Когда из воды без плеска вышел Росс, а за ним - Райн, Катя как раз размышляла над тем, как они потащат четырёх обнажённых женщин через город. У неё, хвала Хэмишу, была запасная куртка, но больше ничего.
- А?..
Зашипели на неё сразу четверо, не дав дошептать вопрос, - Хэмиш тоже успел отщёлкать последние болты и соткался из пятнистой тьмы за спиной.
"Да я ведь тихонько..."
Словно по неслышной команде, Хэмиш, даже не крякнув, поднял на плечи сразу двух женщин, Росс и Кейр - по одной, а Райн шагнул к самой Кате, и она подхватилась на руки, устроилась удобнее. Не понимая толком, но веря, что отнесут, куда нужно.
Райн шагнул - и над Катей вдруг сомкнулись эхом своды горные, хотя вкруг в безвидной пустоте только туман клубился густой, обтекал, путал. Она опустила взгляд, не ожидая увидеть траву и пляж - и не увидела. Не увидела ничего, но знала, что опусти её Райн на землю - и ткнётся в сапожки тропа каменная, коридоры и горницы бесконечные, что разойдутся коридоры эти в стороны, как дорогами, путь жилами разными показывая. А впереди, где-то там, далеко, но в одном шаге она чуяла дом, чуяла кровь пролитую и растягивалась, словно кончался коридор, и светил за ним мир светлый, мир яркий солнечный, свой.

- До чего бабы дурные, - Росс с остервенением снимал с себя мокрые, пропахшие Темзой, вещи. Не смущаясь ничуть тому, что делает это в саду. - Кое-как выломали эту дыру, а они в одежде ж не пролезут. Мы им и так, и эдак. Со словами и без слов. А они вцепились в тряпки и только головами мотают. Тьфу!
- У них небось кроме тряпок этих и не было ничего, а снять эти тряпки - последней гордости лишиться, какая осталась, - пробормотала Катя, глядя, как Хэмиш наклоняется через неё, чтобы обеспокоенно заглянуть в лицо Райну.
И как по Кате, Райна, что на руках её так и держал, тянуло куда-то ещё. Дальше. Или в сторону. Куда-то по коридорам тем, где так легко заплутать, но всегда так интересно. Не истончало, но... растягивало. Катя извернулась, сама в глаза Райну заглядывая, в зраки чёрные почти на весь глаз. Хмыкнула, рукой за шею обхватила крепко, властно, облекая себя горами могучими, горами крепкими. Выпрямилась гордо - не вживую, внутри, что важнее было, - подбородок вскинула, больше от страха, чем ещё от чего.
"Стоять! Я-то - здесь, и здесь стоять буду!"
- Gu dearbh, — ровно согласился Райн и поставил ее на землю, отстранился.
Если раньше было страшно, то теперь в горло плеснуло ещё и горькой обидой, хоть и сама напросилась. И новым страхом, сильнее прежнего.
Она выдохнула этот страх, шагнула ближе, положила руку Райну на грудь, напротив сердца, сквозь ткань мокрую пятнистую тепло его чувствуя. Вскинула бровь, улыбаясь уголком рта.
- А что, когда заседание ордена Святого одеяла, о, основатель?
- Когда Темзу с себя смою и съем что-нибудь, душа моя. А то в реке только пару комаров перехватил, да и те сами залетели.
Катя помедлила, осознавая, что Райн теперь здесь - полностью, а не растягивается куда-то ещё. Осознала, улыбнулась искренне, ярко, тронула ладонью щёку, не стыдясь зрителей. Успела подумать, что еда - это было бы замечательно, потому что ведь и правда, с утра самого они не ели.
Подумать-то успела, только потом стало некогда. В этом доме, как по Кате, все уже давно должны были привыкнуть к тому, что регулярно приходится отмывать, кормить, одевать и укладывать кого-нибудь беспамятного, но при виде этой четвёрки взгляд Изабо на время остекленел, словно камеристка панически прикидывала, что делать со всем этим свалившмся богатством. К её чести, оправилась она быстро, а следом подтянулся остаток отряда Райна, и дело закипело. Хамам, куда перенесли бывших пленниц, был уже натоплен, и Катя сама погрузилась в мир едкого мыла, ещё более едких лекарств, гребней, горячей воды и ещё более горячего пара, растворявшего синяки и узлы под кожей.
Картина получалась жутенькой, если не знать сути. Четыре нагие беспамятные женщины, безмолвные, недвижные - словно тела, готовые к омовению и переходу в иной мир. И по правде, примерно так и получалось - из жизни в жизнь другую, новую, но Катя не чувствовала себя ни божеством, ни даже спасительницей. Просто усталой женщиной, которая не могла бросить дела, не закончив, раз уж начала. А без неё этого спасения не было бы - Райн подарил его ей, прикрывшись прагматизмом и пограничными обычаями. И это пугало тоже, отдельно, потому что где была граница желаниям? Где граница возможностям? Даже эти четверо - да, она не бросит дела, не закончив его, но где его конец? Всё это происходило слишком быстро, и события невозможно было контролировать, укротить. Мир выворачивался из рук, нёсся вперёд, звеня бубенцами по насту, а Катя только подгоняла его свистом.
"Жутенько, даже если знать суть".
Сейчас, когда у неё было больше времени, она видела, что хрупкая китаянка и южанка - из благородных. Их руки, если верить тонкой, нежной коже и не обращат внимание на распухшие суставы и кровоподтёки, не знали тяжелой работы, в отличие от третьей женщины, привыкшей к простому труду. С ними всеми ещё придётся говорить, но пока что Катя просто собирала мнения и раскладывала по ящичкам до будущих бесед, хотя пока даже представить не могла, какими они окажутся. И если с одной спасённой всё могло оказаться просто. Если та пожелает, Катя готова была ещё раз сыграть роль феи-крёстной, выдав завидное приданое, с которым женщина могла бы сама выбрать себе мужа и дом по душе, - то остальные две?.. То, как вела себя на берегу южанка - Катя очень, искренне надеялась, что её душа не ушла и не разрушилась от того, что выпало телу. Да, Катя могла её зачаровать, могла бы поговорить с душой, которая прячется за рычанием и плевками - если она уцелела, - но поверит ли ей самая суть этой женщины? Ей, кто сама накладывала незримые цепи на других? Кто теперь только начинал понимать, насколько мала разница? Или, может быть, именно поэтому - поверит? Чего ворожея точно не могла сделать, так это просто отменить всё пережитое, сказать, что ничего не было и можно жить дальше. Не работало оно так, а как работало? Но здесь, хотя бы, можно было попробовать обратиться в испанское посольство - вдруг женщину узнали бы. Можно было попробовать найти семью.
А китаянка? Далёк был её дом, и немногое Катя знала о тамошних обычаях. Ничего, если по-честноку. Смогут ли они вообще говорить и понимать друг друга - по-настоящему? Хотя, зависело ли это от страны и языка? С Жасмин они говорили на одном языке так, словно на разных, а со Скай, казалось, могли бы на разных - словно на одном. И ох как хотелось надеяться, что не окажется она второй Жасмин или, скажем, второй Анисой - хотя и тянуло от неё ведовством странным, восточным. Вторая Жасмин определённо стала бы отличной шуткой от мироздания, но Катя всё же надеялась, что эта её воспитанница уникальна и единственна.
"Кажется, мне нужен особняк побольше. Всё же, надо добраться до нового поместья... и обновить им сон. Пусть тела отдохнут ночь после жаркой бани и влитых ложек бульона. И не разлучать их пока, пусть знакомые лица увидят, очнувшись... всё равно в комнатах для слуг места почти нет, так что пускай побудут в смежной гостевой, а там - видно будет. И если так пойдёт и дальше, придётся принимать предложение Изабо о строительстве гостевого домика".
Вопросы без ответов выматывали, их приходилось гасить работой и заботой, и время до ночи пролетело так, что Катя и не упомнила, когда ухитрилась утащить с кухни пирог. Даже подумала о нём только когда, босая и отмытая даже не снежной, а хрустальной белизны, поднималась в горницу, дожёвывая на ходу. Есть хотелось зверски, за всех четырёх набело - до синяков - отмытых женщин. На корабле воды им давали вдоволь для питья, но больше ни для чего, кормить почти не кормили, зато кулаков, пинков непослушным доставалось с избытком - южанку и китаянку били так, что лишь бы не покалечить товар перед продажей. Третьей досталось меньше - и нетрудно было угадать, почему, - но всё равно, планы Кати по галере удлинялись и росли с каждой пленницей, хотя думать толком и тем более есть было некогда. И не могла она их не жалеть и не радоваться, что спасли. Что Райн их спас. Да, будут другие рабыни, да, в мире работорговля не перестанет быть прибыльной, но эти четыре пленницы обошлись османам куда дороже, чем те рассчитывали, и обойдутся ещё дороже, если Катя споёт правильные колыбельные. И может быть, если в мире окажется достаточно тех, кто не прошёл мимо, когда-нибудь?..
"Не быть мне правильной миледи, которая смотрит только и пальчиком шевелит. Но, может, и к лучшему?"
И теперь есть тоже было некогда. Катя поднялась по лестнице, слизнула с пальцев крошки и толкнула дверь гридницы.

4 июля 1559 г.

Утром Катя проснулась одна - и вот к этому уже надо было привыкать снова, - но не в одиночестве, потому что Райн где-то там проверял посты, но присутствовал всё равно. Катя спокойно понежилась, а потом представила список дел, и словно туча на солнце нашла. В этот день надо было ухитриться сделать четыре вещи сразу, а то и пять.
Для начала надо было поговорить с бывшими пленницами - пока что вместе, хотя про южанку были у Кати сомнения. Потом - нужно было снова отправиться в Бермондси - без кольчуги! - к Исааку. После договора с капитаном "Козочки" откладывать это было невозможно - с евреем стоило более точно оговорить условия. Сможет ли он действительно найти осколок за два-три дня? А если нет, то чем он расплатится за перевоз семьи? Платить придётся больше, чем если он доставит осколок, но - что именно требовать, сколько? Нужны были гарантии, нужна была конкретика. Дальше Катя собиралась  наведаться в новое поместье, потому что отсутствие понимание и вестей оттуда грызло уже всерьёз. Ну а потом оставался обещенный визит к Скай - это она ни откладывать, ни переносить не собиралась.
Даже от простого думанья об этом всём она почувствовала, что устаёт. Что это невозможно. И оно и было невозможно. Поэтому Катя набрала полную грудь воздуха и медленно выдохнула.
"Не обязательно быть боцманом? Свежая мысль".

Плотный - за вчера - завтрак сменился написанием писем и передачей инструкций.
К Исааку отправлялся Хэмиш - выбивать или осколок, или столько, чтобы еврей пожалел, что не достал этот чёртов осколок. И Катя намеревалась лично проверить, настоящий ли он, потому что ощущение отсутствия мира подделать было невозможно. Нужны были гарантии, что если осколок окажется подделкой, с ними всё равно расплатились бы, так или иначе. Нарушенные сделки Катя терпеть не могла. Поэтому если Хэмиш готов пинать еврея до получения гарантий - пусть.
Затем - в поместье отправлялся Росс, с письмом, в котором Катя давала ему полные полномочия как своему представителю. Узнать, каково состояние поместья, добыть перстень-печатку, потому что управляющий его так и не прислал.
И планы на день тут же сократились до пленниц и Скай.
Катя довольно доела печёную форель, довольно же вздохнула и отправилась наверх, где в гостевой ждали три спасённые женщины.
"По крайней мере, я надеюсь, что они считают себя спасёнными".

Прежде чем открыть дверь, Катя вежливо постучала, создавая иллюзию приватности и свободы выбора, вежливо подождала, и только потом вошла. Бывших пленниц поселили в просторной сине-зелёной гостевой с безразмерной кроватью и большими створчатыми окнами. Всем трём женщинам Изабо выделила серые платья, подобные тем, что носили горничные, все три уже не спали, но этим сходство и ограничивалось. Китаянка спокойно обернулась от открытого окна, фигуристая южанка тихо зарычала на неё из угла, а немка, бледная фигуристая женщина с голубыми глазами и округлым простоватым лицом подняла голову от подноса с завтраком и уставилась восхищённо то ли на Катю, то ли на её платье - ещё одно доставшееся от Мэйси, синее, шитое по швам, рукавам и отрезам сплошным серебряным узором из цветов, листьев и плавных линий. Насколько Катя видела, еды на подносах убавилось явно слишком мало для трёх изголодавшихся женщин, но, возможно, это было к лучшему - привыкать к еде стоило постепенно.
А пока что она вошла, кивнула всем приветливо.
- Меня зовут леди Екатерина, я - хозяйка этого дома и причина, по которой вы находитесь здесь, а не на османской галере.
Она говорила не торопясь, разборчиво, смиряя желание гнать слова сплошным потоком, доставшееся, когда заимствовала язык. По Изабо получалось, что испанка только рычит, немка понимает английский хорошо, а вот китаянка - почти нет. Договорив, Катя взглянула на хрупкую женщину у окна, ища знака, что та понимает - или нет.
"Какие волосы!.."
- Мадям, - китаянка шагнула от окна, поклонилась. - Сипасиба, мадям. Айсинь Гёро Мудань - сипасиба!
"Понимает, и это - главное. Я поначалу так же говорила. Чудо, что даже так говорит".
Немка продолжила есть, южанка - рычать, и Катя мысленно вздохнула. Отбросила формальный голос. Кивнула на южанку, спросила негромко:
- А она? Что с ней?
- Мисся боисся, мадям. Осенна боисся. Шибко-шибко. Не мисся - злой гав-гав.
Катя помедлила, переводя. Знание английского языка очень плохо работало там, где слова искажались - побочный эффект ворожбы, хотя со временем всё должно было сгладиться. Но если она разобрала и поняла правильно, то стоило поскорее научиться искать смыслы за этим ломаным языком, потому что ответ попал, как по Кате, достаточно близко к цели. Прямой укол в сердце.
Она кивнула благодарно, и неторопливо шагнула ближе к испанке.
Та сидела, обхватив руками колени, но увидев, что человек идёт к ней, напружинилась, оскалилась. Не предупреждая даже - заверяя, что прыгнет. Катя, видя и понимая, тихо запела, без слов, создавая голосом дуги, то выше, то ниже, меняя ритм, не давая сосредоточиться и привыкнуть, сбивая, заставляя прислушиваться и слышать. Голос не гладил по волнистым каштановым волосам, он кружил вокруг, приковывал внимание, постепенно стихал, тёк медленнее - и рычание стихло вместе с ним. Вскоре женщина смотрела на неё спокойным, затуманенным взглядом, а после - поднялась, не отрывая взгляда. Только тогда Катя подошла ближе, кивнула вежливо.
- Миледи?
- No te entiendo, - ответила женщина. - No te entiendo. No te entiendo. No te entiendo. No te entiendo.
- "Не понимаю", моя миледи, - перевела Изабо.
- Спроси, как её зовут, - тихо попросила её Катя. - И понимает ли, где она?
Изабо послушно перевела, но ответ не изменился. No te entiendo.
И есть женщина отказывалась даже так, хотя Катя на это надеялась - надеялась, что нужды тела пробьются сквозь это непрестанное непонимание. Непонимание гранитное, железное, бьющееся в голове почти, хотя и совсем иначе, чем шёпот в горнице внутри Жасмин. Фраза, которая повторялась снова и снова, пока не осталось ничего, кроме этого непонимания, невозможности такого в мире. Катя кивнула сама себе, бросила краткой взгляд, проверить, чем заняты остальные. Немка - не удивительно - ела, и Катя вдруг поняла, что в случае этой женщины она вполне могла бы выбрать гарем, попадись не слишком жестокий хозяин. Что ж, придётся смириться. А вот вторая...
Китаянка смотрела на неё спокойно, рассудительно, но в глазах её Катя видела своё отражение. Эта женщина понимала, что она сделала. Может, не в деталях, но - главное. Ведунья, просто иная. Но это тоже ждало. Что ей было делать с испанкой? Катя не понимала её, не знала. Она попробовала бы пройти глубже, через отражения, увидеть, испытать - но как пробиться сквозь эту стену? Без подсказок, без знаний... даже пробившись, без подсказок и понимания она рисковала пропасть сама.
- Изабо, - заметила Катя, отворачиваясь от китаянки. - У Райна есть друг-испанец, дон Лопе.
- Да, моя миледи. Прикажете проводить его сюда из сада, моя миледи?
"Из сада? Из нашего сада?"
Только тут она заметила, что из открытого окна доносится лязг стали, что от Райна тянет азартом и удовольствием от пикировки. Выглянула - и залюбовалась картиной и движением. Сама она от такого была бесконечно далека, и объяснений Райна хватало только на то, чтобы угадывать отдельные кусочки, но в саду танцевали два мастера, и это завораживало. Она смотрела, балансируя на границе понимания - настоящего понимания, не беглого согласия - родства этого фехтования и её ворожбы. Ритм, движения как голос и голос как движения. Почти. Катя стояла, не столько глядя, сколько слушая звон и скрежет, улавливая звук шагов. Почти. Почти... но нет. Никак. Чего-то не хватало. Чего-то главного... ключа. Чего-то.
Раздалось шуршание платья, и китаянка встала рядом, тоже глядя на Райна с доном Лопе. Катя ничего не сказала, только подвинулась, чтобы той было удобнее смотреть.
Когда звон прекратился, она помедлила, дождалась, пока мужчины, разменяв, как она поняла, шнурок на царапину на ухе, скроются из вида, и только потом спросила негромко:
- Ты хотела бы вернуться к семье? Если нет - не гоню. Ты не пленница здесь, не рабыня. Гостья.
- Айсинь Гёро Мудань нет домой. Плёхо. Грязный Айсинь Гёро Мудань. Дом - на, на плеть. Голява - нет. Айсинь Гёро Мудань - позор.
- Тогда пока что твой дом будет здесь, если захочешь, Айсинь Гёро Мудань, - проговорила Катя так же спокойно, гадая, что же значит это имя и намереваясь когда-то скоро узнать. - Но мы ещё поговорим. А пока...
Услышав за дверью мягкие шаги, она повернулась к двери и сделала шаг от окна, встречая дома Лопе. Войдя, испанец сделал широкий шаг вперед, плавно, словно всё ещё фехтовал в саду и сейчас увидел перед собой нового противника. Его шляпа описала в воздухе безупречную дугу, едва не коснувшись перьями начищенных до блеска досок пола. Лопе склонился в глубоком, изысканном поклоне, в котором сквозило одновременно почтение придворного и ядовитая насмешка.
— Доброго и благословенного утра хозяйке сего уютного гнезда, — Лопе выпрямился, ослепительно улыбнувшись и прижав ладонь к сердцу. — Имею честь лично засвидетельствовать свое глубочайшее почтение вашей редкостной красоте, миледи. Дон Лопе де Агирре, к вашим услугам, — смиренный солдат его католического величества, бродячий шут с толедской сталью на бедре и, по чистой случайности, преданный друг одного невыносимого шотландца, который, слава всевышнему, сейчас не путается у нас под ногами со своим вечным ворчанием.
"Смиренный солдат, да уж".
Авантюрист, привыкший, что к его ногам равно падают пронзённые противники и сражённые дамы. И говорит, пряча одно под другим, под третьим. Катя оценила лёгкую, весёлую наглость, уверенность, готовность ввязаться во что угодно, и, пусть сражаться не собиралась, решила, что испанец ей нравится. И что в иное время она, может, и попикировалась бы - в этом сходилось изрядное количество катенек, - но сейчас для того было не время. Но всё же, ответить на это лениво-превосходственное подтрунивание хотелось. Даже не ответить, просто почувствовать, что может. Ну и дать это понять, конечно. Не так, конечно, не такими кругами, но всё же - не ради какого-то соперничества, а только для обоюдного удовольствия. Ну разве что чуть-чуть для соперничества. Капельку малую.
И она шагнула вперёд, улыбаясь так светло и чисто, что даже сама не поняла, обычной язвой получилась, или двойной.
- Дон Лопе! Рада наконец вас увидеть! Райн мне о вас рассказал всё-всё! - Помедлила миг краткий, достаточный для того, чтобы успеть задаться вопросом, что именно рассказал Райн, но не достаточный, чтобы найти верный ответ и ответить, имея дело со впервые увиденной женщиной. А дальше Катя смягчила и голос, и улыбку в искреннюю приязнь - свою и отражённую райнову, так, что и сама не поняла, чего там больше в глазах светилось. - Двери этого дома всегда открыты для вас, дон Лопе, и рада я буду считать вас в числе своих друзей, если дружбу примете. Сейчас же... увы, - Катя повела рукой, указывая на испанку, так и стоявшую в углу, и продолжила серьёзно и всерьёз: - Увы, пригласила вас для печального дела. Верно, вы слышали о ночном переполохе на османской галере? Так вышло, что кроме оснастки Гасан-ага, тварь бесорылая, потерял ещё и нескольких пленниц. Он потерял - мы нашли. И эта несчастная ваша соотечественница... мне нужна ваша помощь, дон Лопе. Нужно ваше понимание того, что не понимаю сама. Я хочу её спасти, если смогу, но для этого мне нужно её понять. Её - и вокруг неё. Вы поможете?

Она не знала, сколько из произошедшего поняла эта женщина, но подозревала, что достаточно. Слишком внимательно та смотрела.
- Нету. Нету спасать миссю. Мисся — нет спасать. Мисся житя как репка и помереть как репка.
- Нет, не спасла бы, - медленно повторила Катя, добавляя в голос образы, впечатления, раздумывая, нельзя ли сделать амулет, который будет переводить с языка на язык. Как то стёклышко, только голос. Хотя и этот небось истину вместо лжи передавать будет. Очень опасно. Но почему - репка? Круглая, твёрдая, сидит в земле и не шевелится, пока пираты не вытащили?.. - Её не спасти. Жила как репа - и умрёт как репа. Не понимаю, почему репа, но - глубоко ты смотришь, Айсинь Гёро Мудань. Скажи, это имя тройное - хочешь ты, чтобы так я тебя называла, или иначе? Что в этом - имя твоё, что - семьи?
- Мой Мудань. Цветок. Большой, — китаянка показала сначала руками, потом макнула палец в чернильницу и размашисто нарисовала на бумаге пион. — Мудань. Мой принц. Принц-женщин? Айсинь Гёро мой имя дед. И его дед. И его дед. И его дед. Мой манчьжугоу.
- Принцесса, - помогла Катя, скрывая изумление. Она понимала, что эта женщина стояла высоко, но чтобы настолько? - Ты - принцесса по имени Мудань, что означает, - она указала на рисунок, выведенный безупречно, - пион.
Изумления добавлял и разговор Райна с Уолсингемом где-то там, далеко. Эхо доносило такое, что Катя в какой-то момент одновременно восхищалась наглостью, радовалась и предвкушала и опасалась, потому что Райн был нагл безразмерно, Райн выговорил... брак. Свадьбу, обходя проблемы изящным полукругом с уколом. Но Уолсингем ответил Жасмин и таким поводком, что Катя не могла не задаться вопросом, стоит ли оно того поводка.
- А Айсинь Гёро, получается - имя рода, - Катя вздохнула, пытаясь представить этот путь до османской галеры - и не смогла. И спросить пока что не могла тоже. Не хотела. - Ещё одно спрошу: там, на галере... у тебя был амулет.
- Пи-онь, дя. Пи-онь. Принцесся. Нет амулет. Подаряк мать.
- Он остался на корабле? - Мягко спросила Катя. - Или в реке? Это - память?
- В корабль. Память, — Мудань коснулась рукой лба, затем груди, — здеся. Не бесь-па-ко-ся.
- Этому кораблю недолго осталось плавать, - не без злорадства заметила Катя. Эта восточная женщина не выдавала почти никаких реакций, как Изабо, но чувствовать она чувствовала, бесспорно. - Твой амулет будет покоиться в чистом море.
- Спа-сий-бо, — низко поклонилась Мудань. - Мой... моя... Пи-онь платить преданность. Новый жизнь и новый свободя — многа. Осенно многа.
Катя и сама с улыбкой склонила голову.
- Повторю: ты - моя гостья. Изабо, подбери ей, пожалуйста, подходящие платья. Шелк? Кажется, там я видела шелк. И, наверное, причёска? С такими волосами... Что-нибудь ещё? Мудань? Представляю, сколько у тебя вопросов.
- Мозня Пи-онь высивка? Нитка, иголка, тряпка из жопа гусеница? Гулять сад? Сад в розы, Пи-онь любить розы. Мозня с Пи-онь говоришь много? Пи-онь учиться говорить шибко-шибко.  Мозня Пи-онь простой книга? Для мелкий человек? Учиться говорить.
Катя вскинула брови под внезапным напором, и невольно улыбнулась снова. Не языку забавному - чувствам, которые прятались за спокойствием. Эта женщина, пережившая Катя даже не хотела представлять, что, после ночи сна, ничего не зная, не представляя будущего, вела себя... как ведьма. Там, внутри был свой стержень, выкованный не только внешними правилами. Свой. И забывать об этом не стоило.
- Вышивку - ох, конечно! Много её. Тряпка из, хм, жопы гусеницы - это шелк. Шелковая ткань. Не тряпка. Тряпка - это грязное, для работы. И книгу я найду. Кажется, на рынке была лавка книготорговца, и найти что-то для обучения не сложно. И ты можешь гулять, конечно, ты ведь не пленница. Не только в саду, если хочешь, но дальше - лучше с охраной. В городе опасно. Я и сама хожу с охраной... - потому что с этими скоттскими сатрапами было проще согласиться, чем спорить. Да и, по-честноку, сатрапы были правы. Исключая то, с кольчугой, конечно. - И... и я не против много говорить. Скажи, ты любишь горы?
- Гора, дя. Чжунхуа много красивый гора. Нэйманьлин - красивый. Горы Духа.
- Нэйманьлин... - скорее всего Катя произнесла это совершенно неправильно, но это не имело значения. Она хотела было предложить гостье сесть, но снова глянула на её волосы, доходившие, и правда, до пят, и поняла, что даже на высоком стуле это богатство будет лежать на полу, а в этом особняке с высокими стульями было плохо. Большую часть комнат занимали низкие мягкие пуфики. Она огляделась, но идеи в голову не приходили. Не стоя же плести вот это вот. Оставалась только кровать, и Катя, вздохнув, указала Мудань на край её, так, чтобы падавший за плечи чёрным плащ заструился по тяжёлому покрывалу.
- Давно я другой женщине волосы не плела, - заметила она задумчиво, сознательно не вспоминая эти последние разы и вспоминая только старое, давнее, с сестрой. И молодая женщина уселась без страха, даже, казалось, охотно. - Расскажи мне про Нэйманьлин, пока плету? А я тебе потом - про Урал. Тоже горы это, прозываемые Поясом Земным...
Она пропустила гладкие, шёлковые волосы Мудань между пальцами, восхищаясь мягкостью. Ей и самой нечего было стыдиться, и другие девки завидовали, но тут Катя признавала - равную встретила, а скорее и превосходящую, но так, что не завидовалось. Эти волосы струились как чёрная вода. Она разделила этот сверкающий плащ на пять равных частей и начала сплетать воедино. А Мудань заговорила - медленно, не торопясь, и на своём языке, который Катя... который ей не нужно было понимать. Она не умела именно так, но намерение и желание осознавала, чувствовала. Достаточно было открыться, вслушаться, не слушая, вглядеться, не глядя, впустить, и...

За окном из резного лакового дерева, инкрустированного перламутром, догорал весенний вечер. Солнце, огромное и багровое, точно спелая хурма, медленно тонуло в сизой дымке над крышами Запретного Города. Воздух, густой и неподвижный, пах благовонным дымом сандала, сырой землей после недавней грозы и горьковатым ароматом распускающихся пионов.
Мудань сидела на невысоком шелковом тюфяке, подобрав под себя полы тяжелого парчового халата. На ткани золотыми нитями были вышиты летящие журавли — так искусно, что при малейшем движении казалось, будто птицы взмахивают крыльями. Она не спеша опустила фарфоровую пиалу на низкий столик из черного дерева. Чай — драгоценный лунцзин — еще исходил тонкой струйкой пара, которая причудливо извивалась в полумраке покоев, словно крошечный призрачный дракон. Мудань поднялась. Длинные, широкие рукава ее платья зашуршали, словно сухая листва под порывом ветра. За полупрозрачной шелковой ширмой, расписанной тушью, глухо и монотонно запела флейта — то был придворный музыкант, ловивший каждый вздох госпожи.
Катя была здесь и везде, и ещё и снаружи, но снаружи спокойно плело косу Мудань, а здесь погружалось в спокойствие, в шёпот и струйку пара, в дым сандала и багровое солнце. Она была везде, она была в сцене, она была сценой.
— Посмотри, как прекрасно, — Мудань подошла к открытому проему террасы. Отсюда открывался вид на сад, где в сумерках зажигались первые бумажные фонарики, отбрасывая дрожащие янтарные блики на зеркальную гладь пруда. — Посмотри на этот водоем. Сейчас он спокоен. В нем отражаются звезды и верхушки плакучих ив. Но брось туда камень — и по воде пойдут круги, муть со дна поднимется, и гармония исчезнет.
Катя была снаружи. Катя стояла рядом с Мудань, Катя отражалась прудом, в который раз за разом бросали камни, бросали, и в первую очередь бросала она их сама в себя, пока не становилось слишком тяжело - но этот пруд был недвижим, и она была им тоже. Здесь не было места камням, только чистые отражения звёзд. Катю не удивляло, что она понимает Мудань. Не только потому, что в таком разговоре язык был не важен, просто удивление проходило стороной, было, но не трогало.
Мудань повернулась к Кате. Глаза её, темные, как омуты Янцзы, блеснули в полумраке.
— Ци — это дыхание самой Вселенной. Это сок, что течет по стеблям бамбука в грозу. Это ярость тигра, затаившегося в зарослях, и ледяное спокойствие гранитных утесов Сихотэ-Алиня на далеком севере. Она течет в каждом из нас по невидимым руслам, словно великие реки по телу нашей Срединной Империи Да Мин. А гун — это работа. Труд. Осознанное усилие.
Катя кивнула бы, если бы ей было, чем кивать, но она просто была, и кивать было нечем. Сила, связывающая всё, работа, нужная, чтобы его направить. Так она видела, так она знала, и открывалась старому знанию новыми словами, забывая про набросанные камни. Она была бамбуком, была тигром и гранитным утёсом, который никогда не видела, но который был хорошо ей знаком, потому что не всё ли связано?
Мудань плавно, почти невесомо подняла руки. Ее движения были лишены суеты, они казались продолжением вечернего ветерка, колыхавшего тяжелые портьеры. В этом не было боевой ярости, но ощущалась скрытая, смертоносная сила, подобная натянутой тетиве лука.
— Цигун — это искусство быть плотиной для этой реки. Искусство направлять ее поток. Когда мы правильно дышим, когда наши тела застывают в истинных формах, мы очищаем эти русла. Мы убираем камни гнилых мыслей и ил болезней. Мы заставляем кровь и дух двигаться в лад с пульсом земли. Тот, кто овладел этим, не подвластен времени. Его клинок бьет без промаха, его разум чист, как горный хрусталь, а тело не знает усталости.
Вопрос. Ответ. Мудань говорила о...
Снаружи, в темноте сада, резко и тоскливо вскрикнула ночная птица. Ветер донес слабый шелест бамбуковой рощи — шэ-шэ-шэ, словно шепот тысяч невидимых духов.
Мудань опустила руки, и тяжелая парча снова окутала ее фигуру. На ее бледной щеке отпечаталась длинная, колеблющаяся тень от ресниц — бумажный фонарь на веранде качнулся, потревоженный ночной бабочкой. Воздух в покоях сделался еще гуще; запах цветущих пионов теперь мешался со сладковатым, дурманящим ароматом жженого опиума и старого шелка, исходившим от ширм.
— Люди думают, будто они состоят лишь из мяса, костей и дурной крови, которую ваши лекари так любят выпускать при любой горячке. Какое невежество. Человек — это микрокосм. аВнутри нас текут те же реки и вздымаются те же горы, что и в Срединной Империи Да Мин. И в этой внутренней географии есть три великих озера. Мы называем их даньтянь — киноварные поля.
Катя спокойно ждала. Катя плела косу.
Мудань прижала ладонь к нижней части живота, чуть ниже пупка. Ее длинные, холеные пальцы, увенчанные серебряными наконечниками-фуцзяо для защиты ногтей, мягко погрузились в складки золотого шелка.
— Здесь, в самом низу, за костями таза, лежит Нижний Даньтянь. Корневой котел. Озеро Цзин. Это обитель грубой, первозданной силы, которую мы получаем от отца и матери при зачатии. Это ярость зверя, сила мышц, жар, что заставляет мужчину желать женщину, а воина — сжимать рукоять меча до белизны в суставах. Без этого котла человек — лишь увядший лист. Если Нижнее поле опустеет, тело истощится, поддастся гнили и холоду, а кости станут хрупкими, как сухой бамбук. Здесь цигун учит раздувать огонь.
За окном, в черной глубине императорского сада, глухо ухнула сова. Ей ответил едва слышный, мерный шаг стражников в железных чешуйчатых доспехах, обходивших дворец. Мудань перевела руку выше, прижав ладонь к центру груди, прямо против сердца.
— Выше, в грудной клетке, скрыто второе озеро — Средний Даньтянь. Обитель Дыхания и чувств. Озеро собственно Ци. Здесь бурлит то, что делает нас людьми: сострадание, гордость, гнев, верность долгу. Когда ты пугаешься, твое сердце бьется здесь, как пойманная птица. Когда ты любишь или ненавидишь, это поле закипает. Мастера цигун знают: если не усмирить Средний Даньтянь, если позволить чувствам метаться, точно дикие обезьяны по веткам, они сожгут всю жизненную силу. Этот котел должен быть чистым и спокойным, как горное озеро на рассвете.
Она подняла один палец и коснулась точки между бровей, там, где у храмовых статуй Будды сияет драгоценный камень.
— И наконец — Верхний Даньтянь. Внутри черепа, за твоими глазами. Озеро Шэнь — Божественный Дух. Это обитель чистой мысли, воли и предвидения. Безумцы и простолюдины живут лишь нижними котлами, они рабы еды и похоти. Но те, в чьих жилах течет кровь Сына Неба, и те, кто ищет истинного могущества, взращивают Верхнее поле. Когда энергия из нижних озер поднимается сюда, очищенная и преображенная, разум обретает зрение. Ты начинаешь видеть скрытое: ложь в глазах посла, яд в кубке с вином, или траекторию стрелы, еще не слетевшей с тетивы врага.
Мудань опустила руку.
— Три котла, Катя. Огонь внизу, вода в середине, чистый воздух вверху. Цигун — это алхимия. Мы берем грубое «семя» из нижнего озера, плавим его в огне дыхания, превращаем в чистую «ци» в груди и питаем ею «дух» в голове. Тот, кто соединит эти три озера в единый незамерзающий поток, победит старость.
Она снова потянулась к пиале, но чай полностью остыл, и на его темной поверхности застыло идеальное, неподвижное отражение полной луны.

Джек вздохнул. Сверкнул монеткой в левой руке, показывая нарисованный на ней кладбищенский крест.
- Чуть позже, Кат. Небольшое дело в особняке сэра Грейвса. Ты ведь меня видела, считай, отметился.
"Позже, значит - позже".
- Позже - значит, позже, - согласилась она вслух и вздохнула, глядя на остатки пирога, на бисквиты, на чай. - Спасибо, дорогая, но если я ещё что-то съем, Айша не свезёт. Нужно вернуться к полыни, пока она там сама от времени в пыль не превратилась.

