Бес за воротами упал было в ноги - в подол платья, измаранный Ньюгейтом, но Хэмиш вздёрнул его обратно на ноги, а Катя кивнула.
- Изабо, открой кошель, пожалуйста, - не глядя, она запустила в мешочек руку, взяла золота, сколько попалось под пальцы и высыпала в охотно подставленные ладони карманника. - Твой счастливый день, Бес. Выпей за здравие Ловца снов и сестры его.
- Благодарствуй, госпожа, - низко поклонился тот. - Твой должник. Только свистни.
Сказал - и растворился в лондонских улочках.
Мэри Сью, что было совсем не странно, жалась к Хэмишу, и Катя это понимала, правда, на мерцающих остатках озера. Девочка провела последние дни - а может быть и годы, - с отцом, и едва ли доверяла женщинам. А такой женщине, какой была сейчас Катя, она не доверяла бы и сама, будучи ребёнком. Что с ней делать, Катя пока не знала, потому что не знала вообще ничего, кроме краткого рассказа коменданта, но это изменится, потом. И возможно девочку примет с хозяйским благословением - в том числе материальным, - дом в Стоунхэйвене или Торнтоне, или мастерская из тех, что укрывались за стенами Сайон-хауза. А может... впрочем, как она воспитывает спасённых, по Анисе было видно. Проверено. Как бы там ни было, это ждало, пока девочка успокоится, поест, выспится. Пока пройдут этот проклятый день и ночь. И утро.

В особняке Мэри сразу же увела Изабо - отмывать от грязи и вшей тюремных. Девочка не противилась, хотя на Хэмиша и оглядывалась. Катя же поднялась по лестнице, проверила, что Скай всё ещё глубоко спит и прошла через гардеробную в горницу. Не глядя в зеркало, она медленно и аккуратно сняла платье, сложила на полу, а сама долго и тщательно обтиралась мокрой губкой, травой с горькими травами, пока не поняла, что запах - не снаружи, а в голове.
"Что ты там думала о Лорне с Каледонией во время набега? Руки не заняты, и оттого мысли лезут? Ну вот и займись, подруга. Или сказку себе расскажи".
Вышитое прихотливыми узорами, в которых, стоило попробовать отследить, терялся путь пальца, платье Мэйси легло на плечи прохладным шёлком, словно обнимая. Сверху обернулся щитом тартан, обрезанный в далёком Стоунхэйвене.
Катя взяла из клетки плат с осколками под возмущённое карканье, нахмурилась.
- А ты, друг, лети к Ньюгейту. Хочу знать всё, что случится там от вечера этого. А если какой голубь вкусный подвернётся, так и пускай. Чую, не один там ворон будет ждать. Как только чуют?
С осколками спустилась в сад, прошла в капеллу, в тень толстых стен, которые солнце не могло пробить даже за долгий летний день. В каменной прохладе и покое начертила иглой малахитовой круг, заключив в него алтарь и себя. Рябиновый обруч, ещё помнивший тепло рук Хэмиша, лёг на доску, и Катя положила в круг первый осколок - один из двух крупных. Обсидиан мерцал в тусклом свете, струившемся из высоких узких окон, и не делал ровным счётом ничего. Вредоносная ци? Она не чувствовала, чтобы этот осколок пытался пить её жизнь.
- Ладно, - согласилась Катя. - Хорошо тебе лежится, удобно? А тогда, зеркало светлое, зеркало чистое, покажи мне галеру османскую...
Ничего, только тусклый блеск полированного камня.
- Ладно, - повторила Катя, хмурясь. - Снова слишком сложно думаю? Но ведь первый осколок отвечал на мою ворожбу. Отвечал как зеркало. А этот, получается, нет? А если так?
Она коснулась осколка пальцем, позволяя почувствовать своё тепло.
- Что ты? Для чего? - Спросила, облекая слова силой своей, от земли идущей.
Моргнула - и в этот краткий миг к Кате пришла чистая, не ледяная даже, а с холодом, который глубже льда, вера в то, как правильно. Как всё  в мире должно быть. Не вера даже, знание, абсолютное, монолитное, не допускающее сомнений. Пришло - и сгинуло, оставив обычную сомневающуюся ведьму.
- Спасибо, - медленно ответила Катя, стряхивая оставшийся шёпот с пальцев. - Ох, вот бы Аниса-то порадовалась. И посмеялась. Потому что если понимаю я правильно, то это вот - мечта просто той меня, которая знала и не сомневалась. И другим знать велела. И ох, как дорого бы за такое заплатила бы тогда...
Следующим она взяла второй крупный осколок, похожий по форме, тоже длинный, с кусочком кругового узора на узком конце. Взяла в руку, выдохнула вопрос... Осколок пульсировал в пальцах, слабо, но отчётливо, и не всё его тепло шло от катиных ладоней. По чёрному камню проступали тут и там тусклые болотные огоньки - умирающие звёзды на беспросветном бархате неба. Катя вдохнула, и в нос ударил запах гари, эхом наполнили капеллу предсмертный хрип Райна, падавшего под ударом тяжёлого топора, за которым скалился кто-то по-звериному.
- Спасибо, - выдохнула Катя, кладя осколок в круг. - Может, дурная я ведьма, но даже я знаю, что будущих - больше одного, и сейчас, к тому же, говорят, что видеть их тяжелее, чем обычно. А ты, стало быть, показываешь одно, и выбираешь сам. Худшее из возможного, из того, что больнее всего ударит? Не ты ли Джека предупреждал тогда о болте арбалетном? Тогда ещё и за то спасибо.

Маленький треугольный клинышек. Миг - отражение Кати в обсидиане плыло, размывалось, и она знала, что стоит захотеть, и она растворится в камне полностью. Знала и другое - если поймать чужое отражение, то можно себе забрать, как грим театральный нацепить.

Ещё один клин, потолще, с символом - словом? - напоминавшем толстого жука с усиками и узором на спинке. Вибрация в такт с сердцем, но в этот миг Катя не понимала, с чьим. Её ли, нет? Как знать. Но в этом камне чудились, вспыхивали нити между людьми, рисуя невозможно-сложную паутину связей всех со всеми. Светилось мягко золото, тускнела сталь, полыхал багрянец крови... можно ли было встать над этим всем кукловодом, путать, резать, перевязывать иначе? Миг - сгинуло, и Катя осторожно положила осколок к остальным.
- Что же, - медленно проговорила, давая себе передышку. - И это они - по-одному. А если в сочетаниях, отражая одно в других? А если - вместе?..

Ещё один узкий вытянутый, как наконечник стрелы обломок. Катя спросила - и стены капеллы, пол каменный поплыли, стали туманом, и Катя знала - захоти, сможет шагнуть насквозь. Но знала и другое, чувствовала это тепло в глубине осколка, которое и манило, и предупреждало. Шагни - пройдёшь, но что останется за спиной? Мир брал свою плату за нарушения своих законов, и даже толстая каменная стена могла оплыть гнилью, а то и чем похуже.

Длинный осколок, острие которого сплошь покрывали символы, а округлая линия внизу намекала, что это может оказаться центральным куском. От того, как лежал он в пальцах, Катю мутило, несмотря на обереги и заговоры. Казалось, камень этот ничего не весил, и стоило прислушаться, как звуки сада, города гасли, умирали, и вместо них Катя слышала шёпот многоголосый, имя своё, произносимое сто, тысячу крат, всегда разное, всегда одно. Жасмин, и то, что поняла она там, после османской галеры. Безумие воплощённое, бесконечная глубина, полная шёпотов.
Катя положила осколок к остальным и нахмурилась, не торопясь тянуться к следующему, последнему. Не видела ли она такое же? Во сне том странном? Образ девы с зеркалом, врезавшийся в память так чётко, словно и не сон вовсе...  Катя помедлила, вспоминая, а затем поменяла местами пару осколков. Пожалуй, так?

Последний в этот миг краткий было больно держать в руках. Он пил силу, жизнь, а взамен давал... давал взамен... покой. Не тёплая колыбельная, какую Катя пела в гроте, покой морозной ночи. Даже свет в капелле потускнел, стал серым, словно пурга прикрыла, и Катя знала - задержись она здесь, позволь себе сдаться, и сердце замедлит стук, а затем остановится.

Выдохнув, Катя положила последний осколок в круг, отступила на шаг. До цельного зеркала было ещё очень далеко, и до понимания тоже, потому что как по ней, вот это всё - не так должны были себя вести осколки правильного зеркала. Или даже неправильного. Ведь не могли зеркало вырезать, полировать так, чтобы отдельные осколки умели что-то своё, не связанное? Не могли мастера на подобное рассчитывать. Получалось, что осколки или впитали в себя аспекты того, что прошло сквозь зеркало с другой стороны, или менялись вместе с миром, пытаясь подстроиться?
Но сейчас у неё не осталось сил думать. Полтора часа видений - судя по тому, куда уползло пятно солнечного света, - требовали отдыха, а тело требовало пищи, желательно сладкой. Или не сладкой? Солёной? Нет, сладкой. Совершенно точно - сладкой.
Катя бездумно потянулась было к осколку, который показывал будущее, чтобы заглянуть в следующее утро, но рука замерла в дюйме от камня, не коснувшись. Худшее будущее. Нет уж. Обойдётся. Худшее она и сама придумает.
"А может, не худшее? Просто - будущее? Именно то, что случится?"
Катя покачала головой, потому что она-то знала, что чувствовала и видела в эти слишком долгие мгновения. Но какое искушение всё равно! Ведь худшее может сбыться. И что же тогда, постоянно смотреть, пока не сойдёшь с ума от этих предвидений? Тревожиться, смотреть ещё и ещё, менять, оберегать... смотреть снова и снова, и снова. Ох, вот это она понимала очень хорошо.
Это искушение. Другие искушения. Даже неполный набор обещал абсолютную власть с точки зрения любой правильной ведьмы. И то же навязывание воли другим - что-то злое, старое подсказывало Кате, что это-то не распадётся само по себе, останется. Только пожелай.
Любое лицо. Полное знание о людях, о тайном и скрытом. И стены - не преграда. Если она права, и осколки впитали внемировое, отразили его как могли - то станут ли помехой стены тюремные? Просто войти под чужим лицом, приказать отворить камеру, снять оковы, выйти там, где нет двери. Если она права. А если нет? И даже если права...
Катя с силой потёрла лицо ладонями, отгоняя наваждение. Даже если отбросить мысли о цене, которую пришлось бы уплатить, она знала настолько мало, что просто сгинула бы там же, за компанию. Нет. Не будет она ничего делать, доверится Райну, Уолсингему, упрямству Джека, которое пусть немного, но поддержит её чай. Пусть у этого тоже есть цена.

Идя через сад с доской в руках - как с подносом, на котором вместо еды лежали кусочки камня, накрытые платом, - Катя приостановилась на миг. В тени деревьев на лавке сидел Хэмиш и вырезал из куска дерева то, что обещало стать очень толстым котиком. Рядом, не отводя серьёзного взгляда от его рук, сидела Мэри Сью - умытая, с пушистыми каштановыми локонами, в нарядном платье. От картины веяло таким уютным покоем, что Катя невольно убавила шаг, пошла легче, чтобы не помешать. Девочке ещё нужно было время привыкнуть. Понять, что не всё, что меняется - к худшему. Пусть. Ещё будет время поговорить, узнать, а пока что лучше было оставить в покое. А ей - лучше было отнести поднос в клетку и узнать, что приготовили на ужин по случаю внезапного возвращения миледи.

Ночью, когда даже придумать новое занятие для рук стало невозможно, она долго лежала без сна. Считала секунды в надежде, что это заставить уснуть, но так оно, верно, работало только у Джека. Ночь. Как он там? Ночью, наверное, не пытают? Констеблю ведь тоже надо отдыхать? Или нет? И всего два глотка чая. Катя знала, что этого едва ли хватит, чтобы оставить чистой голову, восполнить немножко кровь, затянуть немного худшие раны... но даже для этого требовался покой. Ньюгейт. Только подумав, она вздрогнула снова, хотя тело полнилось заговорами от холода. Его били через рубашку, оставляя клочья в ранах... и это прощание! Уолсингем или нет, а оно получилось настоящим, и Катя знала, как легко воплощается настоящее.
Мысли крутились по кругу, и Катя уже всерьёз раздумывала зачаровать себя, чтобы беспробудно проспать до утра, когда её позвал медальон, напоминая о том, что сама она смотрела на него долго, но так и не решилась позвать Райна. Ему и так хватало забот, к чему их множить? Что она может дать сейчас, кроме тревоги этой пустой? От этого совесть уколола отдельно, и Катя вздохнула от собственной несуразности. Подбила подушку выше, чтобы сесть удобнее, и коснулась зеркальца.

Катя не кривила душой, говоря недавно - вечность назад - что всегда знает, где находится. В данный момент она совершенно точно знала, что находится дома, в главном зале Даннотара, сидит рядом с Райном в уже собственном, неудобном несмотря на подушку резном кресле с оскаленными волчьими мордами на подлокотниках, но без волчьих шкур. Вероятно, женщинам они не полагались, хотя почему, Катя не знала, а спросить, увидев, забыла.
Возможно, неудобство было сознательным шагом со стороны традиций, чтобы суд не затягивался излишне, но сейчас думать об этом было неожиданно тяжело, словно часть Кати отстала, задержалась в Лондоне и думала ещё о делах лондонских. О сборах, о том, нужно ли взять с собой осколки, нашлись ли книги о путешествиях и замках, за которыми спешно посылала в город, а потом не проверила, о том, велела ли купить припасов для аптеки, чтобы можно было забрать на север в следующий визит в столицу, или забыла. О том, что Мэри, конечно, цепляется к Хэмишу, но хорошо ли это? О том, когда же придёт приглашение на аудиенцию.
И всё это мешалось с вопросами уже местными. Как устроились в графиньской, в её спальне, где она никогда не спала, Джек и Скай? Как себя чувствует священник, лучше ли ему? Как подействовали её пельмени, и достаточно ли их?
Под крышей, среди тяжёлых балок сновали по своим важным делам быстрые ласточки, время от времени оглашая залу заливистой трелью. Катя поглядывала наверх, считая быстрые росчерки бело-чёрного с севера на юг и с запада на восток. Загадала, что если последних будет больше, то она... что? Научится понимать этих людей, которых в зале собралось куда больше, чем в прошлый раз? Станет хорошей матерью, хотя не может даже поговорить с ребёнком, отговариваясь то нехваткой времени, то ещё чем? Словно от ласточек это зависит. Нет. Она не будет ничего загадывать, просто примет этих птиц как живые обереги, дарящие счастье и удачу всему замку и немножечко для неё самой. Пусть им будет вдосталь вкусных насекомых, пусть будут мягко выстланы гнёзда и довольно выведется птенцов!
Вперёд вышел первый истец, пожилой уже мужчина с дочерна выдубленным лицом, изрезанным морщинами. Но настораживало не это, а бегающий, подозрительный взгляд светлых глаз, сжатые в тонкую линию губы, словно человек этот только и искал, в кого плюнуть. Катя мысленно встряхнулась, выпрямилась в кресле. Она напросилась с Райном чтобы учиться - и будет учиться, потому что это - её люди тоже.
- Ваша милость! - Начал мужчина, которого Алистер назвал Адамом МакБуком. - Третьего дня негодяй Шеймус МакРой украл не просто мою корову, а её мычание! Я семь лет учил Бесси мычать с особым горским тембром — теперь она мычит с равнинным акцентом, что позорит весь клан! А его пёс, ваша милость, танцует джигу под волынку, которую мой сын играет на поминках! Шеймус утверждает, что это случайность, но мы видели, как он ночью мазал дёгтем наши мехи, чтобы выманить дух мелодии! Я требую, чтобы он  вернул нам прежний строй мычания!
Кате потребовалось усилие, чтобы не моргнуть недоумённо. Потом ещё одно, чтобы подавить внезапное, удивившее её саму раздражение. Она оглядела зал снова, это море лиц. Наткнулась на спокойный взгляд нового пастыря, брата Благовеста.
"Стыдно, подруга дорогая. Купцу, конечно, ни совесть, ни стыд не положены, но ты ведь меняешься, кажется?"
Люди ждали, что скажут или сделают лэрд и леди, сопели, теснились, выясняя порядок в очереди, но в первую очередь они хотели внимания. И кому какое дело, что эти беды казались мелкими рядом с бездной, да и не только с ней? Люди пришли к ним, и для них беды были реальны, и они хотели ведь немногого - чтобы их выслушали и что-то решили там, где у самих - не решалось.
"И всё же - что за история с коровой? И как можно играть волынку?.. А, впрочем, не в волынке дело. Вот корова - это важно".
Абсурдная история, но стоило Кате вернуться к ней, задуматься об этой нелепице, и она поняла, что раздражение как... корова языком слизнула. Это была не игра, ни для них, ни для неё. Жизнь, настоящая, и так же внезапно, как пришло раздражение, его сменил искренний интерес. Как подобное вообще было возможно? О чём именно речь? Может, она и не понимала этих людей, может, и не поймёт никогда, но можно ведь спрашивать? А если что-то не так, то сидит рядом Райн, сидит рядом Алистер, записывая происходящее в толстенную книгу. А если так получится долго - что ж поделать.
- Шеймус МакРой? - Позвала Катя, оглядывая бородатые лица, и рядом с Адамом встал лысый как яйцо пузатый мужчина с пышной окладистой бородой, которую не поленился расчесать волосинка к волосинке.
Встал - и заговорил неожиданно высоким голосом:
- Ваша милость! Клянусь тартаном предков, это наглая клевета! Бесси мычала с равнинным акцентом с тех пор, как сама сбежала от англичан-купцов — я лишь дал ей приют. А пёс мой танцует джигу оттого, что у него блохи в левом ухе, а волынку я мазал дёгтем, чтобы она не пищала, как мышь в свадебном пудинге! И если уж на то пошло, то их сын в прошлый вторник надел мой килт задом наперёд и пугал овец — вот где истинное колдовство! Я требую, чтобы жалобщик сплясал стратспей, в мешках из-под овса, ибо у него нет ни стыда, ни слуха, ни даже приличного коровьего мычания!
- Как можно надеть килт задом наперёд? - Спросила у него Катя с искренним интересом, гадая, чего она не знает про килты. - Где там зад и перед, и чем оно отличались от обычного ношения килта?
- Так вот же, м'леди, - удивлённо похлопал себя по выпирающему животу Шеймус. - Перед. Где передок, там оно и есть. А где задница - там зад, сталбыть.
"Но если его снять, то он же одинаковый! Или, может, там метки какие-то?.. Дескать, пузо - класть сюда. Чтобы не спутать, хотя боюсь думать, какие для такой разборчивости могут быть причины".
- А на снятом показать мо... нет, впрочем, не надо показывать! У вас общий дом? - Попробовала угадать Катя. - Общий двор?
Как иначе можно было сотворить всё сказанное выше, она не представляла. Вряд ли в разных домах легко менялись килтами и мазали волынки дёгтем. Хотя, конечно, другая страна, другие обычаи...
- Да это мой дом и мой двор, - возмутился жалобщик. - Эта сволочь сестру мою совратила и в дом примаком вошла!
- Это мой дом, - с достоинством возразил ему Шеймус. - Он в приданое шел. И двор тоже.
"Значит, общее хозяйство. Хвала горам, разбирается не право на владение и не совращение. Общее хозяйство, общая корова, общий корм, общее молоко. Ага".
- И корова стала мычать иначе... - Катя вопросительно взглянула на Адама. - А почему корова мычит?
- Так известно, м'леди. Жрать хочет. Или пить. Или недоена. Корова - животное глупое, этикетам не обученое. Как чего не так, то и орёт.
"Так, это даже я знаю. Урок - спрашивать сразу то, что требуется, не надеясь, что угадают".
- Так, - согласилась Катя. - А почему вы её не кормите, не поите или не доите?
- Я не позволю, чтоб моя корова осквернилась его едой и водой, - хором ответили и истец, и ответчик.
- А тогда... - начала было Катя, но продолжить не дали.
- И молоко все равно мое!
- Нет, мое!
- Нет,мое!
- Нет, мое!
- Нет, мое!
- Нет, мое!
- Нет, мое!
- Нет, мое!
- Нет, мое!
Когда дело дошло до драки, вмешался Райн. Рявкнул на спорщиков:
- Отставить! Заткнулись и разошлись в разные углы. А если ещё кто себе позволит перебить миледи, я этого самоубийцу лично буду доить, пока сливки не пойдут. Ясно?
"Спасибо, любовь моя!"
Очень удачное вмешательство, вовремя, потому что Катя не была уверена, что может сама рявкнуть достаточно громко или внушительно, и слишком поздно подумала о том, что можно просто попросить прекратить перебранку. Слишком увлеклась этим состязанием в крике. Зато мысли о Лондоне сгинули, как и не было. Но бедное животное!
- Понятно, - заключила Катя, расправляя плечи и светло улыбаясь обоим спорщикам, которые послушно замолчали и разошлись подальше друг от друга во избежание риска быть удоенными. - Значит, так. По чётным неделям корову будет поить, кормить и доить Адам, по нечётным - Шеймус.
Она повернулась, чтобы взглянуть на Алистера, тихо спросила.
- Что я забыла?
"Точнее, чего я никогда не знала?"
- Мзду на оплату пастуху и то, кто корову будет в стадо и обратно гонять, - так же тихо подсказал управляющий.
- Это же относится к оплате пастуху, так же определяется, кто гоняет корову в стадо и обратно, - послушно повторила Катя, укладывая в голове ещё один кусочек нового мира.
"И идите уже подоите несчастную корову, напоите и накормите!"
- Но, м'леди, - возмутился МакБук, - не мущинское это дело - коров доить. Может, пусть жёны наши доят?
- И они же - на пастбище гоняют, - согласился с ним его родич.
На миг Кате очень захотелось ответить, что жёны, верно, и без того готовы были доить и гонять, и не они же пришли к лэрду за решением, которое не могли найти сами. Пусть бы вот мужчины доили, хотя бы месяц. По две недели каждый. Но потом она подумала о несчастной корове и вздохнула.
- Хорошо, - величественно кивнула она. - Пусть жёны, в рамках той же очереди, по неделям.
- Хорошо справляешь, м'леди.
Райн поерзал по волчьей шерсти и с выражением крайней задумчивости вытащил из-под седалища репей.
- Ох, не знаю, - честно ответила Катя в паузу, пока Алистер записывал всё сказанное и решённое. - В основном мне просто боязно, потому что не понимаю ничего. Пусть даже понимаю, что от одного неверного слова крыша не рухнет. Наверное.
- Я тоже порой ничего не понимаю, - хмыкнул Райн. - Эти хоть говорят внятно. А представь, когда слоги, а то и целые слова глотают...
- Мне кажется, тут перед "волынкой" чего-то не хватило. Разве что на похоронах играют джигу... на волынке. Но в общем, я всё равно счастлива. И мне страшно. Дети... а я даже не знаю, как подойти к этой Мэри, хотя и хочется. Жаль мне её, знаешь. Знаю, едва ли там ангелок, но всё равно хочется обнять, сказать, что за всем дурным обязательно следует что-хорошее, что за любой зимой идёт весна. А я оставила её Хэмишу, потому что так оно проще. Глупо, верно. Хочется подойти - так подходи, а там видно будет, нужна ли.
- Я поговорю с ней. И с Джеком. И ничего не бойся, - Райн крепко сжал ее руку в своей. - Справимся.
Катя благодарно улыбнулась, отвечая на пожатие.
- Спасибо, любовь моя, - а сказав, посерьезнела, добавила: - Джек просил меня исцелить его сразу, до конца. Я отказала. Слишком опасно, что не получится, или получится неправильно. Это всё - правда, но я бы отказала, даже будь оно иначе.
- Меня другое беспокоит. После таких избиений, после привкуса смерти люди... Не ломаются, нет. Но долго болеют душой. Воины слышат свист стрел, чуют запах крови даже среди мирной жизни. Подозреваю, что похожее сейчас испытывает и Джек.
Катя содрогнулась, вспомнив Ньюгейт, всё виденное, кивнула согласно. Мало она смыслила в болезнях духа, но легко принималось, что не могло такое пройти бесследно, не оставив тени тёмных крыльев на душе. Пусть даже Джек в особняке казался почти обычным - но столько всего в него было влито, что поди разбери, отличи.

Дверь в зал распахнулась с такой силой, что тяжёлые дубовые створки ударились о каменные стены. В проёме стоял старик. Тощий, согнутый, с лицом, похожим на сморщенное печёное яблоко, и руками, которые когда-то, наверное, знали ткацкий станок, а теперь тряслись, словно осиновые листья на ветру. Он был одет в бедную, выцветшую одежду, и от него пахло мастерской — сухим льном и старой пылью. Глаза его были красными, опухшими, а в руках он сжимал  маленький белый платочек.
- Лэрд! — голос старика сорвался на крик. - Лэрд, заступись! Я к тебе пришёл, к единственному, кто может! Сделай что-нибудь, умоляю!
Катя, выпрямившись, взглянула на Райна. Тот, в свою очередь, поднял бровь на Алистера.
- Кинси Дафф, ткач. – Тихо подсказал управляющий.
- Кинси, - сказал Райн тихо, смягчая голос. - Тысяча чертей, что случилось? Говори спокойно.
Старик сделал шаг вперёд и рухнул на колени прямо у кресла Райна. Платочек выпал из его рук и упал на каменный пол - белый, чистый, вышитый маленькими голубыми цветами и с тёмным пятном. Кровью.
- Айла, - выдохнул Кинси. - Моя Айла. Единственная. Всё, что у меня осталось. Единственная дочь, единственная радость, единственный свет в этом проклятом мире. Её... её взял Гоу Флетчер. Сын Якоба. Выкрал ночью, когда она шла от колодца. Изнасиловал. А потом... потом оставил её там, в грязи, как собаку. Нашёл её пастух на рассвете. Она... она была без сознания, лэрд. Вся в крови. Она не говорит. Не ест. Только смотрит в стену и дрожит. Весь день дрожит.
- Что за Флетчеры? - Еле слышно спросила Катя у Алистера.
- Скупщик шерсти, торговец, - едва шевеля губами, ответил Алистер.
- Кинси, - Райн говорил медленно, спокойно, похлопывая старика по руке. - Ты уверен, что это был Гоу? Может быть, ошибка?
- Уверен, - прошептал старик, и в голосе его прозвучала глухая, безнадёжная уверенность. - Он не скрывался. Он пришёл ко мне утром. Сам. Стоял в дверях и ухмылялся. Сказал, что Айла теперь его. Что она обесчещена и никто её не возьмёт. Что я могу идти к тебе, но ты ничего не сделаешь, потому что Якоб Флетчер платит налоги короне. Он сказал... он сказал, что просто взял то, что принадлежит ему по праву сильного.
Наглость этого Гоу, коли всё так и было, превосходила Катино понимание. Райн взглянул на Росса, кивнул, и Катя мысленно кивнула тоже, глядя, как кузен выходит из залы. Вскоре можно было ожидать явления отпрыска торговца шерстью. Кате очень, очень хотелось на него взглянуть.
- А где сейчас Айла? - Мягко спросила она. - С кем?
Кинси Дафф поднял на неё затуманенные слезами глаза. Его подбородок мелко дрожал, а пальцы продолжали судорожно скрести по камню.
- Она здесь, госпожа... Там, за дверью, - прошелестел старик. - Соседка, добрая вдова Элспет, держит её под руки. Но Айла... она не здесь. Её тело пришло в замок, а душа осталась там, у колодца, в той черной грязи.
Катя кивнула и уселась на подушке плотнее, потому что очень хотелось пойти туда, за дверь, посмотреть самой. Но здесь лучше было дождаться Флетчеров.

