинув бровь. - Ла-адно. Если что, то просто удушу её занавесками, а там - знаешь, у соседей такой пруд есть, с карпами... а из пистоля тяжело стрелять? Пуля-то не нож, быстрая, поди успей заговорить...

— А ведь дом и впрямь был целой овчарней агнцев, — спокойно заметил Райн, когда дверь за Жасмин захлопнулась. — Жаль, Джек не присоединился. Ему было бы полезно узнать о своей кровожадности.
- Дом - был, - печально согласилась Катя, но, не выдержав, улыбнулась, хотя улыбка даже на её вкус вышла бледной. Чёртова Жасмин! - Одна Нан за полк агнцев пойдёт. Причём буквально. Но я не зна-аю, что делать с этим... песцом. Она же будет на тебя вешаться, я буду за это бить крапивой, а она ничего не поймёт и снова будет вешаться. А там придётся топить в пруду и списывать, не знаю... на разгул преступности и небрежение шерифа?
Она и правда не понимала эту женщину. В прошлый разговор показалось, что мелькнул там огонек искренности, вопрос, из которого могло бы разгореться что-то большее, но сейчас? Почему она говорила о проблемах так, словно гордится ими? Словно это - знак её важности, и важность эта уж точно повыше, чем у прочих присутствующих? Словно ими - и ей - надо восхищаться? Катя не восхищалась ни ей, ни проблемами, вываленными перед ней с таким пафосом без единого намёка на желание их решать.
— Я не люблю, когда на меня вешаются, — серьезно сообщил Райн, глядя в дневник, но, насколько Катя понимала, не видя в нём ни буквы. — Особенно такие вот. И уж тем более, когда меня провоцируют на неверность. Злюсь. А когда я злюсь, ничего хорошего не выходит.
Катя готова была злиться за него, и, если надо, действительно заняться Жасмин, но сказать это не успела.
Мелькнула тень, и на подоконнике, словно соткавшись из рассеянного света и теней возник Джек. Окинул их взглядом и явно понял.
— Спаси меня Господь от этой скорбной обители. Ну и физиономии. Святая Катерина, Райн, у вас обоих такой вид, будто вам среди бела дня явилась сама Жасмин Линдли в исподнем.
- Ох, не подавай ей идей... - начала было Катя, светлея, но снова не договорила.
Джек бросил на стол перед ней свёрток, и тот стукнул каменным отсутствием мира. Ещё до того, как ткань сползла, обнажая обсидиан, Катя знала, что там, и невольно отстранилась, хотя знала, что повредить ей осколок не может, что с ними вполне можно работать. И всё равно, эта инаковость подействовала как ведро холодной воды. Она тронула мешковину пальцем, заворачивая осколок обратно.
- Марго?
— Она самая, сестрица, — Джек небрежно облокотился на край стола, скрестив руки на груди. — Блистательная королева Чипсайда. Собрала манатки, шурша шелками, и укатила с каким-то разряженным индюком в лакированной карете. Должно быть, поехала проверять, насколько глубоки карманы у ее нового обожателя. Ну а я, как истинный джентльмен, просто не мог оставить ее лавку без присмотра. Соседи ведь разные бывают, кругом одно ворье.
- Ох, и не говори, - Катя преувеличенно тяжело вздохнула, хоть на время оставляя Жасмин позади под напором этой лёгкости. - Ничего оставить без присмотра нельзя, даже апельсиновое деревце, - она коснулась его руки с улыбкой. - Спасибо. Ты даже не представляешь, как оно меня порадовало. Очень-очень!
— Ну надо же, — Джек картинно прижал руку к сердцу, притворно округлив глаза и издав тихий, театральный вздох, словно это ещё могло её обмануть, скрыть истинное. — Сама леди Торнтон, баронесса, снизошла до благодарности простому вору. Клянусь всеми святыми и нечестивыми, этот день стоит отметить в календаре! Но… вернулась? Откуда? Неужели по крышам без меня гуляла?
- Ну-у, - протянула Катя, которой, честно говоря, очень даже собиралась это как-нибудь попробовать, а не попробовала ночью только потому, что не хотела, чтобы кто-то там подумал, что она тайком пробирается. А она ведь не тайком, она открыто, не стыдясь и не сомневаясь! Сложно всё было. Подчёркивая сложность, Райн смущённо кашлянул, а она мотнула головой, не краснея ни капли. - Не. Твоим же советом следовала. Ну, тем, про виски.