Она поднялась и двинулась к аптеке. Вошла, прикрыла за собой дверь, отсекая грохот чего-то тяжёлого-деревянного и, кажется, тёжелого-чугунного, и, с улыбкой покачав головой, вернулась к делу. Когда она брала пест, озеро с плеском схлопнулось, заставив её покачнуться от того, как изменился мир, и Катя ощутила, насколько устала, ничего не делая. Насколько мокро платье на спине и груди. Прикрыла глаза, ожидая вала чувств подавленных - и не дождалась. Да, скворь по Анисе, жалость мешались с полынью, да, она твёрдо знала, что переведается с тем доктором, но всё это словно было уже прожито. Утонуло, ушло в отражения, и осталось с ней горчащей спокойной памятью.
И когда спустя несколько минут вошла невозмутимая, хоть и чуть раскрасневшаяся Скай, Катя в охотку, потому как соскучилась, толкла травы в ступе, напевая себе под нос старое, спокойное, о лугах бескрайних, солнцем залитых, о холмах высоких...
- Знаешь, милая, - заметила Скай, вытирая руки о передник и становясь к столу рядом, - я подарю тебе на свадьбу сковороду с ручкой. Нет ничего более полезного в хозяйстве, веришь ли.
- Помогло? - Так же спокойно спросила Катя, но потом улыбнулась шире, качая головой. - Ох, нет, едва ли, но всё легче становится, верно?
- Ручка сломалась, — невозмутимо просветила её Скай, - а жаль. Ушёл в окно. Ты уже решила, что наденешь на венчание?
- Ох, - только и ответила на внезапный вопрос Катя, которая ещё мало того, что ничего не решала, так формально ещё ничего и не знала. Просто - знала. - Нет. Совсем нет. Но, наверное, зелёное. Хотя, я всегда его надеваю. Тогда красное. Хотя, только если тёмное... или синее. Или серое? Или традиционное русийское? Но я ведь теперь баронесса. Формальное английское? Только если без корсетов. А ещё... Ох. Давай я просто, когда время выбирать придёт, у тебя спрошу?..
- Я бы посоветовала бирюзовое, милая. Знаешь, что-то с травяным мотивом, длинными и широкими рукавами, и на голове - незабудки. Ты будешь волшебна и я удивлюсь, если твой лэрд хоть раз отведет от тебя взгляд.
Скай улыбнулась, подсыпая в ступку Кате еще немного твердых стеблей полыни.
- У меня есть «Искусства любви» Овидия. Хочешь почитать? «Если ты роста малого, будь на коне... Из-за высокого роста своего не сидела верхом на Гекторе его Андромаха»...
Катя фыркнула, рассмеялась.
- Конечно, хочу. Как известно, русийские ведьмы прежде всего славятся отсутствием стыда. Поэтому скажу, не стыдясь, что самое интересное - это когда...
То, что со Скай легко говорить о любви - это Катя знала заранее. Но вот что под эти разговоры очень хорошо и быстро толкутся в ступе травы - это стало знанием новым. Она говорила, слушала, молчала и смеялась, стучала пестом, и сама не заметила, как прошли час, а потом и два. И не заметила бы, не стукни в дверь Джейми с новостью, что на дворе уже смеркается, и не желает ли миледи домой?
Миледи Китти только вздохнула, но - сожалеюще кивнула, обнимая Скай на прощание.

По дороге домой, славной замечательным отсутствием бандитов ипохитителей, она размышляла о том, что и правда, время, оказывается, можно найти. И что можно не бежать, не всегда. И что надо будет поговорить с Мудань о притираниях. И за этим всем парило радостное предвкушение, как она покажет Райну это озеро в себе. Осталось только придумать, что в нём делать, кроме как чувствовать. И как в нём не выматываться так, что снова хотелось есть.

Почти в воротах уже их догнал запыленный Росс. По лицу его Катя сразу поняла, что новости получаются разные, и не ошиблась. Но и не расстроилась тоже, по двум причинам. Во-первых, исключительно хороших вестей из поместья она и не ждала. Живой, целый вернулся - уже хорошо, а остальное - решится так или иначе. Во-вторых же... она не шла по озеру, но озеро это осталось в ней, вокруг, и чувствовалось это странно, словно внутри открылось что-то доселе невиданное, непознанное, и возможно непознаваемое. Осталось, и ждало спокойно, и от этого Кате тоже было спокойнее за компанию, одним воспоминанием, чувством этим.
Поэтому, когда Росс пристроил такого же пыльного, уставшего коня рядом рядом, она даже не торопилась спрашивать о делах. Поприветствовала, спросила о дороге... и уже на этом невинном вопросе получила полный отчёт о поездке, потому что с дороги проблемы как раз и начались.
— Тварей там, леди Китти, хоть жопой жуй, - говорил Росс. - По дороге только и делал, что то коня погонял, то этих... лесавок шугал. Поговорил по пути с парой михаилитов, поработать согласились, счёт пришлют. Земля хорошая, жирная, только и сеять. На общинных землях полный порядок, репа с мой кулак. На господских — бурьян в мой же рост. Управляющий — ворюга, его за шкварник вывез к тварям. Вот печати и перстень. Бумаги в беспорядке, везти не стал, чтоб не сожрали вместе с ними. Выпасы — овец на две, а то и три тысячи, трава сочная, зеленая. Сам бы жрал. Дом хороший, два этажа, большой, человек на шестьдесят. Пыльно разве что, да мебели мало. Конюшня на сорок лошадей, кузня своя, мельница, рыбный пруд с карпами и сомами.
В сумме вести получались скорее хорошими. Принимая печати и перстень, Катя на всякий случай уточнила, жив ли управляющий, получила ответ, что, дескать, а чего с ним будет, раньше-то не сожрали, и сейчас побрезгуют, и кивнула.
Наверняка управляющий воровал не один, кто-то его да покрывал, но это - так, пустое. Надо будет - Катя доберётся до последнего корешка, но для начала достаточно было выставить управляющего - не к тварям, а просто. Прочее же... большое поместье, выпасы - шерсть! - дом, в котором хватит места всем!.. По полям можно пройти палом, а потом, на следующий год, засеять. Сейчас было уже поздно, хотя Катя слышала краем уха, как Басмановы говорили что-то про картофель, которые задорого продавали испанцы... Но главное - это всё нужно было увидеть своими глазами. Лично выпнуть управляющего, показаться остальным, поговорить с михаилитами. Войти в права.
Перстень из старого, тёмного серебра, с печаткой на гранате. Её перстень, её печать, её девиз. Стропило на щите между трёмя кустами боярышника. Трижды долголетие и преодоление. Мудрость и постоянство. Щит серебряный, чистота и правда, невинность. Не ведьме бы такое, не полностью, но всё же - её теперь. Осталось где-то найти мудрость и постоянство. Разве что постоянство - верность себе, какая есть? Но вот невинность... И девиз, буквы витые. Fideli tut amerces. Награда найдёт верных. Или преданных. Что ж. Для этой жизни - Катя готова была носить эти слова. И впервые она почувствовала это своё нежданное баронство если не сполна, то ощущая его почти материально, почти как перстень на пальце, как вес печатей в руке. И с этим странным новым ощущением тоже теперь предстояло жить.  Хорошая политическая шутка от Уолсингема, но ох какая странная получалась она, и Катя неожиданно начала подозревать, что подшутил сэр Френсис над всеми разом.

Когда они въезжали в ворота, в отдалении, с тёмного неба, глухо зарокотало. День простоял духотой летней, и теперь небеса решили, наконец, смыть пыль. Слезая с Айши, Катя порадовалась тому, что добралась до дома вовремя и не успела вымокнуть - и тут услышала тихое пение на чужом языке. Она не понимала слов, но после слияния душ хватало просто голоса, тонких изменений в нём, чувства. Катя медленно подошла, стараясь не нарушать гармонию звука шелестом травы, но поняла, что в стараниях нет нужды - песня облекала другие звуки, обтекала их, как река.
Мудань пела о птице певчей, что тоскует над цветком, и Катя слушала сердцем - а ещё неподалёку стоял и слушал Кейр. 
Райн подошёл, обнимая, и Катя охотно обнялась, прижалась спиной к груди, положила руки на его.
- Нам письма со двора. Обоим.
- О чём? - Негромко спросила Катя, чувствуя, как падают первые капли. Скоро должно было полить всерьёз, если эти хмурые густые тучи, набухшие водой, не врали, но уходить домой пока не хотелось. И песня пока была с ней согласна. - А я видела Джека. Узнала про Анису. Он позже отметится. Скажи, ты будешь против, если в Бермондси станет одним доктором меньше?
- Твоё не читал. Меня на аудиенцию приглашают. Велят явиться в штанах, - Райн усмехнулся. - Почему я должен быть против?
- Это был не вопрос, а вежливое уведомление о намерениях, - мягко заметила Катя, противореча сама себе и ничуть по этому не страдая. - Потому что Джек... Джек не убил, он проявил милосердие. Её пытали. Как я поняла, ради науки. А что, если пойти на аудиенцию без штанов, пол разверзнется и ты упадёшь к крокодилам?
- Вгоню в краску королеву своими коленями. Еще требуют, чтобы не смел перечить министрам её двора. Столько невыполнимых требований на одного меня... Даже интересно, выдвинули ли такие же к тебе.
- Мне даже ругаться не получится, - вздохнула Катя. - Сама ведь об аудиенции просила, - помолчала, слушая, как песня сливается с шелестом листвы под начинающимся дождём. - Я по тебе скучала.
Райн встряхнулся, капли воды взлетели вверх, навстречу дождю, рассекая его, создавая множество других капель. Под этот водяной навес дождь уже не проникал.
- А я нет, - поцелуй, для которого Катя охотно повернула голову, говорил об обратном. - Некогда было. Сначала просил твоей руки у королевы, потом кольца покупал. Потом прятал мешок с деньгами под кровать.
- Моей руки у?.. - Катя приостановилась, пережидая долгий, гулкий раскат, встряхнувший, казалось, всю улицу. Потом моргнула, решив, что неправильно расслышала за дождём. - Какой ещё мешок с деньгами?
- Обычный такой, в каком репу возят, - с удовольствием пояснил Райн. - Фунтов шестьсот по весу. Как полбыка, знаешь ли. Я думаю, тысяч сорок-сорок две за раз. Хэмиш от Исаака приволок. Говорит, обсидиан закончился и нового привоза не будет.
Катя никогда не видела столько денег. Только цифры в книгах по обороту, которые, конечно, складывались порой во что-то крупное, но то - оборот, который съедался расходами, налогами и подарками. Сорок тысяч были суммой настолько нереальной, настолько странно было осознавать, что под её кроватью лежит мешок из-под репы, набитый золотом, что Катя решила, что пока не хочет это осознавать. Утопила в озере.
- Что ж, получается, в сделке с капитаном "Козочки" мы, всё же, не прогадали, - спокойно и рассудительно заметила она, слушая, как переливается голос Мудань, обтекая раскаты, встраивая в себя дождь. Продолжила так же мягко. - Так а что там с королевой? Я ведь и так твоя.
Райн в ответ вздохнул. Крепче прижал к себе.
- Но не перед богами и людьми. Я не хотел бы обнаружить себя помолвленным с очередной девицей из соседского клана. Поэтому просил ходатайствовать Уолсингема перед королевой, она ведь твой опекун, баронесса в своём праве. Или поторопился?
- Нет, - Катя потёрлась макушкой о его грудь. - Не поторопился. Хорошо. Надо бы и правда посмотреть, что там в письме. О, а ещё я взяла у Скай почитать "Истории любви" Овидия.
- Чтоб оставаться с тобой, должна твоя женщина помнить, что от ее красоты стал ты совсем без ума. Если в тирийском она - похвали тирийское платье, в косском ли выйдет к тебе - косское тоже к лицу; ежели в золоте вся, то сама она золота краше, если закутана в шерсть - молви: «Чудесная шерсть!» если предстанет в рубашке одной - вскричи: «Я пылаю!» И осторожно добавь: «А не простудишься ты?» — с чувством продекламировал Райн. — К слову, ты не простудишься? Не хочешь поближе посмотреть травник, который ждет тебя в опочивальне?
- А что полагается говорить, если и без рубашки? - Спросила Катя. - И, к слову, я сегодня в шёлке. А травник - хочу, конечно. Пойдём?
- Боюсь, Овидий в таких случаях строго предписывает ничего не говорить и "Все, что делаешь ты, делаешь ты для нее. Пусть насладится она ролью большой госпожи!" Пойдём, душа моя.
Большая госпожа пошла охотно, оставляя сад песне и грозе, золотым линиям мира. До травника добралась не сразу, а письмо осталось ждать момента удачнее, как и мешок золота. Только бархотку Катя примерила сразу - да так и оставила. Пришлось только согнать с кровати застывшего в мучительных раздумьях Ро, который никак не мог понять, как вытащить тяжеленный мешок с деньгами из-под кровати, и что с ним потом делать, потому что в клетку затащить точно не получится. А потом был Овидий.

И только совсем потом, когда уже сгустилась ночь, Катя, даже не думая одеваться, в одной бархотке с обсидианом сломала печать на королевском письме. Церемонимейстерском. Сломала, развернула, вчиталась.

Из канцелярии Лорда-церемониймейстера Королевского двора
Её милости баронессе, леди Екатерине Торнтон
Миледи,
Настоящим уведомляю Вас, что Её Пресветлое Величество Елизавета, Божьей милостью Королева Англии, Франции и Ирландии, Защитница веры, благосклонно соизволила выслушать Ваше прошение об аудиенции. Вам надлежит явиться в королевский дворец в пятницу, 5 июня сего 1559 года, ровно к 12 часам полдня.
Дабы Ваше присутствие пред очами молодой Королевы не омрачилось досадным нарушением придворного этикета, мне поручено дать Вам строжайшие наставления касательно Вашего платья, подарка и манеры держать себя.
Для столь высокого визита Вам предписано явиться в строгом, но величественном наряде бургундского фасона, подчеркивающем Ваше благородство, но не дерзающем затмить величие государыни. Основное платье из плотного шелка или парчи благородного серо-стального оттенка. Юбка должна быть украшена строгим геометрическим орнаментом из треугольников, символизирующим порядок и триединство. Жесткий корсаж с треугольной золотой вставкой, расшитой веерными узорами. Рукава — составные, из желтого шелка, с пышными, выглядывающими из-под них буфами из тончайшего белого кружева и полотна. Скромная нить жемчуга с лаконичной темной подвеской на шее. На пальцы наденьте не более двух-трех перстней с благородными камнями. Волосы должны быть убраны назад и увенчаны легким полукруглым жемчужным трессом, открывающим лоб. Строжайше запрещено использовать в одежде или украшениях чистый пурпурный цвет, а также избыток алых роз, дабы не вызывать неуместных политических ассоциаций.
Помните, что Королева взошла на трон лишь недавно, в ноябре минувшего года, и обстановка при дворе требует чрезвычайной чуткости. Ни слова о покойной сестре,  ни в коем случае не упоминайте королеву Марию, католическую веру, испанские союзы или былые религиозные распри. Держите спину прямой, но голову — склоненной. Не начинайте говорить первой, пока к Вам не обратятся. Упаси Вас Господь спрашивать королеву о возможном замужестве или престолонаследии — этот вопрос сейчас вызывает у неё крайнее раздражение.
Во время беседы направьте Ваши речи исключительно на служение короне. Вам дозволено спрашивать исключительно о здравии Её Величества и о том, какими трудами Ваша семья может поспособствовать процветанию и защите английских рубежей в эти неспокойные дни.
Явка на аудиенцию без дара — знак непочтения. Поскольку Её Величество питает великую страсть к наукам, изящным искусствам и роскоши, лучшим подарком от Вас станет пара тончайших шелковых чулок испанской работы либо редкая книга стихов или теологических трудов на латыни, облаченная в переплет из чистого бархата с золотым тиснением. Передайте дар пажу у дверей приемного покоя перед Вашим входом.
Прибудьте во дворец за час до полудня для прохождения досмотра у стражи. Молю Бога, чтобы Ваша встреча прошла успешно.
Остаюсь Вашим покорным слугой,
Уильям Говард, Лорд-церемониймейстер и Лорд-камергер двора Её Величества.

- У нас будет очень содержательная беседа, - заметила Катя Райну, читавшему письмо вместе с ней. - Для остальных тем, видимо, я считаюсь слишком дикой.
- Зато теперь ты знаешь, как благодарить королеву, если она удостоит тебя чести и велит казнить, - сонно согласился Райн. - И вообще, радуйся, что штаны не обязали надевать. А ведь могли!
- Ты шутишь? - Поинтересовалась Катя, тыкая в письмо. - Вот, "Жесткий корсаж с треугольной золотой вставкой". Ты представляешь меня в жёстком корсаже? Хоть корсет не потребовали. Наверное, решили, что все дамы и так их носят. Я бы предпочла штаны. Строгие, бургундские. Расшитые этим... веерными узорами. Ох. Завтра. Одна ночь и утро, чтобы найти это всё - и подарок. Где Изабо? Мне нужна Изабо.
Она откинулась на подушки, бросила бумагу на столик и застонала.
- Думала уж, не придётся одеваться, но - придётся. Думаешь, эти письма - про твоё прошение, оба? Странно просто. Если королеву раздражают вопросы о замужествах...
- Главное, делай кислую мину. Приличные англичанки не должны радоваться браку с диким скоттом. А в жёстком корсаже я тебя очень даже представляю. Лучше, конечно, без него представляется. Насмотренность есть.
Райн бережно укрыл ее одеялом и угнездился рядом, разом обрывая намерение одеваться и бежать к Изабо.
- И вопросы замужества раздражают, только когда касаются её собственного брака. А вот чужие браки она очень любит устраивать. Девки наперебой стремятся во фрейлины, чтоб замуж выдали.
- Так я ведь не англичанка, - возразила Катя, широко зевая. - Я - дикая русинка, которая стала шуткой... то есть, баронессой во имя шутки. А, одно и тоже. Fideli tut amerces...
- Всё равно не слишком радуйся, на всякий случай. Спи, дикая шутка. Завтра будет длинный и сложный день.
Катя кивнула согласно, прижалась плотнее, угреваясь в тепле. И уснула, словно нырнула в озеро с чистой бесконечной водой.

Следующие два часа Катя провела в озере. На озере. Бродила по нему, слушала птиц, смотрела на облака, пока тело послушно двигалось под "А теперь поднимите руки, моя миледи. Выдохните, моя миледи. Улыбнитесь, моя миледи. Нет, моя миледи, диктовать письма нельзя, не шевелите губами, моя миледи".
В зеркало она посмотрела уже после, один раз, но долго. Отражение спокойно и рассудительно смотрело в ответ огромными зелёными глазами в окружении чернющих длинных ресниц, под разлётом бровей. Завитые локоны опускались на плечи, падали за спину иссиня-чёрной волной, и поверх мерцал загадочно жемчуг - живой, матовый. Кружева, нашитые на жёлтый шёлк лифа и рукавов струились белыми листьями, и оттеняли это всё тёмно-серые, отливающие зеленью вставки. Светились тусклым серебром и каменьями перстни на пальцах, чернела на горле обсидиановая бархатка, деля Катю надвое.
Она смотрела и понимала, что верно, жёсткий корсаж был неудобен, верно, жёсткая широкая юбка была неудобна тоже - но это неудобство тонуло в озере, и Катя смотрела в отражение, в себя, понимая, что это тоже - она.
И она отвернулась от зеркала, принимая себя, как есть.
И, конечно, взгляд Райна, когда он увидел её на лестнице, этому принятию вовсе не мешал, вовсе даже наоборот, пусть слово "сногсшибательно" едва ли входило в советы Овидия.

- Властью Короны и по закону королевства, лорд Ранульф Бойд, вы объявляетесь пленником Её Величества.
Приём начинался не вполне так, как Кате думалось, но она приняла и это. Озеро принимало всё, и она спокойно смотрела, как Райна заковывают в кандалы и уводят - в малую приёмную? Даже улыбалась слегка - выражая тонко сожаление о несовершенстве мира.
Распорядитель - серьёзный мужчина, у кого груз правил преждевременно прочертил резкие складки от носа и заставил волосы отступить с высокого лба, - подошёл к ней, даже не глянув на стражу.
- Миледи баронесса, будь любезны проверить, всё ли в порядке в одежде и прическе. Сейчас Её Величество вас пригласят.
- Изабо, - с приятной улыбкой ответила Катя, и камеристка скользнула к плечу, ничего не проверяя, потому что её руки творили идеал сразу, и никакая поездка в экипаже не могла это испортить.
Скользнула - и шепнула на ухо:
- Ничего не бойтесь, моя миледи.
Катя не стала даже кивать - она не боялась. Кто бы ни написал эту пьесу, Уолсингем или сама королева, всё уже было решено, и ей оставалось только играть выделенную роль. Плыть, обтекая препятствия. Мир вокруг дрожал золотом, и казалось, что и распорядитель, и стража, и спокойные ретейнеры двигаются медленно, словно в глубинах озера, по водам которого она шла.
Двери тоже открывались медленно, и Катя, оставив сопровождение в зале ожидания, спокойно, с приятной улыбкой проплыла в них с прямой спиной, скромно опустив взгляд - для этого уже не требовалась кика, настоящая или метафорическая. Быстрый взгляд по сторонам из-под непривычно густых ресниц заметил бы Райн, но едва ли кто-то ещё здесь. Райн - и дон Лопе, стоявший за спиной испанского посла. Уолсингем. Незнакомый мужчина в тартане знакомых цветов - дядя? Отец? - с непроницаемым лицом опытного политика.
Стайки фрейлин - и Катя за краткий миг уловила больше, чем за визиты к Уолсингему. Незримые линии, соединяющие женщин - и порой мужчин - в группы, плывущую динамику, малые свидетельства - позы, дыхание, дрожь ресниц на взглядах, затихающие или наоборот, кипящие сердца под корсетами и корсажами. Увидела, как эти платья мешают течению силы, как расползается она, создавая запруды.
Послы со свитами. Министры.
Краткий миг. Катя плыла по залу, принимала всё и складывала в ящички. Дошла до линии, за которой золото густело угрозой, остановилась на ней, коснувшись невидимым под платьем носком туфельки и плавно, едва прошуршав жёстким кругом юбки, опустилась в реверансе, так, словно сидела колу - но так, словно кол этот был силой земной, идущей через неё, от бёдер к животу, к сердцу, поднимался дыханием к голове. Задержалась внизу долго, даже не думая о том, как удержать равновесие - просто держа. Невозможность утонула в озере вместе со всем остальным.
Выпрямилась в королевское молчание, в дыхание разное, и встала, опустив взгляд, улыбки не меняя. Королева молчала, и Катя стояла, ожидая не терпеливо, а - просто. Эта реплика принадлежала не ей, как камни в реке не принадлежали воде. Она стояла, понимая, что королеве очень нравится эта сцена, поднимается от неё сила, заполняет сердце и голову радостью и гордостью творца - и принимая это удовольствие. Она не знала, сколько прошло времени, когда королева заговорила:
- Приветствую тебя, дражайшее мое дитя! Приблизься и не бойся поднять взор на свою Королеву. Нынешний год благословлен Господом, ибо корона Англии наконец покоится на нашей голове, а верные люди занимают свое истинное место при дворе. Твое присутствие здесь — великая отрада для нашего сердца среди сотен государственных забот. Мы помним каждый твой шаг и твою преданность в те темные дни, когда судьба наша висела на волоске. Именно поэтому наше первое королевское решение о даровании титула баронессы Торнтон принесло нам столько чистой, искренней радости. Ты заслужила этот почет своим острым умом, верностью и благородством. Торнтон отныне твой по праву, и никто в этом королевстве не посмеет оспорить волю Елизаветы. Расскажи же нам, леди Екатерина, как поживают твои новые земли? Все ли благополучно в твоем поместье?
Рассудительно понимая, что фрейлинам, судя по налитому звериному потребуется выпуск желчи через проколы нужных точек, Катя проплыла вперёд, куда дозволяло яркое довольство королевы. Остановилась носком туфельки на линии. Ещё один реверанс, без сожаления, что Жасмин его не увидит, - и Катя с мягкой улыбкой подняла взгляд на Елизавету. Просто женщина, в королевском лиловом, с так идущими ей английскими львами, с идущим ей хитрым, но и светлым довольством. Королева, верящая в свой путь, имеющая свой путь. И сердце её полнилось страной.
Она снова склонила голову.
- Fideli tut amerces, ваше величество, - не меняя улыбки, - Земли под благословенной рукой королевы не могут быть неблагополучны. А если так и случается, то это наше дело - привести земли к монаршему идеалу. Ведь разве королевское видение, любовь к стране и людям её - не идеал? Земля отвечает за любовь - любовью.
Елизавета просияла улыбкой, не разжимая губ, и величаво повела рукой, приглашая подойти.
- Прекрасные речи, дитя мое! Твой ум сияет так же ярко, как и твоя преданность. Fideli tut amerces - истинно так, верность всегда находит свою награду под нашим крылом. Ты тонко чувствуешь саму суть короны. Присядь же здесь, на эту шелковую подушку у ступеней нашего трона. Твое место - подле нас. Ты права, земля отвечает любовью на заботу. Однако, как бы ни был остр твой разум, управление обширными угодьями Торнтона - тяжкое бремя для хрупких плеч. Рано или поздно этим землям все же потребуется твердая мужская рука. Но не бойся, мы сами подберем для тебя партию, достойную твоего блеска, когда придет время. А пока побудь с нами. Нам предстоит решить одно спешное и мрачное шотландское дело, и мы желаем, чтобы ты осталась и послушала. Стража! Введите шотландского пленника!
Катя подошла, опустилась на подушку, расправив шуршащие юбки так, словно только этим и занималась всю жизнь. Волнение кануло в воду без плеска, не оставив кругов. Села удобно, держа спину прямой, подобрав ноги так, чтобы легко было встать в одно слитное движение, без суеты. Глянула на то, как ци во фрейлинах, одобрявших королевскую милость и платье новой любимицы хорошо слышным шёпотом, потихоньку плывёт чёрно-зелёными прожилками.
Райна ввели - не слишком любезно, как с лёгкой печалью заметила Катя, - и с капитанским "На колени, скотт!" бросили к ступеням трона. Лицо старшего Бойда приняло совершенно отеческое выражение, но его ци налилось алым, поднимаясь от живота к сердцу. Королева задумчиво молчала, для удовольствие, а Катя просто сидела на шелковой подушке и ждала.
- Мы долго размышляли о беспокойстве на наших северных рубежах, - голос королевы разнесся по залу, чистый, высокий и острый, как тонкий лед. - Кровь, что проливается в стычках между нашими подданными, вопиет к миру. Признаться, сначала чаша весов качнулась не в пользу этого шотландского лэрда. За его преступления против нас, мы хотели велеть отрубить ему голову. Но мир будет дан и Властью, данной Нам Богом, Мы повелеваем тебе, лорд Ранульф Бойд, взять в жены леди Екатерину, баронессу Торнтон. Этот союз скрепит договоренности и положит конец распрям на границах.
Принимая, что безумная затея всё-таки удалась, Катя приняла приличествующее случаю слегка скорбное, но смиренное перед волей королевской выражение - от платья и от того, что пока не очень представляла, как в этом несовершенном мире гарантировать отсутствие стычек на границе. Этому тоже предстояло отправиться в ящичек для дальнейшего рассмотрения. А вот улыбка Райна чуть не выбросила её из озера в этот зал, чуть не заставила радостно, ярко, как девчонку неразумную просиять в ответ. Но - чуть.
- О, Ваше Пресветлое Величество, - Райн звякнул кандалами, демонстративно потирая затекшие запястья, насколько позволяла длина цепи. - Должен признаться, ваши южные методы ведения сватовства бьют наповал. В наших диких краях принято сперва подарить даме букет чертополоха, пообещать прирезать ради неё соседа и хотя бы пару раз сплясать на пиру, прежде чем тащить к алтарю. А вы сразу переходите к самому сладкому - к железу и королевскому указу. Какая утонченная экономия времени! Но скажите, чисто из шотландского любопытства: если я соглашусь на эту священную казнь... то есть, я хотел сказать, брак, кандалы снимут до первой брачной ночи, или ваша английская деликатность требует, чтобы я звенел цепями в такт супружескому долгу? Боюсь, леди Екатерина может счесть этот аккомпанемент излишне навязчивым, даже для варвара вроде меня.
Катя позволила улыбке стать толику печальнее - ровно на столько же, насколько вспыхнуло королевское сердце. Зал возмущённо шептался, но решал здесь не он, не зрители. Только автор пьесы. А королева, помедлив - рассмеялась, искренне, сердцем и умом, и зал тут же рассмеялся вместе с ней, с удивительной достоверностью меняя настроение в такс повелительнице. Не считая Кати, потому что ей смеяться не полагалось по роли. Она просто отметила, что ту просьбу Уолсингему Елизавета, верно, сочла подарком судьбы сразу по нескольким причинам.
- Клянусь Богом, этот дикарь забавен, - отсмеявшись, произнесла Елизавета, облокотившись на резной подлокотник трона и скрестив длинные, унизанные перстнями пальцы. Не беспокойтесь, милорд. Англия умеет быть великодушной к своим новым сыновьям. Цепи с вас снимут. Но лишь тогда, когда святой отец закроет за вами двери капеллы.
"Значит, и правда всё решено - и решится прямо здесь и сейчас. Не просто единство, но единство и пред людьми и законом".
А королева уже поворачивалась к старшему Бойду, и Катя, наконец, смогла соединить лицо с именем.
— Лорд Роберт, — голос Елизаветы мгновенно утратил веселость, обретя стальную, непреклонную тональность истинной государыни, говорившей за землю свою. — Мы желаем знать ваше мнение. Как посол шотландской короны и как глава клана этого... строптивого лэрда, согласны ли вы с тем, что данный союз принесет благословенный мир нашим иссеченным мечами рубежам?
Лорд Роберт, неторопливо выйдя вперёд, медлил, и заговорил только на самой границе, за которой королевское удовольствие готово уже было поменять цвет. Заговорил мягко, но внутри его пульсировало такое, что Катя спокойно и рассудительно задумалась о том, не станет ли вдовой сразу после капеллы. Или ещё в процессе. Или даже до. Приняла, что ей любимицей семьи не стать просто за компанию, не считая прочего - и скрыла это понимание в водах озёрных. Сидела и смотрела. Слушала.
- Шотландия всегда стремилась к миру, Ваше Пресветлое Величество. И если для спокойствия наших границ требуется, чтобы мой племянник связал себя столь... благородными узами, я не смею противиться вашей монаршей воле. Мой клан благословляет этот брак.
- Превосходно, — Елизавета удовлетворенно кивнула, резко поднялась с трона, и Катя поднялась с ней, выпрямилась. - Нам не к чему медлить. Государственные дела не терпят отлагательств, а Мы, признаться, чрезвычайно любим свадьбы и ни за что на свете не упустим возможности присутствовать на этой лично. Леди Екатерина, баронесса Торнтон — возлюбленная дочь нашей Короны, её благополучие - Наша личная забота. Капитан!

И в миг, когда ноги коснулись не земли, а уже пола за порогом, она поняла, что тревожилась зря. Дом не рухнул от того, что не было времени на подготовку, что нечем было ей отдаривать подарки, что венчание вышло спешным и неустроенным, что не удалось на него посмотреть друзьям и порадоваться там. По большей части людям было всё равно, они просто радовались поводу порадоваться, а друзья - радовались и понимали.
А раз так, разве не обещала она, что её собственное счастье королевской милости, форме её, не отнять? Даже без озера Катя ступила на пол спокойно, с улыбкой. Поклонилась с крыльца по обычаю, благодаря за слова добрые, обещая день свободный праздничный к подаркам обычным.
Успела кивнуть кухаркам на вопрос, подавать ли праздничный ужин - без Изабо никто не мог решить, нужно ли. Катя толком даже не думала - если это был день её венчания, то должен быть и ужин. Особенно когда к нему уже приготовились. Она с удовольствием его поднадкусывает, пусть и успела поесть в Ламбете.
С тихой радостью приняла подушку, вышитую красивыми яркими утками от Мудань - когда эта невозможная женщина успела её вышить?! А потом её закружила Скай, обернула в обрез ткани, переливающейся глубокой бирюзой - идеально для платья, которое подчеркнуло бы и глаза зелёные, и волосы чёрные.
Мелькнула Изабо, передавая Райну какую-то шкатулку - откуда, если камеристка всё время была с ними? - и вскоре на руке Кати защёлкнулся ещё один браслет, парный райнову. Защёлкнулся - и пришёлся строго по запястью, как влитой, словно неведомый кузнец снимал мерку. Уже позже, в их общей спальне, Катя обнаружит, что браслет не снимается, и только пожмёт плечами. Неизменность хорошо подходила, и строгая магия, которой сквозило серебро, одновременно далёкая и близкая, не ощущалась злой. От родителей Райна. Конечно, браслет этот, в свою очередь, не подходил ко всем платьям, но достаточно было просто сделать вид, что он подходит. И по письму Райну от отца получалось, что там, в часовне ей не почудилось. И что её такую - всё-таки и правда приняли, потому что та, в часовне - видела всё, и Катя ничего не скрывала.
Леди Екатерина Бойд, баронесса Торнтон, графиня Портенкросс и Маршаль. Это длинное имя, длиннее самой Кати и уж точно больше неё, ощутилось только на ужине. Неделя прогремела странностями, занесла высоко, и как бы не пришлось больно падать, но пока что Катя об падениях не думала. Ела с удовольствием салат с каперсами, изюмом, миндалём, фиалками и прочим, пила густой ароматный бульон на ягнятине, ломала свадебный медвяный пряник, запивая квасом, отъедала кусочки фаршированного ягнёнка, плотные мясистые ломтики солёной белуги. Повара постарались угодить, как могли - создав смесь русийской, английской и шотландской кухонь.
Это был ужин для своих, не считая спустившуюся - чистую, умытую, тихую Жасмин в сером платье, - и единственной странностью здесь был Джек, явившийся на ужин с корзиной ландышей и туеском вкуснющих вишен. Братец выглядел и пах так, словно бегал по крышам, более того, так, словно мог это делать - и Катя плохо понимала, что именно сделала с ним Скай. По её представлению после этого утра, Джеку не стоило бы подниматься с постели ещё два-три дня. Сама она, верно, смогла бы вот так восстановить его здоровье тоже, но отлёживалась бы после этого сама, а Скай вот она - ничуть не устала, сидит, улыбается, радуется и грустит... и помочь ей Катя ничем не могла. И, наверное, не должна была - их с Джеком жизнь, им решать. Хотя, вообще, она считала нудение над ухом сестринской привилегией... и сегодняшнее утро, как по Кате, служило прямым подтверждением, что упрямое нежелание отслеживаться, когда в беде - куда больше мешает ей и Скай, чем тем, кто желает выслеживать неуловимого Ловца снов. Но этот ужин был для неё и Райна, который абсолютно героически пытался не заснуть, сидя рядом. Мужа. Своего мужа, рядом со своей женой.
А потом была горница, и была постель по правилам святого ордена, в который с удовольствием верили по крайней мере они двое. А поменяло что-то венчание в эту ночь, или не поменяло ничего - кто же скажет?

"Государыня Екатерина Степановна!

Дело имею до тебя тайное и спешное. О таком на бумаге писать не гоже. Речи наши пользу великую принесут и казне царевой, и промыслу твоему купеческому. Рад буду прибыть в дом твой лондонский, в сей день и час сама укажешь. Ответ свой вороти с верным слугой моим, что лист сей принес. Руку приложил Федор Басманов. В лето 7067, месяца иулия."