Прошло не более десяти минут — время, за которое Катя совсем извелась от того, что ничего не делала, хотя могла бы, ой как могла бы. Могла бы узнать всё, до детали, могла бы заняться Айлой, пусть хоть телом, а не духом... Но было нельзя, и она сидела и ждала.
А затем двери снова распахнулись, обрывая ожидание. Росс и Кейр вошли в зал, тяжело дыша, и за ними, точно два мешка с немытой шерстью, волочились Флетчеры. Якоб Флетчер, скупщик шерсти, был человеком плотным, с бурым лицом и маленькими, вечно бегающими глазками, в которых сейчас плескалась ярость, которую не хватало таланта лицедейского спрятать под возмущённым недоумением. Дублет из дорогого сукна, пусть помятый, золотая цепь на шее, съехавшая набок - да, здесь пахло богатством и уверенностью в силе этого богатства, но до этого Кате дела не было. Как по ней, богатство тут, сейчас, не решало вовсе ничего. Но молодой Флетчер был ещё интереснее. Если стереть грязь со щеки, то этот мужчина пришёлся бы ко двору и на званых приёмах в Лондоне. Золотистые, тщательно уложенные кудри, тонкие губы, всегда готовые сложиться в презрительную усмешку, бледно-голубые глаза... Катя смотрела в них и видела только ледяное высокомерие, непробиваемую стену веры в собственную безнаказанность. До гнилой красоты ей дела было не больше, чем до богатства, она смотрела глубже - и не видела ни капли раскаяния или сомнений.
- Лэрд! - взревел Якоб, едва Кейр выпустил его воротник. - Что это за самоуправство? Моего сына тащат через деревню, как вора! Мы платим налоги! Моя шерсть одевает половину Эдинбурга! Я буду жаловаться в Совет, я…
- Уймись, - Райн лениво откинулся на спинку кресла, но его пальцы, лежавшие на подлокотниках, вырезанных в виде волчьих морд, побелели. - Росс, поставь это золотокудрое чудо поближе к свету. Хочу рассмотреть, как выглядит право сильного вблизи.
Росс с видимым удовольствием толкнул Гоу в спину. Юноша пошатнулся, поправил свои шелковые рукава с такой брезгливостью, будто камни Даннотара могли его осквернить, и вскинул подбородок, глядя на Райна сверху вниз.
- Это из-за той девки?-  голос Гоу оказался высоким, с неприятным дребезжанием. - Ткацкое отродье. Она должна была радоваться, что на неё обратил внимание кто-то, кто не пахнет пылью и овечьим навозом. Отец прав - мы Бойдам не холопы.
В зале стало так тихо, что было слышно, как ласточки под стропилами замерли в своих гнездах. Райн медленно поднялся.
- Знаешь, малец, - вкрадчиво начал Райн, делая шаг к Гоу, и его походка стала бесшумной, хищной. - У меня в дестрезе есть одно правило. Если вектор атаки направлен на беззащитного, это не атака. Это просто кривая линия, которую нужно стереть. Ты говоришь про право сильного? Любопытная гипотеза. Учитывая, что в этом помещении самый сильный - это я.
Катя поднялась тоже, спокойно расправляя юбку. Говорили, что ворожить прилюдно не стоит, что люди должны понимать, что ведьма - на их стороне? Ну а где же тут ещё правильная сторона?
- Ты обидел женщину, - откликнулась эхом, - осквернил собой, надеясь, что не придётся платить. Но нет на этой земле беззащитных, а сила твоя - тьфу, болото гнилое, а краса твоя - пепел на ветру. Осыпется краса твоя, иссохнет сила твоя, поглотит море скверну твою и не выпустит во веки веков. Таково слово моё, так будет.
Райн остановился в дюйме от Гоу. Тот попытался сохранить маску презрения, но шее у него дернулась жилка, а зрачки расширились от первобытного, животного страха.
- Ты не посмеешь! - взвизгнул Якоб Флетчер, пытаясь броситься к сыну, но Кейр просто положил тяжелую ладонь ему на плечо, вдавливая торговца обратно в реальность.
"Ох, зря ты это сказал".
- О, Якоб, - Райн обернулся, и на его лице расцвела усмешка. - Твоя шерсть, возможно, действительно греет Эдинбург. Но здесь, на скале, тепло дает только огонь. Росс, по обычаю. Щенка на конюшню и сечь до кровавых соплей. Потом привязать к столбам причала. Алистер, у нас есть яма? Нет? Надо выкопать. Срочно. Старшего Флетчера – в яму. Имущество Флетчеров – в пользу девушки.
Секундная тишина в зале была подобна затишью перед бурей. А затем зал взорвался.
Толпа крестьян, до этого стоявшая смирно и испуганно, загудела единым, мощным роем. Люди били ладонями по каменным плитам столов, топали сапогами, создавая ритмичный, утробный грохот, который заставлял пыль сыпаться со стропил.
- Справедливо! - выкрикнул кто-то из глубины зала. - По-нашему, лэрд! Пусть захлебнется своим золотом в яме!
Из толпы вперед выступила пожилая женщина в засаленном чепце, чьи руки были покрыты глубокими трещинами от работы на полях. Она мелко, истово перекрестила Райна, и в её глазах, окруженных сеткой морщин, блеснули слезы.
- Благодетель ты наш, лэрд Райн! - воскликнула она, и её голос, надтреснутый и высокий, прорезал гул. - Хозяин истинный на скалу вернулся! Да хранит тебя святой Андрей, да отведет пулю и проклятие! Смерть волкам, что на наших ягнят пасть разинули!
И под этот шум Катя тихо выскользнула за дверь, чтобы, наконец, заняться Айлой.

Айла выглядела так, что Катя пожалела, что не встала из кресла уже тогда, сразу. И поняла, почему Гоу выбрал именно её. Вьющиеся рыжие волосы, чуть курносый нос, огромные глаза, пухлые губы - девушка была очень красива, но сейчас от этой красоты осталась лишь тень. Губы вспухли - не от поцелуев, от удара, от которого вздулась и щека, шею, руки покрывали кровоподтёки. Сломанные ногти на руке... и пустой, ничего не выражающий взгляд глубоко запавших глаз, который всё ещё видел ту ночь. Катя примерила всё это на себя, представила, и вздрогнула от жалости.
Нет, не зря она не стала удерживать Райна там, в зале. Но зря не ушла сразу. Всё равно от неё не было проку на этом суде, а здесь могла принести настоящую пользу. Наказание - всего лишь часть дела. А ворожба в зале. Зачем?.. Хорошо хоть, не заметили за Райном. Впрочем, здесь и сейчас это всё было не важно. А что важно? Для начала - уйти от дверей, где постоянно ходят туда-сюда знакомые и незнакомые люди. Достаточно посмотреть, как она вздрагивает, стоит кому-то близко подойти, пусть даже на неё и не смотрят.
- Айла? - Она медленно подошла к девушке, дрожащей у стены. - Ты в безопасности. Не бойся ничего, тебя больше никто не тронет. Мы не позволим. Я не позволю. Можно я возьму тебя за руку?
- Нет, не надо, пожалуйста! - Айла испуганно спрятала руки за спину.
- Хорошо, - мягко согласилась Катя, добавляя мысленно пару проклятий для Гоу. - Как скажешь. Пойдём со мной? На кухне всегда есть горячая вода для чая, да и огонь горит в печах. Тепло...
Двери распахнулись, и Катя уже по тому, как прижалась к стене Айла, как обхватила себя руками, поняла, что происходит. Морщась, глянула через плечо - и верно, младшего Флетчера тащили на казнь. И добро бы он шёл молча, так нет, орал так, что чайки отвечали. И орал паскудное.
- Все вы за это заплатите! За какую-то шлюху беспородную...
Катя резко кивнула Россу, и Гоу захлебнулся словами, закашлялся, ловя ртом воздух от сильного удара под дых. И так довольно и наговорил, и натворил.
- Он больше тебе ничего не сделает, - повторила девушке, отвлекая внимание на себя. - Обещала, что тебя не тронут - и так и будет. И я тебя не коснусь, пока не хочешь сама. Идём?
- А папа?.. - Спросила Айла с внезапной тревогой.
- А папа совсем рядом будет, в трапезной. Я уже велела принести еды и эля, - она вопросительно взглянула на Кинси - разрешает ли? Одобряет ли? Госпожа - госпожой, но...
- Дык, бантиэрна, я уж подожду. Вы уж помогите, век молить за вас бога буду.
- Вот, видишь. А трапезная с кухней соседствуют, как иначе, - гладко подхватила Катя, мысленно благодаря этого человека. Повторила в третий раз, протягивая руку к двери. - Пойдём?
- Но зачем, почему, - начала было девушка, а потом сникла и кивнула головой. - Пойдём.
Затем, что здесь, на пороге, когда ей запрещали касаться, Катя не могла почти ничего. На кухне была горячая вода, был сладкий чай, и всё это можно было заговорить. Оставалось только убедить Айлу пить и, если получится, счищать синяки с кожи. А тепло должно было помочь и само по себе - дрожь в летний день девушку била не от холода, но огонь и тепло без слов дарили уют и чувство безопасности, верно, ещё с тех времён, когда люди не строили каменных замков. Но вот уж сказали: "помогите". Катя могла вылечить тело, а вот душу? Да, душа заживёт и сама, рано или поздно, но всё же... и по дороге она нашла миг, чтобы попросить Лорну привести и брата Благовеста.

На тёплой кухне, полной стука посуды и голосов, Айли послушно села за стол, послушно приняла плед и закуталась, но всё так же смотрела в себя, как Катя не старалась увести её из той ночи в сейчас. Какой чай ты хочешь? Никакой? А какой обычно пьёшь? Никакой? О, пьёшь эль? Замечательно, на травах? А на каких? Ах, без трав?
Она старалась говорить негромко, чтобы не испугать ещё больше, отгородила уголок стола своим присутствием, ограждая девушку, как могла - и этого не хватало. Вопросы соскальзывали, словно Катя снова стояла в гроте, пытаясь пробиться сквозь чары, запечатанные кровью. И с каждым упавшим в пустоту взгляда словом близился миг, когда ей пришлось бы отвлечься. Кувшин верескового эля с горькими травами нужно было заговаривать - готового такого у Кати под рукой не было. Но одновременно говорить...
И в этот момент дверь отворилась, и в кухню шагнул михаилит. Благовест не стал подходить близко. Он опустился на одно колено прямо у двери, сохраняя дистанцию, чтобы не спугнуть Айли, как раненую птицу, и Катя шагнула назад, чтобы не мешать где на краю стола ждал кувшин. А дальше... дальше она поняла, почему его прозывают Благовестом.
- Меня зовут Алек, Айли, - негромко начал михаилит. Он не пытался звучать торжественно или официально, в голосе была лишь бесконечная, спокойная печаль. - Я не пришел судить тебя. И я не пришел требовать молитв. Я просто хочу, чтобы ты знала: здесь, в этой комнате, ты в безопасности. Пламя, которое я ношу в себе, не обожжет тебя. Оно согреет.
Девушка не ответила. Её зубы мелко стучали, а пальцы впивались в кожу на голенях так сильно, что остались багровые следы.
- Он… он говорил… - её голос был похож на шелест сухой листвы, надтреснутый и слабый. - Он говорил, что я теперь проклята. Что от меня пахнет псиной и грехом. Что даже земля не примет меня, когда я умру. Это правда, отец? Я теперь… мертвая внутри?
- Посмотри на меня, Айли. Прямо в глаза. Послушай меня внимательно. Грязь не может испачкать свет солнца. То, что он сделал - это его чернота, его уродство, которое он пытался выплеснуть на тебя. Но твоя душа - она не принадлежит ему. Она не принадлежит даже этому замку. Она твоя. И она чиста, как первый снег в горах. Бог не отворачивается от тех, кому больно. Он плачет вместе с тобой.
Айли впервые за всё время подняла голову. В её глазах, за пеленой слез, промелькнула крошечная искорка интереса, смешанная с недоверием.
- Но мне так холодно, - прошептала она, и первая слеза скатилась по её исхудавшей щеке. -М не кажется, я никогда больше не согреюсь. Даже у самого большого костра.
Благовест улыбнулся - легкой, бесконечно доброй улыбкой.
- Значит, нам нужен особенный костер. Позволишь мне подойти? Я не коснусь тебя, если ты не захочешь. Я просто посижу рядом. Расскажу тебе о том, как цветет вереск на юге, там, где море не такое злое, как здесь. Хочешь?
Он медленно сократил расстояние, присаживаясь на лавку в некотором отдалении от девушки.
Катя только головой покачала, шепча кувшину, что будет эль этот целебным, полным силы жизненной, синяки уберёт, ушибы утишит, раны затянет и внутри, и снаружи... простое, та же ворожба, что ложилась на чай для Джека, и так же, как тогда, Катя не жалела силы. То, что удержало брата по эту сторону пелены в последние минуты, должно было затянуть раны, изгладить синяки на Айли за минуты, не часы даже. Пусть хотя бы взгляд в зеркало не напоминает ей о случившемся, если это единственное, что Катя может дать.
- Ты знаешь, Айли, — негромко продолжил Благовест, глядя не на девушку, а на тлеющие угли в камине, - в старых книгах, что я читал в ордене, сказано, что мир — это вечная битва света и тени. Но там забыли дописать самое важное. Тень никогда не сможет победить, потому что у неё нет собственного сердца. Она может лишь прикрывать собой то, что существует на самом деле. А ты - существуешь. Ты - настоящая.
Катя шептала, слушала и не завидовала, нет. Такому умению даже завидовать не получалось. Только слушать и восхищаться чудом. И запоминать, конечно, потому что пусть она не умеет вот так, но вдруг когда и иначе пригодится, только по-своему? Зашептать, увести, вывести?.. Не зависть, а восторг и благодарность чистые, потому что вот здесь, сейчас Айли ответила на этот голос по-настоящему, приняла путь предложенный. И Катя от всей души надеялась, что не собьётся она с него. Какое счастье, что оказался в замке брат Благовест. Как хорошо, что она о нём вспомнила. Но в шёпоте, в чарах её чего-то не хватало. Главного, ключа. Ворожба только для тела казалась здесь половинчатой, пустой.
Айли шмыгнула носом, её пальцы, судорожно сжимавшие край платья, чуть расслабились.
- Вы говорите красиво, отец… Алек. Как в церкви. Но в церкви всё пахнет ладаном и воском, а от меня… я чувствую его запах. Он не смывается водой. Я тёрла кожу до крови, я вылила на себя целый кувшин уксуса, но он здесь. Под ногтями. В волосах.
- Это не запах, маленькая Айли, — Благовест повернул к ней лицо, и его глаза на мгновение вспыхнули золотом, отражая внутренний жар. - Это страх. Он умеет притворяться чем угодно: вонью, холодом, даже тишиной. Ты чувствуешь не его, ты чувствуешь свою боль, которая боится уйти, потому что тогда тебе придется остаться наедине с собой новой. Но послушай меня…
Он осторожно, спрашивая разрешения взглядом, протянул руку и коснулся края рукава, не касаясь её кожи.
- Закрой глаза. Просто закрой их и представь, что ты стоишь на берегу, и летнее солнце греет твои плечи. Не это холодное, бледное солнце, а настоящее, южное, от которого пахнет солью и лавандой.
- Я не могу, - прошептала она, но веки её задрожали и опустились. - Там темно. Стоит мне закрыть глаза, и я вижу его лицо. Он смеялся. Он смеялся, когда я просила о пощаде. Почему Бог позволил ему смеяться?
Благовест сжал зубы так, что на скулах заиграли желваки, а Катя вздрогнула, увидев ту ночь как наяву, только с собой. Представила беспомощность эту, ужас, страх и боль, примерила... нет, она не могла это примерить по-настоящему, не могла по-настоящему узнать. Но представить - могла. И слова Айли, вызванные на поверхность убеждением михаилита, дали ей тот самый ключ. Снова - как с Джеком, только иначе. Там чай отгонял тень смерти, как когда-то раскинул крыла над Райном Ро. Здесь речь о смерти не шла, но было другое. "После таких избиений", сказал ранее Райн, и здесь - разве не похоже было? Не смерть, но тень мужчины, который отдаст последний крик морю в прилив. Не он сам, а оттиск его, который он оставил внутри Айли как дьявольскую печать. Не он сам, нет, но ночное чудовище, чёрное, смеющееся, огромное и такое сильное... И Катя склонилась над кувшином, запрещая этой тени существовать. Отказывая ей в существовании волей своим, словом своим. Может, тогда легче будет девушке исцелиться внутри, легче принять целебные слова.
Пусть не могла она повернуть время вспять, предотвратить то, что случилось. Пусть лежала за то и на ней вина, как на хозяйке земли этой, потому что разве не долг её - защищать таких вот Айли? Пусть наказание тоже ничего не исправит, но уж в таком мерзком наследии отказать Гоу она могла. Не стала щитом той ночью - станет им сейчас.
Она шептала, а брат Благовест продолжал говорить.
- Бог не позволял, Айли. Бог в тот момент был в твоих слезах, а не в его смехе. А этот мерзавец… - Благовест сделал паузу, и его голос стал холодным, как сталь меча. - Он ответит. Не на том свете, до которого ему еще нужно дожить, а на этом. Я обещаю тебе, что его смех захлебнется в его же горле. Но сейчас мне нужно, чтобы ты помогла нам. Чтобы ты разрешила выжечь этот холод из твоей души.
Последний стежок. Что лучше всего ограждает от ночных чудовищ, которые растут от тьмы и страха? Лёгкий ответ, особенно когда его уже подсказали. Катя помнила, как греет южное солнце, как светит оно, и разве эль не должен был согревать кровь? Пусть согревает и жизнью тоже, и теплом чистым, светом, который любую тьму выжжет. Она шептала, вливая себя щедро, и эль под словами тихими играл яркими бликами, как янтарное южное море.
А михаилит медленно переместил руку, теперь его ладонь находилась в паре дюймов над её предплечьем. Айли вздрогнула, но не отпрянула.
- Скажи мне, - продолжал он, - что ты любила делать? У тебя ведь есть сад? Или ты любила ходить в лес за ягодами?
- Я… я любила петь, - её голос едва дрогнул, в нем появилось подобие жизни. - У ручья. Когда вода шумит, кажется, что она подпевает. Матушка говорила, у меня голос как у лесной феи. А теперь я даже говорить боюсь. Кажется, если я запою, из моего рта вылетят жабы.
Благовест тихо рассмеялся.
- Жабы? Уверяю тебя, Айли, жабы - существа крайне привередливые, они не селятся там, где так много чистого света. Твой голос - это дар. И если ты сейчас не можешь петь, я буду твоим голосом. Я буду твоим Благовестом, пока ты не обретешь силы снова выйти к ручью. Ты веришь мне?
Айли долго смотрела на него, изучая лицо. 
- Я… я попробую, - выдохнула она, и её рука осторожно, самыми кончиками пальцев, коснулась его рукава. -  Не уходите только. Побудьте еще немного. Здесь так темно, когда вы не говорите.
- Я никуда не уйду.
На этом спокойном, уверенном обещании Катя поняла, что можно, что не испортит уже, не помешает. Не торопясь, плавно шагнула ближе, но не слишком, поставила на стол кружку с элем, который словно вобрал в себя янтарный свет.
- Отведай, Айли, - сказала мягко, вкладывая в голос всё как чувствовала. Всю мольбу свою, чтобы хотя бы сейчас - не оттолкнули, разрешили помочь, что Айли достойна этой помощи, что она - свет, а не тьма, песня у ручья, а не ледяное молчание. Всю веру свою, что Благовест говорил только истину. - Уважь, не откажи, от чистого сердца оно. Ещё бабка меня учила этому вкусу особенному, от которого тепло по жилам побежит, в самую стужу согреет, тени прогонит. Бабка учила, а потом и я к рецепту добавила. Налить и вам, брат Благовест?
Вероятно, у михаилита не было преследующих его ночных чудовищ... кроме вполне материальных. Но эта часть ворожбы повредить ему никак не могла, а всё остальное - принесло бы только пользу. А кроме того, эль и правда был вкусным, и хуже этот вкус чары её не делали. Скорее уж делали его легче, мягче.
"Ох, да. Особый лёгкий ведьмовский эль, только в Даннотаре..."
А ещё думалось ей, что если михаилит хоть отопьёт, то и Айли скорее выпьет.
Михаилит едва заметно покачал головой, отказываясь, но девушка приняла кружку и сделала глоток. Потом еще один. Алек кивнул, и на его губах снова заиграла мягкая улыбка.
- А теперь слушай меня, Айли. - тихо проговорил он. - Слушай и запоминай, потому что это важнее всех молитв, которые ты когда-либо слышала под сводами собора. Мир полон грязи. Она липнет к сапогам, она пачкает руки, иногда она пытается залить нам рот. Но есть вещи, которые грязь не может изменить. Например, вода. Она течет через камни, через ил, через мертвые ветви, но она остается собой. Она не становится грязью, она просто несет её какое-то время, чтобы потом сбросить в великое море. Ты сейчас - этот ручей, Айли. И то, что случилось… — его голос стал глубже, в нем зазвучали нотки силы. - Это всего лишь ветки, упавшие в твою воду. Они преградили путь, они замутили дно. Но ручей не остановился. Он просто копит силы, чтобы перелиться через край и продолжить свой бег. Твоя чистота - она не в том, что с тобой сделали или не сделали другие. Она внутри. Там, где ты поёшь.
Айли подняла на него глаза. Слезы всё еще катились по её щекам, но в них больше не было той мертвой, стеклянной пустоты.
- Вы правда… правда обещаете, что он больше не будет смеяться? - прошептала она.
- Обещаю, - голос михаилита прозвучал как удар меча о щит. - Перед Богом, перед моим Орденом и перед тобой. Его смех закончился в тот день.
Пока Благовест запечатывал тень собственным щитом, Катя успела пошептать ещё, и теперь протянула Айли вышитый платок - утереть лицо в равной мере от слёз и остатков опухоли и синяков, вернуть свежую красоту.
- Поужинаешь с нами? - Спросила легко, зная совершенно точно, что тело девушки, не взявшей в рот ни крошки со вчера, жадно впитавшее зачарованный эль теперь молит о еде, пусть даже сама Айли этого ещё не осознала. Или осознала? Вон, как по сторонам оглядывается, да и, кажется, принюхивается? Пахнет-то тут так, что у самой живот бурчит. И сладкое, и не сладкое. Да, пожалуй, именно так, и не сладкое, и сладкое. - Чтобы петь - силы ведь нужны.
- Неловко с господами-то, - рассудительно заметила Айли.
Но платок взяла, и Катя с удовольствием заметила, как розовеет кожа под шелковой тканью. Может, и нехорошо было тайно ворожить, но ведь работало же, и как по ней - только во благо. И ответ показал главное - девушка снова могла думать о внешнем, о правильности. Катя кивнула, поднимаясь.
- Тогда - в трапезной? Папа твой, верно, уже заждался, - она помедлила, глянула искоса на михаилита, не зная, нужен ли ещё Айли присмотр, или можно оставить с родным и явно любимым человеком.
- Благослови вас Господь, - занудно проговорил михаилит, отмахнувшись от неё подобием крестного знамения. - Жду вас на мессу завтра, миледи. Доброго вечера.
Повернулся и ушёл, даже не дождавшись Катиного "спасибо!", оставив гадать, что именно она сделала не так на этот раз. Даже эль её не принял. Пусть зачарованный, но на добро же... Впрочем, пусть, поблагодарить она могла и позже, не главное это было. Проследив, чтобы Айла прихватила и остаток эля, и платок, Катя вывела её в трапезную и какое-то время стояла в дверях, умиляясь семейному счастью, которое не обращало внимания ни на что больше. Оставалось только распорядиться о еде, перелить остаток эля из кувшина во флягу, на всякий случай, и предоставить Айлу с отцом друг другу. А сама... а что - сама?

Она стояла у дверей в трапезную, понимая, что не знает, что ей делать дальше. Остатки ворожбы стыли в крови, оставив наряду с удовольствием от того, что Айли ожила - чувство пустоты внутри. Или оно зрело там ещё с утра, с краткого мига между Лондоном и Стоунхэйвеном, и просто временно спугнулось? И от хорошей, крепкой ворожбы не пришло привычного восторга. подъёма. Потому, что не она спасла Айли, а брат Благовест? Едва ли. Не настолько уж она мелка, чтобы подобным огорчаться, а спасти девушку - они спасли, в том сомнений не было. Потому, что спасение не отменяло случившегося, только исправляло урон, которого никогда не должно было случиться? Потому, что прокляла и без того обречённого на смерть человека? Ближе, хотя проклятья он заслуживал. Но и то едва ли - причина, скорее уж попытка... чего? Найти, всё же, своё место, тыкаясь, куда придётся? Зряшний риск, чтобы убедиться уже - примут люди ведьму госпожой, а люди - даже не заметили? Или просто суть рвалась наружу, не успевая за переменами?
Приём был окончен, Райн исчез - видимо, занимался сотней дел разом, и снова она его увидит хорошо если ночью. И ведь все дела были нужны, а что ей, Кате, сейчас хотелось просто, чтобы её обняли, просто закрыть глаза и медленно выдохнуть - точно не стоило замка и графства. Не маленькая, чай. Не маленькая. И дело-то уж найдётся, пусть небольшое. С "Ястреба" должны были доставить тюки с одеждой, которую стоило разобрать. Стоило и проверить, что стало со старыми платьями, развестили ли платья новые. Позвать девушек... ах, Изабо теперь здесь, со своей миледи. Аптека? Скай, наверное, уже всё проверила. Раненые? Всё заживает, если уже не зажило. Воистину дура - сначала сюда хотела, а вот попала - и что теперь дуться?
Замок работал вокруг, что лезть - только портить, и Катя вдруг ощутила себя призраком. Словно при ней тот осколок обсидианового зеркала, который мог менять мир как он есть, и она может пройти сквозь толстую, тесную стену каменную, выйти в деревню, а там, за мостом - лес. И маяк, за которым снова лес. Но в ночь? Ох, ночь её не пугала, но не та она уже босоногая юница, которая могла просто выскочить в окошко и сбежать через ручей, прыгнуть через ограду и скрыться во тьме. Сейчас всё было куда сложнее. Запутаннее. Не одна больше. Получается, даже дважды - не одна, пусть не поняла ещё этого.
Может, на стену? Там холодный ветер, там брызги и море, там можно сесть на зубец и сделать вид, что размышляешь о важном. Ещё, конечно, где-то там крики Гоу, если её ворожба оставила ему силы кричать. Но сейчас вечер... наверное, он уже не может кричать. Оставалось решить, лучше это, или хуже, или всё равно.
Но зачем, зачем она сбросила на Райна Мэри? Он предложил сам, верно, но можно было не соглашаться. Словно и без того у него мало забот. И Джек, с которым она могла бы поговорить утром сама о тени той... не могла. Час на сборы! Но ведь могла сказать, что часа мало. Уж подождали бы. Но замок... многое может случиться за час, а за два? Выбор без выбора.