Джек расплылся в такой широкой ухмылке, что Катя всё-таки чуть не покраснела.
— Батюшки мои, святые угодники, — протянул он, картинно всплеснув руками. — Неужели свершилось? Позвольте мне от всего сердца  поздравить вас с великим праздником! С окончанием этого затянувшегося, изнурительного поста! Клянусь пузом епископа Лондонского, я уж грешным делом думал, что вы двое так и подохнете от духовной жажды, не сподобившись припасть к источнику.
Райн хмыкнул, и по ней прошла тёплая ласковая волна его взгляда.
— Меня, считай, силой в плен взяли. Разоружили, да еще и применили изощренные пытки. Я сопротивлялся, но против этой леди с характером заправского тюремщика устоять не смог. Так что требую признать меня жертвой непреодолимых обстоятельств.
Катя фыркнула, давая понять все, что думает про сопротивление и обстоятельства, но вообще-то... вообще-то всё было почти так. Почти.
— Жертвой, надо же, — Джек рассмеялся, поудобнее усаживаясь на краю стола. — Глядите на него, люди добрые! Израненный шотландский лев пал под натиском юбки. Да у тебя на лице написано, что ты в этом плену готов был остаться до второго пришествия. Сестрица, мое глубочайшее почтение. Это, доложу я тебе, подвиг покрупнее, чем взятие Кале. Ты его, главное, к дневникам Ди близко не подпускай, а то у него от такой умственной и физической работы окончательно остатки мозгов через уши вытекут. Ему теперь нужен покой и кружка крепкого эля, чтобы вернуть былую боевую форму.
- Постараюсь, - важно кивнула Катя, которая совершенно чётко знала, какую форму физической работы она не собирается ограничивать. - Лекарь рекомендует умеренные... хм, неумеренные нагрузки, и дневники в это не входят. Но Джек...
Она посерьёзнела, выпрямилась, отбрасывая пока образы нагрузок, подходящих для лэрдов в полной боевой форме. Была ещё одна новость, иная, но не менее важная, и она хотела, чтобы Джек это узнал, и узнал именно от неё, от сестры.
- Королева вчера прислала патент... нет, не патент. Эдикт. Она приравняла меня к мужчинам, Джек. И... я больше не замужем. Тоже со вчера.
— Ну, сестрица, — тихо произнёс Джек, и в его голосе прозвучало уважение истинное, редкое. — Вот с этим я поздравляю тебя куда горячее, чем с ночным штурмом шотландских позиций. Клянусь Богом и всеми его ангелами, это лучшая весть, что я слышал в этом прогнившем Лондоне со дня казни моего отца. Твой бывший благоверный мне никогда не нравился, Кат. У него были повадки жирной, трусливой крысы. Без мужа ты, конечно, долго не просидишь. Но то, что Елизавета сделала тебя равной мужчинам...
Похвала - честная, гордая, горчила упоминанием о муже - и так оно будет всегда, потому что один день связал события воедино. Катя теперь видела, что про Никиту Джек прав. Но если он прав, то что это говорит о ней, кто десять лет назад его выбрал? Да, выбрал иначе, нетерпеливо, зная, что подправит, но поступок той юной ещё ведьмы теперь лежал на ней тёмным плащом.
— В нашем паршивом королевстве сложно родиться женщиной, Кат. Но если рыжая Бесс подарила тебе хотя бы каплю настоящей, законной свободы — это замечательно. Теперь ты сама себе хозяйка.
Катя кивнула - глубоко, понимая и принимая. Горечь - горечью, но эта свобода - ох, она сияла так, что тьма бежала и ёжилась. Она была настоящей, без мороков, без ворожбы, ломающей мир. И она кивнула, потому что Джек увидел и понял всё до капли, понял и её, и отвечать здесь было нечего.
То, что спросит Райн, Катя знала за миг до того, как прозвучали слова, и успела мысленно вздохнуть - но всё же он был прав. Спросить это нужно было, и у кого ещё спрашивать?
— Что там с долгами этой Жасмин?
Катя ждала серьёзного ответа, но Джек удивил - свистнул так, что она чуть не подпрыгнула, взвился в воздух на одной руке, провернулся и мягко, как перо, опустился в кресло.