Писано было по-русски, хорошо знакомой рукой младшего Басманова, и Катя нахмурилась сильнее, понимая, что такой подход ей не нравится вовсе. Спешное, тайное, и от младшего Басманова, склонного к любым проделкам... Райн, насколько она понимала, должен был вскоре вернуться. Скажем, если назначить беседу через час. А кроме того... она быстро перевела письмо тоскливо ковырявшему осетра Джеку, закончив именем отправителя.
- Вот не люблю этого прохиндея. Врёт так, что сам верит, а сматывается, если что не так, первым. Но и любопытно, во что втянуть пытается.
- Это который в сад посольства шлюху из Саутварка притащил и там она его... ой, - Джек осёкся, поспешно глотнул чай. - Это тот, что на девицу похож? Чернявый-кудрявый?
- И там она его - что?.. - Заворожённо спросила Катя, перед глазами которой замелькали странные образы, происходящие скорее из сна того странного, в шотландском посольстве виденного, чем из Овидия. Встряхнулась. - Он самый. И честно? Порадовалась бы, если бы ты компанию составил для встречи с этим паскудником. Через час-полтора.
- Мне же нельзя напрягаться, - лукаво усмехнулся Джек. - Ладно уж, посижу в углу. Хотя, признаться, сложно развидеть, как она его... Всё, молчу.
- Молчи, - Катя угрожающе взмахнула вилкой, но тона не удержала. Поднялась со вздохом. - Спасибо тебе. Но раз встречаться через час, нужно поговорить с Жасмин, это и без того откладывалось просто неприлично. А что - она его правда прямо в саду?..

Жасмин она вызвала в тот же кабинет, где проходил прежний разговор. Не потому, что надеялась, что этот пройдёт лучше, просто перед визитом Басманова, перед поездкой в поместье кабинет позволял лучше настроиться на дела. К тому же, в особняке бумажная работа никогда не переводилась окончательно - счета, ещё счета, графики, выделение монет на ответные подарки к свадьбе. Отчёты о делах торговых, вопросы, вечные вопросы, напоминавшие о том, что хорошо бы нанять ещё одного управляющего только для этого. Подтверждения от контрактов о смене владельца кампании. Всё читалось, подшивалось в отдельные папочки и укладывалось в шкафы к сходим папкам. И вчерашний день означал лишь то, что сегодня придётся прочитать двойную порцию всего. Но пока что торговля шла как хорошо смазанная телега - люди на местах своё дело знали. Разумеется, ещё не дошли самые дальние вести, но Катя не ожидала проблем и там. Не ожидала многих проблем.
Когда вошла Жасмин, она как раз добавляла в папку свежий отчёт из лавки в Бермондси - строгий, чёткий, прибыльный с уже одобренным Катей вопросом выделения средств на расширения.
Сегодня воспитанница, как и вчера, выбрала тёмно-серое платье, и Катя признала, что этот цвет подходит Жасмин значительно лучше жёлтого. Спокойнее, серьёзнее, подчеркивая цвет волос. И энергия струилась в ней пусть не быстро, не ярко, но сильно, уверенно, не оставив и следа той бьющейся в приступе шёпотом женщины. Катя указала воспитаннице на кресло и наклонилась вперёд, сложив руки на столе, заговорила мягко, спокойно.
- Доброго дня, дитя. Вижу, ты оправилась от потрясений последних дней. Достаточно ли, чтобы обсуждать дела?
- Да, ваша светлость, - Жасмин присела в лёгком реверансе. - Позвольте поздравить вас с браком, ваша светлость.
- Спасибо, - Катя снова указала на кресло. - Садись, в ногах правды нет. Для начала поговорим о том, что, верно, тревожит тебя сильнее прочего, потому что именно оно заставило уйти из поместья одной, попасть в руки османских пиратов... или была иная причина, по которой ты решила отказаться от предложения безопасно проводить тебя до Гленголл? Иная цель?
- Ваша светлость, но я ведь уже говорила, что слышу шепот Изначальной Ночи, что я её боюсь. Он сводит меня с ума. Меня глубоко потрясла сумма в той записке, и мне хотелось самой разрешить эту беду. Но по пути я снова услышала шепот, иначе смогла бы убежать от османских работорговцев.
Жасмин, наконец-то села в кресло, аккуратно расправив юбки и сложила руки на коленях.
"Сама примерность, желающая самолично разрешить небольшую проблему с Ю. Способная убежать от работорговцев".
Катя спокойно улыбнулась.
- Тогда ты рада будешь услышать, что означенная сумма больше не существует. Она - ничто, nihil. Это нами улажено. Не бесплатно, разумеется, но главное - долг перед дном на тебе больше не висит.
- Кому я обязана теперь, ваша светлость?
Катя вскинула брови.
- Нашим светлостям, разумеется. Но сумма слишком огромна для Жасмин Линдли, и мы, разумеется же, не выставляем счёта за пределами благодарности.
- Благодарю вас, ваша светлость. И прошу передать мои благодарности его светлости. Я хотела бы знать, чем могу быть полезна, дабы искупить волнения, причинённые мной столь неосмотрительно, - Жасмин потерла пятна от чернил на пальцах и вздохнула.
- И это - вопрос вопросов, - заметила Катя, откидываясь на спинку кресла и складывая пальцы под подбородком. - Но возможно, у нас есть ответ, с которого можно начать. Во=первых, ты получишь те дневники Джона Ди, которые удалось найти - и постараешься найти в них смысл. Насколько я понимаю, такая работа придётся по душе?
- Да, ваша светлость.
- Во-вторых, - Катя помедлила, выстраивая в голове линии, и кивнула сама себе. - Одна из девушек, которых ты, верно, видела на галере, сейчас - моя гостья и подруга. Принцесса Айсинь Гёро Мудань. Поручаю тебе обучить её английскому письму - точному и красивому, ведь ты - каллиграф, верно? Кто лучше справится с этой задачей?
- Я плохо умею учить, ваша светлость, но я буду стараться. В какой срок нужно закончить обучение?
- Терпение и вежливое обращение помогут тебе в этой задаче, - не поведя бровью ответила Катя, не обладавшия ни тем, ни другим. - Сроки оставляю вам, но подозреваю, Мудань тебя удивит. Но не тяни с этим. Что же, пока что это всё. Дневники тебе доставят. Есть ли какие-то вопросы у тебя?
- Да, ваша светлость. Могу ли я просить, чтобы привезли также доктора Ди? Это человек мощного ума и носит в себе множество ключей к текстам. К сожалению, - Жасмин улыбнулась, - он любит говорить дурно сложенными сонетами. Но так все равно проще.
- Интересный вопрос, - протянула Катя, опуская подбородок на сложенные пальцы. Интересный - и неожиданный. Откуда бы этой женщине знать, что она смогла вытянуть душу Ди из откуда-то? - Но, дитя, разве доктор не в состоянии, когда уже не говорит ни сонетами, ни как-либо иначе?
- Я думаю, ваша светлость, вы сможете вернуть его. Доктор всегда был немного дитя, восторженным, но добрым и славным. Было бы жаль, останься он внутри бездны.
- Ты думаешь, - ещё медленнее протянула Катя, глядя на Жасмин спокойно, ощущая, как плещется озеро. - Позволь спросить, почему ты думаешь, что я могу его вернуть?
- Потому что вы, ваша светлость, врата. Доктор Ди много писал о вас, о северном холоде, что вы принесёте. О том, что только вы можете удержать зеркало.
"Он-то писал, да только поди отличи там, о чём, ком или зачем. Врата... возможно. Но что именно это значит?"
Но Ди? Перевезти его сюда? Бедный Джейми. Лучше уж позволить Жасмин посмотреть на доктора в шотландском посольстве, но это, пожалуй, ждало возвращения из поместья.
- Мы подумаем, - ответила Катя вслух. - В этом деле есть... некоторые аспекты, которые не позволяют ответить сразу. Но я тебя услышала. Что-то ещё?
- Нет, ваша светлость, благодарю.
- Хорошо. Тогда... Ах, верно, ещё одно, - бросила Катя небрежно, словно вспомнив об оставшейся не сказанной мелочи. - Скажи, как тебе живётся с печатями?
- Я не задумывалась об этом, ваша светлость. Но мне страшно, что не смогу мыслить свободно.
Катя вскинула бровь.
- Ты чувствуешь, что не можешь мыслить свободно? Не считая, разумеется, шёпота бездны, который, насколько я понимаю, порой сильно мешает.
- Нет, ваша светлость. Я этого боюсь. Но не чувствую.
- Значит, не о чем и переживать, - рассудительно кивнула Катя. - Или бояться. Что же, на этом - всё. Оставляю тебя твоим трудам, дитя. Надеюсь, будут они плодотворны.
- Благослови вас Господь, ваша светлость.
Перед тем, как выйти, Жасмин снова сделала реверанс, а затем дверь за ней закрылась, оставляя Катю её мыслям. Странная встреча в череде странных встреч с этой, спаси её горы, воспитанницей. Потому, что здесь не было Райна? Из-за приступа? Из-за ушедших голосов? Из-за работорговцев? В озере эти вопросы не имели смысла. Ходы заявлены, оставалось дождаться результатов и судить уже по ним. По камням, брошенным в чужое озеро, хотя в случае этого разговора Катя даже не была уверена, есть ли там озеро, и куда именно падали камни.
Потому что здесь перед ней сидела не одна из прошлых Жасмин, а что-то... полностью отстранённое, словно в ней не осталось даже той человечности, что мелькала прежде. Как воспитывать отсутствие всего, Катя не знала ещё более, чем как воспитывать обычную Жасмин, но, ей казалось, впрочем, что такое состояние воспитанницы с точки зрения Уолсингема вполне могло сойти за полный успех воспитания. Стоило подумать о том, нельзя ли её так и оставить, да только Катя не имела ни малейшего понятия, что привело вот к такому результату. Так что она просто пожала плечами и вернулась к бумагам, ожидая возвращения Райна и визита младшего Басманова, который, спасибо братцу, теперь вызывал мысли исключительно о шлюхах в саду посольства. Что же она с ним делала?..
А надо было думать не об этом, а о новой сделке с Портенкроссом, которая, получалось, заключилась Никитой, а продолжилась между роднёй - и Катя собиралась сделать всё, чтобы торговля получилась выгодной для всех. Печально только, что для этого, кажется, ей нужно было не спать. Или... или решить вопрос надзора над морем и сушей как-то иначе. А как? Какие-то мысли у неё были ещё раньше, остались на листах, сложенных в сундук, но в работу не вошло, потому что так-то её с Анисой хватало на время нужное. Может, теперь придётся достать и попробовать воплотить, потому что её одной на такое не хватит точно. Но всё же, как работать с сушей, она тогда почти придумала. Вот море, изменчивое море - с этим было сложнее. И всё же, и всё же... может быть, если соединить её ворожбу с опытом капитанским. Только как именно?

Билась она над этим, пока не вернулся из города Райн, привезя столько обновок для пути, что думать стало некогда - только примерять и примеряться, словно и правда стала девчонкой, впервые в путешествие собравшейся. А, впрочем, разве не впервые? Прежде-то все дороги в возках были, в платьях да летнике, а о таком вот она только мечтала - да завидовала отрокам. А теперь, глядишь, сама такой станет, и этот подарок сам по себе заставлял совершенно неприлично сиять счастьем.

место для интерлюдий, если вдруг

Фёдор Басманов вошёл в кабинет как обычно - словно кукла театральная, у которой нить только к голове привязана, а всё прочее болтается, как попало. Но расхлябанность эта ничуть не мешала ему пользоваться успехом и среди дам, и, поговаривали негромко, среди мужчин тоже. От кудрей этих, от лица тонкого румяного с аккуратными усиками млели и те, и другие, и Фёдор знал, чем красоту свою, почти девичью подчеркнуть: кафтан белой парчи с богатой золотой отделкой плотно охватывал тонкую талию и добавлял ширины плечам, хотя по правде сказать, и без него плечи были довольно широки: упражнениями воинскими младший Басманов не пренебрегал, хотя настоящего боя и не любил.
Вошёл, заметил Катю, сидевшую за столом - и запнулся о ковёр, пытаясь одновременно остановить развязный шаг и перекреститься. Катя, как по правде, даже не осуждала, потому что сидела уже в обновках, готовая в путь. То есть, в мужской рубашке, в тёмно-сером колете с рядом пуговиц чёрной бронзы - в который влюбилась сразу, как увидела. Штаны ещё кожаные - хотя их из-за стола видно не было. Разве что волосы были прилично заплетены в косу, свернутую вокруг головы и заколотую, но это, видимо, не спасало, потому что Фёдору, кажется, очень хотелось начать божиться и продолжать креститься. Но - справился, кашлянул.
- Spasi Christos, Ekaterina Stepanovna, po zdorovu li?
- Milostju Gospodnej, Fjodor Alekseevich. Но прошу, говорите по-английский, чтобы мой супруг, - гордый и плавный жест рукой в сторону сидевшего у стены Райна, - и мой друг, - продолжая движение, она указала на сидевшего в углу Джека, - могли нас понять. Здоровы ли? Здоров ли батюшка?
Басманов, с трудом скрывая изумление, воззрился на Райна. Однако, преодолев его, обменялся рукопожатием, снова изумившись тому, что Райн поздоровался по-казачьи,  перехватив предплечь, ладонь к локтю.  На долю секунды между ними возникло напряжение, голубые глаза против темных, плечи Басманова подались назад, тщась освободить руку, после чего Райн разжал рукопожатие и отошел к Джеку, занимая место против окна.
- Хотелось бы мне конфидентно побеседовать с вами, Екатерина Степановна, - произнес Басманов, растирая руку, - но коль уж у вас новый муж... А вот спросить хотел, верно ли что скоттские порубежники казакам нашим сродни?
Младший Басманов был странен. И тем, что не знал свежих слухов, хотя вечно крутился там, где избежать их было тяжело, и поспешной невежливостью. Катя спокойно сложила руки на столе, глядя на гостя.
- В чём-то схожи, Фёдор Алексеевич, а в чём-то и нет. Скажите, что за дело вас ко мне привело столь срочным порядком?
- Любопытственно, чем же схожи?
Теперь Басманов с интересом разглядывал Джека.
Нетерпение и раздражение прошли мимо, не цепляя, и Катя ответила спокойно, хотя всё ещё не понимала сути этого разговора. Не понимала - и пусть. Рано или поздно скажет, а нет - можно и на дверь указать будет.
- Родством, постоянной готовностью воинскою... самосильностью и правом, от земли идущим. Может, и не одно и то же, а сходно.
- Душа моя, если господина Басманова больше ничего не интересует, то напомню, что у нас кони заседланы, - задумчиво сообщил Райн. - В набег пора. Коров воровать. Или овец. Как дело пойдет, в общем.
- Царь наш, Иван Васильевич, крут нравом стал, на ближних бояр волком смотрит, - прямо, без уверток, начал Басманов, глядя на Райна. - Мне и батюшке моему опоры под ногами хочется. Через купцов английских сюда, в Британию, корабли пойдут — с пушниной доброй, воском, да и золотишко в бочках с солониной сыщется. А вы, Екатерина Степановна, барышам этим у себя на шотландской земле ума дайте. Муженек ваш пусть земли скупает, корабли, замки каменные — всё на свое имя, а по совести и по нашему уговору — на моё. Будет у меня тихая гавань, коли на Москве пожар займется.
- Через английских купцов, - протянула английская купчиха под изумлённый чих братца, глядя Басманову в глаза. - Контрабанда, покупка земли через подставных лиц. Уход от налогов, да схема в целом такая, что сразу два тайных совета очень плохо посмотрят. Три, включая Русь, с которой мне ссориться тоже никак не с руки. Зачем бы нам радость такая сомнительная, Фёдор Алексеевич?
Басманов мило улыбнулся.
- Ty so mnoy v koshki-myshki ne igray, kupchiha, ne v Moskve. Zdes', za morem, ty dumayesh', chto spryatalas' za spinu svoyego dikarya? Oshibayesh'sya. Ty otprysk roda russkogo, i rod tvoy u menya vot zdes', v kulake, zazhat. Otkazhesh' mne v etoy malosti — i ya lichno pozabotuyus', chtoby ikh ob'yavili izmennikami gosudarevymi. Znayesh', kak u nas nynche za izmenu platyat? Ikh krov' na tvoi shotlandskiye shelka prol'yetsya. Tak chto tseluy muzha v guby, ulybaysya i soglashaysya, koli khochesh', chtoby tvoya familiya na Rusi voobshche utselela.
"Вот подлюга подколодный".
- Так, - Катя, не торопясь, переждала секундную потеху кулачную, поднялась и подошла к стоявшему на коленях Басманову, которого Райн держал за кисть, пригибая к ковру. Присела перед ним, в глаза бесстыжие заглядывая. Даже сейчас в Фёдоре страха не было, только обида и желание отплатить - а уж он отплатит, потому как точно умнее. Качая головой, она тронула пальцем ладанку, висевшую у него на шее под кафтаном. Басманов дёрнулся было, но тут же глухо взвыл и затих. - Что же, поговорили. Дурак ты, Федька. Во-первых, тем, что моей семье угрожаешь, обещаешь шелка мои кровью родной залить. Такое мне простить трудно. Но ещё глупее, - она стянула ладанку за шнур, не касаясь рукой мешочка кожаного, - что косорук ты. Эдак в лоб царя-батюшку приваживать? Костями куриными вот в пару к чёткам, что ты царю дарил? Помнишь? Я вот помню, хоть меня там не было. И царь вспомнит. А места, где чаровал, ты небось сам забыл уже, потому что никто ж не видел, не знал? Чудо-чудное, а я - знаю и помню. Рассказать, что наш государь с изменщиками делает? А с теми, кто ему постель порой греет - что сделает, вдвое, вдесятеро, стократ? Не меньше, чую. Тише. Знаю, что сказать хочешь - дескать, сгинешь ты - и мои все сгинут тоже. Может, и так. Да только тебе кудри твои - вот, видишь, волос какой, красивый, волнистый? - стократ дороже злости твоей. Вот эту жалость к себе - помни накрепко.
- Ved'ma, - выдохнул-выплюнул Басманов, - veli otpustit', dela u menya.
- А он слово чёрное на меня молвит, - горько пожаловалась Катя мужу любимому, крутя трофейный волос в пальцах. - Ведьмой обзывает.
- Это он от необразованности, - сообщил Райн, доламывая Басманову руку, - прости его.
- Господь прощает, - вздохнула Катя, - и нам велел. Пусть идёт - глядишь, запомнит разговор этот.
Фёдор Басманов вышел, старательно не придерживая руку, но не забыл перед тем, ка кдверь закрылась, из-за порога уже, смерить всех троих злобным взглядом, обещая разное. Впрочем, Катя всё же надеялась, что страх пересилит. Бросила брезгливо ладанку на стол.
- Вот уж не ждала. Но прав он в одном - рано или поздно потеряет фавор или он, или отец его, и тогда, привороты или нет, за него тоже возьмутся. Что ж. Как будет - так будет.
И заплечных дела мастера царские её чары молчания на Федьке перебьют, пусть и не сразу, тут даже делать смысла нет. И не согласится её родня уехать с севера, даже вопроса не поймут, нужды не осознают. Воистину - что будет, то будет. Оставалось, как ни странно, положиться на то, что Фёдор Басманов, хитрый дурак этот, найдёт какой-то другой путь, скроется иначе, уберёт угрозу наступающую. Но это уже - его дело, не Кати. Пусть. Её род... её род, те, кто ещё не забыли потому, что ушли слишком далеко, знал, что зерно, саженец свежий - в Кате, и ей продолжится.

Остаться. Катя помедлила у основания лестницы, спускавшейся в холл с главными дверями - большой, гулкий, если бы не извечная пыль и паутина, за которой скрывалась лепнина. Верно, пауки были счастливы, получив такие замечательные охотничьи угодья.
- Я совершенно не хочу разделяться, - ответила она спокойно. - Не хочу остаться без возможности разделить первый взгляд на замок этот, на земли, на море наше. Не хочу лишиться шанса вместе шагнуть за новый порог в то, что станет нашим домом, домом детей наших. Занятно, в моём роду всегда первыми рождались девочки, а Мудань уверенно сказала, что первым будет мальчик... но не о том речь. Если я останусь, мне всё равно нужен будет управляющий, нужны будут люди, потому что сам знаешь, не смогу я сама заниматься Торнтоном. Другое отвлечёт. Плесень, Блэкфайрс, Уолсингем, двор, который теперь точно не отстанет от нас и от меня. Так что это - не причина, по которой мы заговорил о расставании. Торнтон - пустое. Платье отдаёшь швее, и она его зашивает. Но если ты скажешь мне, что я помешаю там по-первости, что нужна я здесь, заниматься плесенью, успокаивать Уолсингема тем, что не оба мы в отпуск этот от дел государственных отправились, присматривать за Джеком - хотя по-разному мы за ним присматриваем и для разного, - и за двором, тыл создавать надёжный, крепкий... я люблю тебя, и верю тебе. Не знаю земли той, людей тех. Поэтому - если скажешь, что необходимо оно, что надо оно - я поверю и останусь. Потому что не поверив в таком, перестала бы быть собой.
- Мальчик, значит? — Райн коротко, глухо хмыкнул. - Что ж, если Мудань права, то парню придется несладко. С одной стороны - ведьминская порода, с другой - сумасшедший отец, который высчитывает траекторию удара дирком быстрее, чем читает «Отче наш». Хорошая выйдет смесь. Пороховая. Забудь всё, что я только что наплел. Хэмиш прав, я действительно недоделанный философ и кретин в придачу, если на секунду позволил себе подумать, чтобы оставить тебя. В конце концов, душа моя, кто-то же должен держать меня за шиворот, когда я решу повесить местного мельника. А Джека придется везти с собой, хочет он того или нет. Не хотелось бы, чтобы его тоже повесили.
Катя хмыкнула, продевая свою руку в его, и двинулась дальше. Про Джека, конечно, Райн был прав, но взять и увезти? А Скай, которая едва ли захочет бросать свой уютным дом и аптеку, куда приходят за помощью?
- По Хэмишу я вывожу, что у нас будут либо нечесанные философы, либо недоделанные чародеи. Значит, едем. Но когда ехать? Ведь и правда - Уолсингем, двор, плесень - нельзя же вот так взять и всё бросить, когда мы обещали за этот брак, что займёмся бездной этой. Хотя бы вид надо сделать, что занимаемся. И бездна и правда раздражает. Я бы сказала, стоит как минимум найти все дневники, что в Лондоне. Скормить Жасмин, понять, кто другие игроки. Ещё - обезопасить особняк от этих бледных гадов. Оставлять его беззащитным - всё равно, что не заштопать Торнтон. Даже хуже. Кстати. Обещание. Я ведь сегодня с Жасмин говорила, и знаешь, что? Только сейчас поняла, чем именно она мне странной показалась, что напомнила. Помишь ведь ты её, по трём встречам? Чувства, настоящие и выдуманные, самолюбование это, величие? В центр сцены она себя ставила, как актёр, что главную роль играет, а мы - все прочие. Так ведь, да? по-разному в каждую встречу, но всегда - так. Так вот, сегодня она вела себя так, словно роль эту дали другому человеку, который на сцене вовсе впервые. И роль эту, слова - заучил, а по-настоящему не понял. Просто проговариваешь, и ничего за ними нет. И чем больше я об этом думаю, тем более поганые у меня ощущения.
- Для изначальной тьмы и плесени чего-то там она слишком похожа на канцелярскую крысу. Самовлюблённую, придворную, канцелярскую и очень мерзкую крысу. Послушай, а не хочешь ли ты оставить Скай экономкой в особняке, а сюда перевезти принцессу? Разрешишь миссис Хауэлл открыть клинику, благо, что аптекарская есть. А за брак я еще обещал службу короне, и сдаётся мне, что навести порядок в Стоунхейвен – это она, служба эта. Причем двум коронам сразу.
Мимо прошмыгнула крыса. Райн покосился на нее, тронул метательный нож на поясе, но бросать его не стал. Катя тоже покосилась, но пока соображала, где на портупее и поясе нож, крыса уже шмыгнула куда-то за тяжелый комод, серый от времени, зато в витой цветочной резьбе, которая только ждала бережных рук мастера. Жасмин сегодня не казалась самовлюблённой, не казалась и придворной. Казалась именно тем, что Катя сказала, словно сказанное скрепило утренний образ. Совершенно точно стоило присмотреться к ней пристальнее, и, пожалуй, узнать мнение Мудань, её взгляд. Катя, может, и нашла своё озеро, но с точки зрения мастерства - плескалась на самом берегу, еле омочив ноги и боясь зайти дальше, потому что не умела плавать. А вот остальное - было любопытно. Мудань здесь могло понравиться, и её серьёзность и рассудительность точно не помешали бы. Правда, сначала нужно было привести особняк в порядок. И Скай, с её серьёзностью, умом, талантом... Но - снова, согласится ли Скай бросить свой дом, уют?
- Принцессе всё равно понадобится управляющий. В иное время я бы поглядела, кто есть в кампании, но сейчас не уверена, что могу им верить так, как прежде. Может быть, дядя кого-нибудь посоветует?
- Дядя посоветует кого-то из родни. Но его надо навестить в любом случае, он обещал добыть карты. И запомни, - Райн остановился, обхватил щеки Кати ладонями, чтобы заглянуть в глаза, - мне совершенно всё равно, будет ли у нас один ребенок или сотня, мальчики или девочки. Мне важно, что они будут наши. Твои. Пойдём, навестим этого управляющего. Мне очень интересно, почему засеяны только общинные земли.
"Так я и не спорила?.. Все три раза не спорила. Даже с Мудань.. Пусть будет мальчик. Или девочка. Или оба."
Катя кивнула, открывая тяжёлую дверь с новым замком. Защёлкнула его, толкнула дверь, проверяя, кивнула снова.
- Идём. Мне тоже это очень интересно. И не только это.

Из трубы охотничьего домика - двухэтажного дома со скатной крышей, в таком же монументально-практично-красивом стиле, что и особняк - вился дым, свидетельствуя о том, что здесь, в отличие от господского дома, жили. Ароматы, идущие из распахнутых окон кухни свидетельствовали о том, что жили здесь вкусно и приятно. Райн в это время занимался тем, что читал лекции крестьянам о правильном земледелии и посадке картофеля и сгонял их на работу, поэтому на высокое крыльцо Катя поднималась одна. Точнее, с Россом и Джейми на случай, если потребуются более существенные аргументы, чем слова.
На стук в дверь открыл сам управляющий - седеющий, но крепкий мужчина в костюме из дорогого - Катя знала - сукна. Темноволосый, широкоплечий, статный - хотя сейчас он кособочился на левую сторону, а щека под бородой отливала синим - как понимала Катя, результат предыдущего разговора с Россом.
Генрих Кирк, как звали мужчину, сначала опасливо глянул на Росса с Джейми поверх катиной головы. Потом посмотрел на саму Катю, на мужскую одежду, пистоль и вздрогнул, отступил, явно размышляя о том, чтобы захлопнуть дверь.
- Мистер Кирк, - Катя шагнула вперёд, заставив управляющего отступить в чисто вымытый коридор, украшенный гобеленами со сценами охоты и избранными головами дичи, глядящих со стен безжизненными стеклянными глазами. Если его смущал её вид - тем лучше. - Я = леди Екатерина Бойд, баронесса Торнтон, графиня Портенкросс и Маршаль. И у меня есть несколько вопросов. Для начала - почему мои поля засеяны только бурьяном?
- Извольте знать, ваша светлость, что не было резона сеять культуры, поскольку земля принадлежала короне, а корона не изъявляла желания заниматься севом, - мистер Кирк испуганно оглянулся, будто ища путь к отступлению.
"Корона, значит, не изъявляла. А сами мы больше по дублетам".
Катя смерила его взглядом, продолжая медленно оттеснять дальше.
- Значит, вы изменник, мистер Кирк? Признаёте сами?
- Если вы считаете меня изменником, ваша светлость, то сообщите об этом Тайному совету. И мы поглядим, на чьей стороне будет правда.
Он шагнул к Кате, расправляя плечи, но тут свет, пробивающийся через дверь, заслонили широкие тени, и управляющий ойкнул, отступил.
- Ох, мистер Кирк, - спокойно заметила Катя. - Надо будет - сделаю. Но пока что спрашиваю сама, и лучше бы вам не испытывать, с кем правда будет. Почему вы не засеяли поля из рвения, из желания послужить короне? Амбары, - Райн уже успел проверить, - полны семян. Что это, как не измена? Потом... вы живёте здесь? В этом доме?
- Я живу в этом доме, - отрезал Кирк, - и намереваюсь продолжать делать это дальше. В противном случае требую дать мне расчет и избавить от вашего допроса.
Катя не видела в Кирке ни песчинки страха, и наглел он так, словно за ним стоял весь тайный совет. Но стой за ним весь тайный совет, он бы чудесно знал, кто она такая. А он ведь не знал. Не знал, а наглел, умело работая языком, словно от допросов увёртывался каждый день, а по праздникам - дважды. И это навевало на совершенно иные мысли, не о сэре Френсисе или королевском дворе. И заодно объясняло, почему перстень до неё не дошёл. Не объясняло только, почему этот человек не исчез после визита Росса. Поэтому Катя сунула большие пальцы рук за пояс и прищурилась холодно.
- Чьих будешь?
- А ты под кем ходишь? Чья маруха?
Кирк сложил руки на груди, с вызовом глядя на Росса.
Катя вскинула руку, останавливая уже двинувшихся было шотландцев. Кажется, слово "маруха" знали все, кроме неё - пока не объяснили, - или догадывались по тону.
- С тобой, фраер шелудивый, говорит не маруха, - сказала она тихо, - а названная сестра Ловца снов, мастью двойной ему равная.
- Прям-таки Ловца? - Кирк, выражаясь языком Джека, заметно съехал, но гонор держал. - А если самого Ловца за тебя спросить, за базар ответит?
Слава Джека определённо бежала далеко, не ограничиваясь Лондоном. Катя ухмыльнулась нагло, жалея, что не способна плюнуть на эти чистые доски. Слюна в горле застрянет. Ещё она жалела, что словарик речи донной пока получался слишком тонким. Слов определённо не хватало.
- Он-то ответит, - сказала. - А ты, Кирк, или как тебя, ответ этот сдюжишь?
Кирк загнанно глянул  и съежился.
- Сдашь Карпу, да?
Вот это уже удивляло. Этот Кирк сидел здесь давно, сидел далеко от Лондона, но почему он настолько ничего не знал? Специально оборвал связи, осел в тёплом местечке, не показываясь? Для такого бывали причины, но Катя подозревала, что дело тут в одной, главной. Очень не хотел этот человек к Карпу покойному, и не только из-за графини этой странной. Верно, не любил его Карп за что-то. За вину, Кате неведомую?
- Карпу не сдам, - она помолчала секунду, для эффекта, и заодно прислушиваясь к довольству Райна, которому нравилась почва, нравилась вспашка, не нравилась лень крестьянская - что решалось обещаниями матерными о проценте с урожая, - потом продолжила: - Вместо покойного Карпа теперь Ю Ликиу положенцем. Как думаешь, лучше так будет?
- Сдашь китайской ведьме, выходит. - Кирк горько ухмыльнулся и уселся на пуф у стены.
Катя прислонилась к стене, сложив руки на груди. Глядела на этого ворюгу, стоившего ей, кажется, те же тысяч десять, которые могли бы пойти на чистку и ремонт. Сдавать его этой, как писал Джек, "старой змее" не хотелось, потому что проку с того было нисколько. Вешать на него долг? Да едва ли больше бояться начнёт, чем уже боится, и вряд ли столько награбил, а и награбленное небось спустить успел на жизнь привольную. Тут всего удовольствия - побить и выгнать, да и то первое Росс уже успел.
- Хорошее тут место, только неприбранное, - заметила она, глянув за спину, на дверь. - И Лондон далеко. Надо крестьян пинать, за восстановлением дома главного проследить, бумаги вести в точности. Жить, конечно, придётся во флигеле при особняке. И оплату за работу положу честную, шесть пенсов в день.
- По рукам, хозяйка, - тяжело вздохнул Кирк. - Зуб дам, всё исполню.
Слушаясь внутреннего голоса, уверенной подсказки Райна, Катя плюнула на ладонь - хоть не на пол! - и протянула новому управляющему. Пожала его руку, слюну смешивая и гадая, где здесь умывальник.
Проблема управления решилась - знать бы, как, и надолго ли, решилась странно - но эта странность вполне подходила новому миру, и это Катю устраивало. Оставалось только обойти этот уютный жилой дом, совершить набег на кухню и кладовую, познакомиться со служанкой, поспрашивать о житье за чаем со свежими сладкими булками, рассказать ей, что жизнь меняется - если кто в деревне ещё не знал, то теперь узнают точно - и затем отправиться в лес, где Райн с остальными уже устраивали лагерь.