Джека разместили в спальне графини, где графиня ни разу ещё не была и не собиралась, не ступала дальше сквозного гардероба со стороны покоев лэрда. Достаточно близко, достаточно недавно, и Кате хватило одного взгляда с прищуром на дверь, чтобы понять - Джек не спит, и один. И он, наверное, уже услышал её шаги и даже понял, кто идёт - но всё равно стукнула в дверь, предупреждая прежде чем войти.
Роскошь уже привычная, уже не удивлявшая. Катя прошла по мохнатым козьим шкурам, мимо камина, над которым висел, занимая полстены, гобелен с затравленным оленем. Весело прыгали вокруг гончие, а ловцы, кажется, уже обсуждали, как благородная рогатая голова будет смотреться на стене.
Катя уселась на край кровати, глядя на накрытого тёплым одеялом брата. Книга... о Московии? Она даже не знала, что именно принесли гонцы, спешно посланные в город. Не до конца зажившие раны сердито горели, и золото, обычно такое яркое, потускнело от усталости, какая бывает только после того, как обманешь смерть. Да, она не кривила душой, говоря, что неделя пройдёт, пока вернутся силы. Даже сокращать этот срок заёмной жизнью, пожалуй, не стоило. Стоило извиниться за переезд этот внезапный без выбора и объяснений. Да. Пожалуй, с этого нужно было и начать. Сколько же она извиняется вместо того, чтобы просто не делать?
- Хочешь, я снова отращу тебе бороду? - Спросила тихо вместо извинений. Не потому, что без бороды было плохо, не потому, что кузен Евгений, а просто потому, что бородка та Джеку очень подходила.
Джек медленно отложил памфлет о дворе Ивана Васильевича, на котором Ричард Ченслер как раз распинался о суровости русских зим. Он посмотрел на неё, и в его глазах, всё еще подернутых пеленой недавней лихорадки, вспыхнул знакомый, злой и одновременно ласковый огонек.
- Бороду, Кат? - он улыбнулся. - Значит, ты решила, что мой нынешний облик недокормленного семинариста не внушает должного трепета? Признаться, я и сам, глядя в зеркало, начинаю подозревать себя в излишнем благочестии. А благочестие портит цвет лица и мешает вовремя вскрывать чужие секреты.
Он потянулся к её руке, и его пальцы едва коснулись её ладони - тёплые, бережные.
- Ты сделала то, что должна была, - вытащила меня из петли и привезла в место, где стены достаточно толстые, чтобы за ними не было слышно воплей моей совести. А что касается бороды... Знаешь, в этой книжице пишут, что в Московии без бороды мужчина - всё равно что дом без крыши. Отрасти, если тебе так спокойнее, - продолжил он, подмигивая. - Буду кузеном Евгением с бородой, мудростью в глазах и кинжалом в рукаве. И перестань смотреть так, будто это ты затягивала ту петлю. Ты была той, кто её обрезал.
Катя невольно фыркнула, скрывая смущение, охватывая его лицо ладонями, чтобы напомнить волосам, какими они были ещё совсем недавно. Вот тут чуточку силы влить было не опасно. Почти как траву на лесной поляне вырастить.
- В Московии, то есть, на нашей с тобой родине, - заметила она, - бритьё - страшный грех и осквернение образа творца. Раз уж Господь бороду мужчинам дал, стало быть, знал, что делал, и нечего тут. И если бы ты например украл у старшего Басманова его бороду и попался, платил бы виру... большую! А здесь... мне говорили, что борода на севере заменяет и документы, и... как там... хм, да, десяток мушкетов. Так что считай, что я тебя вооружаю.
Джек прикрыл глаза.
- Стало быть, Творец - это некий заросший по самые глаза старец, который неодобрительно взирает на каждого, кто посмел прикоснуться сталью к подбородку?
- По мнению православной церкви, - рассеянно заметила Катя. Шептать для такого ей было не нужно, а вот думать - ещё как, иначе форма бороды могла получиться... интересной. - именно так. Бритьё - это для всяких еретиков. Нет бороды - нет благодати. Здесь, на севере, кажется, правила практичнее. Ты прости, что я даже не предупредила, не объяснила. Знаю ведь, каково не в своём месте быть. Все эти очевидные правильности, "должна была", то, что в сердце-то ношу - не отменяют объяснений. А этот замок - он настолько не Лондон... ты хоть спать можешь, под гул этот вечный?
- Погоди. Сначала мои вопросы, - Джек открыл один глаз и посмотрел на неё с лёгкой улыбкой. - Скажи на милость, зачем красть бороду?  Но правда, мне наконец-то стало понятно, отчего наш благородный Райн в последнее время так настойчиво превращается в облезлого медведя. А спать – могу. Наверное, это единственное место, где я теперь могу спокойно спать. Грохот моря хотя бы не похож на грохот тюремной двери.
- Не знаю я, зачем её красть, - призналась Катя. - Просто к слову пришлось. Хотя, может, если хочется оскорбить? Потеря бороды - очень обидно! - Заключила она, отряхивая ладони и любуясь делом рук своих. Аккуратная бородка, волосок к волоску, как у лучших цирюльников, только без них. Достала зеркальце, протянула. - Вот, смотри. Хорошо ведь? А Райн не облезлый, он милый и шелковистый. А ты... всё ещё слышишь ту дверь? Всё ещё - там? Прости, что спрашиваю.
Джек взял зеркальце, рассматривая свое отражение с прищуром, походившим, как Катя заметила, на её собственный.
- Хорошо? - он ухмыльнулся, проводя ладонью по щеке. - Кат, это не просто хорошо, это пугающе достоверно. Теперь я выгляжу как человек, который может не только вскрыть шкатулку с драгоценностями, но и прочитать над ней проповедь на латыни, если того потребует ситуация. А Райн... Милый и шелковистый? Райн похож на скалу, которую кто-то по ошибке обклеил блондинистой шерстью, но я рад, что тебе этот ворс по душе.
Он замолчал, и улыбка медленно сползла с его лица.
- Ту дверь, Кат, нельзя просто закрыть, - тихо произнес Джек. - Она всегда приоткрыта. Стоит мне прикрыть глаза слишком плотно, и я снова чувствую, как тяжелый сапог сержанта проверяет мои ребра на прочность. Я слышу, как щелкает замок дверей, и Картер... я почти вижу его багровую рожу, когда он обещает мне тайбернский галстук.  Знаешь, что самое паршивое? Там, в камере, время перестало течь. Оно капало, как кровь из раны - медленно и равнодушно. И сейчас, когда этот гул моря бьется в окна, я иногда ловлю себя на мысли: а не сон ли это? Не очередное ли это забытье перед тем, как тюремщик снова пнет меня в бок?
Джек посмотрел ей прямо в глаза, серьезно, с грустью, и Катя не отвела взгляда.
- Прости, - он чуть сжал её ладонь. - Я не должен был это говорить. Но ты спросила... и я ответил. Да, я всё еще там. Одной ногой - точно. И боюсь, вторая нога никогда не выбрется из грязи Ньюгейта.
- Я спросила, - с печалью, которая доходила до самых глубин, сути её, согласилась Катя, сжимая его пальцы до боли в своих, словно эта боль могла прогнать ту, другую. - И спасибо, что ты ответил, потому что я хотела знать. И прости меня, брат мой, я не могу просто взять да закрыть эту дверь своим шёпотом, на замок запереть. Но могу выслушать всё, что ты готов сказать, когда готов будешь. Не сломаюсь, приму, готова. А ещё... - она вскинула бровь, выпрямляясь. - Если я - сон, то очень упрямый и всегда знающий, где он и в каком мире. И полностью уверенный в настоящести. Могу поделиться, у меня с запасом. Хотя вообще-то обняла бы тебя просто покрепче, да нельзя же. Скай меня прибьёт, если швы порвутся.
- Благодарен, Кат, - тихо произнес Джек. - Правда, благодарен. За то, что готова принять эту грязь, которую я притащил с собой из Лондона. Но ворожбы твоей... нет, не надо больше. Оставь её для тех, кому нужно склеить разбитую душу. Знаешь, от этой твоей заемной жизни подошвы размывает не хуже, чем от крепкого эля в портовом кабаке. И плевать на швы. Они знают свое дело и вряд ли посмеют разойтись только потому, что Ловец Снов решил обнять свою невыносимо ведьминскую сестру.
Джек протянул здоровую руку, притягивая её к себе, и Катя притянулась, делясь теплом, которое точно знала - настоящее. И обнимала крепко, потому что Скай и правда своё дело знала, и вряд ли они разошлись бы от такой мелочи. Вздохнула. Жаль, не могла она прогнать тюремный холод, но может хоть на время... в локоть ткнулось что-то твёрдое, и Катя отстранилась, отвела край одеяла и уставилась на вытянутый фигурный футляр. Скрипка. Ещё одно, в чём она не успела убедиться до выхода из Лондона, но что всё равно нашло дорогу вместе с книгами. И футляр, истертый руками, настолько вызывающе противоречил и памяти о Ньюгейте, и грусти этой, так ритмично и глухо пело за стенами море, что Катя не удержалась, да и не хотела удерживаться.
- Сыграй мне? Пожалуйста?
- Кат, - Джек криво ухмыльнулся, и в этой ухмылке было больше горечи, чем в самом крепком отваре. - Ты просишь о чуде. Я не держал смычок в руках лет семь... или восемь.
Он помолчал, глядя на инструмент, и Катя уже хотела сказать, что пусть, что не подумала, что не играют на скрипке лёжа, но Джек уже взял футляр, медленно достал скрипку. И она промолчала, отодвинулась чуть, чтобы не мешать.
- Ну что ж, - прошептал он. - Раз уж мы решили, что сегодня день возвращения бород, пусть вернется и это. Но не вини меня, если шотландские скалы решат обрушиться от моей мазни.
Джек поднял смычок. Сначала раздался лишь робкий, жалобный стон, от которого Катя вздрогнула, чувствуя, как мороз прошёл по коже. Этот звук, он походил на... она ничего не сказала, лишь плотнее сжала губы, а потом Джек повёл смычком, и комнату от стены до стены наполнила музыка. Почудилось Кате в ней знакомое, но сначала она не поняла - что. Не сама мелодия, нет, не слышала она такой никогда.
Она закрыла глаза, вслушиваясь глубже, и мелодия подхватила её и унесла с собой ввысь, и не было там потолка, и не было пола, и стен не было тоже - только музыка поверх извечного гула моря и криков чаек. Знакомое, глубокое. Не ворожба, нет, но сама основа её - жизнь, истина, чувство. Настоящесть. Скрипка звала, и Катя раскрылась ей навстречу.
Томление поющей в крови магии чудилось, жаркое, горячее, пахнущее раскалённым песком, остывающим после заката, и пряной горечью. Последний вздох, срывающийся с губ, в котором сливается всё, потому что нечего уже прятать, и незачем. Раскрытый платок, с которого стекает чужая жизнь. Скрипка пела, роняла горькие слёзы, изгибалась в танце, где прозрачная ткань едва ли скрывала матовый блеск кожи, и любовь мешалась с кровью, сплавляясь в философский камень, таинственный, непостижимый. Скрипка рыдала, и отражения за спиной Кати таяли, истекая упущенными возможностями и ошибками. Куды ты идёшь? - смеялась скрипка, выворачивая её наизнанку. - Кто ты? Зачем? Где дом твой, ведьма? Тоска рвала душу, рассыпалась пеплом, и Катя знала, что струятся по лицу слёзы, но ей было всё равно. Вместе со слезами вытекало из неё лишнее, тёмное, застрявшее в груди, где рвалось к музыке сердце, а мелодия лилась дальше, то заставляя прислушаться к шёпоту нежному, то разбиваясь о камни криком,, то дрожа нотой так, что хотелось подставить руки, поддержать, помочь - а она уже бежала дальше... а когда стихла, растворилась в прибое и тяжёлом дыхании Джека, Катя открыла глаза не сразу, слишком сладко дрожало в сердце хрупкое, бережное чувство сладкой боли. Казалось, откроет глаза - и всё исчезнет, как сон, мираж обманный.
Но всё же, смахнула слёзы рукавом, подняла взгляд. Коснулась бережно руки, державшей смычок. Руки, которая равно могла дарить смерть и творить живую, истинную музыку.
- Чудо просила я - и чудо ты сотворил, брат мой, - тихо сказала она, бережно отирая платком со лба Джека крупные бусины пота. - Спасибо тебе. Не знаю, что ещё сказать. Нет у меня слов, которые бы вровень с этим встали.
Джек кивнул устало, откинулся на подушки, и Катя поднялась, поправила одеяло.
- Отдыхай. Спи, и пусть честный шум моря подарит тебе покой и добрые сны.

Ловец снов, обучения у которого жаждала девочка, лежал в кровати и читал записки о Руси, одним видом своим доказывая, что не акробатикой единой. Только очков не хватало.
- Джек, - поприветствовала его Катя. - Это - Марион. Наша подопечная, хочет учиться у Ловца снов, тенью стать. Так, Марион?
- Да, - восторженно кивнула девочка, глядя на Джека как на пирожок с малиной. - Очень!
Джек медленно отложил записки и укоризненно посмотрел на обеих.
- Кат, я похож на Хуана Луиса Вивеса? Эразма Гличнера? Быть может, на Бенедикта Гербеста? Вот и мне кажется, что не похож. Учеников не беру.
- Не похож, - согласилась Катя спокойно - ничего иного она и не ждала, - но всё же прошу, выслушай. Марион, объясни, почему ты этого хочешь, почему Джеку стоит согласиться. Только - спокойно. Рассудительно.
- Потому что, - мечтательно проговорила Марион, - это - свобода. Это высота и вольный ветер! Это - быть неуловимой! Это быть мастером-тенью! Сама Шелковая Вдова будет целовать мне руки!
"Ох, дитя. Вдову ей. Но свобода, высота и ветер вольный - это красиво. Это - настоящее. И какое дело мечте до трудностей и преград? До тренировок на виселице... до того, что не бывает неуловимости, как бы ни хотелось обратного".
- Ищейки, Ньюгейт, виселица. А до того - боль в мышцах, сломанные кости, голод. А Вдова поцелует, конечно. Потом догонит - и еще раз поцелует. Знаешь что, девочка, - Джек поудобнее подоткнул подушку. - Хочешь, чтобы я взял тебя в ученицы? Научись читать Овидия в оригинале и понимать, что он там пишет. Тогда, может быть, мы снова поговорим. Кат, скажи мне. Вот тут Ченслер пишет: "На северной полосе холод бывает столь велик, что из сырых дров, лежащих у домов, вытекающая влага превращается в льдяные сосульки". Неужели правда?
"Спасибо огромное за Овидия и латынь, братец!".
Катя кивнула Джеку: дескать, погоди, сейчас - и присела перед Марион, чтобы заглянуть в глаза, полные разочарования.
- Он сказал, и ты услышала. Готова трудиться?
- Лады...
- Молодец, - мягко заметила Катя, привлекая её к себе. - Ты получила шанс, и он не закончился прямо здесь, вот что главное. А мы всегда поможем, не сомневайся. А пока что, прости, нам с братом нужно поговорить про дрова и узлы. Если хочешь - найди меня попозже? Я буду рада.
Глядя на то, как ребёнок понуро выходит из комнаты, Катя только мысленно вздохнула. А, впрочем, себя вспоминая, надолго ли хватало обычно такого горя?
"Узнавай людей, узнавай замок, дитя, дыши этими стенами, морем. Учи латынь или не учи, упражняйся, грусти и радуйся. Живи! Не ради этого ли всё? А я распоряжусь про гардероб и пойду вышивать рубашки куда-нибудь, где есть солнце и ветер. Не хочу в покоях. В такие узоры, как у Мэйси, не умею, но мои ведь тоже неплохи? А обереги вложу хорошие, крепкие, и от стали, и от таких вот, как я была бы, если бы иначе сложилось".
Выпрямившись она вздохнула уже вслух, качая головой, и присела на край кровати Джека.
- Сложно-то всё как. Что я только делать буду... так, о чём это. А. Дрова и мороз. Ха. Да. Если коротко, братец, то - правда, хоть и нечастая. Когда воздух таким густым от холода становится, что хоть ножом на части коли да в погреб на лето складывай, то бывает, что сырое дерево плачет, и слёзы эти льдом становятся. И не только такое бывает. В такие дни - а чаще в ночи с ясным-ясным, прозрачным небом, со звёздами такими близкими, что кажется, залезь повыше и дотянешься, - когда по лесу идёшь, и слышишь выстрел вдруг, а вокруг никого, то это не леший пугает. Это дерево живое лопается. Стояло, стояло, а потом моргнуть не успел, гром сухой прокатится, и - трещина вдоль ствола. Звук - ровно как из ружья выпалили. А когда дышишь, то пар горячий тут же льдом оседает на одежде, на лице, и в движении этот лёд сыпется на наст и звенит тонко-тонко. И находят порой людей, от холода умерших - в одежде сорванной или нараспашку, словно жарко им было, с улыбкой на лице. Поговаривают, что пришла к таким дева со льдом в глазах, поцеловала, и вовсе не худшая это смерть... а если она рукой железо заденет, то и железо в руках сломаться может.
Ледяных дев Джек переварил с выражением стоицизма на лице - хоть лопнувшее железо Катя и сама видывала.
- А вот еще: "Исполняя древний обычай царей Московских, он прежде всего жалует каждому из гостей кусок хлеба с громким провозглашением его титула и сана: “Великий князь Московский и главный император России, Иван Васильевич, жалует тебя хлебом”.  Почему - хлебом?
- Далеко в прошлое ответ этот пойдёт, - Катя устроилась поудобнее, сложила руки на коленях, только сейчас заметив, что всё ещё - в муке. Ох. Но к такому вопросу, пожалуй, подходяще. - Но если коротко, то хлеб - священен, Джек. Тепло солнечное, круг вечный, свет, достаток, благословение, оберег, единство, мир и причастие - вот что такое хлеб. От рождения и до смерти сопровождает он человека. И когда царь жалует тебя хлебом, а не золотом, не тортом каким-нибудь, не вином? Получается, что делится достатком своим - символически, конечно, - блага желает, привечает в доме своём, говорит без слов, что нет розни между вами. И отказываться - не след. Откажешься, значит, дурное замыслил. Ну а если не предложили хлеба, - она развела руками, - выходит, не гость ты, а недруг.
Дверь открылась, и в комнату вошла быстрым шагом Каледония, поставила на шкафчик с другой стороны кровати миску с дымящимися пельменями и, к облегчению Кати, кружку с травяным настоем.
- Занятно, - Джек задумчиво подкрутил левый ус вверх. - Суровая, но прекрасная страна, если верить Ченслеру. Почему ты уехала?
- Все страны прекрасны, и из всех я уехала, - тихо ответила Катя. - И эта страна - не исключение, пусть узнала пока только краешек. Но вот вопрос вопросов, о котором я и не думала до последних дней, да и там не думала. Верно, не обязательно было уезжать. И всё же, что-то гнало дальше листом по ветру. Новое, новое, всегда новое, дальше, больше, ещё дальше, и это было правильно настолько, что даже не думалось. Сколько стран и городов промелькнули с юности моей, а нигде не осталась. До сих пор - и даже в Англии сначала не думала, просто оставалась, не зная, унесёт ли дальше, за новые моря, не смущаясь этим. А теперь - знаю. Философски, получается, я уезжала, чтобы найти то, чего там не было. Что неприличного в узлах?
Джек усмехнулся.
- Была такая дама в Доках. Давно. Марико звали, родом с далёкого острова в океане. Раскосая, как Ю. Она привезла оттуда искусство узлов. Вязала, как боженька, судя по тому, что до нас дошло. Но узлы эти можно использовать не только для того, чтобы себя на высоте удержать или врага скрутить, а ещё и для любовных утех. Особенно если взять шёлковую верёвку.
- Получается, себя искала, - медленно проговорила Катя, пытаясь осознать сказанное. Для любовных утех? Шелковая веревка? - И всё ещё ищу, спотыкаясь, но вот чудо - не надо для этого больше никуда бежать. Хотя бабка, кажется, в гробу бы перевернулась. Не потому, что остановилась, конечно, потому что весь род в одной земле жил испокон веков. Из-за того, какой становлюсь. А может, и нет. Вспоминаю сейчас детское, тусклое, и, может быть... нет, не вспомнить.
- Деревья порой пересаживают, Кат. Это я тебе как лесопромышленник говорю. - Джек тепло улыбнулся. - И если их пересадить в лучшую почву, то они пышно цветут и обильно плодоносят. И мне кажется, тебе на пользу это пересаживание пошло. Погляди на себя в зеркальце своё. Будущая мать, горячо любимая жена, обожаемая сестра. Уважаемая ведьма. Графиня знатного и древнего рода. Не думаю, что бабка против была б.
Катя покачала головой, взяв его руку в свои. Пожала легко, благодарно.
- Не знал ты бабку мою. Я - из глуши, братец, с самых задворок. Вот будущая мать - это верно, это бы оценили. И то - только если бы родилась девочка, потому что сила по женской линии передаётся у нас. А всё остальное? Кому там было дело до богатства, до графинь, до братьев и мужей? Сила, традиция, путь - вот что важно. Ведьма - да, но только правильная ведьма. И уважение нужно правильное. Ты, брат мой, в этой картине - прямое нарушение правил, потому что ведьма людей на расстоянии держать должна, и контролировать всячески, как и весь кусочек мира вокруг. Вот так меня учили, и только недавно, случайно узнала, с чего на самом деле всё началось - и не было там никакого "на расстоянии", не было там контроля. Где-то когда-то что-то пошло не так, когда поколения сменялись. Пытаюсь вот понять, как должно быть. Благодаря тому, что остаюсь, благодаря вам. И всё же, смутно-смутно вспоминаю, и, может быть, поняла бы она. Может, поэтому не слишком много слов говорила против того, чтобы я родную землю бросила. Так, для острастки. И платок её был - как настоящее прощание, тёплое, словно пуховую шаль на плечи накинули посреди леса. Хм, а пельмени тебе не нравятся?
- Не приучаю себя наедаться на ночь. - Джек вздохнул. - Я ведь тоже родом из квартала каменщиков в Саутварке, Кат. Хижина из того, что Темза приносит. Вонь. Прапрадед Тауэр строил, веришь ли. Отец - дворец Нонсеч. До сих пор с закрытыми глазами отличу песчаник от гранита. И отец вряд ли одобрил бы, что его сын Джек - мастер-вор. Не ему судить там, у врат райских. Так и родня твоя, не им тебя осуждать. А детей у вас с Райном будет целая телега, и девочки, и мальчики.
"На ночь?"
Катя взглянула на окно и мысленно охнула. Не ночь, но вечер. И если Джек не ест - миску следовало срочно уносить. Иначе, как по Кате, получалась натуральная пытка. Но прежде чем уйти, она наклонилась и обняла Джека крепко, по-настоящему, не боясь уже за швы. Только потом поднялась, подхватила миску эту - всё одно собиралась по пути братьев проведать. Хотя они, верно, уже ели, но вот тут Катя считала, что добавка не помешает. Конечно, свои силы она вкладывала тогда, но не только ведь.
- Спасибо тебе, и за разговор этот, и... - она рассмеялась, качая головой, - за всё. Слишком мало это говорю, кажется.
- Иди уж, - пробурчал, вздохнув, Джек. - Чай оставь только.
Чай Катя оставила. Миску забрала. И ушла, хотя с удовольствием и осталась бы ещё. Занесла по дороге пельмени Джейми и Кейру. Братья чувствовали себя достаточно хорошо, чтобы ссориться, как и положено, так что и от дополнительной порции не отказались, совсем даже напротив.
А затем Катя, озадачив Каледонию поиском чистой рубашки без вышивки, которую можно было бы вышить так, как она хотела, не спарывая старых ниток, Катя направилась проведать отца Кинтегёрна Гордона. Ещё давеча собиралась, а тут и второй повод вышел.

Небольшая каморка за кухней, куда положили деревенского священника, была тёплой и светлой, с узкой, но мягкой кроватью. Кроме кровати здесь было место только для скамьи вдоль противоположной стены, но воздух в комнатке был чистым, свежим, и Катя с удовольствием заметила, что щёки отца Кинтегёрна розовели уже не от лихорадки, а взгляд оставался уверенным, ясным. Не вернулась болезнь, ни та, ни другая, и, верно, уже не вернётся при должном уходе, а уход здесь был правильным. А когда священник поднимется, ему станет ещё лучше от самого движения, от солнца и солёного ветра. Ждать этого, Кате виделось, предстояло недолго. Несколько дней.
- Доброго вечера, батюшка. Как чувствуете себя?
- Доброго вечера, дочь моя. Называйте меня отцом Китом, как и все.
- Хорошо, отец Кит, - согласилась Катя, садясь на скамью и разглаживая тартан в отсутствие юбки. Святого отца не слишком-то спрашивали, унося из дома... вовсе не спрашивали. Да, ради благой цели, но всё равно. Благость-то разная бывает. - Всё ли ладно, отче? Нет ли такого, чего не хватает?
- Благодарение Господу и вам, дочь моя, я всем доволен. Что вас тревожит? Облегчите душу.
"Чего только не тревожит. Но, правда, сейчас меньше, чем бывало. Просто часов в дне хотелось бы больше. И разума, конечно".
- С просьбой я, отец Кит, - честно призналась Катя. - Спросить хотела, не возьмётесь ли вы учить латыни подопечную нашу, Марион? Наверное, - задумчиво добавила, - не только латыни. И возможно, вскоре - не только Марион?
Уже завтра в замке должны были появиться и другие дети, и им требовалось занять не только руки, но и разум. А в глазах Марион кроме печали и тоски вселенской мерцал ещё и огонёк обречённого страдающего упрямства. Слабый-слабый, но всё равно он внушал хоть какую-то надежду. Хотя, в основном её внушало то, как девочка говорила о мечте своей. И ей требовался учитель, каким сама Катя стать бы не смогла. Как, учитывая, что обладая знаниями, она почти не имела понятия, как они приобретаются? Не считая, конечно, того, чему научилась сама, но латынь к этому относилась... наполовину. Или на треть. Чему-то она, конечно, могла научить, и собиралась - особенно если девочке будет интересно. Что ей интересно, кроме того, что по её мнению нужно мастеру-тени? Вот пока изучает Овидия, и узнаем.
- Дети - цветы Божьи, - задумчиво же согласился священник. - И латыни, дочь моя, и математике, и грамматике, и истории. Всему научу.
- Спасибо вам огромное, - тепло и с искренней благодарностью отозвалась Катя. - Марион, она... - она замялась, поняв, что не знает, как описать отношение. "Ма"... Сдалась. - Очень важна для меня. Книги, всё прочее нужное, помощь - будет, только скажите. Прочие, о ком говорила: завтра люди Рональда принесут клятву, и мы договорились, что дети их побудут в замке - только пока не поправятся, и пока не будет в лесу тёплой и сухой заставы.
- Это обязанность пастыря, дочь моя, нести свет просвещения. Не тревожьтесь, вы всё делаете и решаете верно. Всякий, кто взял на попечение сиротку, удостоен благостью Господней. Всякий, кто помогает обездоленным детям, благословлён Им до конца дней. А как шотландец я вам скажу, что так вы становитесь матерью своих людей, а став ею - получите больше, чем потратили.
Отец Кит спокойно улыбнулся.
"Ох, чувствовать бы ещё себя благословлённой".
И всё же, был в этих словах мягкий уверенный покой, превращавший каморку это во что-то большее, светлее, чище. И этого человека, утешавшего их сорок лет, деревенские из-за различий в теологии променяли на исповедников из Кайта. Катя не знала, что именно там проповедуют, как несут слово божье, но ведь по плодам их узнаете их? А плоды получались сплошь ядовитые. Сама Катя тоже оставляла за собой не только розы, но всё же надеялась, что даже прежде - не так.
- Спасибо вам, отец Кит, - серьёзнее уже сказала она после молчания, поднимаясь, и благодарила уже не за готовность учить и заботиться. - Пойду, обрадую Марион. Но ещё одна просьба у меня есть. Пожалуйста, помяните в молитвах новопреставившихся рабов божьих Анису Петровну и Никиту Кирилловича.
"Чтобы простились им грехи их, ибо нет безгрешных на земле".
Не верила она в благодать, церковью писаную, но знала, что есть мир над тварным, и под тварным тоже, а вокруг, и над ними, и под ними - ещё другие. И если где-то там возможен покой после жизней, зацепившихся за её собственную, то пусть придёт он - знала Катя и то, что нет разницы, чья мысль, чьё чувство уйдёт в эфир этот, если слово и чувство - истинны. Услышено будет. А Никита ведь верил истинно. Да и Аниса, если подумать, тоже, просто наоборот, и иглы те, платок несли прощание, правильность, но не покой. Пусть.
- Конечно, дочь моя, я помолюсь за них, - серьезно кивнул отец Кит, и Катя склонила голову, прощаясь.
Малая доля от взбалмошной ведьмы летучей, а всё же. Ещё один шаг, чтобы оставить дальше за спиной, отпустить.

Марион, как Катя и подозревала, не обрадовалась. Девочка нашлась в библиотеке, где мрачно смотрела на многие корешки книг, которыми были уставлены полки, и тут Катя поняла, зачем быть ведьмой. Именно для того, чтобы кажущаяся бесконечной череда "не хочу ничего", "зачем", "скучно" и гнусавых "ну мааа" с закатыванием глаз разбивалось о знаменитое ведьмино упрямство, лёгкое и спокойное.
Марион будет учиться, невзирая на то, хочет или нет быть леди, хочет или нет замуж и нужно ли это по её мнению тени, или нет. Марион не хочет новых примеров, зачем всё это нужно именно тени? Катя всё равно расскажет, и про латынь, и про грамоту, и про числа, и про историю, и про географию, и про то, к чему это всё потом ведёт, а уж закатывать глаза и вздыхать она научилась почти на двадцать лет раньше. Леди или нет? Замуж или нет? Она, Катя, была и той, и другой, и там, и там. И везде нужно было образование. Даже не так. Не хочешь быть леди? Образование нужно вдвойне. Замуж не хочешь? Тогда вчетверо.
Марион будет учиться, и будет относиться к отцу Киту с подобающим уважением.
Будет плохо учиться? Печально, значит, придётся учиться дольше. Неспособная? Что же, значит, ещё дольше. Скучно? Замечательно, это хорошая тренировка для тени. И для леди и не-леди тоже. Ничего не понятно? Тоже хорошо, подготовит ко взрослой жизни. Ну маааааа? Отлично, завтра начинаешь. Не хочешь завтра? Значит, сегодня. Ладно, так и быть, завтра. Уговорила.

Церковь святого Ниниана в Стоунхейвене была под стать самому городку: приземистая, выложенная из грубого серого камня, насквозь просоленная брызгами Северного моря и пропахшая ворванью, старыми сетями и немытыми телами прихожан. Внутри было зябко, сквозняки гуляли под сводами, заставляя пламя редких свечей исходить копотью. Люди, собравшиеся здесь - рыбаки с обветренными лицами, их жены в заплатанных чепцах, мелкие лавочники и подмастерья, - сидели на узких скамьях ссутулившись, словно ожидая очередного удара судьбы или нового налога от короны. После утреннего налёта рейверов в воздухе висело уныние, густое, как овсяная каша в урожайный год.
Благовест вышел не к алтарю, а на возвышение перед первыми рядами, и шаг его был легким, почти пружинистым. Он не стал кутаться в тяжелые ризы, оставшись в своей темно-синей котте. Серебряный меч Архангела на его груди хищно блеснул в свете масляных ламп. Он молчал несколько мгновений, обводя прихожан своим теплым, чуть ироничным взглядом, пока тишина не стала такой плотной, что слышно было, как бьется о стекло запоздалая муха.
- Посмотрите-ка на себя, - вдруг звучно произнес он, и голос его, чистый и мощный, ударил в стены, как колокольный язык. - Посмотрите на свои лица! Если бы я не знал, что нахожусь в доме Господнем, я бы решил, что случайно забрел на поминки по доброму элю, у которого выбило дно бочки!
По рядам пронесся несмелый смешок, кто-то из рыбаков кашлянул в кулак. Благовест ухмыльнулся, и эта улыбка, открытая и живая, была здесь ярче любой свечи.
- Вы сидите здесь, сгорбившись, будто на ваши плечи давит весь Данноттарский утес! Вы ждете, что я сейчас начну бубнить на латыни о том, как глубоки ваши грехи и как жарко горит сера в аду? О, поверьте мне, сера там горит отменно, я видел её отблески в глазах нежити, которую мы гнали по болотам прошлой осенью. Но разве для этого мы здесь? Разве Бог создал вас, чтобы вы напоминали мешки с мокрым песком?
Он спрыгнул с возвышения и пошел прямо в толпу, двигаясь между скамьями. Его присутствие приносило с собой странное тепло - не то, что обжигает, а то, что заставляет кровь бежать быстрее.
- Взгляните на море, братья и сестры! - Михаилит махнул рукой в сторону зашторенного окна. - Оно бьется о скалы Стоунхейвена каждый божий день. Оно ярится, оно пенится, оно пытается сожрать наши лодки. И что делают скалы? Они плачут? Они просят прощения за то, что стоят на пути у волны? Нет! Они стоят! И они смеются в лицо шторму, потому что знают: внутри них - твердь. Так почему же вы, созданные по образу и подобию Того, кто усмирил бурю, дрожите?
Он остановился возле старого рыбака, чьи руки были покрыты глубокими шрамами от лесок.
- Скажи мне, добрый человек, если твой невод порвется, ты сядешь на берегу и будешь ждать, пока ангелы спустятся и заштопают его своими золотыми иглами?
- Нет, отец Благовест… - пробасил старик, растерянно моргая. - Сам залатаю. Или жену заставлю.
- Именно! - Благовест хлопнул его по плечу так, что тот едва не подпрыгнул. - Вы сами латаете свои сети! Так почему же вы позволяете своим душам дырявиться от страха и уныния? Уныние для беса — это как свежее масло для каши. Чем больше вы грустите, тем жирнее становится дьявол!
Он резко развернулся на каблуках, возвращаясь к центру зала. Его голос окреп, в нем зазвенели обертона, которые могли бы поднять в атаку израненный полк.
- Господь не хочет ваших слез о прошлом! Он хочет вашего огня в настоящем! Он дал вам жизнь не для того, чтобы вы были жертвами, а для того, чтобы вы были Его мечами! Каждый раз, когда вы улыбаетесь вопреки нужде, каждый раз, когда вы протягиваете руку соседу, у которого сгорел амбар, каждый раз, когда вы поете песню, перекрывая шум бури - вы наносите удар по тьме!
Он воздел руки вверх, и на мгновение показалось, что вокруг его головы вспыхнул едва заметный нимб - или это просто свет лампы так удачно лег на его золотистые кудри?
- Так поднимите же головы! - проревел Благовест. - Перестаньте пахнуть страхом, начните пахнуть верой! Вера - это не пыльная книга на полке викария. Вера - это когда ты идешь в море, зная, что шторм велик, но Тот, кто идет с тобой в лодке - еще больше. Вы - пламя, которое не погасить соленой водой! Так давайте же покажем этому миру, и Даннотару, и всей Англии, что в Стоунхейвене живут люди, у которых в жилах течет не кислый эль, а священный огонь! Аминь?
- Аминь! - гаркнул старый рыбак, и этот выдох, подхваченный десятками голосов, заставил стекла в церкви святого Ниниана мелко задрожать.