— Ох, Райн, умеешь ты испортить хорошую беседу своими скучными расспросами, — устроившись, он так вальяжно закинул ногу на ногу, так изящно поправил манжеты, что Катя захлопала бы в ладоши, не будь тема такой мрачной. — Но раз уж ты вспомнил про Жасмин Линдли, то дела пахнут старой доброй лондонской тухлятиной. Старая змеюка Ю Ликиу, которая теперь у нас новая положенец и заправляет всеми, сегодня-завтра пришлет черную метку. Или завернет в рогожу парочку дохлых крыс с запиской. Эта старая китайская карга ясно дала понять, что ей до смерти нужны деньги. И долги Жасмин она прощать не намерена.
Воистину мрачная тема. Если по правде, Жасмин Кате была - никто, Уолсингем там или не Уолсингем, воспитанница или нет. Как та же Оливия, только с тем отличием, что Оливия свою беду заслужила только тем, что родилась. Ну и глупостью, но это, как по Кате, пороком было невеликим, особенно если мечтаешь только о том, чтобы выйти замуж за кузнеца или мельника. Жасмин же устроила себе эту беду самолично, будучи самонадеянной дурой, но не дурочкой. Её смерть Катю не задела бы, не тронула. Если бы не Джек... она помнила его лицо там, на крыше, когда они говорили про сдачу Жасмин Карпу. Она могла бы спасти эту дурищу ради брата, но... Но эта проблема не решалась настолько же просто и правильно, как беда Оливии. И последствия у такого спасения тоже были совершенно иными.
— Варианты? — Райн нахмурился, откладывая дневник чернокнижника на подоконник, и Катя вдруг понадеялась, что и правда найдётся что-то, что...
— Хороших вариантов нет, - ответил Джек, прихлопывая эту надежду с концами. — Давайте признаем это прямо здесь и сейчас, пока не натворили глупостей, — он обвел их серьезным, потемневшим взглядом. — Реальность такова, что Ю Ликиу не упустит своего. За Жасмин Линдли остался долг. Единственный по-настоящему чистый, реалистичный вариант, где никто не словит нож под ребро и где нам не придется выворачивать карманы ради чужих грехов — это просто отдать Жасмин Ю Ликиу.
"Я могла бы. Но..."
Катя нахмурилась, откинулась на спинку кресла, сложив руки на груди. Заговорила медленно, взвешивая слова, потому что сейчас они решали вопрос жизни и смерти. И вид смерти. Она терпеть не могла пустых, бессмысленных смертей. Их и так случалось слишком много в мире. Если бы она видела хоть один вариант, представляла, что делать вот с такой Жасмин, чтобы она не утащила их всех с собой не сейчас, так потом... но таких вариантов Катя не видела ни одного.
- Я могла бы найти пять тысяч. Не быстро, не дёшево, но могла бы, пусть это стоило бы состояния куда крупнее. Но дело не в этом. Главное, как я вижу: она опасна. Непредсказуема. Не понимает, что такое благодарность, преданность. Мне её жаль, но она навлекла это на себя сама. Я скажу: отдать.
Отдать Жасмин Ю, решив раз и навсегда судьбу этой колючей женщины, которая настолько уверена в себе, что решила, будто у Кати был выбор, принимать её, или нет. Словно Катя просто не могла не хотеть её для себя. Нет. Она была уверена в том, что говорила, в оценке. Жасмин была опасна для её семьи - и всё на том.
— Я мог бы найти эти деньги, не выводя капитал из дела, — тихо проговорил Райн, — нет, не спорь, любовь моя. Мне хочется делать тебе подарки, и это нормально. Но я согласен — она опасна.
Райн думал сходно. Да, Катя приняла бы искренний подарок, но... но такой подарок - словно яд в вине. Ценой в состояние, а то и не одно. Нет.
— Черт бы меня драл, - заговорил Джек, повесив голову, и Кате отчаянно захотелось его обнять, но - снова но - эта беда уже была поделена на всех. - Мне стыдно. Истинно стыдно, что всё моё воровское ремесло, все эти притоны Саутварка стали причиной того, что мы сидим здесь и торгуемся за чужую шкуру. Ладно. Спорить я не стану. Вы правы. Кат, твоё слово для меня закон. Правила в Ист-Энде простые, как топор палача. Как только Жасмин получит от Ю Ликиу черную метку или рогожу с дохлыми крысами  — у неё останется всего два пути. Либо выложить на бочку всю сумму до последнего пенни, либо отдать саму себя. Живьем, на потеху портовым матросам. Жасмин придётся явиться в таверну у Гленголл, что на самом краю доков, где воняет тухлой селедкой и дегтем. Если она не придет сама — её притащат по частям.
