Джек повернул голову. Картер пожал плечами.
– Ты всё время говоришь так, будто морок может всё. Может, он умеет только голос.
Джек некоторое время смотрел на него, затем медленно улыбнулся.
– Вот теперь я окончательно жалею, что столько вам показал. Вы начали думать.
– Стараюсь не злоупотреблять.
– Правильно. Опасная привычка.
Но замечание было хорошим. Даже очень хорошим. Джек снова посмотрел на портьеру, и пустой карман внезапно приобрёл иной смысл. Они предположили человека-мага, потому что магия существовала, но магия вовсе не обязана была принадлежать человеку. Морок мог быть заключён в предмете. Заранее приготовленном. Оставленном здесь. Приведённом в действие в нужный миг – движением двери, натяжением нити, снятием засова, чем угодно.

Тогда убийце вообще не требовалось оставаться в кабинете, чтобы ответить Марте.
И маленький тяжёлый предмет, прежде лежавший в потайном кармане портьеры, вдруг стал куда интереснее самого засова. Джек осторожно отпустил ткань.
– Позовите Марту и остальных. А потом, если они действительно слышали не одно и то же, нам понадобится человек, который разбирается в мороках лучше нас обоих. До тех пор ничего отсюда не выбрасывать, не мыть и, ради всех святых, не снимать больше архангела со стены. Он и без того достаточно пострадал от следствия.
Картер направился к двери, но на пороге обернулся.
– А ты?
Джек уже снова рассматривал шов потайного кармана, стараясь понять не только что из него вынули, но и кто его сделал. В отличие от морока, стежки были вполне материальны, а материальные вещи имели приятную привычку рассказывать о руках, которые их создавали.
– А я пока попробую выяснить, не оставила ли магия после себя работу для обыкновенного вора.

Джек не стал трогать шов сразу. После всего, что уже произошло в кабинете, соблазн распороть подкладку и посмотреть, не спрятал ли убийца внутри ещё одного архангела, был велик, но привычка оказалась сильнее любопытства: прежде чем совать руки в чужую работу, следовало понять, как именно она сделана. Он поднёс край портьеры к окну, где света было больше, и медленно провёл взглядом по стежкам. Снаружи всё выглядело обыкновенно – добротная тяжёлая ткань, подкладка, аккуратный шов, рассчитанный не на красоту, потому что его всё равно никто не видел, а на долгую службу. Потайной карман отличался. Совсем немного, ровно настолько, чтобы человек, который сам хоть раз зашивал тайник в одежде, перестал считать его частью работы портного: нить была темнее, стежки короче, в одном месте игла прошла через старую дырочку второй раз, а край подкладки чуть стянулся. Делал не мастер, зато человек с терпением, хорошими глазами и достаточно твёрдой рукой. Причём делал здесь, не снимая портьеру с места, – верхние стежки лежали ровно, а нижние уходили наискось так, как неизбежно уходят, когда приходится работать стоя, придерживая тяжёлую ткань одной рукой.

Это понравилось Джеку гораздо больше морока. Не потому, что магия нравилась ему меньше иголки, а потому, что иголка оставляла понятные следы и не требовала изображать богослова. Кто-то стоял в этом кабинете достаточно долго, чтобы вскрыть подкладку, устроить внутри карман, вложить туда предмет и зашить всё обратно. Если этот предмет действительно был зачарован, магия появилась здесь не сама собой и не в миг убийства. Её принесли заранее. А значит, подготовка комнаты начинала складываться в единый рисунок: окно проверяли заранее, путь вниз готовили заранее, в портьеру что-то вшили заранее. Убийца не рассчитывал на удачу и, что было ещё интереснее, не рассчитывал исключительно на колдовство. Джек подцепил отмычкой один из оборванных стежков и осторожно развёл края кармана. Внутри подкладки обнаружился налёт, похожий сперва на обычную пыль, но пыль не собиралась тонким полукругом по дну и не оставляла на ткани ровного овального пятна. Здесь несколько дней – возможно, дольше – лежала небольшая плоская вещь, приблизительно в половину ладони, с округлым краем и заметным весом. На самом дне блеснуло что-то светлое. Джек вытряхивать находку не стал, а поднёс ткань к свече и увидел крошечную крупинку, застрявшую между волокнами: белёсую, почти прозрачную, похожую на соль или мелкий осколок хрусталя.

Он уже потянулся к ней и остановился. Магия имела одно чрезвычайно неприятное свойство: она заставляла осторожного человека выглядеть трусом ровно до той минуты, когда неосторожный начинал дымиться. Поэтому Джек оставил крупинку там, где она была, и лишь запомнил её положение. Кат, будь она рядом, наверняка смогла бы сказать больше, но тащить к ней неизвестную дрянь на пальце казалось дурным способом выразить братскую привязанность. К тому же сначала стоило выяснить, действительно ли им вообще требовалась ведьма: если все свидетели слышали один и тот же голос одинаково, морок оставался лишь одной из возможностей, если показания расходились там, где обычный звук расходиться не должен, тогда дело становилось гораздо веселее.
Картер вернулся не один, но Джек заставил его оставить слуг за дверью и вводить по одному.