- Никогда не слышала такой проповеди, - тихо признала Катя Райну, когда они вышли из церкви во всё ещё яркий свет. - Вдохновляюще, кратко и по делу. И близко так. Но я вот всё думаю. Надо тебе, муж мой, защиту от таких, как эта Морвен. А может, и от стали вот тоже? Но как? Что всегда с собой? Рубахи в стирке бывают, да и не под любую оказию. Шнурок всего не вместит. Тартан, разве что? Или вовсе, эспада... или ножны. Против такого обычая нет?
- Оружие - это святое, от воинского - не надо, а от Морвен и прочих - брачный браслет, - Райн поднял руку и постучал по упомянутому браслету пальцем. - Не уверен, что его можно снять, даже отрубив руку. Есть вероятность, что просто переползет... на шею, скажем.
Катя кивнула довольно. Рубашку это, конечно, не отменяло, рубашку она с удовольствием вышьет для Райна и без всякой ворожбы, просто так же, как готовила те пельмени, для любимого человека, чтобы её руками она обнимала, когда наденет. А браслет? Этот круг годился для оберегов просто замечательно, не надо лучше.
- Поняла. Про браслет - чудесная мысль, так и сделаем, только тогда прямо на тебе ворожить придётся, и хорошо бы во время поднимающегося солнца, не на закате. Солнце, оно само по себе - оберёг, грех не взять. - Катя помедлила, думая о переползающих с руки на шею браслетах. Картинка получалась жутенькая, но от чего-то напомнила совсем о другом. - Слушай, тут Джек о таком странном обмолвился, про какую-то Марико...  И я всё гадаю: а как связаны любовные утехи, узлы и верёвки? Последнее ещё и непременно шёлковое.
- Шёлковые верёвки и узлы, - медленно повторил Райн, словно пробуя слова на вкус, и его голос стал тише. - Ты спрашиваешь, как они сочетаются с любовными утехами? Ну что ж... Геометрия удовольствия, душа моя, не терпит поспешности. Она требует точности. Требует доверия. Шёлк - это не оковы. Шёлк - это приглашение. Это обещание того, что ты отдаёшь себя в руки того, кому доверяешь настолько, что позволяешь ему решать. Когда и как. Сколько. В какой последовательности. Узел - точка опоры. Ты можешь тянуть, можешь ослаблять, можешь играть с ним, чувствуя, как шёлк скользит по коже. И в этом танце нет места страху - только игра. Только знание того, что ты можешь остановиться в любой момент, и шёлк послушно скользнёт прочь, если ты попросишь. Но самое важное в том, что шёлк не оставляет следов. Он не ранит. Он не требует силы. Только нежности. Только внимания. Только умения чувствовать, когда натяжение становится тем, что нужно. Не уверен, что тебе понравится. Я помню, как ты окаменела, когда оторвал тебя от земли, и ты потеряла контроль. А мне… ну если только в дни, когда будет уверенность, что на нас никто не нападёт.
Какое-то время Катя шла молча, пытаясь примерить сказанное. Сначала и правда, в душе поднялось неприятие. Вот так отдать, отдаться... Шелохнулось - и затихло, ворча, удивляясь самому себе, потому что - а почему бы и нет?
Приглашение. Доверие и отсутствие страха.
Тогда, в саду посольства - она тоже помнила тот день, помнила это чувство, когда оторвали от земли, лишили вольности, власти над собой.
Многое изменилось с тех пор, изменилась и она сама.
Как можно так измениться за неполный месяц?
Но ведь изменилась, и приучилась, привыкала с каждым шагом, начиная с того, первого, в особняке. Не замирала больше, когда подхватывали на руки - вовсе об этом не думала. И добро бы только Райн, как тогда, от священника, да и не только - так ведь и Росс на плечо закинул, когда к гроту нёс, не спрашивая, и - ничего. Конечно, там необходимость в крови пела, спешность, но раньше не помогло бы и это. А настоящий первый миг такой, пожалуй, был после кольчуги той, после Бермондси. Плохо у неё тогда думать получалось, а тело всё равно послушно в руки Райна легло, и не пискнуло даже о каком-то там контроле, ведьме положенном.
Иным её утром этим сорвало. Но пусть - так. Не настолько она уже правильная ведьма, чтобы подобное пугало.
Но удовольствие? От принятия до него шаг долгий.
И всё же, чем больше она об этом думала, представляла, тем... интереснее оно казалось. Привлекало, может, даже самой порочностью своей - странное слово для ведьмы, но ведь так и получалось, что вопреки обычному, вопреки воспитанному, вопреки правильному? Где проходила эта граница, есть ли она вовсе? Может ли она за неё выйти, и что при этом почувствует? Насколько она сама странна? Доверять решения... все, до одного... добровольная, явная, ничем не прикрытая беспомощность.
Покачав головой, она с улыбкой положила руку на предплечье Райна.
- Знаешь, муж мой, я готова попробовать. Осталось дождаться, когда настанет у нас такой день.
А день такой приближался с каждым договором, с каждым шагом, направленным на оборону графства. Постепенно выстраивалась стена эта, но - встанет. А пока... Катя мысленно вздохнула. Райна снова ждали дела. Гарнизон, посадки на холме. Когда уж выспится-то, когда время позволит? Что ж. Тут она помочь не могла, не слишком. Разве что поговорить с Алистером, взять на себя часть бумажной работы, таких решений? К цифрам-то она была привычна. Но сегодня это бы уже ничего не изменило.
Поэтому будет сидеть и вышивать, не по-местному, а так, как сама привыкла, как сама знала.

В огороде, где она говорила с Алистером об огурцах и извинялась, было так спокойно, что игла сновала сама, рисуя красной нитью ровные, как по линейке, кресты, ромбы и квадраты, вплетая в геометрию шестиконечные кресты. Шила, как учили - по вороту, подолу, рукавам, швам наплечным, груди, чтобы не пробраться было злу, не осталось у него лазеек. Не по-простому, по-праздничному, так что долгая работа предстояла, не на вечер, не на два, пусть даже ворожба помогала. Помогала - но всю работу за неё не делала. Но и то сильно время сократит, несравнимо. У мастерицы такое порой и несколько месяцев брало, а Катя рассчитывала управиться за несколько дней. И рубаха была хороша, тонкой работы, нить к нити. Легко с такой было. Тянулась нитка красная бесконечно, не прерываясь и без узлов, сама кончиками сплеталась, горел перед глазами узор - шей себе и шей, тяни иглу, путь нити показывай. И она шила, напевая себе под нос без слов, как когда-то, в детстве, перед окошком.
Не считая её самой, огород был пуст: женщины уже закончили работу и ушли в деревню. Без шума рабочего проще было чувствовать, как растёт всё вокруг, как наливается от земли, воды и солнца урожай. Хорошее место, чтобы покрывать белёный лён оберегами. Было хорошее место, пока не запрыгнул на лавку гибкий хорь, холёный, с блестящей шёрсткой. Взглянул на Катю не по-хорьиному, и она ответила тем же, а глянув, мысленно вздохнула. Морвен. Незваная, нежданая, но ожидаемая, хотя и не так быстро.
- В самом деле красивая, - проговорил хорь человечьим голосом. - Тощевата, конечно, но личико, глаза... У тебя тоже дар по женской линии идёт?
- Пришла поговорить о линиях? - Спросила Катя, возвращаясь к шитью. - Или моей красе несказаной?
- Не буду ходить вокруг сосны, - хорёк помахал хвостом, запрыгнул на большой кочан капусты, и Катя приготовилась к долгой, долгой истории. - Мы - Мак-Алины, Дети Седого Неба. Наш род берет начало от великой праматери, в чьих жилах текла кровь древних туатов. Столетиями наши предки оберегали первозданную магию этой земли от чужаков. Чтобы сохранить чистоту Древней Крови и не делить наши тайны со смертными, в каждом поколении Мак-Алин рождались лишь брат и сестра. Когда приходил срок, они вступали в священный союз, производя на свет следующее поколение хранителей. Местные обходили наш туманный край стороной, страшась ведьм, но нам это было лишь на руку. Но около трехсот лет назад среди нас родился тот, чье имя до сих пор заставляет деревья содрогаться от отвращения - Аласдер Мак-Алин. Он был наделен великой силой, но сердце его было чернее грозовой тучи. Аласдер совершил чудовищное злодеяние: он надругался и убил единственную дочь овдовевшей знатной женщины из соседних земель, а после - не пощадил и саму несчастную мать. Но эта женщина выжила. И перед смертью она прокляла весь наш род.  С того самого дня мужчины Мак-Алин потеряли способность продолжать род. Их сластолюбие никуда не исчезло, но дети рождаться перестали. Проклятие затронуло и женщин, ведь именно наше древо породило на свет такое чудовище, как Аласдер. Незнакомка предрекла, что спустя время, в отдаленном будущем, женщины рода тоже утратят способность к деторождению, и род Мак-Алин угаснет навсегда - точно так же, как оборвался её собственный род.  Аласдер лишь посмеялся над этим. Что чародею проклятие простой смертной? Однако его сестра так и не смогла зачать от него. Когда наши престарелые предки поняли, что родовая магия бессильна против этого слова, они приняли жестокое решение: женщина рода должна брать себе любовника-смертного, чтобы родить детей. Разумеется, этого мужчину ожидала смерть сразу после того, как на свет появлялись мальчик и девочка. 
"Разумеется. Но - воистину. В каждом лесу и каждом замке. И что значит - незнакомка? Даже имя не узнали?.."
- Так зародилась наша новая, мрачная традиция. Каждая ведьма Мак-Алин брала чужака, рожала от него, а власть, знания и свитки продолжали передаваться по женской линии. Брат и сестра в каждом поколении неизменно поддерживали друг друга, чтобы сберечь семью от внешнего мира. И вот теперь это проклятие настигло меня.  Мне уже двадцать пять лет. С четырнадцатилетнего возраста, повинуясь воле обычая, я сменила дюжину мужчин. И ни от одного из них я не смогла забеременеть. Мы с братом с ужасом осознали: наступила вторая, финальная часть проклятия. Женщины Мак-Алин стали бесплодны. Твой муж... Ранульф. Он отказал мне. Вежливо, но твёрдо. Я не привыкла к отказам, сестра. Мой род старше его клана, моя кровь древнее, а лес, который я храню, помнит времена до Рождества. Я не пришла угрожать. Я пришла предложить. Отдай его мне. Я вижу, что его семя сильное, способное пробиться сквозь заслоны проклятий. Он станет частью леса, и ему будет хорошо - я обещаю. А ты... ты найдёшь другого. Неужели ты не видишь, что он - слишком яркая искра для твоего очага? Ему нужна тень. А в тени Каледона - он будет вечен.
Отдать. Точнее, уйти, потому что предложение сводилось именно к этому. Слишком хорош он для тебя, ведьма русийская, сама ведь понимаешь, отступи, отпусти. Это должно было злить, и Катя честно признавала - злило. Сначала Морвен эта думала, что может убедить Райна предать её, а теперь - убеждает Катю предать его вроде как ради его же блага? Там - предлагала, тут - играет на страхах и опасениях, с высоты своей крови? И ведь умело играет. Просто, кажется, не понимает, что опасения и сомнения тут уже не главное. Есть они, не денутся никуда, но - не главное. Вовсе нет. Даже не близко. И хороша Катя или плоха - они уж как-нибудь без Морвен разберутся, сами.
"Там хоть силу предлагала, а меня - просто шу, веником. Обидно даже! А я, между прочим, тоже эта, из древних!"
Нелепая мысль мелькнула, сгинула, и Катя поняла вдруг, что спокойно улыбается.
- Боюсь, тебе придётся искать мужчину для вечности в Каледоне где-нибудь ещё, Морвен.
— О, леди Бойд... Ты говоришь так, будто у тебя есть право выбора. Будто он и правда твой. Но я пришла не просить. И не торговаться. Посмотри на себя. Ты ведьма, да. Сильная. Но ты — человек. А он… он уже наполовину принадлежит миру, который не умирает. Разве ты не чувствуешь, как он тоскует по чему-то, чему ты не можешь дать имя?  Я не заберу у тебя мужа. Я предложу ему стать тем, кем он должен быть. И я могу сделать так, что он будет возвращаться к тебе… пока ты не устанешь ждать. Но ты молода. Ты найдёшь другого. Смертного. Тёплого. Но если ты сейчас удержишь его… — голос Морвен стал чуть тише, почти участливым, — ты будешь лишь его якорем. А я хочу быть его крыльями.
Катя печально вздохнула, внимательно следя за тем, как нитка ползёт сама по намеченному узору. После первого завершённого геометрического отрезка дальше по кругу ворожба могла вести рисунок сама.
- Ой, тоскует. Как встаёт в ночь тёмную, и сразу тосковать начинает. А почему? А потому, что высыпаться надо, и есть нормально, а не на бегу. Но я этим занимаюсь. Так что не понимаю, чего там дать-то не могу. Могу. Вот, сегодня готовила. А то якори, крылья... хм. Крылья. Куда тартан-то девать тогда?
Хорек с интересом наклонил голову.
- Ирония. Как тонко. Как трогательно и глупо одновременно. Знаешь, я ведь ожидала слёз. Или гнева. Или того, что ты призовёшь свою силу и вышвырнешь меня в окно. Но ты сидишь и говоришь мне о том, что он не высыпается. Но ты знаешь, что он - не простой человек. Ты знаешь, что он живёт в двух мирах. И что в одном из них - он искалечен. И я могу дать ему то, что сделает его целым. Не счастливым - целым. Это не про меня. Это про него. Если я уйду, ты сможешь кормить его супами и укладывать спать до старости. Но однажды он проснётся и поймёт, что часть его - так и осталась в тумане, - с тем, что он никогда не догонит. А я могу дать ему дорогу туда, где он сможет с этим жить, - Морвен вздохнула и спокойно добавила. - Я не отнимаю у тебя мужа. Я предлагаю тебе разделить его - так, как ты не сможешь.
- А ты правда уйдёшь? - С надеждой уточнила Катя, оглядываясь бегло. - А то тут ведь даже окон нет, выкидывать придётся в бойницу, кто его знает, на кого упадёшь. - Она вздохнула тоже. - Я могла бы поиронизировать ещё. Спросить, какую половину себе хочешь, как делить будем, по какой оси, физической или астральной. Но не стану. Серьёзно так серьёзно. Может, ты и можешь дать настоящую цельность, в чём, впрочем, я сомневаюсь. Но допустим. Может, ты можешь указать путь, которого не могу увидеть я - пусть. Может, тень Каледона и несёт в себе это всё, хотя я могу представить и цену. Всё это не имеет значения. Второй раз отвечаю: лучше тебе найти мужчину где-нибудь ещё. Или, ещё лучше, всё-таки найти способ снять то проклятье, если возможно.
Морвен тихо, почти беззвучный рассмеялась.
- Ты серьёзно?.. Ты сидишь здесь, с иглой в руках, и говоришь мне, что нужно найти способ снять проклятье? Я впервые слышу это от человека. Если я скажу, что проклятье - это не болезнь, а сделка... ты поймёшь? Мы платим её в рассрочку, поколение за поколением. Я не могу снять проклятье. Я могу только передать его другому. Или… разделить. Так, чтобы тяжесть стала легче. Я искала достойного для этого. И я нашла твоего мужа. Он - сильный. И сломанный. Он понимает цену сделок. И я подумала… может быть, если он разделит мою ношу, мне станет легче. А ему - легче с его тенями. И ты права - я не знаю, даст ли это ему счастье. Но я знаю, что это может дать ему покой. Ты не хочешь для него покоя?
Катя тяжело вздохнула. Конечно, сказки требовали трёх отказов, но во-первых, тут была не сказка, а во-вторых один раз до того успел отказать сам Райн. Поэтому она просто отыскала взглядом валяющегося в тени Уриана, который бродил за ней со времён поездки к лесным.
- Уриан, взять!
Короткий всплеск косматой шерсти, писк то ли хорька, то ли Морвен, и дирхаунд гордо принёс Кате добычу прямо в руки, хотя для этого ему пришлось наклониться.
- Молодец, - Катя ласково почесала огромную голову за ухом, - Хороший мальчик. Пойду, сделаю с этой добычей что-нибудь очень важное.
Тушку в итоге бросили свиньям, а Катя села обратно на скамью - дошивать, пока ещё оставался ласковый вечерний свет.

17 июля 1559

Принесение клятвы оказалось настолько не официальным и не формальным, личным, близким, какого Катя и представить не могла. Райн всего несколькими фразами растопил настроженность, которую она помнила по визиту в лес, а её собственные слова словно доломали уже повреждённую дамбу. Не знала она толком традиций, всё ещё боялась ошибиться, но в чём было ошибаться здесь, когда нужно было просто поприветствовать людей так, как чувствовала сама, как рано было говорить тогда, в лагере? Сейчас - не рано. А если у бантиэрны тоже поблескивали влагой глаза от благословений, от взглядов этих, от худобы, от того, как тянулись к ней люди, норовя хоть за рукав тронуть - так никто на это не жаловался. А голос у Кати не дрожал.
А когда схлынули первые чувства, осталось иное - не опаска, нет, но хрупкий баланс между надеждой и неверием, потому что всё это казалось нереальным, ненастоящим, тронь - и исчезнет. Наверное, воистину необычен был такой их замок, такой приём, но Катя твёрдо знала - не кажется оно. Не кажется баня, не кажется чистая одежда, не кажутся запахи жаркого из зала, не чудятся слова тёплые. И замок такой не кажется тоже.
Ничего не кажется, и Катя подтверждала эту реальность собой - тут жестом, тут словом, тут касанием. Спросить имя, похвалить толстенную косу, взъерошить ласково волосы девочке, которую мать держала за руку так крепко, словно боялась - ребёнок тоже исчезнет. Не руководить, потому что нечем тут было руководить, и незачем, нужно было просто быть среди них. Для них. А потом к толпе этой усталой, измученной опаской а ещё больше измученной облегчением, добавилась другая, из весьма рыжих и весьма бородатых мужиков, которых Катя прежде не видела, но даже не удивилась уже. В конце концов, почему бы не оказаться в замке ещё каким-то людям, которые теперь хлопают лесных по плечам, болтают и смеются? Как по ней, это только укрепляло реальность, в которой Даннотар принимал разных людей, и люди эти чувствовали здесь себя своими. Дома. Чужие, обиженные так себя не ведут.
Единственное тёмное пятно во всём этом снова оставил ковенант. Катя видела не так уж много следов их работы - грот да то, что осталось в отце Ките, но этот отпечаток почуяла сразу, а потом и увидела. Молодая женщина, исхудавшая, как и остальные, подёргивала головой, словно прислушиваясь к чему-то, что слышала только она, морщилась. Несмотря на худобу, щёки запавшие, Катя видела - дай ей роздых, откорми, расчеши, успокой, чтобы не стискивали руки узел с вещами до белизны пальцев, и станет она красавицей с чистым лицом сердечком, аккуратным носом, полными губами и роскошной гривой каштановых волос. Если мужа ещё нет, так недолго ждать будет. Но сейчас в ней сидел дьявол, верно, сродни тому, кого изгонял отец Кит. Сидел, закапывался всё глубже и глубже, пока не прорвётся, станет в теле полным хозяином... не станет. Не здесь. Перебьётся. Женщину звали почти непроизносимо - Дайорбхоргуил, и она, к облегчению Кати, легко согласилась отойти в сторонку, поговорить об этой странной головной боли - пока Каллум бегал за братом Благовестом.
Рыжие ирландцы здесь отлично помогли - в этой суматохе исчезновения бантиэрны на пару минут просто не заметили, а затем Катя вернулась, словно и не исчезала никуда, оставив одержимую в умелых руках михаилита.

Катя помнила, как ярко звучал замок на свадебном пиру, помнила и приглушенный шёпот приёмов, помнила, наконец, королевский визит и тот ужин, походивший больше на дуэль. Этот обед для новых членов семьи не походил ни на что. Тяжёлая жизнь в лесу въелась в самые кости, погасила огонь в глазах, а потом - сборы, долгий путь из лагеря в замок, опасения и радость.
Зала не звенела здравницами, криками и смехом, но пела тихой, приглушённой радостью и той светлой усталостью, которая предвкушает мирный сон после тяжёлого дня. Даже дети зевали - и от непривычно сытной еды, и от всего прочего.
Райн оставил её за столом одну - и Катя, конечно, согласилась, хотя и переживала, что ещё может что-нибудь напортить без подсказок и поправок. Но Райну очень нужно было отдохнуть, а переживала, как стало понятно почти сразу же, зря. Бантиэрне достаточно было быть настоящей. Охотно, с удовольствием есть рядом с людьми невозможно вкусный суп с копчёной пикшей - и зачем ей хотелось карасей?.. - хаггис и прочее, чем богат был сегодня стол. Поднимать кубок за клан и за новых его членов, объединяя и элем тоже, как словами.
А что именно говорить - тоже было не так важно, лишь бы не страшное, не тяжёлое. Ну а раз не требовалось тут быть леди, хватало и прежней жизни, тут Катя могла и поговорить. И она говорила по-простому, не как госпожа, пусть и сидела во главе стола. Не страшное, потому что и без того натерпелись. Просто правдивая байка о знакомом, какую за столом в семье вечером за чаем говоришь смеха и удивления ради. Другое дело, что Катино знакомое ой как на много вёрст отстояло, но тут уж ничего не поделать, в Стоунхэйвене воспоминаний пока мало накопилось. А может, так и лучше было. Знакомое, да незнакомое. Лес, который она помнила... да, были в нём опасности, но он тоже был - домом.
- Где росла я, там за околицей, лес стеной поднимался, ого-го какой - месяц идти будешь, а насквозь не пройдёшь. Всякое зверьё там водилось, всякого добра там росло вдоволь, а пуще прочего мне один брусничник нравился, тайный, за соснами высокими и такими зарослями можжевеловыми, что поди проберись, тропы не зная. Ещё и малинник рядом - лучше не надо. Туда и ходила, как лету конец наступал. И вот однажды, в сентябре раннем, два туеска берёзовых с собой прихватила, прихожу к тропе - а там медведь стоит, большущий такой, шерсть клочьями, морда - чисто разбойничья, лобастая и с двух меня шириной. Ну, всё, думаю. Сегодня, значит, не домой мне, а прямо на небеса, как есть, с двумя туесками.
Сделав паузу, она улыбнулась ободряюще девочке с огромными карими глазами, которая смотрела на неё, полуоткрыв рот. О чём думала? О медведях, о том, почему хозяйка замка росла в лесу, почти как она сама? Но заговорили не дети.
- Ох, - вздохнула одна из женщин, разбитного вида молодка. - Неужто ссильничал, медведь-то?
- Да сдалась я ему, - удивилась Катя, махнув рукой. - Им в конце лета только жира бы наесть побольше, чтобы на всю зиму хватило. Стою, смотрю, и тут медведь этот фыркнул так, что аж листья с куста сдул, наземь плюхнулся и давай лапой за ухом чесать. Чешет, чешет, аж стонет от удовольствия. На бок завалился, глаза прикрыл, и тут - белка с сосны шишкой ему прямо по голове угодила. И стрекочет ещё, будто смеётся. Ну, медведь, понятно, осерчал, за ней полез. Я бы тоже полезла, когда так хвостом машут. Лезет, лезет, а сук сухой возьми да обломись, а медведь в малинник возьми да и свались. Вылез - мама моя, совсем жуть, весь красный. Не от крови, конечно, чего ему там будет, просто в соке ягодном. Листья морду облепили, репей на макушке... Стоит, облизывается да вокруг поглядывает - не видал ни кто позора. А тут я за деревом стою, ещё и высунулась подальше, чтобы видеть лучше. Стоим, значит, друг на друга смотрим...
- И всё-таки ссильничал?
"Зачем - так? Нет, конечно, у нас тоже ходили истории о лесных людях, но это почти жадное ожидание в вопросе? Но прерываться и выяснять не след, одёргивать тоже, только собью историю, которая ведь просто о том, что над страшным можно смеяться, когда ты сидишь в тепле, перед столом со вкусной едой".
И люди - слушали. В конце концов, леса были им знакомы, а если медведей и не видели, то смысл понимали все, и по большей части - улыбались, чего Кате и хотелось.
- И тут медведь этот снова фыркнул, землю когтями подрал - кус целый выворотил! - словно это земля на него упала, а не наоборот, обидела. Глянул на меня ещё раз - поняла ли, дескать, кто тут виноват? Развернулся, да и утопал, важно так, словно и не случилось ничего. Ссильничать, видно, стыдно стало - какое уж тут, когда хихикают на всю поляну?
"Не вполне та концовка, какую хотелось бы, лишнее это, про насилие, зря не удержалась, не зря лишь свела к шутке - пусть и откликается эта шутка мрачным, настоящим. Но всё же, сама история - не зря. Близко это им, вижу, нравится и делает ближе".
- А ягод, конечно, я там набрала. Ох, пироги получились, не хуже этих вот, с черникой которые.
"Ешьте. Пусть так богато в замке не каждый день кормят, но и голодными здесь не остаётся никто".
- Маграт обвинила соседа в насилии, - негромко, только для неё пояснил Рональд. - А правда вскрылась, да только парня уже не вернуть было.
Бывшего главу лесных внеклановых Катя бы, наверное, не узнала, встреть вот так где-то ещё. Чисто выбритый, подстриженный и причёсанный, он смотрелся, как... как жёсткой, выдубленный тяготами обедневший лорд, борющийся с зевотой и постепенно проигрывающий.
Катя кивнула ему - услышала, поняла, благодарю. Не думала она, что достаются им овечки безвинные, не кривила душой, говоря о том, что новая клятва смывает всё, но знать такое было нужно, ведь все эти люди теперь перешли под их руку. И пусть судить новые дела здесь будут одинаково, то знать, когда стоит присмотреться внимательнее - не помешает. Пока что - всем была дана возможность начать жизнь заново. Дальше зависело уже от самих людей. А люди заводили рассказ в ответ, и это тоже было хорошо.
- В то утро я, как всегда, встала до рассвета, - неторопливо говорила женщина, которую, Катя успела узнать во время короткого суматошного пути до бани, звали Фионой. -  Корова наша, Мегги, — тварь упрямая, как английский налогоплательщик, — опять отказывалась давать молоко. «Мегги, — говорю я ей ласково, — если не подоишься, Джон Нокс лично придёт и обратит тебя!» А она мне в ответ — хвостом по лицу. Ну, я, понятное дело, обозлилась и решила применить женскую хитрость. Взяла старый плед мужа, накинула на голову, как монашку, и начала петь псалом, который вчера проповедник кричал на деревенской площади. Думала, корова испугается святости и сдастся. Тут из дома вываливается мой муж, старый Хэмиш, с похмелья после вчерашней «вечери любви к ближнему», то бишь, они с парнями из клана МакДональд пили за здоровье королевы Марии и за погибель всех папистов. Глаза красные, борода в овсянке, в одной руке — глиняный кувшин, в другой — волынка. «Фиона! — орёт он. — Ты что, ведьма?!» И начинает дудеть в волынку, чтоб изгнать беса.
Катя могла порассказать многое о жизни в остроге, где случалось всякое, но тут слушала почти заворожённо, кивая рассказчице. Она так и не знала пока, не понимала здешнюю жизнь, а она ведь складывалась и из таких историй, и из того, что довелось услышать на судах лэрда. Джон Нокс в такой присказке - нарочно не придумаешь, а вот. Но изгонять волынкой бесов? Нет, конечно, инструмент был совершенно особенным, и спьяну чего только не сделаешь, но... и совершенно точно надо было прямо вот после этого обеда добраться до пастбища!
- Мегги, бедная, как услышала этот кошачий концерт, рванула с места в карьер. Прямо через забор, через огород, через лужу с утками. Я — за ней. Подол задрала, башмаки потеряла, кричу: «Мегги, вернись, негодница, там же английские разбойники!» А за мной Хэмиш с волынкой, за ним — три наши собаки, которые решили, что это новая игра. Вся процессия несётся через холмы, как стадо обезумевших овец. И вот на вершине холма — а там стоит сам лэрд, наш лорд, в новом французском камзоле, жена его, видите ли, из Парижа ткани привезла. Стоит, руки в боки, и смотрит на нас, как на явление архангела. Мегги, дурында, прямо к нему под ноги — и давай лизать ему сапоги, потому что в кармане у него всегда яблоки для лошадей.
Всё это неизбежно должно было закончиться теологическими проблемами - настолько Катя жизнь уже понимала. На этом острове всё так или иначе упиралось в теологические проблемы. И верно.
- Я падаю на колени прямо в грязь, плед с головы слетел, волосы торчат во все стороны, и воплю: «Милорд! Простите нас, грешных! Это всё Реформация виновата! Корова протестантизм приняла и теперь молока не даёт!» Хэмиш, запыхавшийся, подбегает, волынку роняет и выдаёт: «Да она... она просто... католичка упрямая, милорд! Как ваша тётушка!» Сэр Алистер сначала побагровел, я уж думала — сейчас нас всех в темницу. А потом... начал хохотать. Так хохотать, что аж камзол французский треснул по шву. Оказывается, он сам вчера вечером тайком от жены виски хлебнул и теперь страдал от головной боли. «Фиона, — говорит он, вытирая слёзы, — если твоя корова — протестантка, то я — папа римский. Забирай свою Мегги и приходи вечером на ужин. Будем молоко в виски мешать, авось поможет».
Катя тихо рассмеялась, качая головой. Безумие, как есть, но тоже лёгкое, светлое. Не считая, конечно, того, как глубоко уходила теология. До самых коров и молока их, это она уже по тому общему двору видела.
- Фиона убила своего Хэмиша, - тихо добавил Рональд. - Разбила голову сковородой.
Лёгкое, несмотря на вот это. Так едва ли смог бы рассказывать человек, не отпустивший прошлое.
- Ваши караси, хозяйка, - Каледония поставила перед Катей блюдо с жареными карасями, переложенными веточками мяты. - Лэрд велел рыбакам, рыбаки велели кланяться вам и желать, чтоб мальчишка родился.
"Но я же уже не хочу... ох. Нет. Я уже очень хочу карася! И мяту. Не знаю, чего больше".
С удовольствием сжевав веточку, потом другую, Катя благодарно кивнула, принимаясь за хрусткую рыбку, прожаренную так, чтобы мелкие косточки стали мягкими и таяли на языке вместе с белым мясом.
- Ой, а вот когда я десятого носила, завсегда ежа съесть хотела... - вздохнула женщина с изборождённым ранними морщинами загорелым лицом.
"Десятого. А здесь стояла, почитай, одна. Что стало с семьёй?.. Не для обеда этого вопрос, впрочем".
- А лэрд в сапогах спит, хозяйка, - продолжила Каледония, упирая руки в бока. - Я в дверь заглянула, а он швырнул в меня подушкой и дальше спит. А это ж всё, покрывала поди отстирай.
- В такое время, - негромко, но твёрдо ответила Катя, подняв вилку в знак серьёзности. - сон лэрда куда ценнее покрывал, слишком редко он ему достаётся. Не беспокойте его, пусть спит. Неудобно станет - сам разуется, или вот Хэмиш разует.
Она сама снять с Райна сапоги, не разбудив, не сумела бы даже ворожбой. Ох уж эта почти сверхъестественная способность просыпаться от любого шороха, нарушающего... Катя так и не поняла до конца, что именно нарушает присутствие. Геометрию пространства? В общем, она сама в комнату зайти, не разбудив, не смогла бы, в этом ничего не изменилось со времён того гамака. А вот у Хэмиша могло получиться. Впору было ревновать к кузену, но не ревновалось, ни капли: пусть хоть кто разувает, лишь бы мужу удалось поспать подольше и удобнее, и не швыряясь подушками. А покрывала - мелочь. Если придётся, она вычистит их сама, ворожбой, хотя, право, странно, где бы Райн ухитрился так измарать сапоги, как получалось по словам Каледонии.
Она наклонилась к Рональду.
- А кто это вон там, на краю стола, с лицом, словно у него конфету отобрали?
Высокий мужчина с золотыми кудрями, которых не испортила жизнь в лесу, изнеженной красотой напоминал Гоу Флетчера, просто старше, потасканнее, и припорошённого всё той же усталостью, из-за которой даже не понятно было, что кроется в глазах.
- Лохлан, некогда МакЛарен. Прозвище - Золотой петух.  Его отец, вождь клана МакЛарен, души не чаял в своем единственном сыне, потакая всем его капризам, - вздохнул Рональд. - Находясь под действием виски и проиграв огромную сумму в карты, ввязался в драку с сыном вождя соседнего клана. В порыве ярости он смертельно ранил своего противника кинжалом, нарушив священное перемирие. Не желая выдавать сына на расправу, но и не имея возможности его простить, отец изгнал его из клана.
"Большая конфета..."
Катя задумчиво кивнула, откладывая и это в памяти. А потом подняла кубок с элем, оглядывая столы и людей за ними словно заново. Нашла взглядом старую женщину, благословившую их с Райном словами о том, что сердце стало больше, кивнула с приязнью и уважением к годам. Оглядела притихших детей, едва державших глаза открытыми. Будущее.
- Сегодня, - начала она, - огонь в очаге горит ярче и теплее, потому что собрались здесь не только те, кто родились под именем, но и те, кто избрали его новой судьбой. Долог был путь, труден, но - закончился он, чтобы начаться заново. Поднимаю кубок свой за тех, кто вошли в клан не как гости, а как семья. Пусть наши дети знают одно знамя, а дома наши не знают нужды. За будущее клана, за силу его и процветание! Пусть никогда не останется один тот, кто выпьет из этого кубка за этим столом.
Выпила и сама, не отрываясь, опустила кубок на стол, благословляя чары те, которые хмельной яд из выпитого убирали.
Несмотря на то, что говорил Рональд, лжи в словах не было нисколько. Верно, и правда было неистребимо человеколюбие её. Не будет дорога дальше ровной, без выбоин и камней, но об этом побеспокоится завтрашний день, а сегодняшний день был про возможности, шансы и протянутую руку. Не про сложности, которые, конечно, есть. Земля. Людей становилось всё больше, а где их размещать, чем кормить? Но всё это ждало дней грядущих.
- Позволите вопрос? - Рональд осушил кубок до дна, перевернул его вверх дном по горскому обычаю. - Лэрд - какой он? Я спрашивал об этом Дональда, спрошу и вас. Поймите правильно, мне нужно знать, с кем жить и кому служить. Кто лучше жены скажет, каков муж?
- Тиран и деспот, - не моргнув глазом, ответила Катя, внезапно поняв, что если хмельное на неё и не действует как хмель, то вот количество выпитой жидкости - дело другое. - Сатрап и убивец... И горе тем, кто переступят границы или встанут на пути. Любящий заботливый муж, - добавила мягче, - и будет замечательным отцом. И я люблю его больше жизни, хоть не уверена, поможет ли это понять ответ кому-то, кроме меня.
Рональд усмехнулся и аккуратно потрепал ее по руке.
- Сработаемся, значит. Вы шли бы спать, хозяйка. Люди скоро тоже отвалятся.
- Спать? - Удивилась Катя, мельком глянув на окна. Судя по свету, до ночи ещё оставалось довольно времени, чтобы дойти до пастбища, потом проведать Мэри, получить порцию ворчания о том, как ей не нужна арифметика, обнять и похвалить за то, что она упорно её учит. Повышивать, наконец. Какое тут спать? И ещё осталось два карася. Хотя... уже не хочется. - Но я...
Она широко зевнула, прикрыв рот рукой, и это словно запустило волну зевков по всему залу. Пришлось тихо рассмеяться, виновато разводя руками, и подняться, в последней раз за сегодня и приветствуя, и прощаясь, потому что вечер за считанные казалось минуты пролетевшие стал таким сонным.