Катя мысленно содрогнулась, представив эту судьбу, примерив. Снова задумалась о выкупе, но... это "но" никуда не девалось. Но Джек...
"Это не твоя вина. Жасмин могла просто поговорить, а не устраивать тот жуткий театр... просто спросить. А мы торгуемся - потому что как же не торговаться, когда оно вот так? Мы - это мы, а не просто ты, я и Райн".
Но говорить это, она понимала, тоже было бесполезно. Правда здесь смотрелась обоюдоострым мечом. Куда ни поверни - поранит.
— А вот после того, как её основательно напугают матросы, выкупить можно будет? — меланхолично поинтересовался Райн. — Всё-таки, девица благородного свойства...
- Я все равно не верю в ее благодарность, - тихо заметила Катя и поморщилась от того, как прозвучали её слова. Словно помогать можно было только за благодарность и прибыль. Но ведь и она была права - опасность Жасмин никуда не девалась, потому что Катя не верила, что матросы её сломают или изменят. Платить за такое состояние она была не готова, но если меньшая сумма сможет купить жизнь? Тогда оно того стоит, хотя этот торг горчил сильно, и Катя себе в нём не нравилась вовсе. И всё же, нравилась или нет - это решение позволяло избежать худшего. Не вешать на них смерть, в которой они были не виноваты! - Или в пользу, хотя её секреты могут чего-то стоить. Но если есть шанс... Зараза, она даже не наша дура! И не хочет ею стать! Но может быть, выкупить ради нас... После.
Джек, до этого угрюмо разглядывавший носки своих сапог, подмигнул Райну, и в Кате снова ожила надежда.
— Ю Ликиу — торговка, а не мясник. Ей не нужна дохлая благородная девица, от покойников в порту одни убытки и лишнее внимание стражи.  Как только матросы в таверне у Гленголл пустят Жасмин первую кровь и доходчиво объяснят, что её былая спесь в Ист-Энде не стоит и ломаного гроша, цена на эту девицу упадет ниже, чем на протухшую треску в базарный день. Вот тогда, когда она будет сидеть в портовом подвале, сопли мотать на кулак и молить всех святых о легкой смерти, её можно выкупить за сущие крохи. Цена такой девки у османов – сто акче. Двенадцать шиллингов, стало быть. Но договариваться не мне, уж простите.
— Я договорюсь, — Катя улыбнулась плотно сжатыми губами и покачала головой без тени веселья, уже прикидывая в уме, какими именно словами придётся убеждать Ю Ликиу. Легко же торговаться, когда предмет торга не слишком нужен ни тебе, ни продавцу. Самый дурацкий торг... Но Ю... это имя она уважала. Заочно - встречаться им не доводилось. Там придётся ступать легко, словно под ногами - яичная скорлупа. Там придётся снова стать прежней, хотя бы на время. — Вот уж нелепо все. Договорюсь.
"Сделаю. И, если придётся, скажу Жасмин, что она в этом всём - сама по себе. Если придётся - отправлю из дома с поручением, чтобы её взяли по дороге. А не пойдёт сама - запутаю, заплутаю. Жестоко, холодно и равнодушно, потому что пусть мне жаль эту женщину, но доверять я ей не могу. Не могу знать, что не повредит она Райну, Джеку, мне самой. А значит, сделаю всё".
Решение горчило тоже, но Катя приняла его и знала - исполнит.
Джек коротко кивнул и поднялся на ноги.
— Вот и славно, сестрица. Верю в твою дипломатию, — Джек криво ухмыльнулся, поправляя портупею и проверяя, легко ли даги выходят из ножен. — А мне пора. Навещу Скай. Надо проведать. Заодно отнесу ей пару корешков, что раздобыл по случаю.
"Мне тоже надо будет навестить Скай... не думала я, что мне понравится вот так болтать за чаем, но - как перестала торопиться, оказалось, что оно в удовольствие".
— Бойд, сегодня я не ночую, - добавил Джек для Райна. - Завтра с утра отмечусь.
Джек легко, в один прыжок взлетел на подоконник и, бросив на них насмешливый взгляд - о, Катя понимала, что он думает! - скрылся в тумане.
А Катя, вздохнув, поднялась из кресла и решительно пересела на колени Райна, положив голову ему на плечо.