Следующие полтора часа она провела с полузакрытыми глазами, пытаясь понять, что именно не так с ворожбой. Ничего. Всё так. И в чарах, угнездившихся в доме, на тоже не могла нащупать слабину. В порядке были и ставы против неживого. Чары, шёпот работали безупречно - и всё равно её выкинуло из Ро, как новичка сопливого, только изучившего первые заговоры. А почему - не понятно. Что же. Пока не решено, придётся с этим жить, полагаясь на чары, но не безоговорочно.
А потом она открыла глаза, глянула в зеркало, и замерла. Из стекла смотрела статная красавица с толстенной косой, перекинутой через плечо, через чешуйчатый наплечник, опускающийся тонкими полосами к таинственно переливающемуся зеленью и перламутром корсажу. Катя надевала его с ворчанием, но сейчас? Мерцающая кираса облегала талию и грудь, а с плеч спускались прозрачные чёрно-зелёные крылья. Катя не представляла, где Джек нашёл это платье, но оно было прекрасно. Брат превзошёл сам себя, и она бы его расцеловала, будь он здесь.
Да, именно так. Голые предплечья украсят змеи браслетов - в дополнение к серебряному брачному. Шею, открытую грудь украсят подвески, две или три, на разной длины цепочках, гордую высокую шею - широкая тёмная лента, а тяжелая изумрудная юбка будет шелестеть, как взаправдашняя чешуя на каждом шаге.
Это отражение почти затмевало саму необходимость идти на маскарад. Почти, потому что выбор этот нежеланный всё равно грыз изнутри. Катя не хотела идти, но в таком виде - хотя бы готова была идти и играть роль, выбранную для неё королевой на этот раз. Хотя всё равно очень жалела о том, что вечером не сможет выйти на берег и увидеть завершение того, что начала ещё Аниса, обманув Никиту.
Это смешанное чувство требовало определённости, хотело её, хотело убеждённости, что всё не зря, что и гордость эта - не зря, и Катя отправилась в кабинет, из которого от Райна тянуло числами, географией и деньгами. Открыла дверь, не чинясь, проскользнула, шелестя, внутрь, в луч света, падавший от окна. Уж точно не хуже Жасмин. И восхищение в глазах Райна затмило бы всё - и отсутствие завершения еврейской истории, и маскарад, где её величество наверняка затеет новые игры, - если бы не пряталось за ним что-то иное, тёмное. Не пряталось - сквозило в словах, и убивало восхищение наповал, одним точным уколом в горло.
- Ну вот ты свою сущность и показала. Чисто змея подколодная. Или даже дракон. Мешок с сокровищами с собой потащишь или у королевы чего отберешь?
Катя отразилась в озере ещё до того, как осознала смысл ядовитой похвалы, и валуны из подлости, коварства и предательства канули в воду без плеска. Канули - и остались там. Да, продолжил Райн другим, а закончил - третьим, прямо как ведьма, избегая ответного укола ещё до того, как о нём подумали. Будь оно чистой шуткой - что ж, Катя и сама так о себе шутила, зная, что нет в ней этого. Но Райн говорил, не шутя. Не вполне. Она думала об этом спокойно, плавая в покое, подаренном водой и горами, ветром и огнём, рассудительно. Пыталась понять, за что - и не могла. Не за то же, что не поехала с Райном к дяде? Не за то, что изменила дорогу домой? Как по Кате, ни то, ни другое такого не стоило. Впрочем, здесь, на озере, её обида тоже весила немного, и Катя склонилась в безупречном реверансе, при виде которого новая Жасмин даже не моргнула бы.
- Зачем же отбирать, когда дают сами? А без причины даже подколодные не жалят.
- Иди ко мне, - Райн похлопал ладонью по колену, - хочу рассмотреть тебя получше. Не обижайся, я порой бываю тот еще гад. Особенно когда в отряде рассуждают, вместо того, чтобы спать. Погляди лучше сюда. Все думают, будто в Стоунхейвене соль вываривают вручную, по старинке, таская ведрами морскую воду на костры. Но архитектор заложил под приливной мельницей номер тридцать два систему подземных акведуков и гранитных отстойников. Вот они, неприметная отметка под номером пятьдесят два — Соляные своды. Математика здесь безупречная. Прилив сам, без единого человеческого усилия, загоняет горькую морскую воду в эти подземные каменные резервуары, расположенные прямо над теплыми выводами от печей наших кожевников под номером сорок три. Кожевники жгут торф день и ночь, чтобы сушить свои вонючие шкуры, а их тепло, которое обычно просто вылетает в трубу, здесь прогревает гранитные плиты соляных сводов. Вода испаряется в три раза быстрее. Мы будем получать чистейшую, белую прибрежную соль. Как тебе мысль о соляной монополии?
- Ты назвал меня Иудой, - спокойно заметила Катя, подходя ближе, и наклонилась разглядывая планы. Картограф, как по ней, был крайне методичен. Настолько, что все проблемы грядущие светились, как лучик летний на ладони. Но светились и возможности. - Не делай так больше, пожалуйста. Если что не так - найди другую ругань. Можно суровее, загибом на любом языке - но другую. Пойму. Просто словами обычно тоже понимаю. А мысль о монополии мне нравится. Мысли о собственных монополиях едва ли могут не нравиться, особенно когда их озвучивают душе купеческой, пусть бывшей. Если у нас будут свободные торговые пути, морская соль даже лучше золотого прииска, потому что не истощается, нужно всем и тратится быстро. Свободные пути - и люди, конечно. А значит, безопасность и сытость. И если всё это будет - ох, да!.. А ещё я тут думаю... почему мы собираемся ехать по суше, а не морем? Нам ведь всё равно нужен корабль, хотя бы один, чтобы не задушили, если всё пойдёт не так. Купить его здесь, оснастить, нанять матросов - и мы там всего за несколько дней.
- Не буду, - покаялся Райн, притягивая ее за талию. – А по суше едем потому, что я хочу поговорить с внеклановыми. Забрать под свою руку. Люди, умеющие держать секиру, лишними не бывают. А корабль… Не проще ли переговорить с корсарами? Только помни, что бухта – приливная. И во время отлива судно может сесть на мель. Лучше держаться в море, а на берег – лодкой. Но, однако, как ты хороша, душа моя. При дворе будешь иметь успех. У тамошних кавалеров и так мозга не слишком много, а при виде тебя последний потеряют.
Катя кивнула, принимая и советы, и комплименты.
- Там девичник, - ответила, усаживаясь, наконец, на колено, осторожно, чтобы не помять крылья. - Вряд ли на нём будет много кавалеров... разве что я чего-то не знаю про придворных дам. Охрана, разве что? Но слышать приятно. Двор меня заботит по другой причине, с кавалерами никак не связанной, если их зовут не сэр Френсис Уолсингем. До Стоунхэвена путь долгий, и что делать, если надо вернуться в Лондон быстро? Или если просто хочется, или просто надо вернутся к делам здесь? Скажи, эти твои пещеры, как тогда, с берега до дома - они дотянутся через весь остров?
- Это не пещеры, душа моя.
Райн взял руку и прижал её ладонь к своей руке. Чёрные перья татуировки даже сквозь рукав казались теплыми, пульсирующими. Не просто татуировки - обереги... нет, тоже не совсем. Крылья, которые помогают птице выбрать направление полёта.
— Мир — это не просто кусок суши, расчерченный королевскими писцами на графства, тракты и соляные пашни. Весь этот суетный вертеп — лишь сухие листья на ветвях Великого Древа. Каждое наше действие, каждый выбор, каждый туманный рассвет порождают новую ветвь. Миллионы путей, которые пересекаются, ломаются и уходят в бездну. Обычный человек видит лишь ту тропу, по которой ступает его сапог в эту секунду. Он заперт в геометрии одного мгновения.
Он мягко сжал её пальцы.
— Мое тело, моя кровь благодаря матушке... мачехе соединены со всеми корнями и ветвями Древа одновременно. Когда мне нужно оказаться в какой-то точке, я не считаю мили и не выбираю дороги на земных картах. Я просто выстраиваю в голове траекторию. Я задаю вектор цели.
Райн сделал глубокий вдох, и под его татуировками на секунду проступил леденящий холод.
— В этот момент пространство вокруг начинает сжиматься, точно старое сукно, которое стянули суровой нитью. Я нахожу ту самую скрытую дверь, ту невидимую трещину в ткани нашего мира, которая ведет на нужную ветвь Древа. Мне не нужен ключ — я сам становлюсь этим ключом. Я просто шагаю в эту пустоту, в этот серый, первозданный туман, где времени и расстояния не существует вовсе. Один шаг — и выхожу с обратной стороны, ровно там, где должен быть. Пространство ломается и перестраивается под мой выпад быстрее, чем колесо пистолета успевает сделать полный оборот. Но есть одно суровое условие, Катриона. Чтобы перетащить сквозь эти туманные двери, мне необходим прямой, физический контакт. Я должен держать тебя за руку, прижимать к себе, чувствовать повод твоего коня. Или быть связан кровью. Очень неудобно для того, кого в древности звали бы проводником сквозь авалонские туманы. Но зато я могу завести корабль в бухту без лоцмана и маяка, задать ему постоянную траекторию, по которой капитан потом будет заходить сам. И да, я могу провести тебя через весь остров, особенно сюда, в особняк, где на дорожки сада пролилась моя кровь.
- Это великий дар, - негромко ответила Катя, дослушав. Завидовала она откровенно, не стесняясь, но светлой завистью, потому что чему ещё завидовать, как не мечте, делавшей возможными другие мечты? - Даже если шаг сопряжён со... сложностями. Преодолимыми. Я - перекати-поле случайное, захватывала города и места, людей, зная, что не вернусь, что другого шанса не будет, что времени мало. Концентрация, контроль. Но даже так, оставались позади люди и места, к которым, верила, не будет возможности вернуться, пусть даже захочется. Здесь такого становится больше с каждым днём, и об этом я печалилась, зная, что придётся уехать надолго. Тяжело бросать то, что едва обрёл, но что уже так дорого. Глупо - быстро привязываться, не разбирая броду? Может быть, но так уж стало. Так было и прежде, потому что не было у меня времени, только стремление и жажда. А туманы те мне пещерами в огромной горе казались, пронизанными жилами цветными - сколько камней, столько и отнорков, и откуда-то знала, что дальше они множатся дальше, и множатся снова, и великое множество мест за ними кроется. И странно. Мы едины, но в тот раз я не чувствовала ничего, что чувствовал ты, выходя. Точнее, чувствовала, видела не то. Даже само пространство это. Укол, говоришь ты... да, похоже. Но я была уверена в тот краткий шаг, что расстояния есть, и время тоже есть. Для меня - есть. Возможно, тоже аспект твоего дара, а я - просто заблудилась бы в расстоянии и времени там, где их нет... как знать. Едва ли когда-то узнается, и к дьяволу сейчас эту мою дотошность.
Она повернулась так, чтобы смотреть Райну в глаза, обвила шею руками.
- С радостью приму твою руку в туманах этих, если будет нужда вернуться быстро. А от прижимания и вовсе не отказываюсь... только не сейчас! Платье помнётся! Но я хочу поцелуй. Вскоре мне отправляться на этот проклятый маскарад, производить впечатление на леди, до которых мне нет никакого дела, а тебе надо выспаться перед ночью, и я не вернусь до того, как ты отправишься на берег с грузом сладкой отравы и старых амулетов. Отправишься на берег, в опасное это дело, пока я буду ждать тебя дома. И я хочу поцелуй.
Райн глухо хмыкнул. Его ладони бережно легли на её талию, едва ощутимо сжав плотную ткань платья.
- Платье помнется, говоришь? Но насчет поцелуя - тут уравнение сошлось. Никаких возражений не поступит.
Он поцеловал её - долго, глубоко, бесконечно нежно, с горячим, осязаемым обещанием всегда возвращаться обратно, на какую бы ветвь Великого Древа ни забросила его судьба. Когда Райн неохотно отстранился, его отросшая щетина на подбородке уколола кожу.
- Ну всё, душа моя. Иди, очаровывай этих лондонских леди, до которых нам обоим нет никакого дела. А я завалюсь спать. Подумать только, - он  притворным сокрушением покачал головой, - полагал, что женился на приличной, правильной ведьме, а оказалось, что на светской львице.
- Соль надо сыпать не на душу, а в мешки - и продавать, - вздохнула Катя, проводя рукой по колючей щеке - проверить, не показалось ли. Проверила, вздохнула снова. - Отращивай побыстрее. До шелковистости. - Коснулась его губ своими и поднялась, оправляя крылья. - Светская медведица, сказать тошно. Ну хоть из Стормхзвена на бал не пригласят, разве что - очень заранее. Что же. Коли не увидимся сегодня больше, до ночи этой: береги себя, муж мой любимый.
- Что-то мне подсказывает, у меня будет занятие безопаснее твоего, - вздохнул в ответ Райн. - Так что, вернись с этого бала.
- Если что - спущу косу из окна в Тауэре, - пошутила Катя, которая, конечно, считала двор гадюшником, но и полагала, что королеве пока ещё нет резона её заточать. Пошутила - и помрачнела, вспоминая. - Главное, чтобы не в Бедлам. А, впрочем, чего звать беду без повода - словно поводов мало с этой бездной. Вернёмся оба - и всё на том.

8 июля 1559.

Уже после, сытая, чистая и довольная, она уселась в горнице перед зеркалом. С бездной этой и правда пора пришла что-то делать, потому что ни терять время, ни перемещаться в другие миры без спроса не нравилось совершенно. Словно собственных ошибок было мало для неприятностей всяческих.
За спиной слышался тихо мерный шелест стали по камню и коже - Райн чистил оружие, а на деле - присматривал.
Катя не стала доставать осколки, не стала класть перед зеркалом дневники Ди - ей хватало, что она держала в руках и то, и другое, помнила иномировую жуть осколков, но помнила и то, что обсидиан отвечал охотно, как камень живой. Помнила, как лежат в руках дневники эти, знала, через Райна, что там - и помнила сон свой горячечный. Сами предметы были излишни, да и хотела она лишь найти их сродственников. Дневники писаны одной рукой. Осколки происходят из одного зеркала и связаны между собой даже плотнее, чем связала дневники рука придворного астролога.
- Зеркало каменное, зеркало цельное, на осколки битое. Лежат осколки, плачут, по сродственникам тоскуют, по родне плачут. Ой да где же вы, братья каменные, братья расколотые, по земле разбросанные? Покажите, как найти вас, осветите путь ради цельности, ради памяти, вспомните гладь единую, где одной вы были гладью ровною...
Заговор тёк, в отражении проступали города, сёла, замки, особняки, и с каждой картинкой у Кати падало сердце. Надо было же этому зеркалу разбиться на такие мелкие осколки, и разбросаться по всей Англии! Она согнула палец, и Ро вырвался из клетки, подхватил и бросил на стол целую стопку чистых листов - здесь на память полагаться не было смысла, слишком много всего, и по большей части всё - незнакомое. По большей части - но не совсем. Особняк в Блэкфайерс, чужой, той старушки с сыном на руках. Королевский дворец, покои фрейлин. Тауэр. Вестминстер, собор святого Павла, Ковент-гарден. Поместье... поместье Лейси, узнаваемое, потому что видела она тот сад уже.
Катя изменила тон, подняла голос, отстраняясь, и в зеркале возникла Англия с высоты куда больше птичьего полёта. Карта, над которой проплывали тонкие облачка.
За спиной стихло, затем шорох раздался снова - уже пера по бумаге. Катя волей своей задержала карту, чувствуя, как выгорает усилием этим.
Дверь тихо стукнула, и Катя безошибочно уже распознала тихий шаг Изабо. Камеристка не мешала - просто положила на столик бумагу с королевской печатью.
"Ещё одно письмо? Воистину, так и светской львицей стать можно".
Мысль получилась отстранённой, потому что думать ещё и об этом Кате было пока что некогда. Надо было делать заметки, надо было рисовать. Направления, детали, какие были - в дело пойдёт всё, хотя она не представляла, когда же получится это всё успеть. Ладно те осколки, которые упали в Лондоне. Но остальное?

Катя не была уверена, сколько прошло минут, когда отражение погасло, а она откинулась на спинку стула, чувствуя, как липнет платье к спине. Видеть слишком много было куда сложнее, чем смотреть близко, и мироздание противилось, забирало силы ровным потоком. И потому, что свысока, и потому, наверное, что противилось иномировое. Но несколько дюжин пристальных взглядов выпили бы её, верно, ещё сильнее, а так - так у них была карта. Грубая, примерная, но всё же - карта, к которой добавятся и её заметки, облегчая путь.
Она мазнула рукой по стеклу, стирая серо-чёрные полосы, и выдохнула.
- Всё.
- Я успел, - сообщил Райн. - По всему выходит, что зеркало примерно десять дюймов в диаметре.
- А мог бы обойтись маленьким, ручным, - проворчала Катя, с неохотой разлепляя глаза. Потянулась к столику, взяла королевское письмо, сломала печать. - Когда нам это всё найти? Оно же по всей Англии! Так, а что изволит сказать Её Величество...
Прочитав, она закрыла глаза снова и со стоном, не глядя протянула письмо Райну. Они же виделись с королевой всего несколько часов назад! Или она ушла слишком рано? Или королева ведёт ещё какую-то игру. Или... или она просто нравится королеве.

"Елизавета, Божьей милостью королева Англии, Франции и Ирландии, защитница веры, нашей верной и любезной подданной, леди Екатерине Бойд.

Приветствуем вас.
Настоящим извещаем вас, что наше королевское величество имеет намерение почтить вас своим присутствием и откушать с вами за ужином в вашем особняке на Блэкфрайерс сего дня, июля 8-го дня в лето Господне 1559-е, к десяти часам после полудня. Посему повелеваем вам приготовить дом ваш и праздничную трапезу к нашему прибытию, дабы встретить нас со всем надлежащим почтением и усердием, как то приличествует верности вашей короне.
Дано под нашей тайной печатью во дворце Уайтхолл.

Elizabeth R."

- Gun robh a’ Chomhairle Dhìomhair gu lèir gad fhastadh fo do chathair-rìgh fhèin...
Катя кивнула, всем сердцем соглашаясь с пожеланием и всё ещё предполагая, что хотя бы часть тайного совета либо так и поступает, либо хочет.
Дверь стукнула снова, и Изабо протянула Кате ещё одно письмо, запечатанное иной печатью. Три ключа в вытянутом под рыбу овале. Три звезды. Буквы вкруг: "SIGILLUM MATTHAEI PARKER ARCHIEPISCOPI CANTUARIENSIS".
Катя молча вскрыла архиепископское послание, вчиталась и протянуло это письмо Райну тоже. Не одной же страдать. Но однако, какое высокое общество соберётся к ужину. Никогда в прежней жизни такого не думалось даже, а вот оно.

"Мэтью, Божьим попущением архиепископ Кентерберийский, примас всей Англии и митрополит, нашей возлюбленной во Христе леди Екатерине Бойд.

Благодать вам и мир от Бога Отца нашего и Господа Иисуса Христа.
Дошло до нашего смиренного слуха, что Её Пресветлое Величество, наша государыня королева, вознамерилась почтить своим присутствием ваш особняк на Блэкфрайерс в сей вечер ради трапезы и отдохновения. Помня о том, что означенные земли Блэкфрайерс издревле были обителью святого благочестия, ныне очищенной от прежних суеверий, мы почитаем за свой первейший пастырский долг направить стопы наши к вашему очагу.
Священное писание учит нас, что духовное окормление правителей есть залог процветания королевства. Посему мы извещаем вас о нашем намерении прибыть в ваш дом к часу вечерней трапезы, дабы преподать Её Величеству и вам наше архипастырское благословение, а также разделить с вами благочестивую беседу, дабы пища телесная не затмила нужды духа.
Уповая на ваше христианское гостеприимство, молим Господа о здравии вашем и благополучии дома вашего.
Дано в Ламбетском дворце сего 8-го дня июля в лето Господне 1559-е.

Matthew Cantuar."

- Ну, душа моя, считай, что ужин на десять-пятнадцать человек, - Райн тяжело вздохнул. - Роберт Дадли притащится обязательно, пять-шесть фрейлин. Из тех, что особо любимы. Испанский посол - Лопе говорит, что он не теряет надежды породнить королеву с Испанией. У инквизитора, то есть архиепископа, какой-нибудь любимый согреватель постели. Может быть, нас нет дома, а?
- Эти письма написаны так, что мы - дома, а если не дома, должны там оказаться строго вовремя, - с тоской заметила Катя, затем перевела взгляд на Изабо, отметив с удовольствием, что кожа у той на руках уже выглядит спокойнее. Мазь Скай творила чудеса. - К десяти часам мы ожидаем визита Её Величества и архиепископа Кентерберийского, со свитами. Понимаю, что времени нет. Основные перемены придётся готовить здесь, но хотя бы за сладостями полагаю послать в шотландское посольство - там знатные умельцы, помню. Музыка... Райн, нам нужна музыка. И в идеале - не волынки. И отломай, пожалуйста, ветку с той яблони, потолще, чтобы кости можно было сделать.
- Чем же плохи волынки, душа моя, - возмутился Райн, поднимаясь из своего кресла, - чудесные, мелодичные звуки. Когда молчат и слышна другая музыка. Но музыкантов можно нанять при дворе, им монета-другая лишней не бывает. И я не уверен, что влезу в парадный дублет. Крайний раз надевал его лет пять назад.
- Но, моя миледи, нам уже пару часов, как надо готовиться, - всплеснула руками Изабо, - иначе не успеем с ужином, с уборкой, причёской. Еще опочивальни необходимо подготовить, вдруг королева изволит ночевать.
"Действительно. О том, что королеве может захотеться ночевать, я даже не подумала. С другой стороны, в таком количестве проблем, что - одной больше?"
- Дополнительные руки помогут? - Спокойно поинтересовалась Катя. - Если, конечно, шотландское посольство уступит часть слуг? Что может помочь ускорить подготовку ужина? Разогретые заранее печи?
- Надо, чтобы джентльмены из охраны рубили дрова, моя миледи. Чтобы русская повариха не мешала английской, поскольку она ей постоянно под руку говорит, моя миледи.
- Джентльмены будут рубить дрова, - согласилась Катя за джентльменов, которые только пусть попробуют отказать, - и сегодня будет английский ужин, поэтому главной поварихой назначается английская. С русской, если нужно, я поговорю сама, объясню важность... политических вопросов. Нужны гонцы в посольство и к музыкантам. Нужно платье, причёска и, хм, возможно расширить дублет. Или новый дублет.
- Моя миледи, на плечи милорда дублет расширить не получится, - виновато потупилась Изабо. - Проще новый купить.
- Значит, новый дублет, - согласилась Катя. - Послать ещё и за ним. И я напишу письмо с приглашением на этот ужин лорду Роберту.
Может, политически оно было неправильно, но казалось ей, что так ужин пройдёт проще. Значительно. Да и можно ли осудить за желание видеть родича? Официально - точно нет.
- Дадли, моя миледи?
- Бойду, Изабо. Конечно же, Бойду.

Дядю Роберта Катя и правда хотела увидеть, и оттого письмо получилось тёплым, хоть и говорило о высоких гостях на ужине, который и послужил поводом пригласить.
"Буду рада увидеть вас, дядя Роберт, на ужине в доме нашем. Надеюсь, удастся нам поговорить, надеюсь, смогу ещё раз поблагодарить за принятие, как должно. Хоть меньше на то времени будет, чем хотелось бы, верно, потому что неожиданно решили почтить нас визитом Её Величество и архиепископ Кентерберийский. Искренне и полностью ваша, леди Cáit".
Просто и прямо, и царедворцу более чем достаточно, чтобы понять всё.
А затем снова стало некогда, потому что вернувшийся из сада Райн положил на стол несколько деревянных обрубков. Идеально. Куски яблони - дерева живого, яркого, но сейчас сохнущего, росшего одновременно по обе стороны.
Катя собрала их в ладони, уселась поудобнее и запела. В песне не было ни "сначала", ни "потом", только всё сразу, единый образ, какой нужен был ей.
- Катятся кости, гранями равные, стучат кости о кружки стены, стучат кости о стол крепкий, стучат, из одного мира в другой и обратно катятся, всем милы, жизнью налиты, миром пахнут, руками моими, теплом моим. Не забудут руки тёплые, потянутся длани бестелесные, крепко им, вкусно им. Из мира в мир катятся, грани гладкие, грани ловкие, нет границы им, а есть память в них, о тепле моём, о руках моих. Есть память в них, чтоб вернулись они, чтоб вернули они, тем ценнее они там за пеленой, тем важнее они тут, пред пеленой, тем богаче цвет, тем звончее стук...
Когда спустя много, слишком много минут она устало раскрыла ладони, в них матово светились гладкие кубики. Дерево стало почти прозрачным, налилось толикой янтаря, и как по Кате, пахло очень вкусно. Так, что даже захотелось попробовать на зуб. И радостно от них тоже было, так, что хоть в пляс пускайся...
Вздохнув, она достала карманное зеркальце, поглядела на рыжеволосую царицу в усыпанном драгоценностями зелёном платье... царица держала в руках карманное зеркальце, где отражался пылающий замок, где... дальше Катя смотреть не стала. Отвела взгляд хмурый, вытащила платочек и стёрла сглаз этот начисто, и замок, и царицу. Прислушалась к себе. Есть всё ещё хотелось, но хоть ноги не желали больше крутить её в хороводах, а с едой оно и понятно было. Ночные часы мелькнули мгновениями, но ведь не ужинала. И завтракала наспех, лишь бы перехватить что, настолько не терпелось до зеркала добраться.
Поднявшись, она подошла к Райну, который всё это время дочищал оружие до блеска. Протянула на ладони кости.
- Туесок к ним найду, верно что-то в сундуке на похожий случай было. Годные ли, хороши ли?
- Пойду проверю, - Райн отложил промасленную тряпицу, которой протирал ножны и с чувством поцеловал руку. - Не ходи со мной, но посматривай.
Как по Кате, про это отдельно даже говорить не стоило, но она всё равно кивнула - буду, конечно. Присмотрю. А потом уселась обратно, подставляя лицо волшебным рукам Изабо.

На причёску времени, разумеется - к счастью! - не хватило. В открытые окна донёсся звук проходящей в ворота кавалькады, шотландский говор, и Катя поднялась с кресла, оставив волосы и смену платья на потом.
Нужно было встречать первых гостей - и, если она не ощиблась, спасение, потому что процессия казалась слишком длинной и гружёной только для Роберта Бойда со свитой.
Катя вышла к дверям вовремя, как была: в платье Мэйси глубокого зелёного цвета, с прядями, выбившемися из косы за проведённое в суете время. Дяде эта небрежность вовсе не помешала обнять её, и Катя охотно подставила лоб под родственный поцелуй.
- Кейти, доченька, чудесно выглядишь. Как будто и не за оболтусом замужем. Я подумал, что вышколенные лакеи лишними не будут, привез своих.
- Вы - настоящий спаситель, - Катя благодарно взяла его руку, коснулась губами щеки, пока Изабо разбиралась с дарами, во имя ужина принесёнными, распределяя то туда, то туда. - Письма пришли только утром. Вот уж не знаю, чем так глянулись Её Величеству... или чем настолько не угодили. Но проходите же! И не думайте даже, что только с этим поводом приглашала, ради слуг и корзин этих, и больше ни с чем. Рада видеть, и всегда буду рада видеть.
- Ну что ты, девочка, я всё понимаю, - дядя ласково погладил её по голове. - Вам бы уехать подальше. Если уж королева нашла игрушку по душе, то ведет себя, как капризный ребенок.
Куда вести? Особняк гудел, как растревоженный улей, почуявший медведя, и мне суеты, пожалуй, оставались только горница, кабинет и малая гостиная. Поколебавшись, Катя повела дядю в гостиную. Там, среди лёгких занавесей, запаха роз, доносившегося из окна со слабым летним ветром, говорилось легче. Тяжёлая дверь отсекла шум подготовки к королевскому и архиепископскому визиту, создала иллюзию покоя, пусть временную. Сейчас, здесь можно было поверить, что есть ещё время до мига, когда уже точно надо будет заплетать косу, примерять платье - какое? Английское, ради игры? Русийское ради дани себе? Шотландское, потому что не лежала душа к играм этим? Сейчас можно было просто поговорить с родичем. Родич. Семья. Клан. Тоже - новое, но неожиданно желанное, тёплое, словно нашла то, что и не знала, что ищет. Нашла ли, или просто хотела найти, верила? Была ли здесь разница? Пожалуй, что нет.
- Думаете, это просто каприз? - Спросила она. - Вчера - маскарад, сегодня вот - визит... А уехать - что же. Торнтон нужно восстанавливать, и этим уже занялись, но пройдёт месяц, пока там жить можно будет. Стоунхэвен? Далеко, спору нет. Туда, верно, не доедут с визитом. Увы, пока что есть у нас дела и в Лондоне, поэтому придётся потерпеть.
Она не имела представления, что о тех делах знают в семье, но вряд ли там не знали совсем ничего. По крайней мере, Райн в это не верил.
- Ранульф, верно, не говорил, - дядя осторожно уселся в кресло, вытянув левую ногу, - но он довольно-таки обеспеченный негодяй. Почему бы вам не уехать в его небольшой, уютный домик в Беддгелерт? Очаровательное, древнее место. Горы, реки, озёра.
Сначала Катя предложение отвергла, с ходу. А потом села рядом с дядей и подумала, почему отвергла. Ей не хотелось оставлять свой дом - первый свой дом здесь, большой, уютный, любящий её, где призраки были уже отпущены в посмертие Райном. Дом, где она была хозяйкой. Весило ли это больше, чем покой? Чем другой дом, где она, ни разу не бывав, тоже ведь была хозяйкой? Станет хозяйкой? Горы. Горы и реки. Не весило. Просто - то же себялюбие, что со вчерашней ночью, с отправкой евреев. Их отправили без неё - и мир не рухнул, и она не умалилась. Этот дом, как и Торнтон, без неё тоже останется - её. Не рухнет, особенно если избавиться от этих белых. Не рухнет. Может, даже примет временной хозяйкой кого-то ещё. Не важно. Дом не рухнет, и ей следует измениться снова, потому что она стала хозяйкой чего-то гораздо большего, что расширялось с каждым днём. Не только её. Хозяйкой общего. И себялюбие это, подспудное, червячное нежелание принимать, которое она до сих пор даже не осознавала, что подгрызает изнутри - следовало удавить. Потому что смысла в нём было не больше, чем в пере голубя.
"Тоже мне, метаморф... объявила себя изменчивостью - вот и изволь меняться, подруга дорогая, в том, что нужно, лишь не изменяя себе".
- Спасибо за добрый совет, дядя Роберт, может, и последуем. Неприятно просто, когда вот так выживают из дома, из города. Хочется упереться в землю и упрямствовать, но здесь упрямство того не стоит, - негромко сказала она, и добавила с беспокойством: - Нога болит у вас?
- Болит, - согласился дядя, - топор Дугласов. Каждый раз на погоду ноет и когда что-нибудь забываю. Вот только не говорит, поганка, что в этот раз забыл.
Пока неслышно вошедшая Изабо ставила на стол поднос с чаем, вином, хлебом, ветчиной, маслом и овощами, Катя невольно задумалась, переворачивая шутку в реальность. Могла бы она найти потерянную мысль, когда сам человек не знает, что потерял? Отразить? Такого ей раньше делать не доводилось, но пальцы зачесались всё равно. Когда-нибудь, где-нибудь...
И след от топора она видела тоже, видела прореху старую, уходящую назад на десятилетия, зажившую, заживлённую правильно, методично, полностью... не считая одной мелочи. И этот знатный, богатый вельможа ничего с ней не сделал, словно специально оставил, чтобы напоминало то ли ему, то ли другим.
- Топор Дугласов, дядя? Расскажете?
- Мне было всего двадцать пять, - начал рассказ старший Бойд, взяв кубок с вином - густым красным, оставшимся в особняке ещё от старых владельцев. - Кровь во мне кипела, как молодое вино. Я был силён, быстр и считал себя бессмертным. Наш клан тогда крепко держал свои земли, но Дугласы — эти жадные псы — вечно скалили зубы на наши пастбища. Это случилось в туманное октябрьское утро. Мы спали в охотничьем домике у ручья, когда воздух разорвал предсмертный крик часового. Дугласы пришли без вызова, без объявления войны. Они нагрянули как лавина — около сорока всадников в кольчугах, с факелами и обнажёнными клейморами. Дом подожгли в первые же минуты. Задыхаясь от едкого дыма торфа и соломы, мы пробивались к выходу. Я помню оглушительный звон стали, крики раненых лошадей и треск горящих брёвен. Я рубил направо и налево, защищая спину своего отца, бывшего тогда вождём. Туман смешался с дымом, и битва превратилась в кровавую кашу.
"Будет ли у нас так же? Вот в той узости, на тех мостах? Будет, если не покажемся так, что станет оно невыгодно. Сильнее, разумнее".
Катя отщипывала душистый хлеб, в который кто-то на кухне замешал травы, и слушала про бой дяди с рыцарем в чёрной броне. Как подвела его не нога - земля, размякшая от крови и сырости. Знала, чем закончится - и всё равно вздрогнула, на себя примерив тошнотворный хруст этот. А потом сдерживала дрожь рук, желавших исцелить то, старое, уже недостижимое. Три дня очистки раны от осколков костей и одежды, три дня кипящего масла и море виски, потому что не было ничего лучше. Как он не сошёл с ума от боли? Злость и упорство. Океаны упрямства.
- А потом спешно прибыл другой мой брат, юный Роб, - неспешно продолжал дядя. - Его отпустили из резиденции михаилитов, где он обучался. Роб у нас нынче магистр, а тогда был просто циничным юнцом. Но магом-лекарем он был всегда. Он снова собрал колено и срастил его.
Недели в этой боли, месяцы. Месяцы отказов от отнятия ноги, лишь бы жить целым.
- И я намеренно попросил сделать одну жилу чуть короче. Политика, доченька. Роб побурчал, но согласился, понял меня. Тогда я осознал, что с Робом мы всегда будем едины, даже если михаилитам положено забыть о родне. Старшие братья ушли на поле боя, битва при Босворте. Но Роб… Роб всегда оставался рядом. Он всегда понимал и разделял мои мысли и заботы. И когда отец умер, я оставил ему Портенкросс, не взирая на уложения Ордена. Именно поэтому сопляк Ранульф мне порой дороже собственных сыновей – он у Роба единственный. А хромота, конечно, осталась.
Катя бы тоже ворчала. Много, с горечью, потому что это раздражение, когда не позволяют сделать работу хорошо - его нужно куда-то девать. Ворчала бы - и сделала бы так же. Попроси Райн... если бы не было другого способа. Если мир не изменится настолько, что изменится сама политика, сами люди. Едва ли... точно - нет. Политика. Чем дальше, тем более мерзким казалось слово, но Катя понимала, что от неё им никуда не деться. Слишком заметны уже, слишком сверкают, и едва ли уезд из Лондона что-то изменит. Скорее наоборот - особенно если планы по Стоунхэвену осуществятся хотя бы вполовину так, как задумано. Изменение такое не проигнорирует никто. Ни один двор. А с ним - не забудут и тех, кто это изменение принёс. Политика, и люди.
- Порой она была моим проклятием. Я больше не мог бегать по холмам так же быстро, как мои воины. Но когда отец ушёл к предкам и я принял власть над кланом, эта нога стала моим главным символом. Мои люди видели, что их вождь сделан из железа и кремня. Дугласы пытались сломать меня, но лишь подарили мне вечное напоминание о том, что клан Бойд никогда не сгибается. Сегодня молодые воины смотрят, как я тяжело ступаю по залу замка, и затихают из уважения. Эта хромота — не слабость. Это моя медаль за то, что мы удержали свою землю.
Катя опустила голову, признавая и принимая истину, политику и пользу, а потом спросила спокойно:
- Сильно этот брак наш планы сломал? Политику?
Жалеть или там отдавать что-то она не собиралась, потому что всё сделано было верно, истинно. Но знать - хотела.
- Ну что ты, доченька, разве может брак что-то сломать? - дядя покачал головой. - К тому же, мы с отцом Райна ждали чего-то подобного, это был только вопрос времени, когда он решит по-своему. Наша мать, бабушка Райна, была из рода Сомервиль. Златокудрая англичанка, не знавшая ни слова по-шотландски. Видела бы ты, как она лихо управлялась с землями, потом. А отец ведь тоже женился вопреки мнению клана.
"Ох, если бы я знала, что делать с землями... с землёй - конечно. Но с землями? Ещё одно, в чём придётся меняться"
- Вот про "ни слова" я хотела спросить, - Катя посмотрела дяде в глаза, - нет ли у вас человека, который хорошо говорит по-северному? Человека, который... не испугался бы ворожбы? Скрывать перед семьёй нечего - ворожея я. Могу - с согласия, конечно, иначе не я была бы, - обменяться знанием на время, и за время это язык этот своим сделать. Равный обмен - другая сторона получит то, что известно мне. Проще всего - язык на язык. Северный - на русский. Шотландские слова я и без того подбираю, пусть и не быстро, но северное? Кать ам фай Кейт ан оо-нье арышэр шойр эр фатт?
- Девочка, ты такая милая, - дядя рассмеялся. - Ну ворожея ты, чего ж это таить? У нас, потомков богов, каждая третья если не ведьма, то хотя бы с дурным нравом. Вот погоди, познакомишься с золовкой, поймешь, что стесняться тут нечего. А человека, который говорит по-нашему, я тебе подберу. Уж хайлендеров потом поймешь как-нибудь.
- Спасибо. Не таить, так не таить, - благодарно ответила Катя. Вздохнула с сожалением, поднимаясь. - Но увы, простите, вынуждена оставить пока. Уже слышу, как зовут меня незаплетённая коса и невыбранное ещё к ужину платье. Жаль, не знаю, какую игру её величество затеяло на этот раз, и какую принесёт архиепископ Кентерберийский. Добро бы - никакую, но, честно, сомневаюсь, потому что совсем без игр с её величеством пока что не обходилось ни разу, и его высокопреосвященство тоже едет не зря.
- Его высокопреосвященство ищет ереси, дочь. Твой муж - формально протестант, но в Шотландии полным-полно и католиков. Поэтому архиепископ хочет посмотреть на вас двоих и понять, кто определяет мнение новой куколки королевы. Ну ступай, ступай. Иначе так и не заплетешься и будешь весь ужин переживать.
Открывая дверь, Катя столкнулась с Райном, который как раз возвращался из сада. Столкнулась, крепко обнялась им и крепко же, до дыхания перехваченного, поцеловалась, так что за косой своей шла с улыбкой, словно не ждало впереди пара часов плетения волос перед ужином, полным бочек пороховых закопанных.