18 июля 1559

То, что после ухода всадников подошёл Алистер со словами, что несколько крестьян ждут суда, Катя сочла счастьем нежданным. Знала, если бы не нашедшееся дело, не удержалась бы, стала смотреть, загоняя себя по той же спирали всё выше. Там наверняка были другие топоры, и хорошо если только они. Вряд ли только они, потому что за прошедшие минуты она, не зная о войне ничего, всё же поняла значение цепочки сигнальных огней. Отчаянный крик о помощи, последний, потому что нет времени больше ни на что, и надежды ни на что нет тоже.
Суд давал ей в руки дело, которое нельзя было отложить, как ту рубашку. Точнее, можно, но Катя скорее поступилась бы удовольствием, чем долгом, а долг хозяйки в отсутствие лэрда - принимать просителей и разбирать дрязги.
Алистер назвал ей имена первой пары, пока крестьяне подходили к её креслу. Гэвин Спенс и Мёрдок Ганн. В этот час в зале не хватало людей, чтобы принимать и гасить эхо собой, поэтому шаги звучали непривычно гулко. Непривычно было и то, что в окна не струился солнечный свет, и потолок, углы тонули в полумраке. Впрочем, света хватало, особенно вокруг кресел лэрда и леди, так что видеть ничего не мешало. Ни проклятий, ни одержимости, хотя Катя, пока шла в зал, успела подумать и об этом - слишком уж нарочитым казалось совпадение. Впрочем, странность эта объяснилась легко: люди просто занимали очередь с вечера. С другой стороны - а что мешало занять очередь с вечера ковенантному подсылу? Но нет. Просто крестьяне.
- Миледи! Услышьте старого Гэвина, - начал Спенс, и по тому, сколько воздуха она набрал в грудь, Катя поняла - речь затянется. - Ибо дело крайнее, до кары небесной дошло! Ваши новые пушки — это же само чадо геенны огневой! Каждый божий день, как только солнце встаёт, ваши бомбардиры подносят фитиль. Ба-бах! Земля ходуном ходит, у меня в хижине вся глина с потолка на голову осыпалась! Но бог с ней, с глиной, миледи! Беда в хлеву! Моя лучшая коза, Грисетта — кормилица всей семьи, первый пуховой окот должна была принести. И что же? Как грохнет ваша канонада — бедное животное бьётся о стену, глаза из орбит, копыта кверху! Она уже три дня рожать отказывается! Заперлась внутри себя от этого сатанинского грохота! Вымя каменное, козлята там внутри, небось, уже от страха крестятся! Стоунхейвен — это же не поле битвы при Пинки, зачем палить средь бела дня? А козы — твари нежные, они к грому небесному привычны, но ваш пороховой вонь и грохот их в полную дурость вогнали. Моя коза вчера от вашей канонады прыгнула на плетень, застряла и орала так, словно её сам дьявол за хвост тянет. Роды подошли, а она от страха обратно всё зажимает! Если козлята подохнут во чреве, мы к зиме без молока и без сыра останемся. Чем мы вам налоги платить будем? Сушёным порохом? Всякая тварь земная тишину любит, чтобы плодиться! Птицы из гнезд повыпадали, куры не несутся, а козы… козы просто издеваются над нами! Моя Грисетта посмотрит на замок, как гарнизон крикнет «Пли!», замрёт — и ни одного козлёнка наружу не выпускает, хоть ты её сухарем мани, хоть молитву святому Колумбе читай! Сделайте милость, миледи, уймите пушкарей, пусть хотя бы через день стреляют, чтобы скотина успела разродиться!
Катя помедлила, потому что не привыкла ещё отличать в этих речах главное от... то всего остального. Даже по меркам прошлых судилищ ругань на пушки выделялась так, что в ней шелохнулось тёмное раздражение. Пушки гремели, отнимая жизни, чтобы спасти жизни. И сейчас слушать, что от них, дескать, скотина пугается - сейчас, когда Райн с полустоней уехали гасить очередной пожар, когда в море сцепились два корабля, это царапало сильнее, чем должно бы. Словно для развлечения стреляют! Словно они с Райном лично этих пиратов и прочих приглашают! Но пожары и французские корабли, верно, мало заботили крестьян, а вот козы, коровы - от этого жизнь зависела сейчас, а не когда-то потом где-то далеко, и Катя постаралась раздражение это пригасить. Получилось, впрочем, не вполне. Слишком уж неравный груз на веса тут положили. Но не пинать же за бездумие?
- Да не слушайте вы этого старого лиса, миледи! - вступил Ганн, пока она боролась с собой - к лучшему, потому что всегда стоило сначала выслушать и вторую сторону. - Врёт он всё от первого до последнего слова! Начхать его козе на ваши пушки, она к грохоту причала с детства привычна! Родила она, родила ещё позавчера ночью, в самый тихий час! А весь этот плач про каменное вымя он придумал только ради того, чтобы мне долю не отдавать! Дело-то в чём, козу его Грисетту покрывал мой козёл, чистокровный, из нагорья, за три мили отсюда его вёз! Уговор у нас был честный, по нашему шотландскому праву, с окота мне причитается двое лучших козлят! А Гэвин, как увидел, что козлята ладные да крепкие уродились, сразу побежал к вам в замок сказки рассказывать про пороховую вонь и несчастное животное! Небось, спрятал их в подполе под рыболовными сетями, а нам тут зубы заговаривает! Миледи, требую суда! Пусть отдаст моих двух козлят, а за враньё у вас в зале — всыпьте ему плетей!
- Да разрази меня гром прямо у этого алта… то есть, у этого стола, миледи! Какое родила?! Какой подпол?! Да мой подпол от вашей канонады так трясётся, что там только крысы блуд затевают! Мёрдок, ты побойся Бога!Пойдём в мой хлев прямо сейчас, миледи, пошлите стражу! Пусть пощупают её бока — она ж круглая, как бочка с селедкой! Козлята там внутри сидят и от каждого пушечного залпа глубже под хребет прячутся! Мёрдок просто спит и видит, как мою семью по миру пустить и последнее молоко отобрать! Миледи, не верьте этому еретику, он и в писании подвох найдёт, и в пустом брюхе козы — козлят! Прикажите пушкарям замолчать хоть на полдня, она разродится, и вы сами увидите, кто тут честный христианин, а кто — вор и живодёр!
- Довольно пока! Тише, уважаемые.
Катя поднялась с кресла, сложив руки на груди, оглядела обоих спорщиков. На этот раз до драки она доводить не собиралась, а продолжать эти двое явно могли до скончания веков, не приблизившись при этом к истине ни на вершок. Дюйм.
"Как там Райн?.. Что случилось у Баркли?"
- Гэвин, ты что же, если на двор волчары лезут, пса сторожевого ругать станешь, что лает, дескать, куры от лая несутся хуже? Не для забавы пушкари порох жгут, - заметила она, вскинув бровь. Помедлила, прежде чем продолжить. - Но, впрочем, пока речь не о том. Начнём с начала. Про козла-то и уговор - правда? Было?
- Помилуйте, госпожа… Ну какой же пёс? Пёс лает по делу, а пушкари ваши - прости Господи, чисто дети с огнивом! Но… про козла…- Гэвин замялся, переводя взгляд с Кати на ухмыляющегося кузнеца, и шумно вздохнул - Было, госпожа. Чего грех таить, уговор был. Козёл у Мёрдока и правда знатный, шерсть густая, рога во-о-от такие. Клялся я отдать двух козлят, если четверо родится, или одного, если двойня будет. Но ведь не родились они ещё! Не роди-лись! Как я отдам то, чего на свете нет?
Мёрдок сердито зазвенел пряжкой пояса.
- Слышите, госпожа? Уговор он признаёт! Только про двойню врёт и не краснеет — за двоих лучших козлят мы договаривались, у меня и свидетель есть, Дункан-трактирщик! А Гэвин теперь крутит хвостом, как лиса в капкане. На пушки валит, на пороховой дым валит, на святого Колумбу уповает! Да его коза, небось, ещё в полнолуние объягнилась, а он козлят к куму в соседнюю деревню увёл, чтобы мне шиш показать! Госпожа, вы же разумная женщина, не чета этому старому богомольцу. Прикажите страже хлев его перерыть! Если козлята там — пусть мне отдаёт, а Гэвина в колодки за обман лэрда!
Можно было и правда послать стражу. Наверняка в замке найдётся не один человек, который понимает в козах и уж точно может отличить козу беременную от обманной или больной. А то, может, и самой прогуляться, голову ходьбой прочистить и ноги размять? В козах она, может, понимала не очень много, но ворожба, всё же, могла многое. Правда, опыт и умелые руки обычно оказывались быстрее, и зачастую точнее. Но ходить к каждой козе? Даже для неё это, кажется, было слишком. Одно хорошо - спать больше не хотелось, и от тревоги всё это действительно помогало.
- Свидетели - это замечательно, - кивнула Катя. - Но вот что меня удивляет, Гэвин. Замолчать пушкарям хоть на полдня, говоришь... Но вчера-то ведь пушки как раз молчали весь день, разве нет? А ты всё равно вечером пришёл, жаловаться. Не только пушкари виноваты, стало быть?
Гэвин на мгновение онемел, приоткрыв рот. Его лицо пошло багровыми пятнами, а пальцы судорожно смяли старый шерстяной берет.
-  Вчера… вчера молчали, истинно так, госпожа! Но вы рассудите, милостивая госпожа, ведь в том-то и самая беда! Животина — она же тварь неразумная, у неё часов нет. Она всю прошлую неделю к грохоту привыкала, а вчера весь день в тишине зловещей стояла, уши прижав! Она ждала! Каждую минуту ждала, что сейчас как бабахнет! Извелась бедняжка пуще прежнего, околела от страха перед этой тишиной! Думала, небось, что раз пушки молчат, так замок Даннотар уже французы захватили и сейчас её резать придут! Вот от этого ожидания у неё всё внутри и перекрутило! Вечером я к вам и побежал, пока она от натуги копыта не отбросила…
Катя еле удержалась, чтобы не закатить глаза, как Марион, с протяжным горловым "вхааа".
Прошлась мимо кресла в одну сторону, в другую, уселась на подушку, устроилась поудобнее.
- Околела, значит. Что ж, Гэвин. Ты просил пойти и самой проверить, что там с козой, но у меня есть способ лучше. Пусть Грисетту приведут сюда. Здесь, при всех и посмотрим, что с ней.
Гэвин ошарашенно перевел взгляд с Кати на высокие стрельчатые окна, за которыми крутая тропинка в предрассветном сумраке спускалась к бушующему морю, а затем снова на Катю.
- Сюда?! В замок?! Милостивая госпожа, побойтесь Бога! Да как же её сюда тащить? Даннотар же на скале стоит! Там ступеней крутых - три сотни, ветра свищут, чайки орут! Она ж у меня деликатная, я ж говорю! Если её по этой тропе над обрывом поволочь, у неё от страха не то что роды — у неё душа через копыта выйдет! Она прямо на подъёмном мосту околеет, и останусь я и без козы, и без козлят, а Мёрдок первый её шкуру себе на фартук заберёт! Да и негоже это, госпожа, благородной даме в парадном зале козьи бока щупать! Там же пахнет… не духами вашими заморскими пахнет, истин крест! Она ж обоср… оберется со страху прямо на ваши ковры!
- О-о-о, запел! - довольно потёр руки Мёрдок. -  Засвистал, как овсянка в кустах! Что, старик, затряслись поджилки? Испугался, что твоя Грисетта приковыляет сюда налегке, весело помахивая пустым выменем? Мудрое решение, истинно соломоново! Я сам готов спуститься со стражей и лично на руках принести эту скотину, если старый Гэвин боится её растрясти. Уж я-то донесу аккуратно, пальцем не трону. Заодно и глянем, круглая она у него, как бочка, или плоская, как моя наковальня после вчерашнего!
- Если придётся, стража донесёт, - благостно заметила Катя. - Время, конечно, пойдёт... Гэвин, а где ты тут ковры видишь? Да и духами здесь редко пахнет, да и благородная дама уж вымя-то пощупать и понять, был окот, или нет, может, это ты уж поверь. Сосцы рабочие посчитать тоже может. Сэкономь всем время, силы и настроение, Гэвин. Окотилась ведь твоя Грисетта, принесла ягнят, так?
Гэвин обречённо опустил плечи, комкая берет в кулаках.
- Смилуйтесь, госпожа… Ваша правда. Окотилась она. Позавчера аккурат перед полуночью, когда пушкари ваши спали… Только не ягнят принесла - козлят, ягнята-то у овец, а у Грисетты моей двое козляток. Ладные такие, беленькие, ушки шелковые…
Он вдруг пал на колени, умоляюще простирая руки к Кате.
- Но вы рассудите, милостивая госпожа! Двойня всего! Если я этому аспиду, этому громиле железному двоих отдам — с чем моя семья останется? У меня внуки малые, им молоко нужно! А Мёрдок, живоглот, мало того что за козла своего тридцать серебряных пенсов содрал, так теперь и весь приплод забрать хочет! Грисетта вымя себе от тоски засушит, коли у неё обоих деток заберут! Скажите ему, госпожа, пусть одного берёт, а второго нам оставит! По-божески же прошу!
Мёрдок победно захохотал, уперев руки в бока и глядя на Гэвина сверху вниз.
- По-божески? Да ты о Боге только вспомнил, когда тебя за хвост поймали, старый лис! Госпожа, вы слышали? Спрятал! Врал прямо в лицо вам, да ещё и пушкарей оклеветал, честных парней! Уговор у нас был - двое лучших козлят с окота за то, что мой Сатана - козёл мой - к твоей козе трижды бегал через холмы! Свидетель есть! Госпожа, не слушайте его слёзы. Сегодня он козлят зажал, завтра налоги платить откажется, скажет - коза от ветра не доится. Требую своих козлят по закону! А Гэвина - в колодки, чтоб неповадно было благородных господ за нос водить!
- Тридцать серебряных пенсов? - Уточнила Катя, едва скрывая изумление от такой суммы. Получалось, тридцать сребренников за удовольствие Сатаны. Тоже нарочно не придумаешь... - За козла?.. Золотое животное выходит, даже если не в английских пенсах считать. Но что же. Если договор был, и его не оспаривают: так тому и быть. Гэвин, отдашь Мёрдоку двух яг... козлят, как сговорено, и в будущем - договаривайся лучше. И если ещё вздумаешь на пушкарей наговаривать, лэрд тебе лично пушку засунет в самое неподобающее место, для наглядности пользы артиллерии. Ну а враньё это в зале, от нежелания сговоренное отдавать - отдельный разговор, за это...
Она помедлила, поняв, что не очень представляет, какое наказание тут будет соразмерно. И не хотелось наказывать даже, а нужно было, иначе такое вот не закончится никогда.
- Десять ударов розгами, чтоб неповадно было.
Мысленно вздохнув, она полуобернулась к Алистеру, сидевшему рядом с книгой - подскажет ли что, забыла ли что? Тот только кивнул, и вскоре Катя уже смотрела, как стража выводит Гэвина из ворот - пороть. Нет, определённо ей не нравилось наказывать, не лежало оно хорошо на душе, но иначе - как? А, впрочем, не нравилось - а Флетчеры как же? Там - глазом не моргнула, ещё и добавила. Заслужили, верно, но дело ведь не в этом. А ведь там не розги, там - жизнь. Разве что о семье у Алистера уточнила... И то, что легко оно там оказалось, пожалуй, пугало куда больше, чем нежелание присуждать порку за глупые слова.
Между тем, к креслу её вышла следующая пара - Дженет Риддел и Маггз Керр, как подсказал Алистер. Обе - в теле, но по-разному. В разных частях.
- Госпожа! - Джанет, пышногрудая, румяная, даже руками всплеснула от избытка чувств. - Всяк в Стоунхейвене знает, что у этой Маггз совесть чернее, чем сажа в кузне Мёрдока! Рассудите нас по правде, ибо мочи моей больше нет! Эта женщина - чистая ведьма, хоть и прикрывается теперь Новым Заветом! Вчера я разложила на склоне у ручья свои лучшие холсты - тончайшее полотно, три месяца ткала, пальцы в кровь стёрла! Думала продать вашим замковым офицерам на рубахи. И что же? Прибегает её паршивая, плешивая свинья по кличке Кромвель - вся в навозной жиже! - прямо по моему белому полотну! Мало того, что истоптала всё грязными копытами, так ещё и сожрала мою лучшую закваску для эля, которую я в ушате рядом сушиться выставила! Пиво скисло, холсты испорчены, убытку на два шиллинга! Требую, чтоб Мэгги оплатила холсты, а свинью её пустили на солонину для гарнизона!
- Кого на солонину?! - пронзительный голос Маггз взвился к тяжелым балкам, отразился от стен. - Моего Кромвеля?! Да у тебя самой язык гнилой, Дженет! Госпожа, не верьте этой старой пиявке! Во-первых, холсты её были серые, как туман над Северным морем, и ткала она их не три месяца, а три дня из самого дешёвого очёса! Во-вторых, Кромвель мой - чистейшее, богобоязненное животное, он просто гулял по травке. А закваска твоя… Господи упаси! Да там не закваска была, а чистый яд! Мой бедный кабанчик её только лизнул - и его три часа наизнанку выворачивало за вашим сараем! Он чуть копыта не отбросил! Это ты, Дженет, его отравить хотела, потому что завидуешь, что у моего мужа улов всегда больше! Ты на моего Кромвеля дурной глаз положила! У неё, госпожа, тётка по материнской линии в Абердине за ведовство на костре горела, у них это семейное! Требую с неё плату за лечение кабанчика - я ему вчера весь вечер брюхо тёплым элем отпаивала, чтобы оклемался!
- А тут обычное дело - раскладывать холсты для отбеливания на склоне у ручья? - Тихо спросила Катя под эту речь у Алистера, не забывая кивать в нужных местах.
Тот усмехнулся в усы.
- Истинно так, миледи. Склон у ручья ниже замка - лучшее место во всем Стоунхейвене. Там и солнце дольше задерживается, чтобы холст выгорел до белизны, и вода ключевая под рукой - поливать полотно, пока сохнет. Крестьянки испокон веков там свои отрезы стелют. Место общее, ничьё. Но в том-то и загвоздка, миледи... Чуть выше по склону, аккурат над этим ручьем, стоит сарай мужа Мэгги. И свиной загон у них там же. По совести говоря, Мэгги должна была своего Кромвеля на веревке держать, раз по соседству холсты белят. Но ведь и Дженет, старая лиса, знала, где стелет: разложила полотно у самой калитки загона, надеясь, небось, что если свинья хоть краем копыта наступит, можно будет с Мэгги виру стрясти. Они с девичества друг другу соли в похлёбку подсыпают.
"Ещё и закваска рядышком. Ну, дамы..."
- Значит, холсты совсем испорчены, и закваска пропала? - Сочувственно спросила Катя у Джанет. Перевела спокойный, мягкий взгляд на Маггз: - И животинка совсем разболелась, да?
Дженет жалобно захлюпала носом и принялась утираться краем фартука.
- Испорчены, госпожа, вчистую испорчены! Там теперь не белое полотно для благородных рубах, а серо-бурый мешок в навозных звёздах. Да если его теперь хоть сто раз в ключевой воде выстирать - этот въевшийся дух свинарника никакой ветер не выдует! Офицеры меня на смех поднимут, скажут, Дженет из них конюхов сделать хочет. А закваска… о-о-о, госпожа! Матушка моя, упокой Господь её душу, перед смертью мне этот горшочек передала, мы её три года берегли, как святыню! Пиво из неё выходило густое, пенистое - сам Дункан-трактирщик завидовал! И всё этот боров иродов пожрал! Мы теперь без гроша к зиме останемся, по миру пойдём…
Маггз же переменилась в лице. Спесь с неё мигом слетела, уступив место преувеличенной материнской тревоге. Она прижала руки к пышной груди и заговорила елейным, дрожащим голосом.
- Ох, разболелся, миледи, совсем занемог наш Кромвель! Какая тонкая у вас душа, всё вы подмечаете! Лежит сердешный в соломе, ушки повесил, копытца поджал - смотреть больно! Он же у нас смышлёный, как ребёнок, всё понимает, только сказать не может. Всю ночь у него в животе так бурчало, словно ваши пушкари опять на башне порох жгут. Я ему и укропную водичку давала, и бока тёплой дерюгой укутывала… А всё почему? Потому что эта ведьма Дженет нарочно выставила ушат с какими-то гнилыми дрожжами прямо у нашей калитки! Знала ведь, что кабанчик мимо пойдёт. Животное-то неразумное, почуяло сладкое да хмельное - ну и глотнуло грехом пополам. Кабы не Дженет со своей отравой, гулял бы сейчас Кромвель весёлый да сытый!
- Значит, как я понимаю, - продолжила Катя спокойно, переводя взгляд с одной на другую, - ты, Маггз, сама свою беду навлекла на Кромвеля своего, раз знала, что рядом - общинная земля, а не следила, на привязи не держала. Если знаешь, что женщины сушат там полотно, не пускай туда свою свинью. А ты, Джанет, как только додумалась, что закваску стоит оставлить там, где любая животина ей порадуется? И опять же - не уследила. Не требуй платы за то, чему сама открыла дорогу, что накликала.
Она помолчала, глядя на женщин. Если эта вражда из пакостей мелких длилась с девичества, то не было смысла назначать общую работу - только переругаются ещё пуще, а ссориться ведь не запретишь. Но и невовремя оно всё было. Такие ссоры, как ей помнилось, потихоньку разъедали всё вокруг, подкидывая всё новые и новые поводы - или создавая их, как вот здесь. В мирное время - пусть бы, хотя и тогда подобные мелочи вполне могли привести к тому, что сегодня женщины спорят о холстах, а завтра сыновья за ножи схватятся. А сейчас - вдвойне такого не надо бы.
- Холст можно соткать новый. Закваску можно выкормить заново. Но следующая свинья или следующая курица снова приведет вас сюда... а то и что похуже. Моё решение таково: виноваты обе, не будет здесь виры. Понимаю, мира между вами мое решение не купит, а без этого дело это не окончится никогда. Поэтому брат Благовест наложит на вас покаяние, какое сочтет нужным, и вы его исполните. И ещё скажу, и слушайте хорошо! Могла бы я потребовать с вас обеих штраф за нарушение мира в моем владении, за ссоры эти мелкие, когда наши мужчины почти каждый день врага отбивают. Прямо сейчас, верно, сражаются. Но вместо того, чтобы залезть в ваш кошель, отправляю вас к священнику, чтобы вы могли очистить свою совесть. Воспользуйтесь этим.
Дженет утерла глаза передником и вздохнула без прежнего задора.
-  Истинно так, госпожа… Ваша воля. Про закваску-то… и правда, словно бес попутал у ручья её бросить. Всё от спешки да от злости глупой. Коли брат Благовест скажет грехи отмаливать - пойдём и отмолим. Лишь бы… лишь бы сыновья наши, упаси Господь, и правда за ножи не взялись, пока отцы на стенах замка стоят.
Маггз вторила ей угрюмо, опустив голову.
- И я пойду к брату Благовесту, миледи. Кромвеля на верёвку посажу, от греха подальше, пусть во дворе сидит. Вы правы… не время сейчас глотки друг другу рвать из-за корыта, когда кругом пушки воют и беда у порога. Спасибо за милость вашу, что кошель наш не опустошили.
- Хорошо справляешься, хозяйка, - сказал Алистер, когда женщины ушли, а Катя откинулась на спинку кресла, переводя дух.
- Спасибо, - ответила она благодарно. - Учусь потихоньку.
И правда училась, не в последнюю очередь тому, как стать хоть чуточку больше, чем сама. Больше, чем только замок. И ой тяжело это давалось и выматывало, но и грело тоже - не властью над людьми, не возможностью решать, а самим тем, что могла быть тем, что делает кусочек мира прочнее, понятнее для людей. И пусть в душе порой поднимается тёмное, жестокое - с ним вполне можно было справляться - и она справится, потому что в этом мире жить и им с Райном, и их детям, начиная вот с этого.