- Чувствую себя злой ведьмой... да такая и есть, чего уж тут. Хорошо хоть, и не такая злая, как могла бы, - пожаловалась она, вдыхая его запах. Напряжение постепенно уходило, и она прижалась плотнее, прикрыла глаза, позволяя себе раствориться в цельности и правильности. Отпуская. - Спасибо, сердце моё.
— Ведьма, — Райн коснулся губами её виска, — не бывает доброй или злой. Она ровно такая, какой от неё требуют быть обстоятельства. Остановимся на этом. И не благодари. Как иначе-то?
"М-м".
Катя тоже не была уверена, как иначе, поэтому промолчала, но тихо благодарила всё равно. Помолчала, слушая стук сердца.
- Скажи... у тебя будут из-за меня проблемы с семьёй, с кланом?
Райн тихо вздохнул ей в волосы тягой к дому, чувством даже без конкретных образов.
— Отец и мачеха поймут. Дядя поворчит, что путаю ему все карты, отыщет какого-нибудь своего внука, женит его.  Сестра обрадуется, её мало кто понимает. Все эти шепотки, наговоры, приговоры, обереги...
- Я хотела бы её увидеть, - признала Катя. Это был совсем другой разговор, иной, чем тогда, у пруда. Тогда она тоже убежала. Оттолкнула. И Райн не ушёл, не иначе как чудом. - И твой дом... - она подняла лицо и улыбнулась, вскинув бровь. - В конце концов, мы, хм, теперь торгуем. Яблоками вот. Рано или поздно товар и купец должны ведь встретиться. Ох, если бы не вся эта безднова бездна!..
- Яблоки, - Райн скривился. - Мать их.
- А? - Катя удивлённо моргнула, не поняв - тем более что говорила не только и не столько о яблоках. И причём тут богословие?.. Нет, вера. Но всё равно - при чём? В чём именно трудности, которые она не заметила? И было ли в этом английском языке, который так легко соскальзывал с языка, вообще такое выражение, про купцов и товар?.. - Что с ними? Договор этот торговый ещё страньше, чем мне казалось?
- Ты про Авалон слышала? - Внезапно спросил Райн.
- Место, куда ушёл ваш король... Артур? - Недоумённо уточнила Катя, выпрямляясь, чтобы взглянуть ему в лицо. - В старых сказах... читала.
Только Райн произнёс это не так, словно говорил о старых сказах.
- Яблони оттуда. Артура, правда, там отродясь не было, зато священных садов - хоть с кашей ешь. Было.
По легендам Артур ушёл в посмертие. То есть, как по Кате, в Портенкроссе получалось отделение иного мира, и Никита ухитрился заключить договор на... на райские яблоки, и этот договор теперь достался ей. И не говорил ли Райн про ихор, текущий в жилах сестры? Тогда Катя подумала о фейской крови, но сейчас? Мысли были настолько странными, что почти нереальными, но Райн - Райн говорил серьёзно. Совсем не как о сказах. Как о настоящем.
- А куда они делись? - Зачарованно спросила она. - И... прости, а кто твоя мачеха? И отец?..
- Мачеха - богиня. Войны. Тетка, сестра ее - тоже. Яблони - её, священные. Отец, - Райн замялся, - тут сложнее. Магистр михаилитов, для краткости. Смертный, особенно если с матушкой ссорятся.
- Торговать райскими яблоками... - Катя повертела мысль в голове, поняла, что она туда не очень хорошо умещается и со вздохом опустила голову обратно Райну на плечо, тёплое и удобное. Богини войны. Генеалогия так генеалогия. Кате доводилось бывать в местах, где воздух дрожал незримо от древнего, где казалось, что взгляни правильно - и откроется дверь, но там сила спала. Уснула, ушла давно вместе со жрецами и идолами. Знать, что здесь - иначе!.. Катя покрутила в голове и это, примерила на себя-Райна и кивнула сама себе, потёрлась макушкой о щёку. - Я думала сделать тебе кости из той яблони. Это... никого не обидит?
- Нет. Знала б ты, сколько я тех яблонь в детстве переломал. У нас ко всему относятся проще. К происхождению, законности рождения, священным деревьям и животным... И сложнее - к обязанностям и обязательствам. Когда-нибудь потом расскажу тебе про гейсы. Но могу одно сказать - в нашей семье ты придешься, как родная. Ведьм там не видели, что ли.
Катя помолчала. Всплывали в памяти долгие тёмные вечера при свете свечей, глубокие, резкие морщины на бабкином лице, суровые губы её, мягкие заговоры, мешающиеся с прошлым, с историей, которую впитала её кровь. Куда потом влилось другое, и другое...