В горнице оказалось, что выбирать платье не нужно. Свадебным подарком дядя привёз сверкающее золотой вышивкой и драгоценными каменьями зелёно-синее чудо, юбку и тартан из мягчайшей тонкой шерсти в семейную клетку, фибулу на плечо и берет с вуалью и перьями в золотой пряжке, и вопрос выбора отпал сразу, как Катя это увидела. Не существовало тут выбора, и причёска должна была подходить наряду.
И спустя три часа Катя, как прошлым вечером, стояла перед зеркало в том, что никогда прежде не надевала и даже не думала, что когда-либо наденет. Не маскарадный дракон, таинственный и мерцающий, созданный для пещер и подземных озёр.
Графиня смотрела на неё в ответ. Богатая шотландская графиня. Над клановой клеткой юбки с широкой полосой золотого шитья -  платье цвета морской глубины глубокой с нашитыми лентами, где переплетались золотые чертополохи. Юбка переходила в нежную зелень корсажа, который золотая нить покрывала почти целиком, споря только со шнурами завязок. Тартан надёжно держался на кожаном ремешке, скрытым пуфом на её правом плече, а с левого спадал мягкими складками, и скрепляла его - и её - большая фибула на плече, сиявшая самоцветами. И наконец, покрывал волосы берет, в который Катя влюбилась с первого взгляда - мягкий, почти невесомый, одновременно практичный и в сочетании с её лицом - никогда не была она полной, в теле, - придающий всему облику мягкость, тень улыбки, готовность действовать, дерзость. Он тоже заставлял гордо держать спину прямой, гордо же откинуть голову, но не превращал в статую. Напротив. Совсем напротив. И платье само, несмотря на богатство, на то, что едва ли получилось бы в нём скакать на Айше галопом, говорило не об изнеженности, а о силе. О силе, подкреплённой богатством.

До приезда гостей оставалось совсем немного времени, и суета в особняке ужалась в основном до размеров кухни и спешно дочищаемых гостевых комнат, и Катя, хоть и не хотелось делать такое наспех, всё же позвала Мудань к себе. Встретила, коснулась нежной щеки губами, вдыхая покой, до которого её озеру пока что было далеко.
- Здравствуй, сестра. Прости за суету, но сказать хотела многое - а времени мало. Ужин торжественный этот - могла бы я и тебя за стол усадить, как... пожалуй, как воспитанницу. Хотелось бы тебе такого? Только перед тем, как ответишь, скажу ещё: Её Величество, кажется, пылко любит необычные игрушки.
Выбор между жизнью при Кате или жизнью при королеве.
- Не хотелось бы, сестра. Мне непривычны такие ужины, и много людей не люблю, - с улыбкой ответила Мудань, протягивая исписанный пергамент. - Погляди, я пишу.
- За один день, в совершенно чуждой системе записи, как я помню, - Катя покачала головой, восхищаясь. Лист покрывали простые предложения, записанные чересчур, на её вкус, витиевато, так, что буквы сами не очень понимали, что хотели изобразить, но гладко, словно рисунок, а не письмо. Или как вышивка. Они струились по пергаменту, точнее сказать было нельзя. - Твой дар воистину велик. Хороший ли учитель из Жасмин? Насколько я понимаю, дело это ей непривычное.
- Жасмин ржавеет изнутри от страха и холода. Ей нужно перестать вглядываться в шифры и зеркала. Ей нужно согреть сердце, отпустить скорбь о прошлом и позволить Ци снова течь свободно, - безмятежно вздохнула Мудань.
- Ей нужно, и ей нужно, - согласилась Катя всем сердцем. - Но она этого не понимает. Не слышит, или я не могу найти слов, которые пробьются через эту коросту.
- Ей нужно выплакать ту скорбь, которую она удерживает в легких. Пока эти слезы не прольются, её сердце не откроется. Согревай её присутствием, растопи её страх забвения, и тогда лед сойдет, обернувшись бурным, живым потоком настоящих, долгожданных слез и чувств. Горячий чай, запах костра, тепло тела. Ей нужно напомнить, каково это - быть в безопасности.
"Только ей, кажется, нужно тепло чьего-то ещё тела, - подумалось. - А, впрочем, может быть это - только часть той же коросты?"
Как бы там ни было, этот совет хорошо перекликался с недавними мыслями об обрывах и воде. И верно было то, что Жасмин едва выходила в сад, проводя всё время за книгами и шифрами - и за обучением Мудань. Возможно, и правда поход в лес, к гавыням и прочему, что разбегалось в разные стороны, оказался бы полезен, но растопить теплом? Растопить вон ту женщину, которая делала всё, чтобы оттолкнуть? Катя попыталась представить реакцию Райна на идею отправить её без охраны, только с Жасмин искать сердце леса на землях Торнтона, и решила, что подумает об этом чуть позже. После ужина. И это ещё не считая того, что безопасность плохо сочеталась с печатями - повешенными потому, что доверять Жасмин она не могла. И о каком доверии тогда может идти речь? Не равные они. Или, может, и можно только так, пока не равные? Но где найти время?!
- Спасибо за совет, - искренне ответила она вслух. - Другого и правда не видится. Но шифры те... давно ещё показать я тебе хотела, чем заняты мы, и чем сейчас занята Жасмин. Часть того, чего боится она, того, что вырвалось и рыскает по миру.
Она жестом открыла клетку Ро и достала осколок, завёрнутый в обережный плат. Положила на стол, раскрыла угол.
- Скажи, что видишь ты? Потому что видим мы сходно, но по-разному.
Мудань отшатнулась.
- Убери, пожалуйста, - спокойно попросила она, и Катя немедленно послушалась, завернула осколок обратно, вернула в клетку под трижды три заговора охранных. - Это незаживающая рана на ткани пространства. В местах сколов Инь превратился в Се-Ци, вредную, извращенную энергию и Мэн-Ци, убийственную ци. Эти осколки больше не отражают свет, они жадно сосут Шэн-Ци, живую энергию, из всего живого вокруг, из земли, воздуха и людей. Мне кажется, что есть большой осколок - это император разбитого зеркала. Он сохранил в себе наибольшую плотность искаженной энергии. Пока этот кусок находится в чьих-то руках или лежит где-то, он будет невидимо, но непрерывно тянуть к себе остальные мелкие части. Люди, владеющие мелкими осколками, будут испытывать необъяснимую тягу двигаться в одном направлении — туда, где скрыто сердце зеркала. Оберни их плотным шелком, пропитанным солью или киноварью, чтобы временно удержать утечку Се-Ци.
- Этого достаточно, - спокойно же спросила Катя, указывая на закрытую клетку, - или всё равно советует ещё и киноварь, для надёжности? Долго они уже здесь лежат, но не тянет меня никуда, даже если вот прислушиваюсь.
- Не знаю, я говорю только то, что вижу в Ци. В её течении. Например, я вижу, что ты готова понести и не стоит тратить дни и ночи. А еще я вижу, что тебе нужно очистить Вэй Ци - защитную Ци - от следа демона, вызывающего Цао, внутреннюю скорбь.
Вот тут Катя помедлила. Мудань ответила, не ответив. Если она не видела движения Ци, значит, клетка его скрывала. Но киноварь как лишняя защита всё равно не помешает, в дополнение к плату. И упускать дни и ночи она не собиралась. Вот сегодня уже не упустила. Но демон? Мудань говорила про Раума, но... но она совершенно точно не хотела никаких остаточных следов, которые даже не замечала. Особенно сейчас, в эти дни и ночи. Не замечала - не значило, что они не могут влиять.
- Я не знаю, как очищать Вэй Ци от следов демона, сестра. Ты покажешь?
- Глубокое парение, горячие ванны с солью и травами и боевые искусства. Энергия должна прийти в бурное, хаотичное движение. Плотская любовь. Но почки, истощенные холодом демона, требуют покоя и тепла. Нужно прогревание области поясницы, точек Минмэнь и длительные медитации в тишине, направленные на собирание и укоренение энергии, чтобы вернуть ощущение связи с землей.
Катя кивнула снова, с признательностью, понимая, что до ужина не успеет никак. Но список ей скорее нравился. Даже не скорее, просто нравился. Конечно, с тишиной и процессами собирания и укоренения в последнее время было тяжело, но звучало-то хорошо. А если оно всё заодно убирало какие-то следы - тем лучше. Но - она ничего не чувствовала. Ещё один знак, что стоит учиться больше, смотреть ещё глубже. Не только по-своему, но и по-восточному.
Она снова склонила голову, признавая знания Мудань.
- Спасибо тебе. И ох, поговорить бы ещё, пока ужин этот не закружил слишком многими людьми, но он уже готов кружить - в воздухе чую. И ох!..
Внезапно Катя вспомнила и обмерла. Тот дождь проклятий, который провожал её то по саду, то по дороге к алтарю - он ведь не закончился там, он продолжится. Он продолжится в саду, даже сильнее станет от платья этого, от чертополохов, от того, как гордо она носит его, как гордо вскидывает голову в берете, подобно соколице. Продолжится в саду, продолжится и в доме. В доме, опутаном охранными чарами, которые вернут любой сглаз владельцу его. Представляя, как вдруг падают на пол фрейлины, пускают пузыри, чирьями обрастают, Катя только вздохнула. А если ещё и королева в сердцах что-то бросит мысленное, и столкнутся её обереги с домашними!.. О таком лучше было вовсе не думать. Не боясь Мудань - не причинит та вреда, и потому, что не сможет, и главное потому, что не станет, - она потянулась к дому, успокаивая. На время этого ужина не будет чар, уснут они, и останется просто очень богато, по-графски обставленный дом.
"Хорошо, что вспомнила..."
Она поправила берет, убеждаясь, что крепко сидит на свёрнутых косах, и на прощание ещё раз обняла Мудань. По улице уже близился шум, а, значит, пора была спускаться к воротам, встречать высоких гостей. Хотя по правде, предпочла бы Катя, хм, воспользоваться подходящими днями и ночами. А с Мудань ещё предстояло сесть и поговорить о будущем её. И, разумеется, о деньгах, стоявших во главе всей жизни и только и дающих свободу, и о законах, по которым одинокая женщина без защиты, крыла чужого не могла почти ничего. Но об этом на бегу Катя говорить отказывалась, потому что тяжёл будет этот разговор, а пока - её ждал ужин. А до ужина - ждал Райн, которому она очень хотела показаться в этом новом облике, который не означал изменений только внешних.

10 июля 1559 г.

Женщина была очень красива. Смуглая кожа, тонкие, правильные черты лица, яркие глаза, пухлые губы, созданные для поцелуев. И одежда, странная, собранная словно только из бисера и каменных бус, очень ей шла. Зелёный бисер оттенял кожу, украшал каштановые волосы, частично забранные в косы. Взгляд, сосредоточенный и спокойный, но с тенью улыбки за ним, губы эти, всегда готовые смеяться, глаза, светящиеся интересом. И в руках женщина держала круглое обсидиановое зеркало. Нет. не держала. Зеркальный круг висел в воздухе, а она просто придерживала его руками за края, глядя в центр, где многократно преломлялся вложенный сам в себя слитный образ меняющийся: человек, смотрящий в круглое зеркало. Разными были люди, по-разному выглядели круги эти, но суть - одна. Катя шагнула вперёд, чтобы присмотреться получше, разлядеть, потому что часть образом этих она могла узнать, часть смутно помнилась по горячечному сну, но часть казалась вовсе странными. И показалось ей, что где-то там, в глубине, стоит и смотрит в зеркало она сама, но...
Женщина обернулась, глядя на неё, и Катя замерла, не зная, чего ждать. Вспомнился ей сад, вспомнилась мачеха Оливера Лейси, но женщина только улыбнулась, и в улыбке этой, в глазах Катя чувствовала только тепло, только покой и скрытую силу. Общность. Они были похожи с этий женщиной. Похожи были все эти люди, смотрящие в зеркала, но...
- Кто ты? - Слово вырвалось вспышкой света, и Катя только сейчас поняла, что она и есть - свет. И тут же, как только поняла, облеклась плотью, собой стала, нагой, с волосами распущенными. Миг - облеклась платьем, что на ужин королевский надевала, в цветах клановых, с беретом на заплетённых волосах.
Женщина отвечала - и слова возникали в Кате без звука, без слов, цепочкой образов, каждый из которых был больше чем словом. Смыслы. Чужие, чуждые настолько же, как, верно, чужды были английские буквы для Мудань. И всё же что-то Катя поняла. Как-то. Может, помог взгляд этот тёплый, знающий, может, понимание уже пришло само. Я - как ты, мы - ворожеи.
Катя протянула руку, открыла рот, спросить ещё, узнать больше - но сон уже таял, плыл. Катя пыталась его удержать, но не за что было зацепиться, и только ещё один образ, единый в восьми, успела она увидеть. Восемь дев, схожих, но и разных. Дракон, луна, мелодия, вода, солнце, природа, странность, какие во сне виделись, и снова вода, только иная уже, тоже с тем сном перекликающаяся. И последним подарком от женщины пришло понимание, что она - луна, а Катя - природа. Преемницы? Одна - в восьми? Те образы в зеркале...

Просыпалась она с надеждой, что если та неведомая женщина могла увидеть её, если они могли говорить во сне, то, может, смогут снова? Что зеркалу пространство, что - время?
Райн уже умчался к Уолсингему, торопясь выложить новости, и Катя тоже не стала валяться долго, хотя утро - солнечное, сонное и душное, уже жаркое, к этому располагало. Поднялась, едва не ступив в неведомо откуда взявшуюся корзину с персиками. Рядом стояло кофейное деревце в горшке. Впрочем, как неведомо? Кто ещё таскал ей корзины со вкуснятиной и деревья? Джек. Хотя, он же оставил бы всё за окном? Значит, Райн. Как он ухитрился перенести это в комнату, не разбудив её, Катя не представляла, но от подарка этого и заботы этой хотелось улыбаться - и Катя улыбалась. И садясь в кресло, чтобы заняться письмами, она благодарно жевала нежные сладкие персики, которые определённо делали одинокое утро лучше.
И всё же, этот сон... сначала, впрочем, письма.
Во-первых, некий Томас Бисли был куда смелее вчерашнего барона. Он предлагал не открытую барку, а зашторенную карету. Но, как и барон, он отчего-то полагал, что Катя одинока, и что Райн - грубый дикарь, которому место исключительно на войне. Откладывая письмо, "утончённая и роскошная дама" только головой качала. В руках Райна, рядом с ним она чувствовала себя так, что узнай это поклонники, будь они способны такое понять, не писали бы таких писем. Вовсе бы их не писали. Суровый нрав? Не удостаивает вниманием, достойным её? О, горы, знали бы они!.. Но поклонники, разумеется, не видели. Они писали не ей, а просто модной королевской игрушке. Впрочем, будь даже иначе, ничего бы это не изменило.
Но ох, как бы сейчас Аниса издевательски спросила, зачем упускать возможности, которые сами падают в руки. Аниса, девка дурная, запытанная доктором, убитая рукой Джека, но её, Кати, волей. Мысль откликнулась печалью, но светлой, почти отпущенной. Держал её только доктор из Бермондси, но Катя уже не была уверена, что нужно мстить. что хочет она знать больше. Может, мир без этого доктора станет светлее, но... станет ли? Ей ли решать?
Следующее письмо, впрочем, повернуло мысли в другую сторону. Катя ожидала очередного предложения свидания, но сэр Генрих Эштон был оригинальнее - он вызывал Райна - "сэра Ранульфа Бойда" на дуэль во имя английского рыцарства и ради неё, леди Екатерины, которым шотландский волк вероломно завладел. Дочитав, Катя только вздохнула, откладывая письмо на стол отдельно от прочих, рядом с горкой персиковых семечек. Рыцарство, как по ней, могло бы и спросить сначала у неё, кто там её достоин или недостоин. Впрочем, и правда, откуда ей, женщине, пусть и обласканной королевой, знать.
По крайней мере, письма закончились. Точнее, Катя так думала, пока Изабо не внесла в комнату поднос, на котором помимо чая и завтрака лежала новая стопка бумаг. Оставалось только вздохнуть, выдохнуть и продолжить работу, пока Изабо заплетала ей косу.
Как ни странно, большая часть утренних писем оказались деловыми. Одно, адресованное Райну, от управляющего замком Даннотар, требовало немедленно присутствия нового хозяина для решения бед с соседями - и беды, как по Кате, получались существенными и неприятными. Война между соседями за право пасти скот на их с Райном землях. Письмо шло морской почтой, несколько дней, и оставалось только гадать, что там творилось сейчас. Это письмо легло на стол для Райна с пометкой "Важно!". Важно, срочно - но не говорили ли они вчера о том, что нельзя запираться на севере?.. И всё же, если вдруг нельзя, но нужно?.. А как же Лондон и всё остальное?

Далее, лорд Генри Кэри, барон Хунсдон просил щенка из помёта подаренной королевой собачки. Для Кати стало новостью, что подарок уже готов принести потомство, не имела она и понятия, от кого, и что за потомство там получится, поэтому в голове не возникло ни единой мысли, что тут можно ответить. Как минимум сначала стоило убедиться, что это потомство действительно ждут - а потом поговорить с Мудань. При этом по письму получалось, что барон уже велел доставить в Сайон-Хаус - почему туда, а не в особняк в Блэкфайерс?.. - бочонок гасконского вина и дичь. Загадочно.
Следующее письмо ощущение недоумения только усилило. Джаспер Коул, купец Первой гильдии и вольный мореход предлагал сделку. Монополию на вывоз шотландской шерсти Катя могла понять, и порты Данцига и Риги звучали интересно, тем более что расходы Коул брал на себя, но этот купец тоже хотел щенков и тоже был уверен, что они вскорости появятся.
"От вашей же милости прошу лишь монополию на вывоз вашей шерсти и двух-трех щенков из первого помета для затравки тамошних государей. Прибыль разделим по-честному, как приличествует благородным сотоварищам".
- А можешь ли ты действительно потянуть монополию эту? - Задумчиво прошептала она сама себе и порешила разузнать о купце побольше.
На собаку определённо стоило взглянуть внимательнее. Размноженной королевской милостью Кате торговать пока что не доводилось, и в идее был привкус некоего благородного безумия, но ведь она и правда могла сработать. Если, конечно, будут щенки той же редкой породы. Или эти люди верили, что королевские суки приносят потомство просто от благословения природного?
Последнее письмо, лист, принесённый, по словам Изабо, уличным мальчишкой, пахло безумно и опасно.

"Моя пленительная Екатерина,

Пишу это в лихорадочном беспамятстве, зная, что за подобные строки меня могли бы сослать в Тауэр или предать мечу твоего сурового супруга. Но вид твоих губ и изгиб твоей шеи, лишили меня остатков разума. Мое желание к тебе столь греховно, страстно и неприлично, что огонь его способен спалить все сухие пастбища. Я жажду лишь твоего тела. Я хочу сорвать эти тяжелые тюдоровские шелка и бархат, в которые ты рядишься для двора, и увидеть тебя обнаженной в прохладе речного тумана. Мои руки заслуживают знать шелк твоей кожи куда лучше, чем руки твоего неотесанного шотландского воина. Подари мне хотя бы одну бесстыдную ночь. В грядущий четверг, когда весь Уайтхолл будет пировать в особняке на Стрэнде, оставь свои кареты и слуг. Вели подготовить для тебя лодку до темного Брентфордского причала. Я буду ждать тебя там, в тени плакучих ив, готовый раствориться в твоих объятиях и подарить тебе такое наслаждение, о каком благочестивые леди не смеют даже помыслить в своих молитвах.
Уничтожь это письмо, если боишься греха. Сохрани его у своего сердца, если твоя плоть жаждет того же, чего и моя.

Твой безумный, преданный и тайный раб."

"Почему они все считают Райна неотёсанным грубияном?.. Всё в нём уживается. Но каков слог. Значит, можно только желать вот этого вот, или бояться греха, третьего не дано?"
Вот эта уверенность, самолюбие и пахли тихой угрозой. Сейчас он без разума письма пишет, а потом на что его желание толкнёт? Письмо легло не к остальным любовным, а поверх того, что якобы прислал приказчик из Бермондси. Стоило узнать, что это за раб такой, желающий срывать шелка и бархат. Стоило, может, объяснить, что леди не желает ничего подобного. Если автор, конечно, мог понимать отказы, в чём уверенности у Кати не было. Но это ждало.
И вчерашний маятник, и сон утренний напоминали о бездне, и Катя вспомнила, до чего так и не дошли руки. Дневники Ди, которые изучала Жасмин. Она так и не поискала недостающие, хотя собиралась - но тогда все силы ушли на обсидиановые осколки. Что ж, зачем откладывать на потом, если она уже сидит перед зеркалом, а Изабо воспринимает ворожбу как нечто совершенно нормальное, если ворожит её миледи?
Дневники были связаны между собой не меньше, чем осколки зеркала. Одна идея, одна рука, одна тема, перекликающиеся персонажи и образы. Более чем достаточно, чтобы найти путь к ним. Дневники были частью целого.
Изабо колдовала над причёской, а Катя шептала - и хмурилась всё сильнее с каждой новой картинкой, понимая, что надо найти Джека снова, и побыстрее, пока он не начал поиск осколков. Только где его искать, как? Хотя сейчас утро, может быть, он спит в Башне... или у Скай. Но каково совпадение! Точнее, явная не случайность.
Королевский дворец, собор святого Павла, Ковент-гарден, Тауэр, Мортлейк, Вестминстр, Блэкфайерс... Блэкфайерс? Её особняк? Сначала Кате подумалось, что зеркало по слову кривому показывает ей место, где лежат уже найденные дневники, но она-то просила только ненайденные. Плесень, снова? Но странно это было бы даже для бездны.
Ро послушно вспорхнул на стол, положил перед ней осколок лунного камня - редкий, мерцающий внутри голубым светом. Камень тайных смыслов, вещих снов - что лучше подойдёт, чтобы искать дневники астролога? Она зачаровывала осколок так, чтобы его тянуло к строкам, написанным Ди о бездне этой, о тьме и прочем странном, с зеркалом и тем, что за ним. Три дневника бывали у неё в руках, и все три, пусть и разное было в них написано, отзывались одинаковой странностью, направлением мысли, фокусом. Это можно было искать - и это будет искать лунный камень. В конце она пробила малахитовой иглой отверстие в кристалле, продела в него кожаный шнурок и повесила на шею. Прежде, чем отдавать, следовало самой проверить, работает ли. И к счастью, за материалом для проверки далеко идти не нужно было. Просто прогуляться по особняку, прислушиваясь, дёрнется ли подвеска под свободной рубашкой.
Кабинет - ничего. Гостиные. Коридоры, идущие мимо гостевых спалень - ничего. Но стоило зайти в библиотеку, как кристалл шевельнулся, потянул её дальше, едва заметно приподнимая ткань. Дальше, меж полок, и затем - куда-то наверх. Кивнув себе, Катя пододвинула лестницу, поднялась к верхнему ярусу и провела рукой по корешкам. Найти дневник оказалось несложно - тонкая тетрадь, всунутая между библией и трудом Макиавелли  выбивалась из ряда суровых строгих томов о политике, управлению и философии. Тетрадь тонкая, а слов внутри - порядком. Ранульф, демоны, тьма - и всё это тонуло в словах, составленных словно специально для того, чтобы ничего не понять. Что ж, для того у Кати была воспитанница... которую она уже давно не видела. Пожалуй, слишком давно. Но Жасмин, по Изабо, спала, и поднималась хорошо если к обеду, как истинная леди.
- Но вот же беда, - ворчала она по дороге обратно в горницу. - Давно уже дневник этот нашла бы, только времени в днях столько нет. А если ещё и спать допоздна... впрочем, может, у Жасмин просто дел мало? Но ведь и не находит, получается, что было бы по душе. Моя в том вина, никак? Да разве же чужую душу исправишь? Боится она, что не сможет мыслить свободно - но к чему идут эти свободные мысли, и идут ли хоть к чему-то, кроме страха?
Пустые мысли, что тогда, что сейчас, потому что пробиться к этой женщине не удавалось. Но с Жасмин нужно было поговорить снова. Если получится - поговорить, как с живым человеком, а не как в прошлый раз.
И вчерашние бледные... след увёл в Тайберн и упёрся в забор. Но что им нужно было в её доме? Ради чего выгонять, похищать или убивать? Сейчас призраки успокоились, и ничего не мешает поискать, не спрятано ли что-нибудь интересное в особняке. Кроме, разумеется, неведомо как попавшего в библиотеку дневника Ди.
Так что Катя, спрятав дневник и подвеску в сундук, подхватила обычный маятник, прозрачный, простенький, какой мог указать на что угодно, что возмущало эфир. То, что следовало сделать, только вступив во владение - но кладбище сбило бы всё, увело к той часовне. Сейчас - дело другое, и Катя, печально осознавая, что правильной миледи такое поведение вовсе не присуще, двинулась во второй обход дома, не забыв на сей раз ни кладовых, ни подвалов, ни чердака, которого не видела с тех пор, как занималась печатями от иномирового.

Спустя четверть часа Катя основательно пропылилась, нашла изрядное количество паутины, зато в старом сундуке на чердаке обнаружились серебряная цепь-оберег и драный сапог с серебряной подковкой. Явно не то, ради чего стоит идти на такие сложности с выселением хозяек. Капелла тоже оказалась разочарованием - там найти удалось только кол, заговорённый когда-то давно, насколько Катя видела, против нежити. Это вызывало некоторые вопросы о прошлом, но не объясняло настоящего.
По дороге в сад её перехватила Изабо.
- Моя миледи, боюсь, сегодня к столу снова будет всё на английский манер.
- Почему? - Миролюбиво спросила Катя, отряхивая замаранное плечо, которым прислонилась к паутине на чердаке, и благославляя мужскую одежду за практичность. - Разве я не велела, чтобы они чередовались?
- Потому что кухарка Марфа считает ниже своего достоинства готовить милорду. Потому что, - Изабо сосредоточилась, - Esce prostyni ot Nikitushki-batyushki ne ostyli, a uzh novogo privolokla, besstyzhaya. Надеюсь, я правильно запомнила, моя миледи. Простите, моя миледи.
- Правильно. Что же, понимаю. Справедливо.
По обычаю о Никитушке-батюшке требовалось горевать год, а сильно горевать, душу провожать - сорок дней. Обычаи Катя ломала с детства, и останавливаться не собиралась, ломались они вокруг неё сами собой. Если душа Никитина решит заявиться, если выпустят её из мытарств - в чём Катя сомневалась - так и уйдёт обратно. И если Марфа считала, что может за неё решать, что справедливо, а что - нет...
И всё же, эта женщина служила долго, верно, кормила охотно, вкусно, с любовью, пусть в основном Никиту - сама Катя вкусное любила, но редко любила что-то по-настоящему. Но главное - была кухарка последним, что осталось от людей, которые приехали с ней из-за моря, которые прошли город за городом. И теперь, выходило, что и она бросает, потому что негодной хозяйка оказалась. Что ж, коли не годна, значит, не годна. Даже предательством это было не счесть, хоть и очень хотелось. Хотелось вспыхнуть, ожечь, но, пусть и горько было, не получалось. Просто горько, и не в последнюю очередь потому, что в своём понимании Марфа Романовна была права. Просто её правда и правда Кати разошлись - и расходились всё дальше. Пришла ли пора отпустить и это, окончательно разорвать всё, что связывало?
Отказать от места, даже с кошелем денег, с письмом рекомендательным? Пропадёт ведь, а бродяге в Англии ой как несладко. Не за что было вот так наказывать. Аниса - то дело другое, если бы по уму девка поступала, справилась бы. А Марфа? Не возьмут её в дома. Отослать на Русь, к семье, с подарком богатым? Возможно.
Осознав, что уже двинулась было на кухню, Катя покачала головой, оглядывая себя. Та ещё миледи получалась. Так что вместо кухонь пришлось идти в светлицу - умываться и переодеваться. А уже потом, в вышитом платье, поверх которого Хэмиш помог намотать обрезанный по её невеликой длине тартан, спустилась снова. Может, стоило вернуться к облику русийской купчихи, чтобы легче было улестить, уговорить остаться, но - зачем? Она - та, кто она есть, и тем, кто вокруг, придётся это принять. Вместе с бесстыжестью.

В кухнях странного не обнаружилось. Даже сама Марфа, одетая, как и ранее, в сорочку, синий саян, волосник и поршни, выглядела ровно как прежде, словно не изменилась вовсе, хоть завидуй. Разве что не месила тесто сильными руками, не рубила капусту, а сидела в углу, сложив руки на груди. Разве что заговоров старых на ней не осталось вовсе, все плесень эта сожрала, до шепотка последнего. Увидев хозяйку, кухарка только губы тонкие сжала - ну да Катя сама говорить собиралась.
- Бесстыжая, значит. Что ж - бесстыжая и есть. Выбор не нравится? Что ж, в своём праве. Никита Кириллович милее был, кушал славно, вкусно? Что ж, правда и это. Выше достоинства твоего готовить таким, значит? Таким - не такому, потому что ты и меня так вкуса родного лишаешь, отрезаешь от того, что только и осталось. От себя. Сколько лет рядом провели, в кругу тесном, не как сейчас, когда поместья эти плодятся каждый день? Таков твой выбор, получается.
Не давая ответить, подняла руку.
- Ладно. Не нравлюсь, и лэрд не нравится, и не нравимся мы все вместе. И заодно, выходит, и дело любимое бросаешь здесь, и себя радости лишаешь... Как? Ведь когда готовила - себя в пищу эту вкладывала. Я-то уж знала, чувствовала, и ела с удовольствием, потому что не обмануть таким. Ладно. Не выгоню, потому что не я буду, если выгоню. Но выбор твой, Марфа Романовна, шире, чем тебе думалось. Не хочешь готовить нам - так не готовь. Время нужно, принять изменение это, сделать его для себя правильным? Бери, не попрекну, ради памяти. А там - снова решай.
Марфа решать не стала. Хлопнула ресницами испуганно, поднялась и пошла тесто месить. Катя моргнула тоже, понимая, что говорила как-то не так и не то. Сложно было с людьми...
- И ужин приготовь, как полагается, - добавила она на всякий случай. - Щи, кашу, птицу печёную.
Уходила она под поясной поклон Марфы, чувствуя, что получилось всё как-то очень странно и слишком сложно. Но как-то - решилось, и это, наверное, было хорошо? Не поняли, так хоть испугались. Сложно, слишком - но как перестроиться, когда прежде понимали всё, сразу, словно себе говорила, а сейчас - надо совсем иначе, а как? Человек ведь, считай, незнакомый, и об этом надо помнить? Обо всём нужно помнить. Но почему оно так? И вчерашнее, с Мудань... Она могла договориться с капитаном, могла пройти по нитке в беседе с королевой или архиепископом, вызвав его финтом на удар, который и не мог достигнуть цели. И тут же - нелепость с Марфой, с Мудань, где всё должно было быть гораздо проще?

В особняке из странного нашлась ещё книга в переплёте черной кожи, с необычным крестом тиснёным на корешке, на языке, которого Катя не понимала, хоть и выглядел знакомо. Равный крест, все линии которого расходились тройной короной. Катары. Веяло от книги светом и тихой святостью, а Катя думала о том, что хорошо же, что не заглянул в библиотеку архиепископ, не поднял взгляд к верхним полкам. Католики крестовый поход в Лангедок вели, но что-то подсказывало, что английской церкви ересь катарская тоже не глянется. Оставлять это в библиотеке было нельзя, и книга тоже отправилась в сундук до поры, пока придумается, что деть с ней.

В саду ждал тройной сюрприз. Во-первых, под кустом жасмина обнаружился зарытый неглубоко крест серебряный в каменьях, равный, расширяющийся к концам. Тамплиеры, поговаривали, водились с дьяволом, за что и сгинули - и глядя на этот крест Катя историям тем верила. Тянуло от креста адом, хорошо тянуло, крепко, и такое вот на своей земле Кате совершенно не требовалось. Снова - найди это кто-нибудь другой!.. Или пожелай кто-нибудь оттуда дорожку проложить...
Пришлось просить Хэмиша разобрать крест, снять каменья, разрубить на кусочки, и всё это время Катя шептала, добавляя разрубание и разбирание духовное, чтобы и следа геенны не осталось в металле и камнях. Физика и метафизика здесь шли рука об руку, а чистые металл и камни - что ж, пригодятся.
Едва успели они закончить, как в ворота вошли пятеро мужчин в цветах Бойдов. Зачем? Почему? Катя спросила у старшего, и получила в ответ спокойное "Старый лэрд велел". На вопросы это не отвечало нисколько, потому что - зачем ей ещё пять охранников, когда в особняке жила почти ровная дюжина кузенов? Из-за бледных? Из-за ещё какой угрозы, чтобы отбиться от которой требовалось почти двадцать человек? Не знать что-то настолько важное Катя не любила, и настроения, и так подпорченного пустыми поисками, оно не улучшало никак.
Разобраться глубже помешал третий сюрприз - куда приятнее. Дональд, стоявший нынче на воротах, передал ей свёрток, от которого воздух темнел. Осколок, ещё один. И дневник Ди - Катя поняла это по остаткам ворожбы, которой настраивала маятник. Ещё одна тонкая тетрадь, вторая за день. Джек исполнил часть заказа, причём добыл даже дневник, без всяких маятников!..
Качая головой, Катя спешным шагом отправилась в горницу, к клетке. Впору было зачаровывать отдельную сокровищницу. Выбрать бы только, где? И когда?