Гардероб, кажется, тоже требовал осады. Даже после отданной женщинам доли гардероб прошлой леди с дочерью и дары Мэйси занимали всё пространство, висели на вешалках так плотно, что едва протиснешься. И под этим всем лежали тюки, присланные из Лондона на "Ястребе" - куда больше, чем Кате собиралась отправлять, когда велела слугам собрать необходимое.
- Ладно, - вздохнула она, озирая грядущее поле боя, повернулась к Лорне с Каледонией. - приступим. Во-первых, место надо освободить. Сначала перешитое. По два платья - вам, остальное - разобрать и в сундуки. То, что прибыло с обозом... ох, это уже сложнее, но, может, без одежды прошлых леди места и хватит, хотя, глядя на эти тюки - сомневаюсь... хм, а это что?
"Это" было тугим свёртком, завёрнутым в расшитый листьями и узорами рушник, обёрнутый кожаным ремешком. Осторожно развернув его, Катя обнаружила портрет. Мэйси - ошибиться тут было сложно, и художник постарался на славу, поймал в ткани и характер, и жизнь. Серьёзная и очень красивая молодая женщина стояла у окна в тёмной комнате, держа в одной руке книгу, а другую положив на витой эфес тонкого меча. Затянутая в коричневую кожу, с пистолетом за поясом, с волной вьющихся волос цвета летнего заката над морем, она походила на королеву пиратов. Походила и на старшего брата, и этот портрет чудесно будет смотреться на стене, только рама нужна подходящая.
"Краски совсем не поблекли. Недавно писали. Интересно, к какому случаю - такое вот? Никогда не видела подобных портретов... А я сама даже письмо ей не написала, - покаянно думала она, бережно сворачивая холст. - Но напишу. Снова суета - да ведь и не сказать, что не важная. И добро бы сама искала, так нет. Сядешь вышивать - тут хорёк. Пойдёшь по чернику, там дерево".
- Красивая, - заметила Каледония, успевшая заглянуть в портрет, - а вот зачем, к примеру, в сундуки, если можно свернуть поплотнее и на чердак? Ну сначала, как водится, в кожу тюленя замотать. А кеаск дарить будем чего? Чтоб наших не жрали? А лесу? А домашним импам? И во славу Матери?
- Можно и на чердак, - охотно согласилась Катя. - Особенно если свернуть и замотать. А вот всё остальное - расскажите, а то ведь местных обычаев я ещё не знаю. Скажем, домовым там, откуда я родом, всё больше лакомствами и ласковыми словами угождали, молоком. Лесу - почти так же, хлебом, орехами кланялись, мёдом, а то и овощами. Матери - первые снопы собранные, первый лён сотканный. Ну а кеаск у нас не бывало, хотя тут наслышана, что ленты да гребешки любят.
- Если импа молоком прикормить, он в жизни с шеи не слезет, - сообщила Лорна. - Шкодить будет. Ему руки занять надо, блестючку какую-то подарить. Хотя как лэрд у нас появился, они куда-то подевались все. Боятся его, что ли. Лесу надо ленты подарить, разные. Чтобы лесные фейри наряжались. Кеаск - гребешки и тоже ленты. Вот как раз юбку можно нарезать. А Матери - кусочек ткани в огонь домашний.
Катя слушала и кивала - эта жизнь была знакома, пусть и иначе. Значит, здесь домовые - импы - в первую очередь пакостили, и от них надо было откупаться. От кеаск - тоже. Лес и Мать - уважать и дарить ткань, труд рук человеческих.
- Так тому и быть. Хватит здесь юбок и для кеаск, и для леса - вон та, яркая, как раз подойдёт, ножницами её! Уж точно найдётся кусочек хорошей ткани для Матери. Скажите... - она помедлила, вспоминая чернику, Хэмиша. - А то дерево у черничной поляны, рогатое - к нему тоже ходят?
- Давно уж не ходят. Стоит себе и стоит, - пожала плечами Лорна. - Не мешает же никому.
- А куда сейчас ленты носят? Есть ли особое место?
- Так никуда не носят, - удивилась Каледония.
- Ибо сие идолопоклонство суть, - добавила Лорна.
- И верно, - вздохнула Катя. - Что это я, правда. Ладно. Сворачивать и на чердак - значит, сворачивать и на чердак. И резать на ленты. А потом - тюки.
Глупый вопрос, верные ответы. Сама же знала, коли так: хочешь оставить ленту — повяжи ее на любую ветку и иди своей дорогой. А не подумала, прежде чем говорить. Снова. В который раз. Всё дерево это рогатое, ворожба. Да нет. Всё - безмыслие и летучесть. Но впрочем, пусть. Не страшно. Страшно - этот вот гардероб.
Даже после того, как в комнате не осталось ни одного платья прежней леди, всё, привезённое на "Ястребе" влезать отказывалось. Отказывалось оно влезать даже после того, как девушки забраковали два платья, богато украшенных волчьим мехом. Точнее, посмотрели на Катю в однои из них, посоветовали надеть такое ещё однажды на суд, а потом мех спороть, а платья разобрать - пригодится для детской одежды. Насколько Катя поняла, совет основывался на надежде, что искателей судейства лэрда после такого модного показа, станет меньше. Как казалось ей самой, всё было наоборот: в следующий раз пришло бы втрое больше людей.
Остальные парадные платья были одобрены - в конце концов. графине полагалась церемониальная нарядность время от времени. Одобрили и траурное платье - на случай, если лэрда вот зарубят. Минус два платья - и всё равно оставшееся не влезало в гардероб.
Конечно, если бы случайно потерялась пара туник Райна, места бы хватило. И он бы, наверное, даже не заметил. Вздохнув, Катя велела отправить на чердак две собственных туники, и на этом вопрос был закрыт до поры, когда Изабо нашьёт ещё платьев, которые завтра станут новой модой. Впрочем, в Даннотаре это было сложнее, чем в Лондоне. В гардеробе после всей работы всё ещё было не пройти, но... теперь это было не пройти более красивое и модное. А насквозь ходить между графскими покоями и вовсе нужды не было, поэтому - пусть. И всё же, это были хорошие часы, со смехом и нелепыми сочетаниями юбок, рубашек, верхнего, камзолов. Тревога не бежала этого смеха полностью, не о том он был, но тревожиться всё равно было чуточку, но сложнее.
А после этого она всё-таки отвела Лорну с Каледонией - или они её - на пастбище, и две тёлочки поменяли хозяев с условием, что первый телёнок уйдёт замку. Так девушки приобретали - и замок приобретал тоже.
А ещё после этого она села вышивать рубашку дальше - вышивать и ждать возвращения Райна с отрядом.

Когда Хэмиш принёс Райна в графские покои, на дворе стояла глубокая ночь, а Катя сидела за столом и пыталась написать письмо Мэйси. Не спалось, хоть и встала прошлой ночью в этот же час. Тревожно было, потому что Райн не вернулся - а, значит... что-то серьёзнее простой обиды там приключилось. Серьёзнее простой ссоры её с Хэмишем. Что-то серьёзное, в центре чего, как ни крути, получалось, стояла она - и портила. А ведь Хэмиш так дорог Райну! Не спалось, хоть за стенами привычно уже гремело море, хоть в очаге уютно светились угли, хоть развалился на ковре Уриан.
В глубине гардероба ждала следующего дня незаконченная рубашка с геометрической вышивкой по рукавам и подолу, прикрытая . Не плавные извивы, какими шили здесь, квадраты, ромбы, прямые, громовые колёса. Оставалось скрыть вышивкой плечи и, главное, широко, по груди - ворот. Но не при свечах и свете камина, не когда нитки эти уже расплываются перед глазами. Не спалось, но уставшие за день глаза смотрели на строчки неохотно, заставляя порой промаргиваться. Не то, чтобы было, на что смотреть, и огоньки толстых свечей только подчёркивали то, сколь мало чернил легло на лист.
"Дорогая сестра!
Ох, твой брат выбрал такую жену, что и святой бы ругался каждый день, а по праздникам - трижды.
Спасибо тебе за письмо теплое - спасибо! Согрело оно мне душу, как тёплый летний ветер над лугом с травами полевыми. С огромной радостью и поболтаю, и послушаю, и земли посмотрю.
Не встречались мы, верно - но ведь ношу платья твои, лёгкие, бережные. Не встречались, но слышала, как говорил о тебе Райн, и тогда ещё хотела услышать больше, узнать. И портрета, пусть и ох как хорош он - здесь мало."
Не писалось дальше первых строк, хотя ведь было, что сказать. Но не был этот вечер из тех, когда перо мягко бежит по бумаге словно само по себе. Мэйси на портрете, Мэйси, о которой Райн рассказывал тогда, у пруда. Мэйси, чьи руки она чувствовала в вышивке этой. Когда-то ведь дела позволят вырваться? Как давно был тот вечер. Как медленно сейчас тянулись минуты. Какой дурой она окажется, если Райн просто решил заночевать там, где нашёл Хэмиша. Но нет. Уйдя вот так, с порога, он дал бы знать, чтобы она не тревожилась зря и ложилась спать. Что-то случилось? Смерть она бы почувствовала, но и кроме этого хватало того, что могло случиться на ночной дороге. И каждую долю свечи она тянулась к медальону, но так и не взяла в руки.
И в какую-то из этих минут Хэмиш втащил в комнату Райна. Катя даже шагов не слышала. Просто открылась дверь, в ней на фоне горевшего в коридоре огня возник слитный тёмный силуэт, Уриан поднял огромную голову с ковра, и Катя даже не сразу поняла, что вскочила, подняв руку к горлу.
"Он ранен?! Еле держится на ногах".
В тусклом свете свечей сложно было понять даже, есть ли на одежде кровь, или это вода и мокрая грязь отблескивают. Мелькнула даже абсурдная мысль - они что, сражались? Дрались? Ох, горы... А потом до неё дошла волна густого винного запаха. Райн был мертвецки пьян. Может, стоило разозлиться, но Катя в первый миг испытала только облегчение: худшее, что бывает от пьянства - похмелье, и оно проходит. А если они напились, и это помогло вернуть Хэмиша...  Уже делая шаг навстречу, она мысленно нахмурилась, корректируя образ. Нет, не они напились. Хэмиш, несомненно, тоже выпил, но долю малую, а напился - Райн. И вот это делало происходящее вовсе непонятным, но разбираться сейчас было не время. А может и вовсе не нужно было разбираться. Главное - Райн вернулся домой. И Хэмиш... может быть, тоже, хотя по невозмутимому лицу сложно было сказать наверняка.
Не время разбираться, а для чего время? Катя сделала ещё шаг вперёд, и остановилась. Здесь она, кажется, была не нужна. Не было для неё места. Хэмиш завёл Райна в комнату и принялся раздевать, ворча. Снимал грязное, мокрое, в чём Райн уезжал в бой, аккуратно складывал на стул. Встал, прислонившись к столу, длинный меч. И при виде этой братской заботы, отлаженности, которая создаётся только временем и любовью, снова шевельнулась в душе ревность, потому что не её ли, Кати, это было право - заботиться о муже, и не важно, в каком состоянии он вернулся? Она ведь и так из-за вечных дел видит его реже, чем хотелось бы.
Не было ей там места, а должно ли было быть? Кому должно? Картина эта в свете свечей и догорающих углей была... домашней. Правильной и без неё.
Кивнув, Катя вернулась за стол и широко зевнула. Поглядела на лист с несколькими строками, смяла и взяла новый, обмакнула перо в чернила под плеск воды - Хэмиш помогал Райну забраться в купальню.
"Дорогая Мэйси!

Спасибо тебе за письмо теплое! Согрело оно мне душу, как тёплый летний ветер над лугом с травами полевыми. Радостно знать, что есть у меня сестра, и обещаю, что обретёшь и ты во мне сестру верную. Пока что - только по письмам, но очень надеюсь, что не придётся нам долго ждать встречи. Мне так хочется скорее обнять тебя, поговорить без спешки, узнать ближе, и рассказы Райна, письмо твоё, портрет только разжигают это желание.
С удовольствием отправлюсь с тобой смотреть самые красивые уголки этих земель, пить травяной чай и делиться историями".
По ногам прошла волна холода, и она полуобернулась к купальне: над водой, в которой лежал Райн, поднялась полупрозрачная дымка тумана.
"Уверена, у нас найдётся немало поводов и для историй, и для шепотов, и главное - для улыбок.
Береги себя. Надеюсь, совсем скоро мы сможем обнять друг друга не через строки письма, а по-настоящему.

С теплом и искренним ожиданием встречи,
твоя сестра. Катя".

Её не проводили к Уолсингему. Вместо этого лакей, кивнув, открыл дверь в ближайшую гостиную и исчез, а через пару минут сэр Френсис вошёл в гостиную сам.
- Какая невероятная честь, - сообщил с совершенно невозмутимым видом. - Её Величество, королева Севера собственной персоной. Плесень побеждена?
- В работе, сэр Френсис, - безмятежно улыбнулась Катя. - Побеждалась бы быстрее, если бы не избыточное рвение констебля Картера. Но работа идёт. Впрочем, если говорить о севере, то я прибыла с дарами. Точнее, с даром. Нашли вот, на французском корабле плыло.
Она аккуратно положила на стол бархатный мешочек.
- Внутри... - она оглянулась на окна, вспомнила, сколько в коридорах лакеев, пажей и прочих и вздохнула. - Могу ли я говорить свободно?
- Разумеется, в государстве всемилостивейшей королевы Елизаветы все могут говорить свободно, - благосклонно согласился сэр Френсис. - Но в меру. Излишняя болтовня ведет к свободомыслию, а оно - к бунтам.  Вы сказали достаточно, далее разберусь сам. Что с плесенью?
- А что с ней? - Искренне удивилась Катя, внезапно поняв, что в последние дни даже думать о ней времени толком не было, за валом нового, северного. Не то, чтобы она знала, что с ней делать, впрочем... но пока Джек выздоравливал в Даннотаре, даже на новые осколки надеяться не приходилось. Разве что поверить Мудань и провести открытый эксперимент. То есть, эксперимент с открытыми, не экранированными осколками россыпью. Хватит же их ей, чтобы уравновесить или перебить того императора? - У нас с ней всё хорошо, даже не видела ни разу, некогда было. Пушки почти каждую ночь гремят, потому что то те лезут, то эти, то вообще чёрти-кто. Хотя, почему ночь, днём тоже бывает. Где только порох брать... кстати. А вы ещё не пришлёте? Наверняка же есть. А если нету, я уверена, Райн поищет и найдёт. О, кстати, хорошо как вы про плесень эту, удачно. Кака така плесень, когда специалист по... по доставанию вещей вынужден лечиться после избыточно грубого обращения? Вы уже убрали констебля этого? А от другого кто защитит? Я так думаю, кроме пороха нужно ещё дворянство для Джека Стоуна. Без него плесень точно не поборется, а лечить после этого проклятого Ньюгейта - то ещё удовольствие. Ещё можно провизию, не помешает - но порох важнее.
Уолсингем уселся на подоконник, с интересом глядя на Катю.
- Принцу Тайбернскому, стало быть, нужен титул, - проговорил он. - Знаете, бантиэрна, а ведь в Англии в самом деле есть манор Тайберн. И он сейчас как раз переходит из рук в руки после монастырской секуляризации. Но вы не находите, что это... нагло? Хотя, Ловец, пожалуй, единственный, кто работает хоть как-то.
- Вот, видите, как удачно, - заметила Катя, прислоняясь к столику. - И манор есть, и Ловец работает. Пусть лучше работает, чем на виселице без суда, если вдруг мы не успеем вмешаться. А работать там - не переработать. По всей богоспасаемой Англии разбросано, над чем работать. И, между прочим, то, что собрано - идёт в работу шифровальщику и мне. Шифровальщик работает над дневниками, я - провожу эмпирические опыты, выясняя природу того, чем оно стало. В конце концов это всё сложится. И если вы думаете, что мне хочется принести ребёнка в мир, где царствует плесень - то ошибаетесь.
- С титулом или нет, Стоуну еще пять-шесть дней лучше на глаза Картеру не попадаться, - спокойно хмыкнул Уолсингем. - Ну что ж, так и запишем в частном парламентском акте - Jack, Prince de Tyburn. Не претензия на королевскую кровь, но всего лишь новое родовое имя, законно привязанное к подаренной земле. С правом на передачу титула наследникам. Но учтите, мадам, Робин Гуд тоже был дворянином и принцем воров, а что с ним сталось? Я не смогу бесконечно спасать его милость, если он потеряет осторожность. Что лэрд Райн? Здоров ли?
- Здоров, - кивнула Катя и поморщилась совершенно искренне, вспоминая то утро. - Был. Пока не получил два арбалетных болта от рейверов. Жив Райн, но страдает - по нехватке пороха и... секунду... да, ещё бы полусотню немецких кольчуг. И новгородские шлемы - столько же. Итальянские арбалеты. Столько же. И парочку инженеров. Я, насмотревшись на то, что там творится, очень это страдание понимаю. Особенно после вытаскивания тех болтов... О, чуть не забыла, ещё пару догов, обученных бою. О, и пони! Одного. И ещё... так. Как там. Передаю, как сказано: надо английских приграничных баронов привести к одному знаменателю, ибо железо воруют. Поэтому, не обессудьте, сэр Френсис.
Уолсингем покачал головой.
- Ох уж эти Бойды. Скверная порода, но чертовски живучая. При покойном короле Якове они едва не взлетели на самый верх, когда старый Томас Бойд женился на королевской сестре и стал графом Аррана, но шотландцы не прощают чужого величия - их род швырнули в грязь. Другие бы сгнили, но только не Бойды. Посмотрите, что творит посол. Еще вчера он верно служил француженке Марии де Гиз и целовал папские туфли, а сегодня, когда в Эдинбурге запахло порохом и переменами, он уже заседает с протестантскими лордами Конгрегации! Хитрый лис почуял, куда дует ветер. Сейчас, когда наша королева Елизавета только утвердилась на троне, такие люди в Шотландии нам необходимы. Бойды  дерзкие, у них крепкие замки, верные мечи и, что важнее всего, полное отсутствие предрассудков, когда речь заходит о выгоде. Будут вам… пони с арбалетами.
Политика. Как ни старайся отдалиться, а всё равно догонит. Быстро и высоко взлетела, и деваться некуда - пищи да беги. Хм. Если притягательность и правда относится к осколкам зеркала, то это-то как раз Катя проверить, наверное, могла. Был способ, несложный, просто требующий времени. Странно, что не подумала раньше. Не странно, что мысль пришла в голову именно здесь.
В любом случае, подхватывать тему разговора о клане Катя не собиралась, хотя, может, Уолсингем ждал именно этого. А может, и нет. Может, просто рассказывал ей это для информации, в рамках собственных игр. А может и вовсе - просто так, и она слишком сложно думает... хотя вот это уже походило на сказку. Как бы там ни было, это - не её поле, и Катя оттолкнулась от стола, выпрямилась и безмятежно кивнула.
- Благодарю вас, сэр Френсис. Это всё очень поможет.
"Получила всё, что хотели, отдала всё, что хотели".
- Отправлюсь экспериментировать дальше.
"Хотя утром, когда Райн это всё высказывал, я так и не смогла поверить в такой итог. Потому что про наглость Уолсингем совершенно прав, и за такую наглость надо бы не порох давать, а по шее. То есть, конечно, не надо, но следовало бы".

На пути через сады к воротам её снова попыталась перехватить Отем, но новый начальник охраны, Александр Керр, преградил ей дорогу, и Катя просто прошла мимо с извиняющимся кивком. Дела-дела. Может быть, и стоило поговорить с Отем, узнать, где её место в этой структуре, зачем она - но разве мало было и без того, о чём подумать? А о фрейлине этой не думалось вовсе, и зачем было начинать? Незачем. Не хотелось. Возможно, из-за запаха... она пахла хуже, чем Лондон.
Нет. Катю ждали Айша и Чипсайд, где наверняка найдётся мастерская кукольника, а то и не одна.

Чипсайд встретил её хорошо знакомым запахом денег, неосязаемым, но от этого не менее настоящим. Из-за широких спин клановых воинов Катя видела только обрывки, но даже от них её купеческая кровь горела привычным интересом. Здесь богатство не прятали - его выставляли напоказ. Вывеска с золотым львом, пёстрый рулон флорентийского шёлка, блеск чисто вымытого стекла, за которым мерцает драгоценная парча, корзины с яркими солнечными апельсинами, серебряная посуда, хрусталь...
Поймав себя на том, что пытается угадать цену рулона шёлка, Катя мысленно покачала головой. Видят горы, сейчас она могла не думать о деньгах, и всё равно привычно оценивала: откуда оно, не подмокло ли по дороге, сколько купец накинет, выгодно ли, приценивалась. Зачем? Даже в кампании она обычно оставляла такое Никите Кирилловичу, а сейчас? Сейчас ей нужен был просто кукольник. И всё же...
Пожалуй, такого не случалось со времён первого большого города, многие годы назад. Впервые за долгое, долгое время ей захотелось пройтись без цели, позволяя улице самой подсказывать, у какой лавки остановиться. На что глаз упадёт. Тем более что купцы, только завидев охрану из шести шотландцев сразу становились менее назойливыми, хоть и видела по глазам - её платье и украшения по древнему торговому волшебству превращались в их глазах в увесистый кошель, набитый возможной выручкой, проплывающий мимо. Пусть - и она замедлила шаг Айши, позволяя нести себя бездумно, без направления, куда глазу глянется.

Катя не знала, почему думала, что Пыскор не изменится. Просто казалось так, что вот она - изменилась, а старый дом остался, как был, застыл. Но нет. Потемнели брёвна острога, полосами шли там, где меняли в стенах брёвна, выросли новые башни деревянные, но главное - поселение вокруг разрослось кабы не вдвое, как ей виделось с дороги, с холма невысокого, где она невольно остановила лошадь при виде поселения. Пыскор вырос у реки, полукругом, и сейчас даже берега захватил больше, выстроил новые причалы для стругов. Растянул куда как дальше квадраты и клинья огородов. Звонче, шире звенели кузни, пуская в небо струи дыма. Стояли у реки склады, поодаль - дворы гостиные. Железо, соль, пенька, меха... Новая церква - больше той, что помнилось. Всего стало больше. И главное... дом её прежде стоял на околице, а сейчас Кате понадобилось время, чтобы отыскать его взглядом, а как отыскала - не узнала. Вроде и та же серая крыша, тёсом крытая, вроде и тот же двор, ан нет.
Больше всё стало - и одновременно меньше, просто по-разному. Наверное, она всё-таки уехала тогда, чтобы уже не возвращаться. И вернувшись - не знала, зачем. Добро бы ещё только своя родня ждала. Никиту ведь, если посчитать по точному купеческому счёту, скорее она погубила, чем сам он. Его там разве последний шаг был, а довёл до этого шага кто? Правильно. И пусть смерть на себя он навлёк, её-то вина куда дальше по времени уходила. Как раз сюда вот. Не опаской это откликалось, а совершенно не нужной ни купцам, ни ведьмам совестью.
Что только попритчилось там, в лавке? Даже взгляд тянуло не к дому, а правее, туда, где сияли серебристым лемехом купола церкви. Ещё правее, туда, где на небольшом пригорке среди сосен темнели старые кресты.
- Сколько ты здесь не была? - Райн рассматривал Пыскор через жёсткий прищур, будто штурмовать собирался.
Катя передёрнула плечами, выдохнула медленно.
- Десять лет и три месяца. Хорошее было время для дороги - реки совсем уже вскрылись.
- Ну же, жена, не раскисать. Не узнаю тебя. Подумаешь, десять лет не была. Сейчас плесень про нас забудет и домой пойдём. Яровые в этом году будут такие, что каждый сноп самолично расцелую. Хочу, чтобы ты поле увидела. Кейр?
- Крепость обычная, как у нас строят. Уязвимы на воротах и в нужном стоке. Мужики крепкие, но больше привычны к сабле и топору, - бодро доложился Кейр.
- А я пообедать не успел, - жалобно вздохнул Джейми. - Леди Китти, чем тут кормят?
"Не раскисать. А и правда, чего я раскисаю? Вина старая? Так не знала тогда лучше, значит, остаётся с этим жить. Жить, а не киснуть же? А всё прочее? Ну, подумаешь, изменилось оно. Его право. Я же у него не спрашивала, меняться ли. Просто ты, подруга, контроль слишком любишь, а тут, получается, тебя бесконтрольно кинули, и сделать ничего с этим не можешь. Всё-то объяснять надо. Соберись. Кинули - ну и кинули, дальше-то всё равно уже ты, а не плесень".
- Слушаюсь, - Катя выпрямилась в седле и оглядела посад снова, щурясь от солнца, которое решило выглянуть из-за облака и теперь слепило речными бликами. Кажется, вон там, недалеко от реки... Ага. - Обед - это важно. Поэтому во-он там видите широкую избу, у которой из обоих труб дымок идёт? Если ничего не поменялось, так это - едальня дядьки Ермолая Ширяева. Как раз вот казак. А если не его уже, так всяко уж сыновняя, и не думаю я, что нынче там кормят хуже, чем десять лет назад.
Конечно, в отцовском доме их накормили бы. Но Катя не знала, и не хотела пока гадать, как там встретят, кто встретит, и трусливо направила лошадь через поселение к едальне.