- Говорят старики, что во времена давние, когда ещё ходили по земле чудеса, бродило по земле чудо-чудное, во всех лицах единое, к людям приходящее, чтобы последний вздох забрать, утешить, в путь проводить, крылом тёплым накрыв. Не гнали его люди, пусть и горестно им было. Бродило оно, где придётся, не цели не ведая, ни смысла, имени своего не зная. Велико оно было, или мало, то мне тоже неведомо, но стало так, что пришло оно к землянке сырой низкой, заимке охотничьей дальней. Вплыло под крышу из китовых рёбер крепких, рёбер белых, потому что звало его туда вздохом последним. Вплыло, облеклось землянкой, взглянуло на охотника молодого, когтями медвежьими изодранного - и не смогло забрать вздоха. И стало так, что лица сложились в одно. Взглянуло чудо в миску каменную с водой нетронутой, а оттуда - дева чернявая смотрит, зеленоглазая. Ну а как имя получилось - о том история молчит, но догадаться можно, а потом... а потом, и года не прошло, как чуда стало больше, и у нового - уже было имя данное, - она помолчала снова, вглядываясь в огонёк свечи, горевший двадцать лет назад. Двадцать лет, прозвеневшие заговорами, шепотами, гордостью, самостью и лицами многими. Существо metallon. Ящерица, хвост сбрасывающая, шкурку сбрасывающая, как расти придётся. - Давно это было, ой как давно-давношенько. Многие девки с тех пор смотрелись в воду, пока бабка моей прабабки не народилась, а у прабабки - моя бабка, а у той уже мать моя, а затем и я в воду выпала да таким криком заорала, что, говорят, сразу стало ясно - сильна во мне кровь. Дело давнее, давнее. А потом были горы. Трещина в них встала - была, иль не было, не ведаю, да только Ро к ней привёл. Со мной он уже тогда был. Привёл, и дальше повёл, а потом я и сама почуяла. Как спускалась по ней - сказать не могу. Только камень дорогой да медь сверкающая, руда железная, и всё проче - как дворец подземный, сад подземный, сказовый, а дороги всё одно не помню. Темно в горе - а всё видно. Тесно в горе - а всё широко, руки раскинь - сте
н не достанешь. Вышла я к каморке тесной, а стены в ней - как изумруд чистый, только шевелятся, потому как живые. И лежала в каморке той дева чернявая, зеленоглазая, тощая в край самый, вздох последний держа - для того и ждала, для того и манила. Не было у неё сил гору раздвинуть, встать. Была - да закончилась. Испортилось что-то, а если что портится - так не всегда сам исправишь. Может, людей не осталось тогда вокруг старых, знающих, может, в ней самой сдвинулось что. Как в зеркало я глянулась тогда, знаешь. И так мне зло стало! Какой тебе последний вздох, говорю? Совсем ума решилась, говорю? Сестра, что ли, спрашиваю? А она молчит только, слёзы роняет, да платок каменный тянет. Чтобы я, стало быть, новой ей стала.
Райн бережно погладил по спине.
- Продолжай?
- Да почти и нечего, - призналась Катя, вздыхая. - Наорала я там на неё так, что сама устала. А потом за работу села. Мы там тогда - надолго задержались, сплошной убыток. Всю весну, как на промысел туда ходила-выхаживала. Потому что совсем мне не хотелось до конца жизни в горе сидеть - а жизнь была бы долгая! Ну и жалко её стало. Совсем я не люблю зряшных смертей... но не о том речь. К лету уехали мы всё же. Плат брать нужды уже не было, но без подарков не осталась. Дыханием мы обменялись, и не только. Так что, получается, дважды сестра. Она, вишь, как я поняла, от того же корня, только беспамятная совсем.
- А наши дети, похоже, будут бровью переворачивать миры, - пробормотал Райн. - Что не так уж и плохо, если подумать.
- Будут. Или не будут, - мягко сказала Катя. - Какая разница.
А потом осталось только пересесть иначе, лицом к Райну, потому что надо же проверить, насколько легко снимается мужское относительно женского, которому потребовалось вчера одно движение. Сапожки, кожаные штаны, колет, рубашка... Райну, конечно, было проще - он так и не обулся, и из одежды на нём были только рубашка на свободные штаны. С Катей... с Катей пришлось повозиться дольше, но результат того стоил. И какая разница, сможет ли их дочь переворачивать мир?