И этот вопрос, пожалуй, был главным. Последние дни... Катя не против была заниматься делами - она была для этого создана. Она не против была меняться - такова была её суть, и менялась она охотно. Просто последние дни ощущались почти горячечно, хоть она и не болела никогда, и болеть не должна. Просто дел становилось... слишком много? Слишком много изменения, слишком быстро? Одновременно менялось всё, все аспекты её, кроме ворожбы, и даже той становилось... слишком много? Словно дела эти, валом валящиеся, изменения подгоняли всё внутри, разжигали тигель этот, и жар требовал выпуска - больше, ярче, сильнее. И с этим горело всё вокруг, успокаиваясь, только когда её обнимал Райн, замедлял этот ток.
Королевская фаворитка, дочь клана, жена настоящая, сестра истинная, уолсингемоская фигура на доске тайной политики, баронесса, графиня владетельная. Всё это наслаивалось, надевалось кольцами на стержень, который был ею, сплавлялся воедино. И плавилось оно неровно, потому что не хватало её. Не хватало времени, сил, самой Кати, чтобы вырасти плавно, заполнить форму новую. И она цеплялась за знакомое, за то, что составляло стержень каменный внутри, за понятное и знакомое. И надолго ли хватит?
В желудке забурчало, требуя пищи, словно соглашаясь.
- Изабо, - спросила Катя негромко, - А почему я читала нотации поварихе, а не дворецкий?
- Моя миледи, заселившись в особняк, вы ясно дали понять, что каждое дело будете контролировать лично, - пояснила Изабо. - Дворецкий опасается это нарушать.
- Понятно.
Справедливо. Дни, когда началось настоящее изменение. Бездумный контроль, уходящий корнями в самую суть её. И ворожба, вторая опора, вспыхнула тоже. Никогда прежде Катя не ощущала себя такой сильной, хоть и обещано это было ей. Сила пьянила, питаясь внутренним огнём и тем, что пропускала сквозь себя из мира.
- Дом этот... не работает, верно? Люди недовольны тем, этим, мелочами и не очень. Потому что я отвлекаюсь, а остальные боятся. Кроме конюха, и то только потому, что он считает, что лучше знает. Так?
Может быть, настоящей аристократке, природной, было бы проще. Наверняка. Но в этом ведь и была проблема, корень её? В том, что не была она ничем из того, чем требовалось стать? Чем хотела стать?
- Люди всегда недовольны, моя миледи, на то они и люди.
- Ха, - Хорошее, ёмкое слово, очень многозначное, оно Кате понравилось сразу, и не зря. Недовольство действительно было в людской природе, но баланс - существовал, и если при хозяйке его не было, то возможно, виноват был не дом, и не виновата была природа людская? - С этого дня, Изабо, я не хочу знать о том, как всё работает - лишь бы работало так, чтобы мне не пришлось вмешиваться, чтобы я могла заниматься важным. Пусть домом занимается дворецкий - пока не столкнётся с таким, что без меня никак. А я постараюсь не мешать. Далее. Письма - мне нужен секретарь, который ими бы занимался, отделяя сор от важного.
- Да, моя миледи.
- Если подумать, лучше, если письмами займёшься ты, - уточнила Катя. - Уж очень разными они могут быть в нашей нынешней жизни.
Насколько она понимала, сейчас Изабо служила продолжением её воли в доме, и это, должно быть, отнимало кучу времени, которое должно было отнимать у дворецкого, а не у хозяйки с камеристкой. И тратить на такое таланты Изабо?
- Да, моя миледи.
Если бы только обещание не мешать было выполнить так же легко. Желание делать, впутываться, реагировать пылало ярко, толкало, но Катя честно собиралась попробовать.
Осколок обсидиана - крупнее, тяжелее тех, что нашлись ранее - отправился в клетку под плат, а Катя достала из сундука найденный в библиотеке дневник и в третий раз за день направилась в библиотеку: Жасмин, по словам Изабо, сидела над дневниками в комнатке библиотекаря. Сделав два шага - остановилась с усмешкой, смеясь над собой. Миледи-челнок, вот уж правда.
- Изабо, отнеси, пожалуйста, эти дневники Жасмин.
- Да, моя миледи.
А Катя собрала со столика письма, и отправилась в кабинет - сложить их в отдельные папочки, куда потом отправится и всё остальное, уже чужими руками. Горница её, всё же, лучше годилась для совсем иного.

Тяжёлый летний день заливал горницу золотым солнцем и духотой, за открытым окном отчаянно пищали в поисках пары птицы. Хэмиш добыл у ювелира два медальона-близнеца, которые уже лежали на столе, готовые к работе. Кате массовные золотые диски, сплошь покрытые витиеватыми узорами, с чернью, с драгоценными каменьями казались слишком вычурными, тяжёлыми, но придраться было не к чему: в центре каждого сияло небольшое зеркальце, а внутри хватило бы места и для пряди волос, и для миниатюрного портрета, которых, впрочем, не было. А жаль. Конечно, зеркало - точнее портрета, но отражения летучи. А богатство отделки? Так разве же она не графиня, а Райн - не граф? Пусть будет красивое-золотое. Катя вполне могла представить на себе платье, к которому этот медальон подойдёт, подчеркнёт. Райну, конечно, сложнее - таскать эдакое под бронёй...
- Хотела бы я свой портрет, отражение запечатлённое, - сказала она медальонам негромко. - Может, и научусь. Если подумать, то, может, оно не так уж и сложно. Всего лишь подружить зеркало с холстом белым. Но сегодня речь не о том. Сегодня речь как раз о том, чтобы летучесть придать, в обе стороны пустить, да ещё с голосом. И если подумать, то ведь и оно нее так сложно, как кажется. Голос - он ведь дыхание, воздух. И разве не доносится оно до зеркала тоже? А раз доносится, то сложно ли передать? Странно, что не думала об этом раньше.
Дело, которым можно занять руки и голову, помогало Кате всегда, но сейчас, сидя за столом, она не торопилась приниматься за ворожбу. Новость об отъезде в Стоунхэйвен она, сама себе не признаваясь, ждала с утра, с письма этого. Но утром то было ожиданием и надеждой, что не сбудется, неопределённостью, а в кабинете, через слова о планах, пушках, полках - камнем отлилось, и камень этот на сердце лёг, душу придавил.
"Интересно, а комнату Джеку подготовили? Как он? Хорошо ли Ю вылечила, рану затянула?"
Она чуть не спросила это у Изабо, но вовремя спохватилась. Если что-то пойдёт не так - скажут, а так - нечего лезть.
Стоунхэйвен, на который она так хотела бросить первый взгляд вместе. Снова привыкать и засыпать, и просыпаться одной, без этого тепла, без чувства покоя, дни проводить без взгляда этого, без рук этих, без губ. Без возможности отдать себя в ответ. Только вот почувствовала, что цельная, жить начала - и разлука.
Но королевским делам до этого всего заботы не было. Они не ждали, и Райн уезжал в Стоунхэйвен, не сказав ни слова о том, что она вскоре последует за ним. Значит, не последует, значит, её дела королевские оставляли в Лондоне. Райну доставалось наводить порядок на севере, а ей? Сидеть в особняке, собирать письма, на вечера званые ходить?
- Бездна и плесень, - поправилась она. - Что изначально поручали. Ради чего, верно, и оставили... в числе прочего, конечно. Ради этого, и, может, гарантией? Сколько слоёв у планов сэра Френсиса и короны? Но пусть бездна. Только что с ней делать-то кроме как собирать осколки эти - да ведь даже не понятно, зачем собирать. Разве что чтобы ни у кого больше их не стало - но это и дураку понятно. А я-то, верно, поумнее дурака буду? Так зачем я их собираю, что делать с ними хочу? Вот это, пожалуй, вопрос настоящий. Придумаю. И для начала - сдаётся мне, ошиблась эта плесень там, с Раумом. Подсказку дала, от которой можно попробовать оттолкнуться.
Там, в кабинете, даже вспыхнуло на миг глупой детской обидой себялюбивой: бросают! Неужели отказаться было нельзя? Неужели нельзя было сделать, чтобы вместе поехали? Неужели нужен азарт этот от предстоящего дела?
"Значит, нельзя. Да и что, подруга, к юбке своей привязать хотела бы, если бы могла? Так нет, не хочешь, не можешь такого хотеть. А чего хочешь тогда?"
Вслед за обидой пришло понимание горькое, за ним - смирение, желание помочь, а потом - гордость чистая. Когда Райн рассказал, да в сочетании со всеми планами, над которыми он прежде корпел - ох, как это было точно! Словно укол рапиры. Нельзя не гордиться планом таким, человеком, такое продумавшим. Её, Кати, мужем, волей какого-то чуда. И хотелось быть равной. Пусть иначе, потому что так не умела, но достойной. И забота эта, любовь его даже когда тянет в путь - ох, как тепло от этого стало.
А что влечёт его в те пустоши, холмы, вколачивать порядок и уважение в головы - так разве она сама не такая же? В пекло вон, с радостью обычно. Не за это ли в числе прочего любит? Нет, не так. Любит она всего Райна, целиком, включая и это. Просто на этот раз придётся в пекло - порознь, как бы ни хотелось иначе обоим. Но расставаться - не означало бросать. Вовсе нет. Это всё суетное внушало, на ухо шептало, и страх суеты этой, страх того, что станет с ней в одиночестве, чем обернётся это изменение, справится ли с ним Катя. Райн помогал замедлить бег, а без него...
- А без него придётся тебе прищучить себя самой, - заметила она себе. - И прищучишь, куда денешься. Когда понимаешь, что щучить, оно и проще. И ничего с тобой не будет. Не первая вот так, не последняя.
Впору было говорить спасибо Марфе, пусть и не поймёт. Не будь этого осознания утреннего, Катя отчётливо понимала сейчас, отъезд Райна швырнул бы её в то же самое, только ещё больше. Сейчас, с осознанием? Тяжело будет, это она понимала тоже, признавала. Но - справится, потому что путь ясен.
И ведь даже без Райна рядом она всё равно была не одна. Были у неё друзья, семья, на которых всегда можно было положиться, кому нужна и дорога она, для кого и Катя сделает что угодно. И семья эта вот только стала крепче - стеной тартанов. Просто на бегу об этом было тяжело помнить. Но о чём ещё помнить, как не об этом? Суета разве важнее? Глупости - но в самой суете суета казалась правильной, разумной. Затмевала глаз, мутила отражения. Словно проклятье, наложенное на саму себя. Но Катя знала, что нужно делать с проклятьями. Знала и что подчиняться им, позволять на себя влиять, нельзя, а она - позволила.
И ещё одно. То самое важное, что поняла Катя в кабинете, когда прошли и обида, и смирение. Поняла не разумом, как прежде, а сутью своей. Неважно, близко Райн или далеко - они всё равно будут друг у друга. Пусть невозможность коснуться всё равно будет горчить, пусть физической любви будет не хватать - останется главное. А медальоны - лишь довесок к этому подарку, счастье от которого не умещалось в груди. И это скрепило спокойствие, начавшееся уже с осознания необходимости разлуки и неизбежности королевских приказов, и понимания плана этого, позволявшего переиграть Англию во имя семьи. А тяжесть разлуки этой они вынесут вдвоём. В этом она тоже была не одна.

В сравнении с Райном во плоти отражения казались мелочью, но Катя готова была брать, что дают: отражения и голос были неизмеримо лучше, чем ничего. Это любимый муж придумал отлично, пока она себя жалела и старалась этого не показывать, чтобы хуже не стало, прятала под практичностью, что спасала всегда. А с голосом было ещё и интересно, потому что ново. Поэтому за работу она принялась спокойно, раздумчиво. Взяла один медальон, другой, повертела в пальцах: и правда как близнецы, и зеркала - без изъяна, без царапинки. Раскрыла их один за другим, вложила бережно прядку, которую сама у Райна срезала, затем - ту, что он срезал у неё с кончика косы тем же ножом. Символизм - и метафизика, но не на пустом месте этот символизм появился, и Катя сердцем чувствовала, что так - правильно. Для медальонов на волосах останется след рук других, след стали одной, свяжет дополнительно. И не только поэтому правильно. Нежностью, любовью тот нож резал, и это же вкладывала она сейчас, связывая в третий раз, накрепко. Ворожбой, символом и чувством искренним, сильным, истинным.
Закрыв медальоны, Катя приложила один к другому зеркалами внутрь, накрыла ладонями.
- Ну, друзья мои, задача у вас славная будет - помочь двоим, в одно связанным, друг друга увидеть, друг-друга услышать, как согреют вас руки, как овеет дыхание, как услышите зов далёкий от брата своего. Братья вы золотые, резьбой крытые, искусно кованы, искусно резаны, зеркала в сердце вашем, волосы в груди вашей; одно вы, разное, надвое разбитое, но цельное, одним мастером кованое, моей волей связанное. Один увидит - другой покажет, один услышит - другой расскажет, и не будет для вас ни расстояния, ни времени, потому что зеркало светлое, зеркало чистое, всё знает, всё видит, и нет преград ему, и нет стен ему, а если лишь желание, есть лишь воля, слово есть указующее. Видит зеркало, слышит зеркало - как коснётся его дыхание, как дрогнет оно от голоса, как теплом души овеется. Одно видит - другое кажет, одно слышит - другое скажет, воздухом дрогнет, сестру послушав...
- ... мыслью связаны, крепко - волосом, прочно - душами и дыханием, неразрывно. На то воля моя, так велит вам сила моя, так и будет - ныне и во веки веков.
Катя осторожно опустила медальоны на стол - ещё не хватало разбить теперь по случайности! - расплела пальцы и удивилась, как неохотно те шевелятся. Свело. Она бросила взгляд на окно и только вздохнула - судя по тому, как изменились тени, ворожба заняла добрых два часа. Хорошая, сложная работа. Добрая работа, и впору было гордиться - мало колдунов и ворожей Катя встречала, кто мог бы такое сотворить. Странно было лишь, что она совершенно не чувствовала усталости - только пальцы жаловались на то, что слишком долго сжимали резное золото, да горло чуть саднило - но ничего такого, чему не помог бы чай с мёдом.
Разминая пальцы, она посмотрела в зеркальца, в которых не отражалось вовсе ничего. Гладкая круглая чернота в окружении золотого обрамления, словно туда забыли вставить портрет. Катя нахмурилась. С одной стороны, выглядело... красиво. С другой - такое, верно, показалось бы странным тем, кто эти медальоны увидит. А может, и нет. И всё же, мысль о портретах не давала покоя.
- А, почему бы и нет?
Она подобрала медальон Райна, поднесла было к губам, но помедлила, чувствуя, что чего-то не хватает. Огляделась - и верно, вот оно. Изабо подготовила платье для близкого уже ужина - не парадное, одно из платьев Мэйси глубокого синего шёлка. Рядом лежали тартан, заколка для него, подаренная вместе с парадным платьем дядей, и - берет.
В следующий раз она подняла медальон, внутри которого лежала её прядь, уже в платье, чувствуя вес тартана на плече, с беретом, залихватски, боком сидевшим на косах. Подняла с проказливой улыбкой - и зашептала зеркальцу, рассказывая, что именно надлежит показывать, когда сестринское зеркальце ничего не видит. Её саму, от груди, чтобы видно было и тартан, и брошь, и лицо с тихой улыбкой этой, и берет с чертополохом и перьями поверх растрёпанной косы, которую не было времени переплетать, да и не хотелось. Чистое, чёткое отражение в чёрном круге. Не портрет, но - едва ли хуже. И не лучше, просто другое. И если оно удивит тех, кто увидит случайно - пусть.
Дождавшись, пока Райн выйдет из гардеробной с плотно набитыми сумками, и отказываясь тосковать по уезду, Катя протянула ему медальон.
- Вот. Нужно проверить, но я уверена, что они будут работать. Достаточно взять в руку, дохнуть и представить меня. Думать обо мне. Хотеть со мной... поговорить. Портрет не лишний? Если лишний, если на севере такое не понравится, я уберу.
- Кого волнует, что им там понравится, - вздохнул Райн, надевая медальон. - Я сам хотел просить миниатюру, но подумал, что усложнит это всё. Спасибо, душа моя.
- Такое - не усложняет. Зеркала созданы, чтобы отражать, поэтому их легко убедить отражать что-нибудь другое, - Катя метнулась к столу, подняла и свой амулет, протянула Райну. - Я тоже хочу твой портрет. Постоянное, запечатлённое, пойманное. Смотри в зеркальце это так, словно видишь меня. Свет мой, зеркальце...
Отражение, в отличие то портрета, не требовало художника, который умел бы уловить характер, спрятать одно, подчеркнуть или придумать другое. Медальон честно отразил всё как есть, всё смешение чувств, которое видела Катя и которое едва ли заметил бы кто-то кроме неё, а часть предназначалась только ей, и никому больше.
"И мне тоже очень не хочется оставаться одной, как Райну - ехать одному... и кто это, интересно, говорил недавно, что тосковать не надо?"
Медальон лёг на грудь, выглядывая из-под тартана. Металл после ворожбы долгой был тёплым, словно живым - и таким, по правде, и останется на день-два. Так что с Райном уедет не только портрет, не только волшба и волосы, но и немножко Кати, пусть и рассеется это со временем. А пока она приобняла Райна, прижавшись к тёплому боку.
- Ужин. Не знаю, как ты, а я - умираю с голоду. Но предупреждаю честно: не имею ни малейшего представления, чем нас будут кормить. С утра, поверишь ли, был такой странный разговор с кухаркой... надеюсь, последний. Но чем-то - точно накормят.

То, что Марфа изрядно то ли напугалась, то ли впечатлилась речью, Катя поняла ещё пока Райн нёс её по лестнице - он подхватил её на руки ещё в горнице, и так и не опускать на пол. Катя не протестовала. Она собиралась впитывать все прикосновения, пока можно было, до этого чёртова утра.
В коридоре удивительно вусто пахло наваристыми щами, пирогами на прикуску. И, судя по суете слуг и прочим запахам, суп был только началом. Кажется, всё то время, пока шла ворожба, кухарка не отходила от плит. И этот сладкий ягодный дух!.. Живот одобрительно заворчал, намекая, что всё приготовленное сегодня придётся ко двору, особенно то, что сладкое, но не только. Странно, но, кажется, даже не столько сладкое... Как выходило, что она постоянно забывала об обедах, полдниках и ужинах, обходясь перекусами на бегу? Ах, да. Суета. Верно.
В трапезной уже ждали Джек, и Мудань, поэтому Катю несли к стоявшему во главе стола креслу под изумлённый взгляд китайской принцессы и аплодисменты брата. И оба они, как по Кате, выглядели странно донельзя - если присмотреться, а Катя присмотрелась, потому что что ещё делать, когда несут? Идти-то ведь не нужно, только лежи себе да смотри на всё свысока. Странность получалась разная. У Джека сердито горел недолеченный бок, и сначала Катя нахмурилась, готовясь помянуть Ю интересным словом, а потом присмотрелась ещё, и мнение поменяла на обратное. Ю влила в раненного Ловца себя, силу свою - или не свою, но через себя, и она билась внутри ледяным, совершенным прагматизмом. Проще говоря, в Джеке было много Ю Ликиу. Обычно Катя сказала бы, что тело должно чужую силу отторгнуть, если её вливают вот так, не меняя, как сделала бы она сама, но здесь тело было занято ушибом, позволяя переваривать чужое постепенно, подгонять под себя. Странный метод. Катя делала бы иначе, и Скай тоже, но они заплатили бы за это. А Ю сделала всё, как надо, потратив минимум сил, предоставив телу дальше работать самому. И это говорило о характере не меньше, чем то, чем тянуло от её ци. Менять или улучшать здесь было нечего, если не начинать лечение с самого начала.
И Мудань... Катя ещё чувствовала вину за то, что сделала, но сейчас у неё было и время, и желание всмотреться, понять, что именно случилось. Не как там, в беседке, когда в сознании ещё таяли могучие потоки силы, заливая мир золотом. Здесь, в трапезной, её не отвлекало ничего. И увиденное - удивляло.
Райн усадил её в кресло, и Катя выпрямилась, поправила берет, мысленно хмурясь. Через прищур принцесса выглядела... лохматой во все стороны. Золотые оболочки, обычно гладкие, нежные, выглядели так, словно Мудань вчера в горах объелась и лопнула, а теперь медленно сползалась обратно. И это совершенно точно не было катиной виной, разве что была она виновата в том, что предоставила искушение. Мудань, пусть не видела в ней Катя силы большой, знала, что делает, понимала токи силы. И раскрылась её там, в памяти - сама, своей волей. И, если подумать дальше - то ведь не настоящее всё было. Изнутри Кати, в прошлое её. И чем тогда объедаться? Самой Катей? Так почувствовала бы, если бы из неё выпили столько, что на целую другую ворожею, с горкой. Пусть даже эта ворожея слабая - даже слабый колдун мог временно вместить очень много силы. Ненадолго, да, утекла бы она от него, но мог. Значит... получалось, что принцесса эта пила прямо из гор, через память, сквозь пространство, время и саму Катю, которая, всё же, облекла гостью собой. Сама Катя бы так, пожалуй, не смогла бы, игнорируя законы мира. Она могла смотреть, но забрать?.. Принцесса умела творить крайне интересные вещи.
Усевшись удобнее, она с тщательно рассчитанной толикой вины кивнула Мудань.
- Рада видеть, что тебе лучше, Айсинь Гёро Мудань. Не нужно было мне вот так сразу... надеюсь, простишь?
- Это был любопытный опыт, Ка-тя, - с достоинством ответила та, и Катя согласно склонила голову. Опыт, несомненно, оказался любопытен со всех сторон, оставалось только понять, какие из этих сторон нравятся, а какие - совсем нет.
Она перевела взгляд на Джека, улыбнулась ярко, потому что ох как хорошо было его видеть, знать, что снова ушёл от смерти. И, останется он или нет, сейчас само присутствие смазывало тонкую, пронизывающую тоску от расставания грядущего. Потянулась через угол стола, коснулась его руки.
- Братец, как я рада тебя видеть! Останешься пока? Ю говорила хотя бы про пару дней... к слову, хотелось бы мне познакомиться, наконец, с этим твоим... доктором. Очень любопытные у неё методики.
С Ю знакомиться нужно было не только для того, чтобы увидеть эту женщину, оценить, оцениться ею. Ю давала путь к той стороне торговли, которая вскоре станет необходима, и у самой Кати таких связей не было, не требовались они прежде.
- Да, - обреченно согласился Джек, - останусь. Я ж теперь нянька. Твоя.
Райн выразительно показал ему кулак, и Катя вскинула бровь.
- Нянька, - повторила сухо, поглядывая на мужа любимого, потом снова повернулась к Джеку. - Ох, страдалец ты наш. Судьба тебе тяжкая выпала...
Она прервалась, когда в двери, опустив взгляд, вплыла Жасмин. Присела в глубоком безупречном реверансе и, так и не сказав ни слова, опустилась на стул за Мудань.
- Так вот, жаль тебя, конечно. За такой взбалмошной-то присматривать, понимаю. Но, Джек, - она улыбнулась снова, мягче. - Прости уж, но я рада всё равно, и не только тому, что оберегать будешь. Знаешь ведь, Райн уезжает завтра, утром ранним.
То, что будет ей грустно и одиноко, как ни старайся иначе, она говорить не стала - и так понятно.
- Да, - совсем горестно вздохнул братец, - такая беда. И кто же теперь будет на меня рычать?
Последнее прозвучало протяжно и с надрывом настолько натуральным, что Катя закатила глаза.
- Я думаю, - меланхолично заметил Райн, - Катриона вполне способна справиться с рычанием. К слову, душа моя, Джеку надо какие-то документы. Я вот смотрю на вас... Чем-то даже схожи, разве что цвет глаз другой. Но у кузенов такое сплошь и рядом, как думаешь?
- Да один в один сынок дяди, Григория Каменева, - ответила Катя, смерив Джека оценивающим взглядом. - Такие же глаза бесстыжие были, и лапы загребущие. Почему в заводчики и выбился, а там и дворянство сцапал - ухватистый! Только дай чего ухватить. И младшенький вот, Евгений, в него пошёл, так что пришлось даже в Англию отправлять, авось остепенится. Хотя на это, по правде говоря, у меня надежды мало. Совсем нету. Вон, как на окна смотрит, только бы в лес сбежать. Тьфу, в Лондон. А, одна ерунда, только тут грязнее.
- Загвоздка лишь в одном. Документы. Жалованная грамота, паспорт, Акт о Супрематии...
- Ю может всё это устроить? - Спросила Катя у Джека прямо, бросая шутовство, хоть и приятно оно было, легче от него становилось. - Как мне с ней встретится?
- Я могу написать документы, - тихо произнесла Жасмин. - Я знаю все почерка всех чиновников канцелярии. И могу их воспроизводить. А если найдутся свежая репа и ланцет, то еще и печати сделаю.
Значит, она всё же слушала. И - чудо - реагировала на услышанное, хотя Катя, по правде, уже начинала гадать, не призрак ли явился к ужину в платье голубом, с косой рыжей. Не с призраком ли она говорила там, после галеры османской... и слова этой странной женщины открывали более удобный путь. В первую встречу с Ю Катя предпосла бы быть не просителем, и она благодарно кивнула Жасмин.
- Спасибо тебе. Всё, что требуется - принесут.
Особняк, если подумать, полнился странными женщинами, с неё самой начиная. И всё же...
- Но мне всё равно нужно будет повидаться с Ю. Как? И хоть на третий раз не уходи от ответа, братец. Кузен. Zhenechka.
- Самая такая, - невозмутимо ответил Джек, с миной принца Тайбернского пробуя щи. - Придумали как честного... ну ладно, не очень честного вора обозвать. Впрочем, что ждать от людей, которые внутренности рыбы едят... Нужно - значит, повидаешься.
Катя в ответ с удовольствием съела ложку рыбьих внутренностей, присоленных как раз в меру, захрустела луком. Тело охотно принимало всё. Она, верно, смогла бы съесть почти что угодно, но предпочитала есть вкусно - и Марфа сегодня превзошла саму себя. Надо было пугать поварих чаще.
- А это вы - Ловец, выходит, - Жасмин отложила ложку, едва попробовав икру. - Я узнала вас по голосу.
- И, к слову, я - не "сама такая", я - Katen'ka, если ласково, кузен, - невозмутимо просветила Катя. - Но если надо совсем не ласково, тогда - "Kat'ka, zaraza!"
Джек замер с ложкой у рта, подумал. Пошевелил губами.
- Никогда в жизни не выговорю, - сообщил он. - Мужа вон учи правильно тебя величать. И нет, мадемуазель, я не Ловец. Я этот... мать его.... Евгений Каменев, во.
Райн ехидно улыбнулся Джеку.
- Каten'ka, - произнес он, - тресни его по голове салфеткой. Mas e do thoil e.
В устах Райна это неожиданное обращение прозвучало мягче и как-то особенно нежно, осторожно, и Катя улыбнулась мужу и только ему, позабыв на миг о том, что за столом сидят и другие люди. Потом покачала головой, с преувеличенным сомнением глядя на братца.
- Салфетка тут не поможет, а тарелку - жалко. Но всё-таки "zarazu" придётся выучить. И "idite k besu". Это универсальное. Вот пойдём мы на суаре к леди Фрэнсис Рэдклифф, точно пригодится.
- Душа моя, "леди Фрэнсис Рэдклифф" говорят, когда хотят поименовать леди по мужу, а мужа зовут Фрэнсис. Например, ты - леди Ранульф Бойд. А если ты хочешь поименовать лично леди, то называешь ее "леди Фрэнсис"...
- А на такое, - добавила Катя, обращаясь к Джеку, - говорят: "ne zanudstvuj".
- На такое, - наставительно заметил Джек, - говорят "поесть-то дайте спокойно".
- Хорошо, - мирно согласилась Катя. - Вот, как раз рыбу несут.
Слуги и правда заносили в трапезную блюда с исходящими паром кусками рыбы, правда, по какому-то чуду, не иначе ниспосланному свыше, их разбавили миски с тушёной зайчатиной в густом соусе с перцем и чесноком. Рядом улеглась домашняя лапша. Без присмотра дом, кажется, и правда работал лучше, приятнее, хоть Катя с трудом понимала нелюбовь к рыбе. Да, то, что водилось в Темзе, пожалуй, из всех присутствующих могла съесть и не заболеть она одна, но осётр? Белорыбица, привезённая издалека засоленной, а тут вымоченная? Надо же отличать!
И Катя отличала, охотно изничтожая то, что игнорировали все остальные, не считая принцессы, которая, как и сама Катя, кажется, ела всё. А если вспомнить дорогу памяти горной, даже то, чего Катя есть не могла.
- Будешь столько есть, тебя даже Райн не сможет поднять, - заявил Джек, явно намереваясь распределить страдание на всех. - Придётся ходить по грешной земле ногами.
- Не подниму я, - пожал плечами Райн, - поднимет Хэмиш. Будет носить за мной.
- Носить и ворчать, - согласилась Катя, не думая о том, что с утра грядущего муж и правда её не поднимет, до возвращения. - То есть, ещё больше ворчать.
Хэмиш ворчал всегда, а Катя не толстела никогда, даже когда хотела. Бабка только головой качала тогда, поминая то, древнее, первое в роду - хотя Катя подозревала, что в первый черёд виноваты заговоры, на неё навитые. Ворожба их никогда не была точной, матеметической, а уж когда счёт на дюжины шёл, на сотни, кто его знает, каким эхом аукнется? Но, может, и правда то, древнее. Пришло же оно к ней там, в часовне, а о таким сказки молчали, хоть и уходили в древность древнюю.
Катя сняла вилкой нежное, сочное мясо с заячьей косточки, прожевала бодрящую чесночину и поняла, что в молчании наступившем медленно уплывает в меланхолию и тоску - хоть и не молчания в том была вина. Молчание было хорошим, спокойным, не смотря на горчащие смыслы, и странно-хорошо было сидеть за столом этим, невзирая на странности - разве не странна она сама? Хорошее молчание, вписывалась в него Мудань, вписывалась неожиданно и Жасмин, но она сама металась внутри больше, чем стоило бы, а пытаясь утишить - погружалась в серость. Она тряхнула головой, отказываясь делать этот ужин прощальным.
- Мне нужно будет место для работы, - заметила вслух то, что начала думать ещё в горнице, ещё утром. - И не кабинет, не для бумаг, для другой работы. Чую, пора настала потрогать плесень эту уже с нашей стороны. Но не в особняке же заниматься. Может быть, в Сайон-хауз найдётся подходящее помещение. Уединённое, с толстыми стенами, которые приятно зачаровать, защитами покрыть.
- Ты устанешь. Час на барке туда, час назад. Там пара-тройка часов, - Райн пригубил из кубка воды. - Сделай лабораторию в капелле. Замкнутое помещение, и никто не посмеет упрекнуть в отсутствии благочестия.
- Огромная каменная дура, правое крыло которой не знает, что происходит в левом, этот ваш Сайон-хаус, - добавил Джек. - Выщербленные стены, как лестница. Покойный Нортумберленд очень любил хранить там секреты. Не сохранил.
- Капелла. Вот уж точно, никто не обвинит в избыточном благочестии, если оборудовать её так, как хочется. Особенно если архиепскоп снова решит заглянуть. Впрочем, всегда есть варианты. Подумаю.
Это превращало ужин в рабочее планирование. Зачем? На самом деле ей хотелось ведь другого. Не планирования. Не молчания. Даже не других людей, хотя это - пусть. Джеку, кузену Евгению, точно не помешало бы вот так примелькаться. Но это - тоже логика, планирование. Не то всё. Вот что мешало спокойствию и молчанию. Одно дело - не желать прощания, а другое - не иметь его. Какой смысл притворяться, что всё обычно, когда всё не так? И какой смысл провожать в трауре, в меланхолии этой? Это тоже - не она, хотя и склонна такой быть. В конце концов, может графиня проявить странность, которая, если подумать, не странна вовсе? Может. Если знает, чего хочет. И внезапно ей стало действительно спокойно, безо всякого озера или работы.
Она взяла кубок со ставленым мёдом, от которого хмельным шибало от стены до стены. До сих пор приходилось только гадать, как королева встала после трёх чарок, но сейчас этот мёд был единственным, что Катя хотя бы в какой-то мере чувствовала как хмельное. Расширение заговора от ядов на подобное сработало лучше, чем она надеялась тогда, а сейчас понимала - даже слишком хорошо. Осушила половину кубка одним глотком, выдохнула, чувствуя, как пощипывает слегка язык, как тепло катится по горлу. Поднялась, поднимая с собой и Райна. Мёд прихватила с собой.
- Простите. Завтра мой муж уезжает на север, вбивать порядок в упрямые головы, а мы женаты всего четыре дня. Так что, думаю, поймёте, если мы вас покинем. Джек? Оставляю тебе дам. Пей больше чая. Это поможет телу переварить Ю, и ушиб пройдёт быстрее.
А ужин можно было доесть и в горнице.