Парни и девки, которых помнила, выросли тоже. Первые обросли бородами, раздались в плечах, посерьезнели, вторые - тоже раздались, но иначе, округлели, и Катя только диву давалась порой, узнавая румяное улыбчивое лицо под платом - и больше ничего. Но узнавали, здоровались певуче, и Катя отвечала, поднимая из памяти имена. Боялась, что креститься будут, козу складывать - но нет. Ничего такого. Может, изменилось всё сильнее даже, чем казалось, от зари посадской до вот этого шумного, гремящего подводами с солью поселения. Может, просто не было больше места здесь для ведьм, даже для памяти о них? Да и то сказать - дети были, потом подростки, а сколько места тому остаётся во взрослой серьёзной жизни?
"Может, только ты и не повзрослела, подруга моя. Проскользнула по ворожбе сквозь года, углы срезая".
И по правде, удивляться не стоило, если только подумать. Какой след она оставила здесь, кроме того, что просто была? Никакого. А просто родиться и быть такой вот, как помнила - тю, плюнуть и растереть. Но это вот только в последние дни пониматься начало, а как иначе казалось когда-то! Когда-то. Совсем недавно. Ужель вся память вот так изовралась за десять лет? Казалось - много, а на деле - пшик на постном масле?
А в едальне пахло как раз как помнила она, и по-домашнему, гречкой с бараниной. Всё так же стояли крепкие, из толстых досок сложенные столы и скамьи, пустые сейчас по раннему часу. Поэтому тоже выбрала она прийти сюда, не домой. Спокойно здесь было, пусто и тихо. И дядька Ермолай - большой, кряжистый, надёжный, только седины куда как больше стало, и... Катя с печалью увидела, что у держателя едальни вместо левой руки рукав пустой подвязан. Но говорил он - как она и помнила, гулко, степенно, не торопясь сыпать звуки.
- Никак Катюшка Разина? По здорову ли, Екатерина Степановна? А это ж хлопцы чьих будут?
- Здравствуй, дядька Ермолай, - тепло ответила Катя. - Слава Богу, жива и здорова. Хлопцы? Рядом со мной - супруг мой Ратмир Ярославович, а это, - она обвела рукой Джейми и Кейра, - родичи его, Яков Всеволодович и Кирилл Всеволодович. А если справе их дивишься - порубежники они шотландские. По-нашему не говорят, я им за толмача буду.
Странно же её знание языков, у других взятое, передавало имена: без запинки, но и так, что специально никогда такого не придумала бы.
Помедлив, Катя на рукав пустой снова глянула и добавила мягче:
- Вижу, жизнь тебя не миловала, дядька, а всё так же крепко стоишь. И пахнет у тебя здесь, как раньше. Я этот запах с детства помню - с середины улицы учуяла. Только с дороги мы.
- C дороги, значит, накормим, - рассудительно заметил Ермолай, с интересом разглядывая шотландцев, которые уже уселись за ближайший стол. - Видного мужа нашла, Катерина. Уж не знаю, каковы из этих богатырей порубежники, да только дети точно сильные да красивые будут. Водочку ли пьют? Этот муж, поди, больше Никиты выпьет. Ну садись, садись, уж накормлю от пуза гостей дорогих. 
- Бог с ним, с Никитой, дядька. Прошло это прошлое, а хмельного - не надо. Ты лучше кваса своего душистого принеси, и горячее что. Они ведь, — Катя кивнула на спутников, — обет дали чужого хмельного не пить, только своё, домашнее. Не подумай худого: своё у них с собой припасено. Коли не побрезгуешь чужеземным питьём, они и тебя угостят с радостью.
- Домашнее, ага, - с улыбкой согласился Райн на гэльском, снимая с пояса фляжку. - Из Портенкросса, в яблоневых бочках выдержанное. Ему такое нельзя, душа моя.
- Бог даст, - ответила Катя на том же языке, - понравится.
Перешла на русский, даже не думая о языках разных, само случилось.
- Муж мой говорит, - добавила безмятежно, - держали вино это в яблоневых бочках. Цветом - будто старый мёд, и куда как крепче нашего хлебного вина будет.
Ермолай принял, принюхался. Хлебнул. Поперхнулся, но после хлебнул снова
- Доброе гонят, - утерев слёзы сказал он. - За казака, стало быть, замуж пошла?
Катя мотнула головой, поглядывая краем глаза, как дочка Ермолая, Настасья, ставит перед мужем и кузенами мисы с жирными свиными щами, кровяной колбасой, горшки с зайчатиной, тушёной с травами. Настьку она помнила мелкой совсем девчонкой, тощей и быстроглазой, а вот погляди же: статная, полногрудая, пышущая здоровьем молодым... и желанием молодым тоже, судя по взглядам, которые она бросала из-под длиннющих ресниц на кузенов. Те, впрочем, смотрели только на еду.
- Не за казака, дядька, за шотландского порубежника, - она помедлила, раздумывая, легко пожала плечами. - Хотя разницы, если подумать, не так уж и много, если по сути смотреть. Казаки с ним за одним столом, сдаётся мне, легко поладили бы. Да ты сам расскажи, пока есть будем, как жили-то все эти годы. Гляжу — Пыскор-то разросся, будто совсем другой уже. Я ведь девчонкой уехала, ничегошеньки и не знаю.
- Мезальянс-то какой, - судя по французскому прононсу, Райн забавлялся. - После купца - да за порубежника.
- Ну порубежники казаки ж, - Ермолай почесал затылок. - А Пыскор - стоит, чего с ним будет.
Катя кивнула, усаживаясь за стол.
- И то правда. Пыскор сам мне всё расскажет, как по улицам пройдусь. Разве что поем сперва. Ты только скажи, дядька... мои-то как?
- Батька твой жив, - обстоятельно начал Ермолай. - Оженился, на попадье. Братец в сотню ушел, к Строгановым. Тетка померла, а дочь ее двойню на то Рождество принесла.
На попадье?! Катя помнила Степаниду Никифоровну. Крупная, горластая, она командовала в поповском доме и даже за его пределами. Как бы там ни было, кольцо получалось знатным. Вместо тонких ведьм, слова шепчущих, в доме теперь властвовала пышная крикливая попадья. Надо же, при бабке тихо ходила, при Кате тоже не слишком-то голос повышала, а стоило уехать - хозяйкой в доме стала. Но занятно. Вроде, и наоборот, а вроде и не поменялось ничего. Любопытно, кто из них кого нашёл. Или, может, оба?
Год назад Катя, не медля, отправилась бы домой, в полной силе-то, и попадья эта и не пикнула бы - хватило бы на это злости. Сейчас она просто кивнула, пододвигая к себе мису с кроликом. Вспоминала она себя в возрасте Марион и чуть старше, и - видят горы, отец вправе был выбирать кого угодно, лишь бы счастлив был. И всё же - кто выбирал? Некому было поддерживать чары, заново накладывать, значит, они истаяли. Что осталось? Мог ли отец выбирать? Не знала она характера его до рождения своего... а там знать было уже нечего. Она и не знала. Но будь с отцом что-то совсем не так, дядька говорил бы, верно, иначе. Про ведьмовство он знал. Бабку знал.
- На попадье, значит, - она покачала головой. - Вот не ожидала. А что с Никанором Иоанновичем сталось?
- Тати в полон угнали третьего года, там и помер. А хлопцы твои, что ж, не, - Ермолай замялся глядя на улыбающихся шотландцев, - ну, не как Степан-то? Не по заветам бабки твоей, выходит?
"Даже больше знает, чем я думала".
Райн состряпал строгое лицо, какое часто бывало у Хэмиша.
- Есть, значит, Ветхий завет, - пояснил он парням. - Есть Новый. А есть - бабкин. Причем, бабкин суровее всех остальных.
- Да, - согласился Джейми, - помню, бабка так и говорила, когда мы с Кейром пенки с варенья таскали. Что, мол, завет вам даю - руки поотрываю и в зад засуну.
- Суровая женщина была, - вздохнул Кейр.
- Что, послушными не выглядят? - Катя сокрушённо оглядела всех троих, нарочито тяжело вздохнула. - Так правильно, какая уж послушность, с таким упрямством-то? Там шёпоту даже не втиснуться!
Посерьёзнев, она тронула Райна за руку и улыбнулась старому казаку светло и искренне.
- Нет, дядька. Не так, как прежде бывало. Не будет такого больше. Сами мы друг друга выбрали, душой и сердцем. Заветы... иначе я их теперь вижу. От прошлого не отрекаюсь. Это - моя кровь, моя память, но понимаю теперь: не всякая сила - мудрость. Человека рядом с собой не силой держать надо. Коли остаётся - значит, сам того хочет, и это... стоит всего. Мира целого стоит. Дальше своим путём пойдём. Нашим.
Дядька Ермолай покивал, поглядел на двойнят, особо пристально на Джейми.
- Родичи небось тоже женатые? А то может Настасья моя глянется кому? Хотел бы я внуков таких, ладных да справных.
- Cпроси у него, - Райн лицом не посерьезнел, только голосом. - Может, случилось чего? Комета из обсидиана упала? Заезжий торговец кусок изначальной тьмы попадье продал? Не хочу верить, что мы тут просто так.
Катя кивнула, но сперва повернулась к близнецам. Не собирались они задерживаться, но вопрос был честным, и требовал честности ответной. А вера, что просто так они тут? Тогда, с Раумом, было именно что просто так. Сейчас - надеялась, что так же.
- Ермолай спрашивает, нет ли среди вас холостого. Если есть, так предлагает присмотреться к его Настасье, той, что еду вам принесла - глянется ли? Внуков, говорит, хотелось бы таких, ладных да справных. Про неё саму не скажу - я её разве что девчонкой помню. А вот дядьку с детства знаю: человек он основательный, слов на ветер не бросает. Не верится мне, чтобы в его доме дочь выросла дурной.
А договорив, взглянула снова на казака. Не стала даже уточнять, что перевела - по именам, верно, понятно было, что толмачила.
- А что, дядька Ермолай, не случалось ничего странного в последние дни? Такого, что из обычной жизни пыскорской выбивалось бы?
- Скажи достопочтенному трактирщику, - пробурчал Кейр, - что мы с братом искренне благодарим его за оказанную честь, но жениться пока не намерены.
- Да ничего не случалось, - почти одновременно с ним ответил Ермолай, - разве что лебеди в этом году летовать не прилетели, да куры плохо несутся. Да вот еще, дочка-то попадьи, Машка-поповна, зеркало черное купила.
- Зеркал в моей жизни становится избыточно много, - вздохнул Райн. - Душа моя, я тут обнаружил, что снова могу крутить мир. Мы домой, или пойдём отбирать обсидиан у твоей родни?
В едальню вошла девица с ведром свежей рыбы, и Райн просиял ей улыбкой, от чего девушка зарумянилась и закрылась рукавом.
- Братья очень признательны за честь, - перевела Катя вместо ответа, просто для того, чтобы не осознавать пока что чёрные зеркала, - но пока что не намерены жениться. А что, отец всё так же кузню держит?
- А как же ему без кузни-то? - удивился Ермолай. - Родня Никиты за тебя приданое взяли, как за царевну. Как-то надо было крутиться, а кузнец он хороший.
- Хороший, - согласилась Катя, вдыхая кроличий пар. - Спасибо, дядька, теперь хоть знаю, с чем в родной дом идти. Остальное сама увижу. Вот только кролика твоего съем, а после к своим наведаюсь. Боюсь, - уже серьезнее добавила она для Райна на гэльском, - полям предстоит немного подождать. Этот мир обходился без меня десять лет, обойдётся и дальше, и никакого права вмешиваться у меня нет. Уходила, чтобы не возвращаться, и теперь понимаю, что действительно ушла. Но кровь и родство - не вода, даже в этой ломаной семье со старыми заветами. Тоже не даёт права вмешиваться, но даёт право хотя бы узнать, как там отец на самом деле. Не судить. Не спасать, не угрожать возвращением, не исправлять прошлое, просто узнать. А зеркало чёрное и Машка? Если это совпадение зеркальное, больше походящее на злую шутку, решит встать на пути - кто ж ему виноват. Не решит? Его счастье. А потом мы пойдём домой.
"А если это делает меня совершенным гипокритом, который полчаса назад хотел только домой, а теперь вдруг заинтересовался - пусть. Но теперь я хотя бы узнаю сама себя".
- Заяц это, Катерина, не кроль, - вздохнул Ермолай, уходя в кухню.
"И правда. Как я могла запах-то спутать? Кроль - он мягче, травы, не травы. Так же легко отличить, как, скажем, ягнят от козлят".
- Ты так говоришь, душа моя, будто я когда-то был против знакомства с твоей роднёй, - задумчиво заметил Райн. - Семья - свята. Или сама себя уговариваешь?
- С роднёй? - Прожевав кусочек сочного, ароматного мяса - точно, заяц, - Катя горько улыбнулась. - Этого человека я никогда не знала. Он дал мне жизнь, верно, но если по-честному, нас связывает только кровь, а ещё - старые заветы эти. И я не знаю, что хуже: постучать в его дом, или пройти мимо. Столько лет чары его держали  - вдруг одним моим появлением, одним словом я всё разворошу, испорчу? Вот что страшно. Так что, да, уговариваю. Уговорила. Потому что если отвернусь сейчас только потому, что страшно... нет, больше не хочу так.
Райн кивнул.
- А нашу семью ты так же видишь? Где я - отец, которого отлучат от ребёнка, которого с чадом связывает только кровь?
Катя недоумённо нахмурилась, не донеся ложку до рта. Разве не говорила только что о том, что не собирается следовать старым путям? Что уже не следует? Да и вроде бы, сейчас говорили о другом?.. Или это она говорила о другом? Но, правда, не заслужила ли такой вопрос?
- Нет. Я не стану отнимать у тебя и детей выбор, не стану даже пробовать. Чтобы лишить ещё больше людей... всего? Нет. Наша семья - она ведь совсем о другом.
- Тогда не уговаривай себя. Наши дети имеют право знать, кто их дед. А для этого ты должна сама узнать, кто твой отец. Понимаешь? Пусть даже он не будет качать их на колене, не возьмет на руки, но ты сможешь рассказать.
Райн вздохнул, отодвигая мису со щами.
- Мне в детстве дед казался чуть ли не великим королём. Отец и дядя очень любили вспоминать его и рассказывать о нем. И я жалею, что не знаю, кто были родители Лоррейн. Или что не знаком с чтимой Эрнмас, матерью матушки.
Катя взглянула на братьев, которые с подозрительной поспешностью добирали щи и зайца, будто опасались, что стоит только отставить ложку - и их снова куда-нибудь потянут в этой бесконечной круговерти мест.
"Да уж, с нами лучше есть, пока дают".
- Ты прав. Значит, пойду, чтобы не говорить потом детям просто: а дед кузнецом был, хорошим. Поздороваюсь, а там уж - либо дверь откроют, либо нет.

Хорошо, что уже приняла, что дом этот - не её, иначе разозлилась бы всерьёз. Две женщины в доме, а порядка нет как нет. А что есть? Икон на стенах множество. Травы сухие под потолком - хотя бы это блюли, хотя Катя, хоть убей, не помнила в попадье таланта знахарского. Но мало ли. Сколько лет пршло. Ещи разбросанные есть, Машка, которую райнов плащ запеленал так, что только голова и торчит.
- Отче наш, иже еси на небеси...
- Не работает, - сообщила ей Катя, приглядываясь к до смерти испуганной женщине внимательнее. Не зря же её пеленали. Пригляделась, и мысленно пожала плечами. Вымахавшая на голову выше неё самой Мария имела дар проклинать людей. Дар неразвитый, слабый, но осознанный. Осмысленно хвори вызывала, насколько невеликих сил хватало. - Не повезло тебе.
Зеркало стояло прямо на столе - из почерневшей от времени меди, и при взгляде на него Катя поморщилась. Мария, вешая на людей болезни, зеркало это даже не чистила. Со временем остаточные отражения наслоятся друг на друга так, что поди знай, что именно сколдуется, и насколько сильно. Колдунья эта слабая или ленива была, или не знала ничего, не учил её никто, или просто любила играть с огнём, не понимая, что случайно и убить может. Или ей правда было всё равно.
Рядом лежала игла, на свече обожённая, и пришлось морщиться снова. Вот уж отражение кривое, чёрное. Значит, болезни. А травы эти? Лечить проклятое? Не легче ли не проклинать? Занятно. Такого таланта в Марии она тоже не припоминала, и это на десять лет отсутствия списать было сложнее.
- Удивительно, - заметила она Райну по-русски, - Вот достался человеку дар людей портить. И даже мысли не возникло, что можно этот дар перевернуть. Коли можешь портить, можешь и обратно. Да, конечно, такому учиться надо, стараться, характер иметь, но возможно. А тут... неудивительно, что даже иконы на стенах и молитвы от бесов не спасают. Пока что - обнимают, а потом жрать начнут. Заживо.
- Да, - подтвердил Райн, - ему только дай кого сожрать. Иди ко мне, поганец.
Не церемонясь, он вытряхнул Машку из тартана.
- Вечно всякими бабами оскверняют.
- Господи! За что? Почему ты меня так обделяешь? - Провыла Мария, падая на колени. - Почему тощей ведьме уже второй муж, а у меня до сих пор никого?
- Это мне за мой характер сладкий, - безмятежно ответила Катя, оглядываясь снова. Ощущение греха никуда не делось, и шло оно не от Машки, от самого дома. Окружало со всех сторон. Да и по правде, недостаточно велика была эта колдунья, чтобы дом таким вот пропитался даже за тридцать лет, не говоря уже о трёх. Прямой её талант был, не эфемерный, не тонкий, да и характер - туда же. Но что тогда случилось? Не был дом таким, пока жил. Чистый, светлый, свежестью пахнущий - вот каким помнила его Катя. Заботливым, пусть и не всегда с любовью. Не только подавляющими волю заветами же сильны были - в первую очередь лечили, хранили, связывали. Пока жил - таким не был, а сейчас ведь и не жил, просто стоял с мига, когда Катя попрощалась и уехала. А откуда тогда взялось? - Ты лучше иди вещи собирать.
Мария вскинула голову, пристально глядя на Катю.
- Не тебя прокляну. Друга твоего близкого, друга твоего хорошего на виселицу...
От Катиной оплеухи её голова мотнулась в сторону. Ворожба не успела даже толком начаться, и Маша осела на пол и расплакалась горько, жалостливо. А Катя присела рядом, глядя на неё без злости даже, просто с сожалением. Не хватило времени для того чтобы разозлиться. Сначало - дело.
Будь Машка добрее, светлее - верно, могла бы мужа найти. Дом этот - в достатке живёт, видно это, нашлось бы иное приданое. Но тогда, пожалуй, и дар свой она иначе бы повернула, а так - зачем он? Тёмное в мире плодить, словно мало его? И даже так - прошла бы мимо, оставила, если бы не решила дурная девка эта проклятьями кидаться.
- Не родила тебя земля с этой силой, не твой это корень, не твоя дорога, - тихо заговорила, словно баюкая, Сняла перстень серебряный с зеленым камнем и вжала его в ладонь Машки. - Не твоё - от тебя отойдёт, не твоё — в тебе не останется, что чужим пришло - в серебро уйдёт, в круге замкнётся, в зелёном камне уснёт. Волей моей - да будет так.
Придержала голову потерявшей сознание бывшей колдуньи, чтобы не грянула об пол, поднялась, вытирая руки, бросила перстень на стол, рядом с зеркалом и иглой.
Вот ведь. Не была Мария вот такой уж тогда, в детстве. Трусовата была, да, и завистлива, но жизнь в этом доме довела черты до крайности. Не будь склонности душевной - такого не получилось бы. И всё же, ни она, ни попадья не походили на источник вот этого тихого, ползучего. Не умели они шептать, только кричать. Вот она сама, пожалуй, могла бы - но ведь ушла ворожба, спал дом. Детство. Тогда ей в удовольствие было бы лишить эту дуру силы незаслуженной, выставить мать её из дома, а сейчас... даже этого нет. Ушло то полное, необоримое чувство правильности, единственно верного, воли её. И пусть хотелось пойти туда, где стояла лавка её, сдвинуть часть бревна, достать и погладить сокровища детские... нет. Столько лет не возвращалась, и туда - не вернуться тоже.
- Я не знаю причину порчи, которая захватила эту избу, - признала она вслух под начинающиеся на улице крики. Да, этот голос она помнила, и менее громкой попадья не стала. Вот более - да. - Но жить здесь можно только святым, и то сомневаюсь. И пусть не мой дом это больше, и права решать у меня нет, но...
- Дом - твой, - Райну то ли надоело говорить на русском, то ли настроение из-за оскверненного тартана испортилось, но фразы он рубил по-гэльски, сурово. - Решать - тебе.
Катя открыла было рот, сказать, что дом как раз не её - и закрыла. А чей? Отец... отец сейчас решать такое не мог, и уже выразил желание уехать, оставив всё сыну. Хорошо, но сына здесь не было, а она - была. И если это не давало права решать, то что? Этот приторный запах... нет. Без полноценной чистки здесь жить было нельзя, а чистить, чтобы потом здесь не жить? Да и то сказать, уже раз были здесь чары. Да и то сказать - легко ли чистить то, причину чего так и не знаешь наверняка. Она даже не была уверена, можно ли брать отсюда вещи на новое место. Конечно, от той одежды, что на отце, таким не разило, но он-то дневал возле огня, а огонь - он чистит.
- Честно говоря, - призналась она сумрачно, - Если мне решить, то я сожгла бы избу вместе со всеми вещами. Правильным пламенем, чтобы не осталось и следа от того, что было. И чтобы уж точно никто негодный не вселился.
Не лежала душа сжигать, но как ещё? Если не жить? Очистить - и бросить снова?
Райн раздраженно дёрнул плечами.
- Отдай этот хороший, крепкий дом своей свекрови. Всего-то имя нацарапать на брёвнах нужно, да сказать, что отдаешь жертвой. А она уж и очистит, и жрица тут появится. Местные ее, конечно, ведьмой величать станут, но жрицы к этому привычны.
- Свежая мысль, - медленно протянула Катя. Кивнула. Определённо, нужно было привыкать к тому, что там, далеко, боги - живы. Живут. Смена хозяйки. Да, пожалуй, пришло время. И пусть от этой мысли тоже грусть грызла, пожар, своими руками устроенный, ударил бы сильнее.
Не было чар на доме больше, только сладость греха, поэтому щепу с бревна нижнего, что ближе к печи, пришлось срезать руками. Не много, но здесь важен был символ.
- Бадб Ката, - негромко сказала, сложив ладони вокруг щепы. - Прими из рук моих дом этот хороший, дом крепкий, руками рода моего возведённый. В далёких краях поставлен он, но стоит у стены кузня честная, стоит за околицей лес густой, бесконечный, и слит этот дом с землёю, рекой и лесом. В твои руки отдаю искренне, без мысли тайной. Пусть закончится старое, как ни дорого оно мне, и начнётся новое.
Договорив, она бросила щепу в огонь вспыхнул ярко, полно, принимая дар.

По возвращении в особняк обнаружилось следующее. Во-первых, доставили свеженькие, едва чернила высохли, бумаги для Джека. Принц Тайбернский... во-вторых, ждало ещё одно письмо, из канцелярии Её Величества. Королева, вспомнив о Кате и Райне, приглашала на турнир, который должен был состояться спустя четыре дня. Да кто вообще знал, что в их жизни случится за четыре дня!
На турнир идти не хотелось. Точнее, хотелось, но исключительно in theoria, полюбоваться на мастерство Райна. На практике в Даннотаре и без того хватало куда более веских поводов махать мечом, и рядом с этим турнир казался... бледнее, лишним. А ещё последние дни - этот день! - выдались такими, что хотелось просто покоя. Сам Райн, прочитав приглашение, выразил отношение к турниру коротко и грубо.
Но... но Её Величество наверняка обиделась бы на пренебрежение, а обижать её не стоило. Четыре дня. Кто знает, что случится за четыре дня?

А в капелле по виду не изменилось ничего - по крайней мере, так Катя считала, пока не развернула кольчужный узел. Осколки не исчезли, но Катя помнила, что раскладывала их иначе. Камни совершенно точно поменяли положение. Значит, как минимум частично Мудань была права - они могли перемещаться, и хотели. Но тот осколок, который носил Райн, за всю прогулку не сделал ровным счётом ничего. Потому, что был на человеке? Катя добавила его к остальным, снова завязала узел и подвесила мешок обратно. Пусть проведёт так ещё хотя бы день. Если она верно помнила, один осколок лежал неподалёку, в особняке той пожилой женщины с мракобесием от скоге. Пусть полежат, поглядим, притянет ли. А их пока ждал Даннотар, и дела, увы, лавками и письмами не заканчивались.

В Даннотаре она оставила покупки в покоях, с сожалением оставила Райна чистить оружие и отправилась на поиски Марион. Или Мэри.
Поиски простыми не вышли - девочка выбралась на крышу и сидела там. Катя высунулась в ближайшее окно и только вздохнула - до крыши росла почти совершенно гладкая стена. Что-что, а лазать Марион умела. Если даже Катя могла бы забраться и сама - с ворожбой, разумеется, не просто так, - но зачем? Да и как прикажете потом стаскивать за ухо? Поэтому она просто велела открыть дверь на крышу и вскоре выбралась на нагретый солнцем тёмный, почти чёрный сланец крутой крыши. Озеро плеснуло под ногами, замедляя мир вокруг и позволяя ступать уверенно, плавно. А вокруг простирался мир, с полями, лесом и синевой моря - до горизонта. С крыши всё выглядело совсем иначе, чем из окна или даже со стен, и Катя на миг пожалела, что не выбралась сюда просто так, посидеть, посмотреть. Увы, причина была другой, как Марион не замедлила показать: оглянулась, окинула её презрительным взглядом.
- А я сюда по стене залезла. Как Ловец.
Катя спокойно кивнула, топя вспыхнувшую злость.
- Значит, лазаешь хорошо. Похвально, - шагнула ближе и ухватила её за ухо, хотя дитя это наглое пыталось увернуться. Просто ей не повезло - столкнулась не просто с не-леди, а с мерзкой ведьмой, не видевшей в срезании углов ничего особенного. Ухватила - и сжала. Пусть пальцы у неё были не райновы и не джековы, без этой стальной силы, но и изнеженной дамой Катю можно было назвать только издали. - Спускаться будем по-моему.
Марион пыталась вырваться, царапалась, завывала высоко, по-девчачьи, и Катя, подтянув ухо повыше, вскинула бровь, глядя девчонке в глаза.
- Занятно, не припоминаю, чтобы Ловец так ныл. И знаешь, что? Он не лазает по стенам просто потому, что увидел стену. Он сначала думает, зачем лезть и что будет потом. Ты, получается, лазить кое-как научилась, а причины и последствия считать - нет. Что ж. Время - великий учитель. Драные уши - тоже.
- Дура надоедливая! Сучка черная! Отпусти-и-и!..
Усталость навалилась внезапно, тяжелым одеялом. Это был очень долгий день. Даннотар, Лондон, Пыскор, Даннотар, Лондон, Даннотар. На миг захотелось и правда отпустить. Просто коротко взмахнуть рукой - и Мэри улетит за край крыши, в закат. В море, бьющее в скалы сотнями футов ниже. Переживёт, достанут, а глядишь, чему-то научится. Только чему? Тому, что Катя сильнее? Она и сильнее. Геометрия падения, сила удара, время до воды? Бесполезно, не успеет понять. Да и не тому учить надо в первую очередь. Чему? Понятно, чему, да только, не могло оно достучаться. А сама Катя, очевидно, донести не могла. Нечему, получалось, учить, никак. Жаль. Но эта грусть тоже ушла под воду вместе со старым, тёмным, оставив только усталость.
- Отлично, - сказала она. - Лазать умеешь, ругаться умеешь. Осталось научиться отвечать за первое и разговаривать вместо второго. Ты визжи, визжи, я подожду.
Марион внезапно умолкла и покорно обмякла, закатив глаза.
- Замечательно, - заметила Катя, не трогаясь с места и не разжимая пальцев. - Глаза только верни, а то так подо лбом и останутся, неудобно. А так - прекрасно. Осталось только научиться так делать до того, как поймали за ухо - целее будет.
- Да отстань от меня, - взвыла, воскреснув, девочка. - Чего тебе надо?
- Мне надо, чтобы ты поняла одну вещь, - тихо ответила Катя. - В этом доме тебя приняли, - свободной рукой она коснулась груди Мэри над сердцем. - Не в том беда, что ты увидела, что можно украсть. Пусть. Вор должен видеть ценность — иначе он плохой вор, да и в иных местах острый глаз ой как нужен. Другое меня обидело. Из твоих слов вышло, что люди, давшие тебе кров, еду и защиту, для тебя не свои. Что вся благодарность твоя - пустое место.
Помедлила, прежде чем продолжить.
- Скажешь, не сделала ведь ничего, только говорила? Что знаешь ты все законы воровские? Не сомневаюсь. Главное не это. Главное - ты это сказала. Ну а сейчас чего хочу, с ухом этим? - Помедлила снова, будто размышляя, качнула головой. - Сейчас я отведу тебя к Ловцу, чтобы ещё раз про воровские законы сказал. Знаешь? Ну, не беда, повторение - мать учения. Ну что, пойдём?
- Ой божечки, вот досада-то. Ну пойдём.
Как и ожидалось - не услышали, и даже смысла не было говорить дальше в закрытую дверь эту, так что Катя только кивнула и молча повела Мэри в замок, как было - за ухо.
Девчонка противно пищала, намекая, что надо отпустить. Наивное дитя лондонского дна! Катю вовсе не мучила совесть при мысли о том, что усталость в пальцах можно снимать ворожбой. Для такой мелочи даже не было нужды петь или шептать.
- Всё равно же не отпущу ухо, - заметила Катя поверх писка этого, пока они спускались по лестнице, - потому что сбежишь ведь. Скажешь, не сбежишь? Прости, но веры тебе уже нет, доверие - у него запас конечный, сколько положил - столько и есть, а потом уж или в рост идёт, или наоборот. Пищи себе. Подожду, пока надоест. Райн не говорил, что московские ведьмы славятся упорством? Нет? Ну значит сюрприз будет.
Что ж, Мэри пищать не перестала ни в замке, ни на дворе, ни по дороге к стене, на которой Джек читал Цезаря. При виде этой картины Катю привычно уже кольнуло чувство вины - свой вечер вот так продолжился, так ещё и это спокойное чтение портить?.. Но длить этот разговор самой было бесполезно, откладывать после того, как решение было принято - тоже. И... ей правда очень нужна была помощь.
- Джек, - она кивнула в знак приветствия, спокойно, словно и не тащила за ухо раскрасневшуюся от непрерывного писка девочку. Словно не лежал на плечах этот долгий день и этот... разговор с Мэри. Хотя... могла ли она это спрятать от человека, который знал её такой разной? - Как и угрожала: привела, раз сама не идёт. Я рассказала ей, что меня обидело утром, про дом, про своих, но сейчас она услышит только тебя. Поговоришь с ней, пожалуйста?
"Чтобы дать выбор, нужно, чтобы хотя бы услышали. Хотя бы слышали. Подбери ключ к этому замку, брат мой, иначе выбор действительно будет только один - и у неё, и у меня тоже. И если так, то сделаю, что должна, и не важно, люблю я спасать людей, или нет. Потому что все - правы: невозможно спасти насильно".
- Поговорю.
Катя благодарно кивнула, наконец-то отпустила распухшее ухо и уселась прямо на стену меж зубцами, на ветру, чуть поодаль, чтобы не мешать, но видеть и слышать. Не для того, чтобы контролировать - для этого она слишком доверяла брату. Нет. Просто выпил её этот разговор на крыше, и писк этот выпил тоже, хотя в этом она не призналась бы никогда. Не хотелось пока возвращаться в покои, прежде чем ветер, соль и закатное солнце сотрут с неё эту жутковатую в своей странности сцену. Не хотела нести её след Райну. Кроме того, она хотела - правда, без Мэри, - порадовать Джека тем, что бумаги готовы и ждут. И тем, что в покоях его так же ждут новые книги.
А ещё не ушла она потому, что сцена на крыше и правда была слишком странной. Эти реакции, словно у дикого зверька... на ограничение свободы хватанием за ухо? Но вызов прозвучал до того, и наглость шла по нарастающей до того. И эта странность требовала остаться.