- Нам не нужен просто извозчик, которому не повезло слишком долго пробыть на берегу, капитан Честер. Нам нужен лучший корабль, нужна хорошая команда, главное - нужен опытный капитан, для которого слова гордость и честь - не просто звук, потому что не просто звук они и для нас, - она помолчала секунду, потом продолжила. - И скажу честно, как есть, потому что иначе сложно ожидать верной службы. Мой муж сейчас в Стоунхэйвене бьёт по рукам слишком наглых, проламывает головы слишком упрямым. Устанавливает пушечную батарею, которая смотрит и в море, и на сушу, устанавливает границы, которых там слишком долго не было. Но нам нужен корабль, который прикрыл бы графство с моря, дал по лапам любителям безнаказанно брать чужое, привыкшим, что в море их не достать. Корабль, который отвадил бы тварей всяких. За это мы готовы дать покровительство своё, док безопасный, починку, жильё и порох. Ах, да, ещё за двадцатую долю от призов. Правда, - она скупо улыбнулась, - пока что могу обещать жильё только в самом замке, потому что кто его знает, что там вокруг сейчас. Но и это изменится, капитан Честер.
Капитан слушал её внимательно, не перебивая. Когда Катя упомянула двадцатую долю, Честер вскинул бровь и провел ладонью по лицу, скрывая невольную улыбку. Катя ответила невозмутимым лицом. Да, учитывая положение Томаса Честера и его сложности с наймом, можно было запросить куда как поболе обычной цены. Но чего стоила бы такая жадность? Она обещала играть честно - и играла, и эта цена была честной, без торга. Глупо для купчихи так продешевить, но как по Кате, показать, что она не будет пользоваться тем положением - стоило дорого само по себе. А если нет, если просто сочтут её плохой торговкой - так что с того?
- Покровительство, порох и починка... Леди Катриона, вы говорите слова, которые для моряка звучат слаще ангельского пения. Мои ребята - тертые калачи. Они видели ад в Сан-Хуан-де-Улуа и знают, как пахнет горящая смола. Если ваш муж сейчас проламывает головы на берегу, то ему определенно нужен кто-то, кто заставит врагов захлебнуться соленой водой еще на подходе.  О Стоунхейвене говорят разное, но мой глаз видит там не только пейзажи, леди Катриона. Для капитана большого торгового когга или тяжелого испанского галеона те воды - сущий кошмар. Там полно коварных отмелей, прибрежных шхер и течений, которые могут бросить судно на скалы раньше, чем боцман успеет протрезветь. Но для «Морского ястреба»... - капитан сделал паузу, и в глазах у него загорелся такой азарт, что Катя невольно наклонилась ближе, разделяя, - эти воды - как родной дом. Мой корабль - это перестроенная португальская каравелла. У неё малая осадка, что позволяет нам заходить в устья рек и прятаться в таких местах, куда ни один военный корабль с глубоким килем и соваться не рискнет. Единственное, что меня беспокоит - это переменчивые ветра в тех краях. В июле они капризны, как молодая девица. Но у моих парней достаточно мозолей на руках, чтобы управиться с парусами в любой шторм. Что касается жизни в замке, то мы привыкли к тесным кубрикам и запаху просоленной палубы, так что стены цитадели покажутся королевскими покоями. А что до «тварей всяких»... «Морской ястреб» - птица быстрая. Мы срезали надстройки, укрепили дек и поставили кулеврины так, чтобы бить точно в ватерлинию. На мелководье, в шхерах, в устьях рек - там, где тяжелый испанский галеон сядет на брюхо, мы будем танцевать.
Капитан протянул свою широкую, мозолистую ладонь через стол.
- Двадцатая доля - это более чем благородно. Я принимаю ваши условия. Если лорд Бойд готов признать нас своими рейдерами и дать нам легальный статус и флаг, то с этого момента море вокруг Стоунхейвена станет для его врагов очень неуютным местом. Когда выступаем? Мои люди могут сняться с якоря, как только я расплачусь с этими... - он кивнул на обрывки счетов, - кровопийцами из порта. И еще, леди, а есть ли у вас надежный лоцман из местных, или мне полагаться только на свои карты и чутье?
- Лоцман там как раз головы проламывает, - сухо заметила Катя, очень жалея, что медальон пока остаётся холодным и гадая, ходят ли заодно по докам слухи о морской ведьме. Кивнула, отвечая пожатием уверенным, хоть её ладонь и утонула в капитанской лапе. - Вас там встретят и проведут, капитан, и лоцмана надёжнее не бывает. Что до кровопийц, то отправьте оставшиеся счета в мою резиденцию в Блэкфайерс.
Подняла кружку с чаем, который даже не успел остыть, и улыбнулась ярко своему - её и Райна - капитану.
- За неспокойное для врагов море.
Капитан сжал её ладонь  - крепко, закрепляя сделку, а потом подхватил свою кружку - старую, щербатую, полную крепкого эля - и с глухим стуком столкнул её с чашкой Кати.
- За крепкий ром для друзей. Леди Катриона, еще пара вопросов, чтобы наше прибытие не превратилось в кровавое недоразумение. Когда вы пришлете мне ваш вымпел или гербовое знамя? Я не хочу, чтобы батарея вашего мужа приняла мой «Ястреб» за очередного французского пирата и всадила ядро нам в борт раньше, чем мы успеем прокричать приветствие. Мы снимемся с якоря, как только закончим с погрузкой. Не гоже кораблю идти порожняком. Может, нужно доставить вашему мужу что-то? Вино, инструменты, амуницию или, быть может, важные письма, которые не стоит доверять сухопутным гонцам? Мой трюм сейчас пуст, и «Ястреб» пойдет по воде как перышко. Если у вас есть груз, мы доставим его быстрее любого обоза, и ни одна дорожная банда до нас не дотянется.
"Знать бы, что нужно".
Что нужно Райну, мог сказать Хэмиш. Вымпел? Скорее всего снова Хэмиш, или можно будет послать в Ламбет. Письма? Катя крайне надеялась, что они им с Райном не понадобятся. Хотя... письмо, на бумаге, которое останется... в этом тоже было что-то притягательное. Но с этими вопросами требовалось подождать. Даже если бы она прямо сейчас опробовала медальон, ещё нужно было отлить крови портовым властям, купить груз, достать вымпел.
- Всё будет завтра до полудня.
- Завтра до полудня - срок добрый, - кивнул капитан.- Мои парни будут на палубе с первыми лучами. Как только ваши люди доставят флаг и груз, мы поднимем якорь. Отдыхайте спокойно - завтра у «Морского ястреба» начинается новая охота. Мы не подведем.
Он отвесил короткий, но уважительный поклон - как подобает капитану, который знает себе цену, но признает власть нанимателя. Катя ответила глубоким кивком, как женщина, признающая и цену эту, и гордость. Помедлила, прежде чем подниматься и идти дальше, сделала ещё глоток чая. Не была уверена, что стоит спрашивать, но всё же...
- Скажите, капитан... Вы упомянули имя знаменитое, имея в виду Ранульфа и Бойдов. Но всё же спрошу, потому что слухи в доках и правда плодятся, как дурной запах: а что слухи эти говорят обо мне, если упоминают вовсе?
- Леди, - с достоинством ответил капитан, уже собравшийся уходить. - Я верю только тому, что проверил сам. И впредь прошу не оскорблять меня мыслями, что Томас Честер будет собирать и передавать сплетни. Не поладим.
Катя подняла руку, извиняющеся.
- Простите.
Когда Честер собрал остатки счетов и ушёл, она ещё какое-то время сидела, размышляя о том, что будет, когда капитан всё же узнает сам о том, что служит ведьме. Что будет, то будет. И, наверное, ей самой ещё до этого разговора стоит пособирать слухи. Или говорить иначе. Скажем, насколько этот капитан ревнив к вере? Пустое. Как случилось, так случилось, что будет, то будет. Главное - завтра "Ястреб" отправится к Стоунхэйвену, обеспечит Райну прикрытие с моря. А она всё так же останется в Лондоне.
Джек отлепился от стойки, где всё это время о чём-то зубоскалил с трактирщиком и подсел к столу.
- Чего загрустила, птичка?
- О глупости своей, - честно ответила Катя, допивая чай. - Вечно ляпну что невпопад. Или не ляпну. А ещё - о том, что корабль-то уплывёт, а я - останусь. Словно каждый раз заново тоскую, разве что по-разному. Но всё же, невпопад или нет, а главное сделано. "Ястреб" - наш, и от этого Стоунхэфвен становится проще и, может быть, быстрее. Ладно. Сделано и сделано. Надо будет только оплатить счета и снова потеребить Хэмиша.
- Корабли всегда уплывают, Кат, такова их природа. Но они уплывают ради того, чтобы вернуться в родную гавань, - вздохнул Джек. - Да, ты осталась на берегу. Но ты делаешь всё, чтобы он вернулся. К Ю пойдём?
"Там я ещё ничего не портила, да".
- Пойдём, - Катя поставила кружку на стол, с сожалением думая, что так и не отполдничала, и ухмыльнулась. - Как думаешь, может, ей гуя этого твоего вернуть? Дескать, не вы ли потеряли? - Улыбка, впрочем, быстро сгинула. - По тому, что я в ней вижу, она, кажется, не очень любит шутки. И такие намёки тоже.
- Говорят, в молодости Ю Ликиу очень любила хорошие шутки, - Джек пожал плечами. - В таверне на углу Гленголл до сих пор висит в золотой рамочке квиток от грефье из Бермондси, который ей отдал какой-то торговец-чернокнижник в знак доказательства, что налоги за пушнину он заплатил. Перед тем, как сбыть ее Ю.
- Зачем он это сделал?! - От изумления Катя даже про тоску забыла.
- Не знаю. Ходили байки, будто он хотел какую-то редкую книгу про демонов, но она стоила дороже, чем его шкурья... меха. В общем, сгинул он. Не без помощи бывшего констебля Бермондси. - Джек хмыкнул. - Нас, сопливых щипачей, пастух на ночь им стращал.
- Веди, - вздохнула Катя. Может, молодая Ю и любила шутки, но гуя в хрустальном флаконе едва ли оценило бы. В отличие от квитка того странного торговца, тут шутка получалась скорее злым выпадом. И то, что Катя видела в Джеке, могло бы этот выпад признать - но зачем? Из мелочности пустой? Желания показать себя? Так это тоже пустое. - Посмотрим на ту, кем так хорошо застращиваются управляющие.

Вечерний дом не закружил делами. Катя подтвердила оплату счетов на двести фунтов от капитана Честера, выслушала краткий отчёт Кейра о Сайон-хаус, по которому, на удивление, получалось что новое поместье работает, в немедленном вмешательстве не нуждается и приносит примерно две тысячи триста фунтов годовой прибыли.
Хэмиш принёс сделанные самолично поднос и обруч из рябины, долго ворчал о том, что из него делают столяра. На неосторожный вопрос, зачем он делал это сам, а не нашёл столяра в городе, последовала ещё одна порция ворчания о том, что все лондонские столяры наверняка криворукие неумехи, потому что все до одного - сассенахи. Больше вопросов Катя не задавала, тем более что в процессе ворчания Хэмиш подарил ей собачку, вырезанную из той же рябины. Собачка была больше похожа на волка и сразу покорила Катино сердце. Собачко-волк будет охранять для неё капеллу. За собачку она потянулась и благодарно поцеловала Хэмиша в щёку, случайно открыв таким образом способ выключать ворчание. На время.
Ещё Хэмиш принёс вымпел - в сине-зелёную клетку, с двумя  скрещенными клинками и строгой геометрией линий.
Никаких писем. Никаких проблем. Катя подумала-подумала и пошла ужинать. Почти дошла, потому что по дороге её перехватил Джек. Сначала Катя возрадовалась, решив, что братец, наконец, перестал отказываться от чар и решил зачароваться на удачу, но быстро поняла, что тому просто не нравится маятник для поиска обсидиана. Её отличный рабочий маятник! Идеальный, точный инструмент, которым ведьмы пользуются испокон веков и не жалуются!
Джек хотел кольцо. Нет, он не хотел кольцо с кусочком кварца, только цельное. Нет, он хотел два кольца. Вечер тут же стал обычным, и Катя тяжело вздохнула и велела нести ужин в горницу, всё, что есть. Джека потащила с собой, просто из вредности, под предлогом того, что нужно присутствие пальцев, под которые подгонять кольца. Пусть тоже страдает.
Спустя десять минут ворчливой ворожбы Джек получил свои кольца, а Катя обнаружила, что шнуровка рубашки пытается её придушить. Спустя несколько минут русской ругани, которая вполне могла пригодиться Евгению, проклятье спало, как и все прочие.

Когда в горницу внесли ужин, Катю занимали три вопроса: почему Райн до сих пор не воспользовался медальоном, стоит ли им воспользоваться ей первой, и хочет ли она всё-таки написать письмо, которое отправится завтра с "Морским ястребом". Медальоны или нет, а письмо - это письмо. Но ужин заставил отложить второй и третий вопрос на потом. Устрашения Марфы хватило и на второй день, так что с двух подносов изумительно пах бараний бок с исходящей паром кашей с салом, золотилась в глубокой миске наваристая жирная уха из трёх видов рыб, истекали мёдом соты, просился в рот кисель с клюквой и коричневела корочкой пышная кулебяка размером с три Катины ладони, с выпеченным узором из дубовых листьев.
Уха исчезла так, что Катя и не заметила, как заскребла по дну миски деревянной ложкой. Густой, наваристый суп с крупой, луком, морковью, крупными кусками рыбы, приправленный кроме соли гвоздикой и чёрным перцем согрел вмиг, растёкся по телу, словно мгновенно переварился, не оставив тяжести. Лондонцы не едят рыбу? Катя решила, что это чудесно. Ей больше достанется.
Дальше настал черёд кулебяки - чуда марфиных рук, на четыре яруса, с птицей, мясом, капустой и грибами. Кулебяка как раз влезала в рот, если его раскрыть пошире, и Катя, чуть не стеная от удовольствия, успела откусить ровно два раза, когда медальон под рубашкой потеплел, отвечая на первый вопрос.
Отпустить кулебяку было выше её сил - да и сок же вытечет! - поэтому медальон Катя сорвала одной рукой, подняла перед собой, пытаясь понять, что именно отразится и под каким углом - отражения же не видно! И надо же успеть дожевать, а то выглядит, небось, как белка осенью! Да и работает ли оно? Верно, работает, потому что тёплое...
Миг - и в зеркальце возник улыбающийся от уха до уха Райн.
- Приятного аппетита, душа моя.
Катя кивнула, поспешно и сосредоточенно дожёвывая. Проглотила, надеясь, что это не слишком заметно, прислонила медальон к блюду с бараниной. Но это отражение! Такое чёткое, словно Райн стоял прямо здесь, а не... где-то на фоне серых стен. Спинка кресла? Шкура? Ох, как жаль, что медальоны такие маленькие! Но как же хорошо, что они есть. Видеть Райна означало сбрость с плеч груз, о котором она и не подозревала. Чтобы убедиться, что это по-настоящему, она постучала по зеркальцу ногтем и только тогда поверила по-настоящему. Приблизила медальон к лицу, вглядываясь.
- Работает... Работает! Только размер... но таскать с собой большие зеркала было бы совсем неудобно. Очень рада тебя видеть, муж мой. И слышать тоже, сердце моё. И очень, очень жаль, через зеркало не прикоснуться. Как ты?
"Что там случилось, что потребовало обращения к твоему фамильяру, да ещё дважды?"
- День выдался на редкость суматошным, из тех, что так любят описывать в глупых рыцарских балладах. Каменистый Стоунхейвен встретил нас именно так, как и положено дыре, богами забытой и ветрами продуваемой насквозь. Здесь пахнет солью, мокрыми водорослями и тухлой рыбой, и этот букет, моя Катриона, ни в какое сравнение не идет с ароматом сушеной лаванды и чабреца, которыми пахнет в твоей постели.  Впрочем, замок Даннотар превзошел все мои ожидания и заставил меня забрать свои слова о дыре обратно. Знаешь, я готовился к худшему — думал, придется делить крышу с летучими мышами и спать на сырой соломе. Но местный управляющий оказался редким молодцом, настоящим хозяином с мертвой хваткой, которая наверняка пришлась бы по душе твоей натуре. Старик умудрился не просто уберечь крепость от разорения, а сохранил в идеальной целости все господские покои. Повсюду сухой дуб, тяжелые ковры, защищающие от сквозняков, и чистые камины, которые исправно дымят в небо, а не в комнату. Жить здесь можно не просто сносно, а даже с большим комфортом, так что твоему упрямому побережнику не придется изображать из себя дикаря.
Это всё звучало просто сказочно, если не обращать внимания на то, что Стоунхэйвен был там, а Катя - здесь. Она тоже хотела видеть замок, провести рукой по дубовым балкам, утопить босые ноги в коврах...
И это всё совершенно не отвечало на вопрос, так что Катя вскинула бровь.
- Это замечательно. Но утром до меня донёсся отзвук потустороннего. А потом - днём, ещё раз. Это ведь не камины были, и не ковры?
Райн задумчиво почесал заросшую щёку, замялся, и Катя поняла, что ей чего-то очень не хотят говорить. Что же, она подождёт. А пока послушает, что говорить готовы. Этот разговор был подарком, который нельзя было портить. Ворожба, которая соединяет. Пусть не идеально, не полностью, но соединяет всё равно. Чудо-чудное, сотворённое желанием Райна, её руками.
- Ковенант по соседству возомнил себя великими шахматистами и попытался разыграть весьма банальную вилку: напустили морских разбойников с фронта, а в тыл отправили своих прирученных адских щенков. Такая безвкусица, дорогая моя. Местные жители даже пробовали устроить мне суд из-за коз и рыболовных сетей, и в этот момент мне остро не хватало твоего бухгалтерского гения, чтобы обложить этих крикунов справедливой пошлиной за глупость. Но шутки в сторону. На Черничном холме мне пришлось снова вскрыть ту часть наследства, которую оставила мне Лоррейн. Кровь культистов - паршивая штука, Катриона. Живой плащ и железные цепи отлично выбивают дурь и латынь из одержимых крестьян, но эта тьма слишком громко шепчет на ухо. Спасло меня лишь то, что внутри теперь горит твое тепло. Ты заполнила пустоту, которую не мог заполнить никто другой. Наверное, это и есть твоя главная, самая опасная магия - ты заставила половину человека почувствовать себя единым целым.
Мелькнула было мысль: что же там такое, если вот об этом Райн рассказал?! - но сгинула, смытая последними словами.
- Я рада, - Катя, тихо улыбаясь, потянулась было к зеркальцу, но пальцы упёрлись в стекло, и она тяжело вздохнула. - Нет, надо как-то добавить прикосновения тоже... а почему ты говоришь, что плащ - тьма? Я ведь его видела. Не злое, не чёрное, точно уж не чернокнижное. Спокойное даже, любопытное. Почти фамильяр, но не совсем.
Не совсем фамильяр. Возможно, какой-то аспект самого Райна? Нет, больше было похоже на слитную сущность. Но уж точно не адскую. А потом любимый муж улыбнулся так, что из головы Кати выбило и эту мысль. Комната поплыла, и из каменного тоннеля Райн протянул к ней руку - и Катя её приняла, шагнула в крепкие жаркие объятия. Как была - с забытой надкушенной кулебякой в руке.
- Прикосновения? Это можно.
- Ох, да? - Мягко спросила Катя, положив свободную ладонь на заросшую щёку, чтобы убедиться в реальности. Всего день не виделись, а казалось... - Я бы сказала: нужно. Тебя после тех одержимых и прочей дряни не прибегут спасать от суккубов, услышав женские стоны из комнаты, куда лэрд ушёл в гордом одиночестве?
- Они скорее удивятся, не услышав их, - радостно улыбаясь, сообщил Райн. Покосился на кулебяку и махом откусил огромный кусок. - Потомуфто фто?
- Потому что лэрд сам изгонит всех суккубов и нечего ему мешать изгонять? Потому что вон там за шторкой и во-он там за дверью два гарема разом? - Катя отдала кулебяку, вздохнула, с умилением глядя на радостно жующего мужа. - Ты ешь. Вижу, изголодался тут.
Огляделась, не отпуская, впрочем, райнова рукава, словно боялась, что исчезнет.
Комната на мысли о голоде не наводила. Пальцы Кати тонули в толстенном ковре, а вокруг царила роскошь почти столичная, чего она никак не ждала от пограничного северного замка. Разве что куда солиднее. Стены покрывали резные панели из тёмного дуба, по обоим сторонам ревели два камина, прогоняя холод. Стояла у стены огромная кровать с массивными столбами, заваленная толстыми одеялами и шкурами. Гобелены - чистые, яркие. Шкафы с книгами. Заваленный бумагами тяжёлый рабочий стол с мягким креслом ничем не уступал тому, что стояло у неё в кабинете в Блэкфайерс, а в уголке, у шторки, мерцали свечи на круглом столике стояла миска с - если нос Катю не подводил - невозможными вишнями. А за квадратными большими окнами, утопленными в глубоких нишах, бушевал ветер, бросая в стёкла солёные брызги, и за мокрыми разводами Катя видела только бесконечное серое море, и под этот рёв, под дрожь скальную, верно, она отлично спала бы.
- Потому что лэрд, - наконец прожевав, просветил ее Райн, - это отец своего народа. Вот. И обязан следить за тем, чтобы народа этого только прибывало.
А для этого лэрду нужны были силы.
- Я договорилась с капитаном Честером, - сказала Катя немного рассеянно, потому что где-то там ворчливо удивлялся Ро, не понимая, почему слышит хозяйку дважды - из медальона, оставшегося в горнице, и мысленно, издали, слабо, с большой задержкой. - "Морской ястреб" выйдет в море завтра в полдень, ты только скажи, что на него погрузить, кроме вымпела. Когда вернусь - поручу Хэмишу достать всё, что требуется. Здесь не хватает еды?..
Сейчас слова о возвращении прозвучали даже для неё самой чисто, без тоски. Если можно было проводить дни в Лондоне, а ночи здесь - что же, расставание это сразу приобретало иной оттенок.
Райн прожевал еще кусок кулебяки и набрал в грудь побольше воздуха.
- Алебарды, копья, немецкие штуцеры, гамбезоны - на сорок пять человек. Семена редьки, огурца, репы, тыквы, гороха. Прокатись к Лопе, пусть достанет еще мешок картофеля, озадачу здешних страстотерпцев от пашни. Пару телят молочной породы. Пороха побольше. А еды здесь хватает, я ее есть не успеваю. Потому что времени нет.
- Я могла бы помочь... - Катя с некоторым сомнением оглядела себя: босые ноги, на которые здесь вряд ли найдутся сапожки, свободные штаны и мужская рубаша с измахрившимися из-за проклятья завязками. Вздохнула. - Или не могла бы. Хорошо, передам всё до буквы. Ещё одно. Я встречалась с Ю и, боюсь, договорилась с ней тоже.
Райн с жалостью оглядел руку, будто надеялся, что кулебяка появится в ней снова, и махнул в сторону двери за кроватью.
- Там полно одежды. Наверняка найдется что-то на тебя. Ты же хочешь осмотреть замок?
Катя, разумеется, хотела осмотреть их замок. Но...
- Как ты объяснишь, что жена появилась прямо у тебя в спальне? Приплыла из Лондона?
Она прошла к указанной двери, раскрыла. Действительно, от прежней леди платьев осталось порядком, только вот... телосложением эта леди, кажется, больше напоминала Райна, чем Катю. Конечно, ничего такого, чего не исправили бы игла с ниткой, но у Кати не было иглы с ниткой. Сапожки, впрочем, нашлись - верно, от дочери, потому что нога у самой леди была пенсионерской. В остальном... платья с квадратными вырезами, деревянные корсеты, рукава, которые, верно, не пролезали в двери... разбирая гардероб, она рассказывала, потому что это было важно:
- Ю Ликиу... она страшная, Райн. Эта женщина, думаю, могла бы меня убить, даже не вспотев. Она вообще не потеет. И плюнь в глаза тому, кто скажет, что она старая. Ни унции старости в этом теле. Полный самоконтроль, идеальная холодность, змеиная. И острый, как твой меч, разум. Я договорилась с ней, но этот договор... мы получим двадцать пять процентов от прибыли с контрабанды, прикрытой легальными товарами, Райн. Это... это очень много. Но Ю хотела больше, и от этого я не смогла отказаться. Не было там по сути выбора: или соглашаться, или опускать процент до такого, что оно не стоило бы риска. Ю хотела шпионов, которые следили бы за французским флотом. Хотела информацию о том, когда и куда те поплывут, выйдя из портов.
- Я б тоже не отказался знать, куда они поплывут, - задумчиво признал Райн. - Они порой возят всякое... полезное.
- В общем... - Катя вытащила платье, явно принадлежавшее дочери, красивое и богатое в эпоху Генриха VIII, но в плечах эта дочь тоже была в полторы Кати. - Если коротко... только не ругайся уж слишком, пожалуйста. Я вытребовала у неё щепки с французских кораблей. Обещала продать зеркало для сообщений. Зачарую всё так, что мы будем знать, когда что-то плывёт, и куда оно плывёт прямо сейчас. Так можно обойтись без людей, без клана. Чтобы рисковали только мы. Извини. Поторопилась, наверное? Но я так старалась не испугаться... Слушай, а может, я возьму твою вот эту рубашку, найду поясок и ты намотаешь сверху тартан?..
- Бери, душа моя. С кланом, конечно, такие дела делать сподручнее, но чего уж.
Райн резко хлопнул ставнями, отпугивая чаек, которые заглядывали в окно с праздным интересом исповедника, спрашивающего о плотских грехах.
- Наглые твари. Стоило утопить пару ирландцев, и они тут как тут.
- Я не привыкла, что могу говорить за клан, - вздохнула Катя, стягивая свою рубашку с предательскими завязками. Рубаха Райна сгодилась бы, пожалуй, как туника... - И не знаю ещё, что идёт ему во благо. Нужно было уйти, посоветоваться, но эта Ю... у меня были только эти минуты, когда она удивилась тому, что в Стоунхэйвене сменился хозяин. Назавтра эта женщина была бы готова. Ирландцы... плохо было днём? Ой, а что у тебя с рукой? Не заметила сначала. Давай сюда!
- Днём было жарко, - Райн неохотно разжал ладонь, открывая ожог - странный, чуть вытянутый. - Благо, что старый Гилберт - пушкарь от бога. Немайн в темечко при рождении поцеловала, не иначе. Раскидались и с морем, и с Черничным холмом. Завтра поеду туда пахать, а то эти лентяи демонов боятся, видите ли.
- Мы могли бы сделать это вместе, - тихо заметила Катя, изумляясь тому, как легко муж принял эту сделку с Ю, её решение странное. Впрочем, странное или нет, а всё равно, даже сейчас оно казалось лучшим: перекладывая настоящие риски на Ю, Катя добывала бы сведения за её счёт. Для клана тоже. - Но, правда... мне, наверное, лучше будет вернуться с утра, как ни жаль.
Она провела рукой по ожогу, утишая боль, заживляя кожу, пока вместо вздутого шрама не осталась просто белая чистая полоска, не успевшая ещё загрубеть и загореть. Стряхнула дрянь с пальцев в камин.
- Если к ночи будет тихо, я тебя снова заберу. - Райн помолчал и бережно взял её руки в свои. - Каждая минута вдали от тебя отзывается во мне глухой, тянущей болью, словно у меня заживо вырвали кусок сердца. Оказывается, те дни, что мы прожили рука об руку, вросли в меня намертво. Моя единственная правильная дорога лежит к тебе.
Катя вздохнула и приникла щекой к его груди, обняла, чувствуя жар тела, от которого её отделял только белёный лён райновой рубашки, слушая стук сердца, чувствуя горячие ладони на обнажённой спине.
- Вдали от тебя, - проговорила тихо, - жизнь истекает смыслом, оставляя пустоту, о которой я даже не подозревала прежде.

Девушки, которые принесли цветы, носили красивые имена Лорна и Каледония. Подходили они так, словно опасались её, не знали, как отнесётся бантиэрна, но при знакомстве, но увидев, что Катя не чинится, после улыбок, после благодарности искренней оказались смешливыми болтушками, с которыми было легко-легко. Охотно подставляя косу под нежные белые соцветия, окутываясь лёгкой сладостью, Катя помогала, как могла, сталкиваясь руками и пальцами, спрашивала про цветы, про обычай этот, выспрашивая про жизнь и мечты, сама отвечала на бесчисленные вопросы про придворную одежду и туфли, про лэрда, про королеву - правда, из двух Катя видела только одну, - давала подёргать косу, чтобы поверили - настоящая, - и с каждый словом язык этот давался быстрее, звучал привычнее.
Девушки мечтали о корове в приданое, о муже из гарнизона, боялись пушечных выстрелов и совершенно не боялись лэрда-демоногонителя, охотно слушали про наряды разные, которые Кате пока что едва хватало слов описать, про двор, виденный дважды, про жизнь городов разных, про обычаи странные. Им совершенно не было дела до того, что у леди растрёпана коса, что стоит она в лейне не по размеру под тартаном. Они просто болтали, смеялись и верили искренне и светло, что с приходом хозяев всё будет хорошо. И когда цветы усыпали тартан, проросли белизной на чёрном в волосах, Кате было искренне жаль, что эта часть обряда закончена. Разговор этот, плетение словно смыл часть усталости долгого дня, и она благодарно коснулась рук обеих девушек, желая счастья, удачи и процветания, вкладывая в это тень свою, чтобы сбылось.
Не ворожба, просто слова, от самого сердца идущие, просьба миру ради чужого блага вознеслись к тяжёлым балкам под высоким потолком, и замок ответил.
Стар был Даннотар, и построен на ещё более старом месте, когда не строили ещё таких замков, когда не молились ещё здесь Христу. Земля эта была пропитана старой, медленной силой, и сейчас она поднималась, чтобы взглянуть на ту, что назвалась хозяйкой. Не злая сила, не добрая, пекущаяся не о границах, а о земле самой, и чудился в ней тусклый блеск бронзовых и золотых серпов, мелькали лейне и цветастые накидки. Те, кто были прежде, кто были до них, и до них, и до них... Катя не стала прятаться или обманывать, хотя, верно, могла бы. Склонила дух свой в поклоне перед древними. Опустила все стены, как есть - смотрите. Пришла я, чтобы остаться, чтобы сохранить эту землю и людей её.
Открылась - и Даннотар открылся в ответ, вздохнул, облекая её своим дыханием, и Катя приняла его тоже, со всеми веками, уходящими вдаль, с ритуалами старыми, что всё ещё пели в памяти скал. Она примет всё. Сохранит и приумножит, коли жива будет, и земля эта за заботу воздаст сторицей, как делала это испокон веков. И чувство живого дома вокруг, такого медленно-могучего, силы, уходившей глубоко в землю, пьянило так, как не могло уже хмельное, вымывало усталость, наполняло голову весёлой лёгкостью.
Катя принимала подарки от дома каждого, улыбалась, благодарила от сердца, как от сердца и дарили, не разбирая, котёл там, пирожок сладкий или вилка. Люди, которым она становилась хозяйкой, дарили, что хотели и могли, а она могла ответить только благодарностью, честной радостью и благословением, но этого, кажется, хватало, и не ждали от неё ничего больше.
Она честно пыталась запомнить имена, привязать их к лицам - и знала, что не сможет. Не сейчас, потому что кружила голову круговерть свадебная ароматом лилий, цветом белым, шумной толпой, где не было ни унции чопорности, подарками этими и над всем - взглядом Райна. Муж смотрел так, словно в Кате заключался весь свет мира, и это пьянило больше силы, сильнее свадьбы. За что ей так повезло? Чем заслужила?
После подарков настала очередь солдат, и Катя склонила голову перед стоявшими на коленях воинами из гарнизона, клявшихся её оберегать.
А когда столы уставили множеством разномастных посудин, потому что каждый дом принёс что-то своё, Катя едва дождалась окончания разделки главного блюда - запечённого кабана - и раздачи кусков. Подхватилась, подняла Райна из-за стола и влилась с ним в круги танцующих. И не важно, что не знала она танцев этих - выучит, а неловкость временная - пусть. Главное - она хотела танцевать, и будет танцевать, мешая русийские танцы с подсмотренными здесь же движениями, в ритм волынок, в смехе и здравницах. Будет кружить в хороводах, сплетающих воедино клан, семью. Будет танцевать с Райном, улыбаясь так, что пусть их шутят и одобрительно свистят вокруг. Будет совершенно не прилично целоваться, а потом танцевать снова, глубоко в ночь, без устали, потому что не бывает её в час, когда возносит на крыльях таких. В эту ночь Кате казалось, что она могла бы зажигать звёзды, но хватало ей счастья, которое пылало в глазах мужа.
Когда не оставалось дыхания танцевать, Катя честно пыталась попробовать по кусочку всего, что стояло на столах - не напоказ, а потому, что хотелось узнать больше, понять, сказать слово доброе. И потому, конечно, что тело требовало еды - много и разной.
Как Алистер умудрился сохранить этот замок? Да, конечно, вместо рыбаков здесь, верно, плавали контрабандисты, но в хаосе с соседями это всё равно казалось чем-то невероятным. Она-то знала, как тяжело получить стабильный поток средств там, где нет закона и порядка. Не управляющий - золото чистое.
А потом, когда дыхание закончилось уже у волынщиков, Катю подняли на щит и протанцевали с ней вокруг всего зала. И показать, и - обережный круг, после которого щит, как был, на мужских плечах плавно поехал в опочивальню. Следом, как заметила Катя, извернувшись, несли на руках Райна. И советы, которые ему давали о том, что произойдёт в той опочивальне!.. Что же, Катя была не против некоторых. Большинства. В конце концов, они женаты всего пять дней, а стыда ведьме не положено!
Женаты пять дней. А любовниками были дольше, с ночи, когда зелёное платье было наказано за нарушение устава. Но когда её внесли в комнату, куда Райн привёл её всего несколько часов назад, когда опустили щит, Кате внезапно показалось, что эта ночь - первая. По-настоящему первая. И когда закрылась тяжёлая дверь, отсекая шум и смех, когда их с Райном оставили одних, она сошла со щита и остановилась, не зная, что делать. Нерешительно тронула брошь, которая скрепляла на плече тартан, словно боялась его снять, бросить на пол белые лилии. Глянула на Райна из-под опущенных ресниц. А тот просто приподнял её, оторвал от пола и поцеловал - и вскоре стало совершенно не важно, какая именно эта ночь, пока она была - их.

Дона Лопе на месте не оказалось - он сопровождал посла ко двору, и вернуться к сроку точно не успевал. Но интендант, сжаливший над отчаянием прекрасной доньи, подарил полмешка овощей, что, как по Кате, стало чистой победой. Она даже успевала вернуться в особняк и собрать часть одежды для отправки в Стоунхэйвен. Тёплые наряды для севера, пару платьев Мэйси, одно платье парадное, потому что хотя бы иногда люди должны видеть настоящую графиню, одно мужское - потому что удобно, плюс белье, обувь, береты... парочка плотно увязанных тюков, по мнению Кати, не должна была перегрузить "Ястреба".
А после этого оставалось только взять лист бумаги и перо и успеть. К полудню всё должно было попасть на корабль, как она и обещала. Или хотя бы - к кораблю.

В третий раз за последние дни Катя, на этот раз верхом, пробиралась сквозь суету доков. В воздухе висела мелкая взвесь, сыпавшаяся из облачной пелены, но с краю это белёсое одеяло заворачивалось, и там сияло летнее солнце, обещая вскоре редкостную духоту. Уже сейчас воздух застыл, заперев в себе портовую вонь так, что её можно было резать подаренным ножом. Но главное - она успела. Груз, доставленный ранее, ещё заносили на борт по гнущимся под ногами рабочих мосткам. Связки пик, скатки гамбезонов, оружие. Погрузкой руководил боцман, неуловимо похожий на Хэмиша, рыжий под тёмной головной повязкой, с сединой в коротко стриженной бороде. Может, выглядел иначе, и ворчал бы иначе, но это рявканье, эти огромные уверенные руки, эти жесты...
"Ястреб" был прекрасен, и Райн не ошибся, когда посылал её говорить с капитаном Томасом Честером. И капитан тоже не преувеличивал, называя свой корабль лучшим. Катя смотрела на плавные чистые обводы, на порты пушечные, на то, как высоко каравелла сидела в воде, видела, как натянуты снасти, как ловко и слаженно двигаются моряки - трезвые несмотря на долгий простой, словно не доставали их вчера из таверн и борделей - и жалела, что не может отправится с кораблём. Как давно она не бывала в море, не чувствовала качки под ногами, резкого ветра в лицо? Это точно было бы неизмеримо лучше того ужина, на котором она снова станет любимой зверушкой королевы, диковинкой новой.
На мачте уже висел - пока ещё не бился под ветром, который поднимется позже, - сине-зелёный вымпел, который Хэмиш, верно, приберегал для особых случаев. Участвовал ли Райн в турнирах?..
Найдя взглядом Честера, который подписывал последние разрешения, стоя на пирсе, Катя подошла, кивнула, всё ещё поглядывая на корабль с завистливым удовольствием.
- Доброго вам дня, капитан.
Капитан слегка склонил голову, приветствуя.
- И вам доброго дня, леди Катриона, - голос его звучал хрипловато. - «Морской ястреб» почти готов расправить крылья.
- Прекрасный корабль, и искренне рада я, что мы договорились, - негромко сказала Катя от лица Екатерины Волковой, которой за пролетевшие года довелось оценить куда больше кораблей, чем успела пока леди Катриона Бойд. - Есть новости: пушки Стоунхэйвена решили первые проблемы, замок безопасен и готов принять друзей. И если вам по пути встретятся ирландские лодки, которые идут слишком решительно и слишком тем же курсом - пожалуйста, не отказывайте себе в удовольствии что-нибудь с ними сделать.
Катя очень надеялась, что пиратам достаточно будет нескольких неудачных рейдов, чтобы понять и принять новые правила. Глупые, бессмысленные смерти её никогда не радовали, но хищников, уже нашедших дорогу к лёгкой добыче, требовалось отвадить кровью.
Капитан усмехнулся, и в уголках его глаз собирались добрые морщинки.
- Приятно слышать, миледи. Замок без пушек - что капитан без ног, а теперь, значит, у Стоунхейвена прорезались зубы. Это добрый знак. Что же до ирландцев... - он на мгновение замолк, прислушиваясь к скрипу снастей. - Если эти парни забыли, чьи это воды, охотно освежим им память. Мы присмотрим за горизонтом, леди Катриона. Если какая-то лодка покажется мне слишком... решительной, она либо сменит курс, либо пойдет кормить крабов. У вас есть еще какие-то пожелания, прежде чем я отдам приказ поднимать якорь?
Катя качнула головой, только протянула ему бумажный квадрат, скреплённый испанским воском глубокого зелёного цвета.
- Передайте лэрду, пожалуйста. Больше ничего. В добрый путь, капитан Честер!
Капитан осторожно принял бумажный квадрат и спрятал письмо за ворот, поближе к сердцу.
- Будьте покойны, я передам это лэрду Бойду в целости и сохранности, как только брошу якорь у Стоунхейвена.
Он поднялся на борт и отвесил Кате поклон — не такой изящный, как у придворных в Лондоне, но честный, по-моряцки крепкий.
- Благодарю за добрые слова. Попутный ветер нам не помешает.
А потом, уже на мостике, развернувшись к палубе, он рявкнул так, что чайки с криком взмыли с пристани:
- По местам стоять! С якоря сниматься! Боцман, отдавай швартовы! Живее, вы, сухопутные крысы, отлив не будет ждать, пока вы вытрясете песок из штанов!
"В безветрие? Не полное, с отливом, но ветра едва ли хватит, чтобы управлять кора..."
Каравелла качнулась, отходя от пирса, и необычный косой парус дрогнул, повернулся, ловя слабейшие дуновения летнего бриза. Для настоящей скорости этого не хватало, но позволяло выйти в море с отливом, не отдаваясь на волю вод Темзы.
Катя смотрела вслед, пока мачты не скрылись из виду, а потом со вздохом запрыгнула в седло Айши, чтобы вернуться домой. Вечером ждало представление.

Огромный, солидный особняк сиял огнями во все свои этажи, звенел смехом, и настроение у Кати было послать всё это к бесам, развернуть экипаж обратно, засесть в капелле и заняться обсидиановыми обломками. Останавливало только то, что Лондон сейчас служил тылом, и этому тылу тоже нужно было показывать и разъяснять, что порядки на далёкой границе изменились. И, возможно, не только на границе. Королевская милость - вещь летучая, но пока она есть, как по Кате, стоило пользоваться. Если, конечно, получится, в чём у неё были большие сомнения.
Когда экипаж - ещё одна причина неудовольствия, потому что Катя, как оказалось, успела привыкнуть уже к открытым улицам, - подкатил к воротам в череде других экипажей, Хэмиш лично распахнул дверцу, давая выбраться Джеку... кузену Женечке, который уже подал руку самой Кате. Она вышла в звуки музыки и веселья, ощущая себя совершенно не на своём месте. Ох, как бы она предпочла делать что-то другое. Просто делать что-то, в чём разбиралась, понимала. Что-то создавать.
Встречала сама леди Френсис во всём великолепии богато расшитого тёмно-красного платья, в блеске жемчугов и сверкании каменьев драгоценных, с напомаженными щеками и насурьмлёнными ресницами, с выражением хищного и немного задумчивого интереса на лице, появившимся, стоило ей заметить Катю и молниеносно оценить костюм, созданный Изабо.
- Ах, леди Екатерина, как я рада вас видеть! И вас... хм... сэр?
Изабо постаралась так, что Катя легко признавала: Джек выглядел просто великолепно. Оранжевая рубаха, расшитая золотыми шёлковыми солнцами, чёрный кафтан без рукавов в тех же солнцах, и весь этот нарочитый дворянский достаток оттеняла тень весёлой, смешанной с толикой тьмы наглости. Неудивительно, что на него хозяйка вечера смотрела, как голодная кошка на сочную котлету.
- Мой супруг, - спокойно заметила Катя, - выехал по делам, а кузен, напротив, только что прибыл в Лондон и любезно согласился меня сопровождать.
Джек отвесил безупречный поклон. Выпрямился, и его  взгляд на мгновение замер на лице леди Рэдклифф.
- Евгений Каменев, к вашим услугам, миледи, - произнес он, и в его голосе зазвучал бархат, за который хотелось пнуть в лодыжку. - Мои леса в далекой глуши растут куда тише, чем бьется жизнь в вашем великолепном доме. Признаться, я несколько ошеломлен. В моих краях сосны не носят таких изысканных украшений, хотя, должен заметить, они столь же непоколебимы в своем величии.
Леди Рэдклифф кокетливо хихикнула, прикрыв рот веером.
— Лесопромышленник? Как это необычно! Должно быть, это крайне... суровое занятие?
— О, вы правы, миледи, — Джек слегка наклонил голову, ослепительно улыбнувшись. — В лесу всё просто: либо ты срубишь дерево, либо дерево упадет на тебя. Никаких интриг, никакой недосказанности. Деревья, знаете ли, не лгут. Они просто гниют, когда их время выходит. Совсем как старые династии, не находите? Но я здесь, чтобы насладиться прекрасным обществом, а не обсуждать древесину. Хотя, глядя на некоторые лица в этом зале, я невольно прикидываю, сколько из них пошло бы на отличные дрова для камина в холодную зиму. Впрочем, я невежлив. Лесной воздух, знаете ли, выветривает из головы излишнюю светскую шелуху. Воздух там чист, а волки голодны. Совсем как в Сити, только пахнет лучше. Миледи, ваше вино выглядит почти так же интригующе, как ваши вопросы. Позвольте нам приобщиться к дегустации этого... несомненно, редкого урожая. Идём, Katen'ka.
- Лесопромышленники на севере, - извиняющеся, но не слишком улыбнулась Катя леди Френсис, кладя руку на предложенный рукав и позволяя увести себя от хозяйки вечера, - порой годами не видят приличного общества... ужасно. Дикие люди.
Имя её Джек выговорил идеально, за что хотелось пнуть отдельно, задним числом. Но зато леди Френсис осталась за спиной, а вино на самом деле выглядело не так уж плохо - пока Катя не вспомнила, что заговорена от хмельного.
- Что я здесь делаю, - бормотала она еле слышно, пока Джек вёл её дальше в зал. - Не танцевать же павану пришла. Ладно. Допустим, я не знаю, что тут делать, а все вот эти люди что делают?
Знакомых людей - не просто виденных при дворе, а именно знакомых - в зале оказалось крайне мало. Ничтожно мало. Один Роберт Дадли, озиравший её с нескрываемым интересом.
- Почему это не танцевать? Еще как танцевать! И павану, и вольту, и всё, что тут будут предлагать, - Джек тряхнул плечами. - Дай руку. И постарайся не наступить мне на сапоги, они стоят дороже, чем всё снаряжение среднего отряда стражи.
- А где русский лесопромышленник научился танцевать павану и вольту? - Поинтересовалась Катя, улыбаясь впервые с момента выхода из дома. Протянула руку. - Что до сапог - смирись заранее. Придется страже обойтись без снаряжения, потому что не знаю, как ты, а я вот это танцевать не умею.
- Все русские лесопромышленники умеют танцевать павану и вольту, - твёрдо отрезал Джек, выводя ее на центр зала. Под ногами скрипели натертые воском половицы, отражая пламя свечей. Джек выпрямил спину - высокий, статный дворянин с безупречной осанкой. - Теперь медленно, - выдохнул он, когда они начали движение. - Левой ногой вперед. Скользи, Кат, не шагай, словно ты на болоте. Мы - павлины. Глупые, важные птицы с золочеными хвостами. А теперь два шага вправо. Раз... два... Приставь ногу. Видишь того борова в фиолетовом дублете у колонны? У него за поясом кошель, который так и просит, чтобы его освободили от страданий.
- Дже-ня! - Прошипела Катя, представляя себе возможный скандал, в красках, и скользя, как очень важный павлин в берете и тартане. - Куда ты его денешь, кошель этот?!
- Так в рукав. Или в штаны. Теперь назад.  Двойной шаг. Раз-два, и поклон. Глубже, Кат, представь, что ты хочешь рассмотреть узоры на ковре, но при этом презираешь того, кто их ткал. Отлично. А теперь поворот. Смотри мне в глаза, а не на свои туфли. Мои глаза гораздо опаснее, но туфли точно не помогут тебе сохранить равновесие. В общем, ты не переживай, я найду, куда его деть. Давно я не вращался в обществе!
- Я не хочу быть леди, которая презирает ткачей, - мрачно и тоскливо заметила Катя. - Это настолько не я... но узоры симпатичные. А мы в этом танце как раз пройдём мимо колонны, да? Точнее, ты меня мимо неё проведёшь?
К её изумлению, пока что никто их не проклинал и не привораживал, что можно было считать успехом само по себе. Да, дамы, не скрывая, мерили её недоумевающими и завистливыми взглядами, но не более.
- Нет, я с этим фиолетовым потом познакомлюсь. А ты хорошо справляешься, - голос Джека стал чуть мягче. -  Еще один цикл. Вперед, в сторону, приставить. Улыбайся, Кат. Улыбайся так, будто у тебя в кармане ключи от всех спален этого замка, а в голове - план, как поджечь его с четырех сторон одновременно. Это придает взгляду ту самую загадочную глубину, которую аристократы принимают за благородство.
Музыка тянулась, словно патока.
- И последний штрих, - прошептал он, когда виолы начали выводить финальную ноту. - Замри. Руку на локоть. Теперь поклон хозяйке. Видишь, мы выжили. Дадли на тебя пялится. Убрать его?
Кланяясь, Катя решила, что в этом танце не было жизни. Просто набор движений, лишённый настоящего смысла. И это, пожалуй, было к лучшему, потому что он вернул спокойствие. Ключи от спален? Но нет ли у неё и так ключа от самой важной в мире спальни, ключа честного, из любви созданного? План? У них был план создать себе дом, и эти люди, собравшиеся вокруг, об этом скорее всего даже не подозревали. Не умели такое подозревать, хотя могли заподозрить что угодно иное. Истину прятать нужды не было вовсе - в неё просто не поверили бы.
И выпрямившись после поклона, она улыбнулась Джеку так, словно знала всё, от света скрытое, и это знание её забавляло.
- Зачем? Это было бы непрактично. К тому же, если ты его уберёшь, у меня тут вообще ни одного знакомого не останется. Пусть его смотрит... ах, уже идёт. Это тоже пусть.
- Тогда я отлучусь. Оттанцую пару дам. Например, - Джек прищурился на толпу, - вон ту курочку в синем. И к вольте вернусь.
Он скользнул к курочке в синем, которая уловила движение сразу ещё в начале, а то и до него, словно бывалая фехтовальщица. Заранее склонила голову с торжествующей улыбкой, но смотреть дальше не получалось - лорд Роберт уже подошёл, поклонился низко без следа пренебрежения, которое сквозило в каждом движении тогда, в королевский визит с Блэкфайерс. Шаркнул ногой.
- Миледи, разрешите пригласить вас на алеманду?
- Увы, милорд, - с тенью улыбки ответила Катя, не имевшая понятия, как танцуется алеманда, но заранее, после паваны предпочитавшая то, что танцевала вчера в Стоунхэйвене, - супруг мой разрешает мне танцевать только с братом.
- Как жаль, - сокрушенно вздохнул Дадли. - Есть что-то неприличное в таком собственничестве. Верно ли я слышал, что лорд Ранульф на севере нынче?
"Да. Увы, нет там заодно меня".
- Это не тайна, милорд, - рассудительно заметила Катя. - И не неожиданность, ведь Её Величество, вручая Стоунхэйвен, поручило установить на границе порядок.
- Да, верно. Как вам, должно быть, тоскливо.
"Невероятно. Хотя не настолько, как могло бы быть, конечно, поэтому - не жалуюсь. Почти. Не всё время".
Граф Лестер кивнул, словно в ответ, и учтиво протянул тарелочку с засахаренными фруктами.
- Мне вот тоже пришлось жену в поместье оставить. До того скучаю!.. А этот русский джентльмен, - Дадли кивнул в сторону Джека, - он вам кто?
Катя, склонив голову в знак признательности, взяла вишню, оглядела её, надкусила, наслаждаясь сладостью, приправленной как раз нужной долей кислинки.
"И что же тебе нужно? Вокруг чего круги водишь? Ведь нужно же что-то, чувствую, прячется что-то за словами. И кто ты нам? Друг, враг? Ещё не решил? Не никто, иначе не подошёл бы. Что же, пожалуй, приступим".
- Брат двоюродный, - она вздохнула, найдя взглядом братца танцующим, видимо, ту самую алеманду с млеющей от завистливого внимания всех вокруг дамой в синем. Катя попробовала придумать, без чего та останется после танца, но не смогла, слишком уж много было всего на этой леди. И эти странные аккуратные подпрыгивания - танец?.. Вздохнула снова, с нескрываемой приязнью сестринской. - Дяди Григория сын, промышленника. Шалопай беспутный, а всё равно ведь любим, даже когда стукнуть хочется. Но не в этом ли суть семьи, граф?
- Удивительно, что все мужчины вокруг вас выглядят так, будто готовы убивать в любой момент, - Дадли тоже смотрел на Джека, с задумчивым интересом. - Движется, как леопард. Как будто костей в теле нет вовсе. И ведь рослый, плечистый. Но да я не за этим, леди Екатерина. Хочу предложить вам концессию. Так уж вышло, что мы с вами в некотором фаворе у Её Величества. Это прекрасно и я не устаю благодарить Господа за милость, но несколько... утомительно. Что, если я за некоторую, умеренную плату, буду проводить время в Даннотаре, якобы с инспекцией? И вы, соответственно, тоже?
- Ну вот зачем было, - Катя задумчиво прожевала остаток вишни, вспоминая Ю с её паузами, которые тянули минуты, как палач дыбу. Проглотила, - портить почти разумное предложение. Вы уверены, что вы за этим, милорд?
Дадли посмаковал кусочек персика, выдерживая паузу не хуже всё той же Ю.
- Ну хорошо. Давайте начистоту. Хотя так не принято, замечу. Я женат, но в то же время очень близок с одной очень знатной особой. И хотелось бы, чтобы все думали, будто я на самом деле близок с другой, уже третьей, особой. К тому же, умеющей молчать. В конце концов, вам моя лояльность лишней не будет. А дальше... Поглядим. Быть может, утонченные ласки однажды придутся вам по вкусу больше, нежели варварская грубость.
Катя не стала бить пощёчину, не умела. Ударила по-простому, в породистое лицо кулаком, который утяжеляли перстни. К собственному изумлению - попала, и пальцы взорвались болью так, что Катя на миг испугалась - сломала. Дадли отшатнулся, вскидывая руку к разбитому носу, процарапанной изумрудом щеке - и замахнулся в ответ. Катя ступила на воды озера, и движения графа потекли медленнее... прибытия Джека не заметила даже так.
Два коротких движения, мерзкий хруст суставов, и граф распростёрся на полу с неестественно вывернутой рукой. Брат бросил на него кошель и повернулся к замершей с прижатой ко рту рукой леди Рэдклифф. Отвесил ей поклон — короткий, резкий, лишенный всякого подобия прежней мягкости.
- Прошу меня простить, миледи, за этот прискорбный беспорядок на вашем безупречном паркете, - произнес он, и его голос разнесся по зале, заставляя гостей вжимать головы в плечи. - Но в моих краях есть одно незыблемое правило: тот, кто смеет коснуться моей сестры без её на то соизволения, перестает нуждаться в руках. Я могу простить дурное вино, скучную музыку и даже ваше прискорбное гостеприимство, которое позволяет всякому сброду распускать конечности. Но оскорбление крови я не прощаю никогда.
Он снова взглянул на корчащегося Дадли, и на его губах заиграла разбойничья улыбка.
- Полагаю, вечер для нас окончен. Кат, дорогая, пойдем. Здесь стало слишком сильно пахнуть псиной и дешевым страхом. Миледи, кошелька должно хватить не только на лекаря, но и на то, чтобы отмыть пол от этой... - он кивнул на Дадли, — досадной оплошности. Мое почтение.
- Это было бы непрактично, кузен, - спокойно, не приглушая голоса, заметила Катя, чувствуя, как холодят пальцы заживляющие чары, чуть не кожей чувствуя, как постепенно отходят от изумления и ужаса гости, как начинают заново оценивать сцену и игроков. И она давала им это время. - Мы только что пришли. К тому же, ты обещал станцевать со мной вольту. Не вина леди Рэдклифф, что один из гостей оскорбил меня прямым предложением того, что даже в завуалированном виде стоит только пощёчины. Вероятно, спьяну. Вероятно, больше не повторится?
- Это... это чудовищное недоразумение, - признала леди Рэдклифф. -  Мистер Дадли... он был разгорячен вином, он не осознавал... Я приношу глубочайшие извинения! Весь мой дом к вашим услугам. Я... я лично прослежу, чтобы имя этого человека больше никогда не упоминалось в приличных кругах! Пожалуйста, скажите, что вы не держите зла на меня. Это пятно на моей репутации...
- Да, такое сложно забыть и простить, - тихо заметила Катя, шагнув ближе, глядя на неё из-под полуопущенных ресниц. - И велико желание просто уйти. Иначе ведь могут подумать, что я легко сношу оскорбления, верно? И тогда завтра может возникнуть ещё один такой вот мистер. Так что, сами понимаете, дорого это мне встанет. Но мы с кузеном могли бы остаться...
- Останьтесь, прошу вас, - умоляюще сложила руки леди Френсис. - Умоляю, не говорите королеве об инциденте!
Катя задумчиво кивнула, словно прекрасно понимала все сложности придворных течений и обычаев.
- Ох, леди Фрэнсис, только ради вашей дружбы. К сожалению, это оставляет меня с проблемой, помочь с которой, кажется, можете только вы. Если, конечно, смею просить об услуге...
- Ах, ну конечно! Я могу помочь вам войти в наваррский двор, Маргарита де Сельв - моя кузина и она не откажет мне в маленькой просьбе!
- Я не об этом, - тихо сказала Катя, наклоняясь ещё ближе. - Ничего такого, что стоило бы лишних услуг. Я редко выхожу в свет, леди Рэдклифф, но ваши салоны полнятся разговорами, в том числе и о нас. Или о севере, о границе. Я была бы очень признательна, если бы в этих разговорах люди понимали следующее, - её голос похолодел, налился ледяным спокойствием. - В лесу, когда появляется новый хозяин чащи, у зверья есть два пути: либо ластиться к руке и греться у камина, либо стать ковриком у порога. А те, кто решит, что старые правила всё еще в силе... что ж, пусть посмотрят на сэра Роберта. Он попытался справить нужду против ветра, и теперь ему придется долго учиться заново застегивать собственные штаны. Если, конечно, у него есть, что в них застегивать.
Леди Рэдклифф растерянно хлопнула ресницами.
- Но, леди Екатерина, я не понимаю...  Наша государыня - королева Англии, Франции, Ирландии и Шотландии. Но наместники в этих странах не согласны с этим. Кале вот отдать пришлось. А северные границы с Шотландией всегда неспокойны, чего о них говорить?
- Sapienti sat, леди Френсис, - веско и тяжело заключила Катя, подавляя искушение похлопать женщину по плечу. - Sapienti - sat. Но довольно о делах, продолжим вечер.
Леди Рэдклифф ретировалась, поймав суровый взгляд Джека, и Катя мысленно вздохнула. Нет, двор ей совершенно точно не нравился. Оставалось надеяться только, что обещанная вольта окажется интереснее и живее паваны.

Гулять для дирхаунда означало отправиться прямой дорогой на внутренний двор. Катя не возражала, потому что это дало возможность и осмотреться в этой части замка, а потом, пока Улисс радостно, не замечая ничего вокруг гонял возмущённых чаек, облазить башни, заглянуть в конюшни, постоять на стенах, глядя в бесконечное море из обрамлённой белой пеной синевы.
Алистер держал замок в порядке образцовом. Катя увидела это сразу, и обход двора, пристроек, стен, это мнение только укрепил. И Катя позволила себе стоять на стене, опираясь на камни парапета, подставляя лицо холодному ветру и солнцу, которое то пряталось за бегучими облаками, окрашивая море свинцом, то яро сияло снова, окутывая летним жаром. Ещё час, украденный у Лондона. Когда гончая набегается - хотя до этого, казалось, было ещё далеко, - она вернётся в дом, но пока...
Ход ленивых размышлений и гармонию воды и неба нарушило преданное сопение, которое исходило не от Улисса - тот всё ещё носился внизу, вывалив язык. Чайкам не хватало разума понять, что двор стал охотничьими угодьями, и цели у гончей не переводились.
Оглянувшись, Катя увидела давешнего засранца, которому грозили то флот, то чего пострашнее, и вздохнула тоже, мысленно, потому что смотрели на неё с такой же преданностью и обожанием. Вот уж чего не предвидела.
- И по какому поводу мы вздыхаем? - Спросила она строго.
Догадаться, впрочем, было несложно. Вздыхать, бродя за сверстницами, наверное, грозило последствиями и ушедранием. А тут - таинственная красивая жена лэрда, недосягаемая в принципе и тем - очень удобная. Да ещё сцена та, когда Райн едва успел прикрыть её тартаном.
- Так утро какое чудесное, миледи, - сообщил засранец важно, - прямо-таки благодать Божия, а не утро. Потому как, извольте видеть, тумана не так уж и много и фарватер, значит, ясный. Видать всё, до тучки, и это непременно хорошо.
- Несомненно, - рассудительно заметила Катя. - Что ж, смекалистый, сразу слышно. Мне как раз такой пригодится. Ты же знаешь, за леди кто-то должен носить тяжести, так? Чтобы не самой. Так вот, я пойду к Алистеру... к слову, не знаешь, где его сейчас найти?
- Так обозы из Портенкросса пришли, знамо где. У складов. А носить тяжести я не могу, поскольку поставлен десятником Россом бдить за чайками и считать их эту... как её... численность, ибо сие важно для фор-ти-фи-ка-ции и кораблестроения, а также для построения тактики и дальней стратегии.
- Разумно. Тогда - не буду мешать. Ещё ведь и Улисс этих чаек гоняет... - Катя кивнула засранцу. - Спасибо.
Мимо складов Катю, кажется, носили, она была в этом почти уверена. Впрочем, перед тем, как отправиться искать управляющего, Катя ещё раз обошла двор по стене, не торопясь, впитывая соль, запах водорослей и солнце - тем более что юноша следом не пошёл, остался там считать чаек и смотреть вслед хозяйке замка, - и только потом спустилась. Помедлила снова, решая, стоит ли рявкать на Улисса, чтобы шёл домой - но не стала, потому что ради чего? Дирхаунд выглядел абсолютно счастливым, а Катя, хоть и скучала уже по ощущению жёсткой шерсти под рукой, ещё вернётся.

Около складов работа шла полным ходом, и здесь придраться тоже было не к чему - да Кате и не хотелось ни придираться, ни вмешиваться. Просто смотрела и запоминала, что идёт куда, как хранится будет, что для удобства ближе, что дальше.
- Мне нужен ваш совет, Алистер, - сказала Катя, когда в череде ящиков и бочек возникла пауза. - Женщинам нужно помещение для того, чтобы пошить одежду, еда и доля вина, но я не знаю замка и деревни.
- Так посадите их по обычаю, в своих покоях, - отрывисто бросил управляющий. - Заодно пусть пошьют лёгкие куртки гарнизону, я распоряжусь выдать ткань.
- Я пока не знаю здешних обычаев, Алистер Макгрегор, - заметила Катя холодно, смерив его взглядом так, словно на голове возникла из неоткуда кика. - Но не знала, что в них входит неуважение к хозяйке. Вроде бы, пока не заслужила? Не знала и того, что вежливо спросить совета у человека, который поддерживал замок к таком порядке, кто здесь каждый камень знает и любит - заслуживает такого неуважения. Что стоит его нежелание вмешиваться бездумно, дело портить. Обидно, что в хозяйство лезу? Так я прошу - научите, чтобы друг другу не мешали. Боитесь, что заслуги умалятся? Зря. Не будь заслуг, уважения честного - я бы и не пришла совета спрашивать. И никакого "заодно", Алистер, тут не будет. Если нужны гарнизону куртки - скажите, будут ему куртки. Но ни я, ни одежда для леди, ни труд женщин в этом замке - не ничто, не безделица, стоящая только резкой фразы, через плечо брошенной.
Управляющий хмыкнул, оторвался от толстой тетрадки, куда записывал столбик цифр.
- Миледи, когда чудится - креститься следует. А ежели после чудится еще больше - то водой холодной умыться. Вы мне тут проповеди об уважении не читайте, тем более прилюдно. Это себе даже лэрд не позволяет. Я вам по вопросу вашему всё толком ответил. А если реверанс не сделал, так не обучен.
- Слова, - ответила Катя тише, сдерживая голос, - мы видим по-разному, но в прилюдной проповеди, признаю, была не права. Погорячилась. В остальном - вернёмся к этому позже.
- Ничего, миледи, случается, - в тон ей согласился Алистер. - Уж больно не люблю, когда со счета сбивают. Вы поглядите только, сколько всего! И бочонки с виски, и рыба вяленая, и солонина говяжья, и птица замороженная, и мука, и крупы! И семена под посев. И письмо вам, от лэрда тайное.
- Простите, что сбила под руку, - вздохнула Катя. - Голова у меня кругом от новизны этой, где нужно зацепиться, а как - кто знает. Письмо, говорите?
- Ничего, бантиэрна, - почти отечески вздохнул Алистер, - научитесь. Не велика наука. Вы для начала за всё не хватайтесь, а вот займитесь аптекой да гарнизон полегче оденьте. А то парни целыми днями в гамбезонах по эдакой жаре, надо хоть после бани легкое надевать да вечером. Да и скоро дожди зачастят, сопливых будет - страсть! И лэрд у нас уж который день на ходу ест. А письмо - вот оно.
Катя благодарно кивнула, принимая бумажный квадрат. Отошла в сторону, ломая печать и позволяя управляющему вернуться к работе.

"Дорогая сестра!
Позволь мне называть тебя именно так, ведь хотя мы ещё ни разу не встречались лично, но мой брат абы кого не выбрал бы. Пишу тебе втайне от нашего новоиспечённого мужа, пока он занят раздачей приказов. Хочу заранее тебя успокоить: если Райн покажется тебе слишком строгим или чрезмерно опекающим, не пугайся — это у него семейное. Он привык быть ходячей крепостью и защищать всех вокруг, но поверь, в душе он невероятно преданный и чуткий. К тому же я давно научилась справляться с его упрямством, так что в моём лице ты гарантированно найдёшь верного союзника и подругу. Мы обязательно объединим усилия, чтобы этот грозный воин шёл у нас на поводу с самой кроткой улыбкой. Обещаю, что при встрече мы обойдемся без скучного придворного этикета и тяжёлых официальных нарядов. Я покажу тебе самые красивые уголки наших земель, мы поболтаем обо всех секретах за чашкой травяного чая.
С теплом и искренней улыбкой, твоя  сестра Мэйси".

Прочитав эти строки, Катя бережно сложила письмо и убрала за пазуху, ближе к сердцу. Оно уйдёт с ней в Лондон, ляжет в шкатулку отдельную, с самыми дорогими сокровищами.

А потом она отправилась в аптеку, ожидая найти там такой же порядок, как и везде в замке. Тяжелая деревянная дверь была приоткрыта, и Катя нахмурилась ещё издали - сырость коридоров в приморском замке едва ли шла на пользу травам. Как оказалось, бояться было нечего - на полках хватало банок под настои, но все были пусты. Керамические кувшины для трав, деревянные ящики под самой крышей, не пропускавшие влагу? Катя обнаружила четверть ящичка измельчённого и высохшего почти в пыль можжевельника и немного полыни. Зато полки и даже в камерах аптекарской печь были завалены бинтами. Ни инвентарных книг, ни описи, ни отметок на банках. Порядка ни на грош, словно сваливали новое как угодно, а старое разбирали не глядя.
Посмотрев на это, Катя поняла, что вернётся в покои лэрда не скоро. И что ей нужна бумага. И тетрадь. И тряпки. И вода. И топливо для печи - прокалить банки от плесеней и остатков трав. Нужны травы и настои, которые, для скорости, лучше принести с собой из Лондона в следующий раз... А потом Кейр и Джейми приволокли корзины с лекарствами из обоза, и внезапно проблема "где всё достать" стала значительно проще, хотя глядя на количество мешочков и банок Катя понимала, что полному гарнизону - а ещё ведь ожидалось почти полсотни моряков - этого хватит ненадолго. Но начало было положено, и за это она была благодарна до крайности.
Она отправила Джейми за бумагой и всем прочим, не заботясь, где он это всё найдёт, а сама осталась с Кейром. Сортировала добычу, чтобы легче было потом записать, отвела два отдельных ящика для хороших бинтов, выбрасывая те, что  слишком давно лежали без внимания у дверей, в сырости.
- Миледи Китти, позволишь спросить? - Кейр, бережно вытаскивавший из корзины бутылочки с настойками, замялся. - Мудань... Она обо мне вспоминает?
- Я почти не говорила с ней после тех, первых дней, - мягко ответила Катя, сгребая бутылочки, которым предстояло прокаливание в печи. В иное время она использовала бы бренди, но раз уж всё равно стоило просушить воздух - можно было убить двух зайцев одной стрелой. - Она считает тебя отличным наставником, кузен, и если мне судить, то не думаю я, что интересен ты ей как-то иначе. Хоть и не знаю сердца её, но ты спросил, и я ответила. Прости, верно, не это хотел услышать.
Кейр сожалеюще вздохнул.
- Всё равно не женился бы, чего уж. Знаешь, такие женщины - как пустоцвет. Красивая, манящая, но холодная. Для чего ей эта наука, если говорить о сердце не хочет? Речи об энергиях можно и без слов произносить.
- Холодная, - повторила Катя медленно. Она бы так Мудань не назвала, потому что крылось что-то под этой пеленой из оболочек, за прудом. Что-то, что заставило вытягивать силу из гор через время и пространство. Катя себя холодной не считала, но тогда, в присутствии силы, она - удержалась. А ведь тогда у неё контроля было куда меньше. Хотя, если подумать, в этом мало что изменилась - как была дурой поспешливой, так и осталась. Но и тогда, и в памяти - любовалась, а не тянула. И показывала Мудань память свою как зрелище редкое, не больше. Не для жадности. - Не пояснишь мне холодность эту, кузен? Каюсь, не понимаю я Мудань до конца. Что-то мешает, а что...
- Не мастер я говорить, - Кейр задумчиво подбросил в руке флакон с тысячелистником. - Ну вот ты - живая. Настоящая. Теплая. Взбалмошная. Слегка чокнутая. Заботливая. А она - как лунный свет, всегда одинаковая и не греет. Как будто чувства в банку заперли.
- Чего это я чокнутая-то сразу, - проворчала Катя, выгребая из печи всё лишнее. - Так, тут, кажется, придётся ещё и охрану ставить, чтобы если что забирают, то писано было - что и кому... и для чего. Как будто чувства заперли в банку, говоришь... но они ведь должны быть. Что-то ведь её двигает. Неужто никогда и ничего не чувствовал, никакого отклика, ничего в тебе не шелохнулось в ответ на что-то, кроме красоты?
- Нет. Да и красота, если в отдалении подумать, не из тех, какую родня одобрит. Не нашенская.
- А что, если бы прям совсем уж по сердцу пришлась, родня не приняла бы, не поняла? - С искренним интересом спросила Катя. - Если бы вот не лунная дева с чувствами в банке, а живая, просто иная?
- Мать против была б. Бурчала бы, что раскосые внуки кровь портят, - вздохнул Кейр, - а с моей матерью может спорить только мачеха Райна. И та просто велит ей заткнуться.
- Кровь время от времени стоит портить, - заметила Катя, но без особого чувства, потому что её род, если так подумать, к крови относился так, что не ей было судить. С практичной точки зрения относился, хотя ведь начинался - совсем с другого. Когда-то, в какой-то миг, в какое-то поколение что-то изменилось, как менялся постоянно мир. Что бы сказала о ней сейчас бабка? А её бабка? А то, первое... впрочем, оно как раз сказало без слов, и прагматизма в нём не было ни капли. - А внуков, верно, всё равно любила бы, потому что как иначе-то. Но, впрочем, раз с Мудань не сложилось, это - пустое.
Тот, кто когда-то устраивал эту аптеку, делал это с умом. Катя смотрела на полки, на крепкие сундуки с ладно пригнанными крышками, на крюки, через которые можно протянуть веревки, на удобную лесенку к верхним полкам, и понимала, что работаться здесь будет удобно и хорошо. И тот, кто собирал корзины с лекарствами, своё дело знал лучше самой Кати, которая наполовину полагалась на ворожбу. Вот сюда пойдут шалфей, ромашка, мята, корень солодки. То, что от горла, груди и ломоты в костях - так, чтобы легко достать, раз ожидаются дожди. Полынь и тысячелистник - туда, полкой выше. Беладонна, белена, маковый настой, мешочки специй... всё ляжет удобно и рачительно, сходными группками, подражая даже не столько её собственным аптекам, оставшимся в разных домах, а той, что была в домике Скай до погрома. В сундуках и на полках останется порядочно места, но на ближайшее время всего довольно, почти на любой случай, а остальным она займётся отдельно. Средства есть, и лондонские аптекари с удовольствием продадут всё, что нужно.
- Скучаешь по дому? - Неожиданно для себя спросила она у Кейра.
Тот повёл широкими плечами.
- Нет. Я ведь всегда с семьёй. Мы все вместе росли, Хэмиш всегда был самым старшим, Райн - самым младшим, но всегда - вождём. Яблоневые сады в Фэйрли от нас воистину претерпели, как Рим от гуннов. Расставались только на время, когда учились в университетах. Да и то, некоторые курсы заканчивали досрочно и возвращались к отряду.
- Завидую, - честно ответила Катя, пытаясь представить такое - и не могла. - Или раньше завидовала. Знаешь, я ведь одна в семье была, да и вообще росла наособицу. Поэтому семья, и чтобы большая, и дружная - не знала такого, со стороны только. Очень со стороны. Только сейчас вот начинаю понимать и это, и то, что на самом деле значит - возвращаться...
И она спросила про яблочные сады, а потом ещё, и спрашивала бы дальше, но тут вернулся Джейми со всем запрошенным, и работа пошла всерьёз, так что болтать стало некогда. Аптека чистилась, мылась, пылала печь, выжигая влагу из воздуха, прокаливались старые баночки, куда позже пойдут новые настои, здесь же и приготовленные, и главное - в тетрадь с кожаным переплётом строка за строкой ложились названия на латыни, количество и время поступления. И под этот речитатив банки отправлялись на нужные полки, горшочки с мазями устраивались по-соседству, мешочки отправлялись в сундуки, разделённые внутри на ящички. Отдельные тонкие полоски бумаги клались под банки и в отделения сундуков, потому что Катя понимала - работать здесь всё время она не сможет, поэтому стоило позаботиться о понятности для других. И дело успокаивало. Здесь она чувствовала, что занимается чем-то нужным, полезным. Тем, в чём разбирается, что знает. Здесь не было нужды играть в кого-то другого, натягивать на себя изменения, которые срывались раз за разом. Просто знахарка, просто лесная ведьма, просто ворожея, просто женщина, которая знает и любит порядок и упорядоченность.
И болезнь священника всё ещё Катю тревожила. Занимала больше, чем обычные хвори, повторяющиеся каждую смену времён года. Не заразная болезнь, но кто знает, какой будет следующая? А как узнать вовремя? Как распознавать заразу, если вздумает расползаться? Как, если большую часть времени её здесь нет? Допустим, кто-то заболел, её нет, взяли вроде бы подходящее из аптеки потому, что испокон веков что-то похожее так лечили - и прошла неделя, две... а потом стало поздно. Эта геометрия, как по ней, решения не имела без введения дополнительных переменных, и Катя вздохнула, похлопала по тетради, куда внесли всё, что в аптеку прибыло, и количество рулонов с бинтами, которые здесь уже были. Улыбнулась помощникам своим.
- Спасибо вам огромное! Теперь, когда мы всё это красиво и удобно устроили, осталось придумать, как вести учёт, когда меня здесь нет, и немедленно сообщать о странном. Может быть, найдётся грамотный человек, который или разбирается в травах, или хочет научиться? Я даже не знаю, есть ли в деревне травник... и не могу остаться.
- Я могу, - неохотно сознался Джейми.
- Этот балда, - Кейр толкнул брата в бок, - стесняется того, что окончил Оксфорд. Врач он отрядный.
- Я по хирургии больше, - еще более неохотно пробурчал Джейми, краснея до корней светлых волос.
- Ничего себе! - Искренне восхитилась Катя. - Я-то думала, разве ученика присоветуете из местных!.. Не смущайся, кузен, - ласково добавила она, беря руку Джейми в свои. - Спасибо тебе огромное. Спасаешь ты меня согласием этим, и ой как легче на душе делаешь. Дурные у меня подозрения, нехорошие, и щит заранее создать, чтобы не сбылось - дорогого стоит.
И на душе действительно стало легче теперь, когда она знала, что в отсутствие здесь есть, на кого положиться. А что было с кем, если вдруг придётся, обсудить лекарство - так то и вовсе получалось неожиданным подарком.