Впрочем, вскоре она прикрыла глаза под негромкий голос Джека, привалилась плечом к надёжному каменному зубцу и выдохнула. Камень хранил дневное тепло, а ветер - соль и дальний шум прибоя, и не надо было ни объяснять, ни держать за ухо. Просто сидеть, дышать.
Голос брата тек тихо, ровно. Катя не могла бы сказать - так, но это - пусть. Не умела так в суть людей смотреть - и ладно. Не в том дело. Просто она понимала теперь, что даже если бы сказала так - не услышали бы, не поверили. И значит, всей благодарности было - только за комфорт, за постель тёплую да еду вкусную. И ругань та была, чтобы из тюрьмы на волю выпустили?
"И чего тогда стоят те "ма", те объятия? Хитрость, и всё? Да, у доверия - запас ограниченный, и никогда я не говорила, что - добрая ведьма. И что не обижаюсь. И что не бывает больно".
Подставив лицо закату, она слушала не слова даже, а интонацию, и в груди медленно отпускал тугой узел. Джек говорил так, будто дверь уже открыта, осталось только заметить и войти. Хотя бы заглянуть. Услышит ли Мэри? Она не знала. Может, девочка сейчас молчит лишь потому, что горло болит от крика. Может, впервые задумалась. Может, думает, когда это закончится, и как бы половчее сбежать.
Может-не может. А если не выйдет, если даже не попытается поверить? Катя медленно коснулась подвески под рубашкой. Семья, дом. А если считают тюрьмой, и это никак не изменить, потому что за другого человека не решишь?
Ответственность её, начавшаяся там, в Ньюгейте, была не бесконечной. Где она обрывалась с концами, совсем? Тут выбирать предстояло самой Мэри, которая даже не представляла, верно, как близко подошла к черте, за которой начиналась её желанная свобода. Верно, знала бы - порадовалась только. Как Аниса тогда.
Когда Мэри подошла, Катя не обернулась сразу, услышав шаги. Бросила ещё долгий взгляд на море, и только потом взглянула девочке в глаза - и та их не отвела.
- Прости меня, ма, - сказала печально, с тенью раздражения. - Я буду учиться.
Словно эхо последних слов Джека: "А теперь иди и извинись перед Кат". Что ж, значит, хотя бы когда велит Ловец - слушается. Правда, так посмотреть Ловец не велел, и "ма" сказать - тоже. И говорить без той наглости, просто с этой вот обидой, с губами поджатыми, словно пришлось говорить что-то трудное, неприятное, стыдное. Стоило ли это хоть чего-то? Дела покажут.
Катя кивнула, принимая извинение и обещание.
- Хорошо, - сказала. - Я услышала.
Помедлила, глядя на девочку. Достаточно слов уже на неё высыпали, но всё же надо было добавить ещё.
- Я не говорю, что всё забыла. Не говорю, что снова верю тебе, как было. Но я тебя услышала, и дальше - дело за тобой. И за мной тоже. За нами, получается.
"Не стану я затаскивать в эту дверь. Но и закрывать её не стану тоже".
Проводив взглядом Мэри, которая, покаянно вздохнув, скрылась на лестнице, ведущей во двор, Катя устало покачала головой. Куда девочка пошла? Обратно на крышу? К отцу Киту? В Лондон? Судя по выражению лица - не последнее. Да и пожалуй не первое тоже. Так идут на тяжёлое, неприятное задание. И пожалуй... это было ценно уже тем, что Катя ведь ничего такого не велела. Маленький, но выбор самой Мэри. А может, не такой и маленький, если прежде вся жизнь и отношения сводились к "поймали, наказали, убежала"? Если шаг - первый, то маленьким он, пожалуй, не бывает. На это хотелось надеяться. Хотя, раньше Мэри уже набрасывалась на учёбу. Хотя, тогда её вела мечта, а сейчас Джек сказал, что тенью не бывать...
- Кому вообще может не нравиться, когда я распоряжаюсь, - проворчала она в пространство. - Совершенно невозможно. - вздохнула и добавила: - Спасибо тебе.
- Только ты не думай, что я её сегодня чему-нибудь научил, - сказал Джек, проводя большим пальцем по краю страницы и глядя уже не на Цезаря, а туда, где за зубцами стены темнело вечернее море. - Я поговорил. Она послушала. Может быть, даже поняла половину, что для её возраста уже подвиг. Но слова, Кат, бесплатны. Все. Мои тоже. Пока за ними ничего не последовало, они не стоят даже воздуха, который на них потратили. Завтра она опять нахамит, послезавтра что-нибудь стащит, через неделю решит, что мы оба старые болваны и ничего не понимаем в жизни, - и только потом, когда ей придётся выбирать между тем, что удобно, и тем, чему её учили, станет ясно, был ли сегодняшний разговор вообще нужен. Людей меняют не слова. Людей меняет тот миг, когда они впервые вспоминают слова перед поступком и всё-таки поступают иначе.
Он помолчал и тяжело вздохнул.
- А насчёт её великой мечты я не шутил,- продолжил Джек, прикрыв книгу ладонью, когда ветер попытался перевернуть сразу несколько страниц. - Тени из неё не получится. Можно научить её двигаться лучше, сделать сильной, быстрой, тихой, можно научить видеть людей и пользоваться тем, чего они не замечают, но тело не переделаешь. Маттео начал ломать меня в нужную сторону, когда я был немногим старше неё, да только ему было с чем работать. А у Мэри другой склад. И это ещё полбеды. Для ремесла тени нужно терпение. Умение промолчать, когда тебя оскорбили. Пройти мимо, когда хочется ударить. Неделю ждать ради одного мгновения и потом уйти, если мгновение оказалось не тем. А наша соплячка пока способна объявить войну всему христианскому миру из-за того, что её попросили вести себя прилично за завтраком.
Джек усмехнулся, но почти сразу стал серьёзен.
- Если характер не изменится, дорога у неё одна,  сказал он уже без усмешки. - На эшафот. Не потому, что она дурная девочка. На эшафот вообще часто попадают не самые дурные, а те, кто слишком долго уверен, что всякий раз сумеет выкрутиться. Вор может быть наглым. Иногда даже должен. Но вор, который не умеет остановиться, выбирать добычу, держать язык и отличать своих от чужих, рано или поздно крадёт не тот кошель у не того человека. А верёвке потом совершенно безразлично, сколько тебе лет было, когда ты привыкла считать себя умнее всех. А потому, - продолжил он уже совсем другим тоном, закрывая Цезаря и осторожно поднимаясь, чтобы воспалённое плечо не напомнило о себе слишком громко, - предлагаю предоставить малолетней преступнице до завтра обдумывать путь к виселице, а самим совершить нечто куда более предосудительное. Не хочешь прогуляться на крышу? Закат там сейчас должен быть отменный. Ничего не решать, никого не спасать, никому не объяснять, как следует жить. Просто сидеть и смотреть, как солнце тонет в море.
Катя глянула в сторону покоев. Там был Райн, привычный звук металла о точильный камень, покой... тартан.
И всё же... Джек предлагал не просто закат и свою компанию. Он предлагал время отпустить всё, не решать, не думать ни за кого, выдохнуть. Не она ли только что думала, что не хочет нести это в покои? Всё ещё не хотела, не после сегодняшнего дня.
- А и пойдём, - согласилась она, поднимаясь и отряхивая юбку. - А то правда, столько живу здесь, а заката с крыши и не видела.

21 июля 1559

Берег речки, сбегавшей с холмов к морю под стенами Даннотара.
Июльское солнце ещё держалось высоко, но уже перестало жечь. Его свет длинными золотыми дорожками ложился на воду, а прохладный ветер приносил запах соли, цветущего вереска и влажной речной травы. Над течением склонялись ивы, окуная серебристые ветви в прозрачную воду, а между ними важно скользили дикие утки с пушистыми выводками. У самого берега белела таволга, качались лютики и высокие зонтики дягиля, розовел кипрей, а выше по склонам начинался вереск, укрывавший холмы мягкой лиловой дымкой.
Дома, на Каме, многое было бы иначе. Шире была бы река, гуще лес, тяжелее запах тёплой земли, сухость вместо морское соли. А ожидание всё равно было тем же самым, и не важно, где живёт девушка - под русскими соснами или среди шотландских холмов. Тем же откликался день, когда она прощалась с родным домом, чтобы войти в другой хозяйкой. Это тоже отзывалось давешним разговором о конечности и продолжениях, сливая печаль от окочания одного с радостной неизвестностью другого. Переход между мирами.
На проводы Асти - Елизаветы - Катю пригласили ещё утром, после завтрака, и она охотно согласилась. Не как хозяйка замка, не как леди - просто как женщина, которая уже проходила этот же путь и могла шепнуть доброе напутствие, присоединить свой венок к другим, когда те поплывут по реке к морю. И то, что для неё путь этот прошёлся дважды и настолько по-разному - ничего не меняло. Ну а ещё, конечно, было интересно.

Она пришла на берег одной из первых, и теперь могла и смотреть вволю, и помогать. Женщины подходили не все разом, а небольшими группами. Старухи неторопливо опирались на посохи, матери несли корзины, девушки переговаривались вполголоса и смеялись так осторожно, словно боялись спугнуть что-то невидимое, уже собравшееся над рекой задолго до них. Радость придёт потом, этот вечер начинался с иного.
Катя невольно присматривалась к одежде. Почти на каждой женщине была праздничная яркая юбка, длинный расшитый передник, клетчатый плащ, сколотый бронзовой фибулой. В волосах белели и синели живые цветы, мелькали ленты, а на груди у старших женщин поблёскивали тяжёлые серебряные броши, каких не носили на Руси. Катя и сама не слишком отличалась от прочих - красивая юбка, тартан поверх вышитой рубашки, скреплённый серебряной брошью, поверх кос - венок, который она сама сплела днём из вереска, таволги и ромашек вперемешку с лентами.
А невесту она узнала сразу, хотя никогда прежде не встречала, и никто не показывал. По наряду. Не потому, что он был богаче остальных, нет. Белёная льняная рубаха, зелёная шерстяная юбка, широкий тканый пояс и венок из ромашки, таволги, вереска, зверобоя и рябиновых веточек делали её удивительно юной, пугливой и... иной настолько, что легко было поверить старой песне о девушках, выходящих из леса вместе с утренним туманом. Она ещё не ушла в другой дом, но словно лёгкая, едва заметная пелена уже опустилась, отделяя её от остальных.
Начинать обряд никто не спешил. Женщины первым делом расстилали длинные полотна и раскладывали угощение. От тёплого овсяного хлеба и лепёшек поднимался едва заметный пар, рядом ложились круги молодого сыра, копчёный лосось, варёная форель, птица, запечённая с луком, деревянные миски с густым маслом и сливками. Следом появились тяжёлые кувшины с элем, мёдом и пахтой. Кто-то выставил корзины с земляникой, малиной и черникой - и Катя не сдержала улыбки, заметив, как мать отогнала от ягод двух девчушек, уже тянущих руки за сладким лакомством. Вот это точно было общим для всех берегов.
Лениво журчала речка, и так же медленно текли негромкие разговоры. Молодые женщины говорили о хозяйстве, о приданом, о том, сколько овец получит новая семья, но вот круг постарше - и начинались воспоминания о собственных свадьбах, о мужьях, давно ушедших в землю или погибших в морских походах. Женщины тихо смеялись над тем, как когда-то сами плакали, не желая покидать отчий дом - а спустя год уже сами не представляли другой жизни. Вечный круг, такой же неизменный, как времена года. Старшие женщины знали цену слезам, что ещё предстояло пролить нынешней невесте. Катя - представляла, но знала ли? Она не плакала, уходя из дома, уверена были, сама эту жизнь сотворила, и это сейчас кольнуло нежданным сожалением.
А когда стихли сами собой разговоры, когда на столах устроилась последняя миска, старшая женщина рода поднялась и подошла к девушке. Осторожно сняла с её плеч лёгкий шерстяной плащ, поправила волосы и долго смотрела ей в лицо, будто старалась запомнить каждую черту именно такой, какой та была сейчас, пока ещё принадлежала этому берегу, этим людям и этому имени. А затем начали подходить и остальные женщины, одна за другой, и Катя влилась в ритуал сама, шагнула ближе, обняла девушку крепко, словно могла этим утишить дрожь плеч. Коснулась губами холодной щеки и шепнула простое благословение, от сердца:
- Пусть в вашем доме будет больше смеха, чем слез. Пусть работа приносит хлеб, а не усталость. И пусть вы оба всегда возвращаетесь друг к другу.
И отошла, уступая дорогу другим женщинам, другим словам, хотя иные обходились и без них: просто целовали, долго гладили по тёмно-каштановым волосам.
А после начался плач - тягучая, древняя песня, в которой смешивались благословение и прощание. Женщины добавляли голоса постепенно, и песнь крепчала, лилась над лугом и рекой, оплакивая ту, что уходила от них за пелену новой жизни. Они называли реки её детства, холмы, по которым она бегала ребёнком, дом, где она впервые увидела огонь очага, колыбель, которую когда-то качала мать, и говорили обо всём этом так, словно перечисляли вещи, навсегда уходящие вслед за умершей. Катя не знала ничего этого, не знала девушку, но могла петь без слов, сердцем, потому что чувство - оно было общим, понятным и очень простым.
Кто-то пел твёрдым голосом, кто-то уже захлёбывался слезами, а сама невеста сначала лишь кусала губы, стараясь удержаться, но вскоре и её плечи задрожали. Она плакала не от страха перед будущим, а потому, что древний обычай требовал признать цену перемены. Род не терял её навеки – кровь невозможно разорвать, но терял право считать её своей дочерью прежде всего.

Когда песня стихала, каждая женщина снимала с головы венок. Одни были сплетены из простых луговых цветов, другие украшены лентами, травами и ягодами, но все они были сделаны собственными руками ещё утром. Старшая подходила к воде первой, опускала венок на тихое течение и отпускала его без единого слова. За нею шли остальные. Венки ложились на воду один за другим, сначала кружились возле берега, цепляясь за осоку и ветви ивы, потом течение принимало их и медленно несло вниз, где речная вода вскоре смешивалась с морской. Женщины долго смотрели им вслед, и Катя тоже проводила свой венок взглядом, пока он не скрылся из виду. Покружился чуть, да и ушёл в море дорогой чистой. Говорили, что река уносит девичью жизнь в жизнь новую. Говорили ещё, что по тому, как поплывёт венок невесты - можно узнать её судьбу. Остальные? Как по Кате, они несли пожелания и светлую печаль.

Невеста подошла к берегу последней. Она держала свой венок обеими руками так бережно, будто в нём действительно хранились все прожитые годы. Несколько мгновений стояла неподвижно, глядя на воду, отражавшую вечернее небо, а потом наклонилась, отпустила его, и Катя невольно задержала дыхание. Пусть и не верила она в такие приметы, но вечер этот, песнь эта - может, и правда обращалось это всё к тому, что может указать... Пусть эта дорога окажется прямой и гладкой! Венок сначала задержался между двумя тонкими стеблями осоки, словно сама река не спешила принимать прощальный дар, затем  течение высвободило его, и он медленно поплыл вслед за остальными, постепенно удаляясь в золотистом свете заката. Никто не произнёс ни слова. Женщины лишь смотрели ему вслед, пока цветы не превратились в крошечное светлое пятнышко на воде.

А после этого начался праздник. Старшая рода первой подняла кружку эля и громко пожелала девушке долгих лет, крепкого мужа, полного амбара, здорового скота и многочисленных детей. Слова эти стали знаком, и над рекой снова раздался смех, который уже не сдерживали, разлились песни. Катя, улыбаясь, тоже взяла кружку, присоединяясь к пожеланиям.
На траве уже заводили танцы - быстрые, весёлые, - но она не спешила присоединяться. Помогала, где нужно было - тут мёд разлить, тут ещё тёплый хлеб нарезать, тут ребёнка подержать, пока молодая мать поправляет плащ. Тут посмеяться над проказой, тут послушать о годах давних, тут спросить о травах в венке - для красоты ли, или особенный смысл имеют. Не хозяйка, не леди, просто - женщина среди других женщин.
Особый маленький мир, живущий по своим законам - неприметным, не нуждающимся в благодарностях или признаниях, но удивительно прочным. Дом. Ха. Так он и растёт, укрепляется, в таких вот вечерах, где тебя без расспросов принимают в круг, где девушки подхватывают на руки чужих малышей, пока их матери танцуют, где без лишних слов меняются кружками, хлебом, лентами, заботой.
Ритм каблуков, выбивающих ритм, звал присоединиться к кругу, но тут одна из старших похлопала призывно по скамье рядом с собой, и Катя постаила кружку с элем на стол, села, расправляя тёмно-оранжевую юбку. Имя этой пожилой женщины с седыми волосами, но гордой, прямой спиной она успела узнать ещё в начале праздника - дескать, а вот там сидит старая Джанна, и если тебе про обычаи старые узнать, так её спрашивай. Старейшина. Да, она знала, что здесь такое слово не принято, но другого пока не подбиралось, а таких вот женщин она помнила и по Пыскору: не носили они официальных титулов, не были самыми богатыми, зато их слово выслушивали прежде всех прочих.
- Расскажи нам, девочка, как тебе в этих краях?
Катя помедлила, прежде чем отвечать. Знала, что здесь торопить с ответом никто не будет, что молчание не станет неловким - и не спешила. Не потому, что боялась обидеть или показаться какой-то не такой, просто думала, как передать самое главное.
- Я ещё только учусь жить здесь, - негромко ответила, наконец, потому что это была правда. При всём желании стать своей - ох, долог этот путь! - Не видела зимы, не знаю других времён. И край этот суров, не обещает лёгкой жизни, не терпит беспечности. И всё же... мне здесь хорошо. По-настоящему. Сердце моё уже считает этот берег своим домом. А суровость - не пугает. Там, где прошло моё детство, жизнь людей тоже не баловала. Лишь бы и край этот принял меня так же, как принимаете сейчас вы.
Она помедлила, наблюдая, как дети с визгом носятся вдоль берега, то и дело подбегая к самой воде.
- И я рада, что мой ребёнок родится здесь.
Джанна тоже не ответила сразу. Её узловатые пальцы, обхватившие глиняную кружку, чуть дрогнули, и она сделала неторопливый глоток эля — не потому что хотелось пить, а потому что слова, которые она собиралась сказать, требовали, чтобы горло сперва смочилось. За берегом, где дети носились у воды, солнце уже клонилось к горизонту, и море за замковыми скалами стало тёмным, густым, как расплавленное олово. Июльский вечер тянулся длинный, щедрый, и пахло костром, жареной рыбой, потом и солёным ветром.
- Край этот не принимает, девочка, - сказала Джанна наконец. Голос был низкий, чуть хрипловатый, как бывает у тех, кто всю жизнь говорит громко, поверх ветра, поверх волн, поверх детского рёва. - Не принимает, как принимают гостя за стол. Не кланяется. Не спрашивает, удобно ли тебе.
Она повернула голову, посмотрела на Катю. Прямо, без прищура. В глазах не было мягкости, нет. Что-то другое. Узнавание, может быть?
- Он просто есть. И ты в нём - либо есть, либо нет. Ты говоришь, сердце считает берег домом. Ну. Значит, считает. Не умом ты это решила, не языком. А нутром. Нутро не врёт. Нутро у человека, как камень у берега, его не подделаешь, не сдвинешь, если сам не захочет.
Джанна чуть пошевелилась на скамье, устраивая спину ровнее. Восемьдесят лет, а сидела так, будто ей и шестидесяти не было. Может, потому что скамья была дубовая, твёрдая, и не давала раскиснуть. А вернее - характер, который и на мягких подушках не дал бы сидеть иначе.
- Суровость не пугает, говоришь. Ну и ладно. Пугала бы - не сидела бы ты тут, в оранжевой юбке, с кружкой в руке, с пузом растущим. Суровость - она не враг. Она просто... не обманывает. Знаешь, чего ждать. Зимой - холод. Летом - вот это, - она повела подбородком в сторону танцующих, в сторону смеха, в сторону запаха хлеба. - А между ними - работа и терпение. И всё. Ничего больше этот берег тебе не обещает. Но и не отнимет, если сама не отдашь.
Она помолчала. Где-то в кругу танцующих кто-то расхохотался, и скрипка вывела высокую, тонкую ноту.
- Ребёнок родится здесь, - повторила Джанна, и в голосе её что-то сдвинулось, стало тише, будто она говорила теперь не столько Кате, сколько самой себе, или тому, кто сидел в ней самой, очень старый, очень глубокий. - Это хорошо. Это... правильно. Ребёнок, родившийся на камне, на ветру, под этим небом - он уже не чужой. Ему не надо просить у берега разрешения быть. Он просто - есть. Как я есть. Как моя мать была. Как её мать. А ты, девочка, не бойся, что долго учишься. Я восемьдесят лет тут живу. И до сих пор учусь. Море каждый год другое. Ветер каждый год другой. Люди приходят, уходят. А ты сидишь и смотришь, и думаешь, а, вот как оно, оказывается. И это не слабость. Это... - она подыскивала слово, шевельнула губами, - ...внимание. К месту. К тому, что вокруг. А внимание - это и есть любовь. Не та, что в песнях поют, сладкая. Другая. Тихая. Упрямая. Как мох на камне. Растёт медленно, а попробуй отдери.
Она отпила ещё эля. Поставила кружку. Посмотрела на детей у воды.
- А что до того, примет ли край... - Джанна чуть усмехнулась. Усмешка была короткая, сухая, но не злая. - Край уже принял, раз ты тут сидишь. Раз кружку тебе налили. Раз место на скамье нашлось. Раз ты юбку расправляешь и думаешь, как сказать правду старой бабе, а не как покрасивее. Это и есть. Не будет тебе грамоты с печатью. Не будет объявлений на церковных дверях. Просто однажды зимой, когда ветер будет такой, что ставни трещат, ты выйдешь во двор за водой, или за хворостом, или за чем, и подумаешь: «Мой двор. Мой ветер. Моё». И не удивишься. Вот тогда и поймёшь, что давно уже принята.
Джанна долго смотрела на Катю, как смотрят на молодое деревце, посаженное на ветреном мысу: с одобрением и с тревогой.
­- Ещё одно скажу тебе, девочка, - произнесла она, наконец. - Слушай и не перебивай. Слышала я, что ты ворожить умеешь. В твоей земле, может, это женская мудрость, сила, утешение и  власть. Не мне судить твою землю. Но на этом берегу запомни раз и навсегда: древние боги не любят ворожеек. Женщина, которая заглядывает за завесу - либо жрица. Рождённая к тому, званая, меченая от чрева. Либо чародейница, зловредная. Середины нет, Катрона. Ты - не жрица. Так смотри, не стань второй. Без нужды не искушай ворожбой. Коли хочешь понять, почему я так говорю, так слушай. Расскажу сказание. Мне его бабка сказывала, а ей - её бабка, а тем первым - те, кто пришёл на эти берега с зелёного острова, с Инис Авалон, когда море было дорогой, а не стеной.
Джанна выпрямила спину и уставилась в огонь. И когда заговорила снова, голос её стал другим - голосом сказительницы, размеренным, как прибой на камнях.
- В те годы, когда боги ещё ходили по земле, а фоморы правили этими землями своим железом и своей тьмой, у Бадб были легионы. И над легионами теми поставила она человека, раба-илота, связанного клятвой крови, свой меч, своего любовника. Имя ему было Высокий Тростник, и был он генералом легионов Неистовой. А в бою звали его Сильный Холод и Ветер, потому что проходил он по полю, как холод по вереску, как ветер по траве, и ничего живого не оставалось на его пути. Когда он выходил перед строем, армии били в щиты и приветствовали его криком, от которого дрожала земля. Не богам кричали, девочка. Ему. А когда фоморы были сломлены и поле легло в кровь по щиколотку, чьё имя пели певцы? Луга. Светлого. Бога. Не дивись, богам всегда достаётся слава смертных. Так было и так будет. А истинный победитель остался лишь в сказаниях потомков тех воинов, тех, кто сам стоял в строю и сам видел, как Тростник держал линию, когда небо падало. Так я и сказываю.
Она отхлебнула эля, смочила горло и повела дальше.
- Но человек, и великий, - человек всё равно. Встретил он деву. Прекрасную, говорили, как заря над водой. Неистовая всевидяща, око у неё воронье, с вышины, но и у неё были часы, когда она отводила взгляд,когда пьянела от запаха крови, когда плясала над павшими. Тогда Тростник шёл к возлюбленной. Тайком. Как вор в собственной жизни. Она родила ему троих мальчиков. Три сына. И тогда сердце его стало гореть: как увести их из-под тени Вороны? Как сбежать? Как разорвать клятву крови? Искал он друида. Долго искал. И один старец, полуслепой, которому уже нечего было терять, шепнул ему: клятва держится кровью, кровью и смой. Вскрой себе вены и иди, пусть кровь течёт, пусть омывает тебя, пусть прокладывает тебе дорогу, пусть смывает следы, ибо Неистовая читает землю, как ворона читает поле. Но знай, что потеряешь на том пути - не воротишь. А когда Тростник вернулся, он узнал, что Бадб уже побывала там. Возлюбленная убита. Мальчики убиты. Ворона не делится, девочка. Ворона не терпит соперников.
Голос Джанны не дрогнул. Такие вещи она в жизни сказывала не раз, и каждый раз их надо было говорить ровно, иначе сказание ломается.
- Тогда он сделал, как учил друид. Вскрыл себе вены и пошёл. Кровь текла, омывая его, прокладывая дорогу, смывая следы. Шёл он, пока может идти человек, из которого выходит жизнь. И упал у врат мира ши, упал на камни, оплакивая семью, трёх своих мальчиков, свою зарю-над-водой. А над ним - шелест крыльев. И голос Неистовой. Скажу, как было сказано: «Проклинаю тебя, мой возлюбленный, и ненавижу. Из пыли рождён был, в пыли и погибнешь. Не снискать тебе более славы вождя - на войне ты добьёшься лишь смерти, ибо смертен отныне». И тогда - жалость. Богинья жалость, страшная, непонятная смертным. Обратила она его в младенца. Дала новую жизнь. Чистую. Без клятв, без славы.
Джанна замолчала. Огонь трещал.
- А после, девочка, узналось, - тихо сказала Джанна. - Узналось старыми людьми, нашептали: возлюбленная генерала Тростника была чародейкой пакостной. Зла она хотела и умышляла только злое. Да и дети не его были, и не убивала их Бадб. Красота её была ловушкой, ласка - петлёй. Зачаровала ли она его, иное ли умыслила - кто теперь скажет. Но так было. Та, ради которой он рвал клятву, ради которой потерял всё, была именно тем, чего боги с тех пор не любят и не прощают. Вот и думай. Смертное око не видит, где кончается жрица и начинается ведьма. Сердце влюблённое - тем более. Тростник был великий человек, и тот не разглядел. Так не искушай, девочка. Не ворожи без нужды. Что суждено - придёт, а чего не суждено - того ворожбой не накличешь, только кличешь на себя. Ты думаешь, я тебя браню? Нет, девочка. Я учу.
Она подалась ближе, и голос её стал тише - не таинственно, а просто так, как говорят то, что предназначено одной.
- Запомни, женская власть не в ворожбе. Не в чародействе. Не в травах, не в заговорах. Женская власть - на горячей подушке. На горячей подушке зачинаются дети. На горячей подушке мужнино упрямство тает, как масло на солнце. Там жена без единого заговорного слова поворачивает мужское сердце крепче любой узды. Вот и всё твоё чародейство, девочка. Единное нужное.
Она снова выпрямила спину и посмотрела в огонь.
- А хочешь старое сказание - слушай. Его старухи сказывали по зимним ночам, когда метель ходит по мысу и скотина мычит в хлеву. Я думаю, и у твоего народа его так же сказывают. Старушечьи сказки - они как море, вода везде одна. Говорили так. Когда во Вселенной царило утро, первое утро, до которого никакого не было, боги создавали мир из праха. И когда доделали, взяли Силу и Мудрость и разделили их людям. Не поровну. Зато справедливо. Мужчине досталась Сила грозная. Мышцы железные. Взгляд бесстрашный. Затем, чтоб стоял он между слабым и лихом. Чтоб защитил тех, кто слабей его, если придётся, и в рукопашной, грудь на грудь. Это его доля, и она тяжёлая. А Мудрость по праву досталась жёнам. Чтобы вручали они заветы предков детям,  тем, кто рождён в любви и ласке, а не в злобе и в холоде. То, что хранит женщина, говорили старые, отблеск нетленный вечного Света. Нетленный, девочка. Щит гниёт, меч ржавеет, замок сыплется, а отблеск не гаснет, пока есть в доме жена, которой его передать. С тех пор так и повелось. Если надо - встаёт мужчина. Защищает дом в жестокой схватке, и не спрашивает дважды, и не оглядывается. Но доколе мирно горит лучина, доколе в доме тихо, хозяйские у жены повадки. Её владения - очаг, тесто, колыбель, шерсть, лампада. И не думай, что это доля меньшая. Битва страшна, но в битве и проще. Там враг перед тобой, щит в руке, и всё решится к закату. А жизнь сберечь, вырастить, обогреть, провести, у неё заката нет. Она страшнее любой битвы и проще любой ворожбы. Это женья работа.
Джанна кивнула на Катин живот:
- Вот и не тянись к чужому, девочка. У тебя своё, и оно больше. Горячая подушка. Хозяйство. Заветы детям. Лэрд встанет, если придётся, это его доля, и он не дрогнет. Но премудрости жизни - твои. Так боги разделили, в то первое утро, из праха. А боги, какие б они ни были, не любят, когда их раздел путают.
Она повертела в пальцах пустую кружку и поставила её на стол.
- А теперь ступай. Пляши, пока ноги лёгкие. Пройдёт время - станешь сидеть, как я,  и учить молодых. Это тоже власть. И, скажу тебе, не самая малая.
Катя кивнула со спокойной благодарностью.
- Спасибо, Джанна. Спасибо, что сказали это мне. Родилась я с этим даром, и умру с ним, но и верно: всегда помнить надо, когда протянуть руку к нему, а когда удержать её. Помнить, ради чего он мне дан.
Не споря, не возражая. Услышала и поняла, но... но и свою природу никуда не денешь, да это Джанна и без того понимала, иначе не поминала бы это "без нужды".
Она поднялась, бросив взгляд на кружившихся в танце девушек, выбивавших по земле затейливый ритм каблуками.
- И правда, пойду попляшу. Давно не танцевала вот так, в кругу.