Первой снова появилась Марта. На этот раз Джек не усаживал её, не напоминал прежних слов и вообще постарался не дать понять, какой ответ ему нужен. Попросил только встать там, где она находилась ночью, закрыть глаза и вспомнить лестницу, свет свечей, людей рядом, дверь перед собой, а затем рассказать всё от момента, когда они услышали падение, не объясняя, что, по её мнению, происходило внутри. Это оказалось полезнее десятка прямых вопросов. Марта вспомнила, что прибежала первой вместе с молодым лакеем Томасом, следом поднялись кухонная девушка и старший слуга. Она дёрнула дверь, позвала хозяина, постучала ещё раз и уже собиралась велеть Томасу принести что-нибудь тяжёлое, когда сэр Николас произнёс её имя. Голос, по её словам, шёл из кабинета совершенно ясно, будто Фелтон стоял недалеко от двери, она спросила, всё ли благополучно, услышала ответ и потому увела остальных.

Джек отпустил её и пригласил Томаса.
Мальчишке было лет семнадцать, и он явно боялся сказать что-нибудь не то. Джек дал ему время, расспросил о падении, о том, кто первым поднялся по лестнице, кто держал свечу, где именно стоял он сам, и только после этого дошёл до голоса. Томас подтвердил, что сэр Николас ответил хозяйке, но когда Джек попросил повторить слова, юноша замялся. Он помнил «оставьте меня», хотя не был уверен, услышал ли именно это сам или Марта повторила уже после. Имени Марты он не помнил вовсе. Второго ответа – того самого «вполне, идите спать» – тоже не слышал отчётливо, скорее понял по лицу экономки, что хозяин ответил и всё в порядке.

Кухонная девушка оказалась ещё интереснее. Она стояла на несколько шагов дальше, у лестницы, и никакого голоса Фелтона не помнила. Слышала Марту, слышала стук, слышала, как та спросила, всё ли хорошо, а потом – ничего, кроме какого-то негромкого звука из кабинета, который приняла за ответ потому, что Марта сразу успокоилась. Старший слуга, напротив, был уверен, что голос слышал, но не мог сказать ни одного слова и признал после нескольких осторожных вопросов, что подошёл уже тогда, когда Марта велела всем расходиться.

Когда дверь закрылась за последним, Джек некоторое время молчал, глядя на Картера. Разница могла иметь совершенно обыкновенное объяснение: возраст, расстояние, внимание, память, несколько последующих пересказов одной и той же истории. Свидетели вовсе не превращались в надёжные весы только потому, что их стало четверо. Но получалось всё-таки занятно: единственным человеком, который совершенно ясно услышал голос мёртвого Фелтона, узнал его, разобрал собственное имя и получил осмысленный ответ на свой вопрос, была Марта. Остальные в основном услышали то, что происходило вокруг её разговора.
– Теперь можете сказать «морок», – произнёс Картер.
– Могу. Но не стану пока доставлять ему такое удовольствие. Если воздействовали только на Марту, это мог быть морок. Если на предмет наложили что-нибудь, заставляющее выбранного человека услышать заранее приготовленные слова, тоже. Если Марта врёт, никакой магии не нужно вовсе. Если она не врёт, но после ночи десяток раз пересказала случившееся, память могла услужливо добавить то, чего уши не разобрали. И наконец, в комнате действительно мог находиться человек, который знал голос Фелтона и говорил достаточно тихо, чтобы остальные услышали лишь звук. Мне не нравится ни одна версия настолько, чтобы жениться на ней.
Картер покосился на браслет у его запястья.
– С одной уже хватило?
Джек невольно посмотрел туда же и усмехнулся.
– Эта хотя бы не требует от меня доказательств каждое утро. И значительно приятнее большинства следственных версий.

Он снова подошёл к портьере и показал Картеру карман, не касаясь белёсой крупинки. Теперь связь между подготовкой комнаты и показаниями Марты становилась достаточно серьёзной, чтобы её нельзя было отмахнуть, но всё ещё недостаточной для вывода. Картер наклонился, и Джек придержал ткань так, чтобы свет падал внутрь.
– Здесь лежала небольшая плоская вещь. Её вшили уже после того, как портьеру сделали, причём, судя по стежкам, прямо на месте. Внутри осталось вот это. Не трогайте.
Картер, который как раз собирался протянуть палец, остановился.
– Почему?
– Потому что я не знаю, что это. А сегодня у нас среди возможных ответов появилась магия. Если хотите проверить неизвестный порошок на себе, сначала подпишите бумагу, что принц Тайбернский вас предупреждал. Мне начинает нравиться иметь документы.
Картер приблизил свечу, не касаясь ткани.
– Похоже на соль.
– Или толчёный хрусталь. Или кварц. Или ещё на десяток вещей, о которых я ничего не знаю. Именно поэтому мы не будем облизывать.
Картер посмотрел на него.
– Я и не собирался.
– Все так говорят, когда им запрещают.

Но, произнеся это, Джек уже снова думал о Марте. Если предмет в портьере действительно был источником морока, убийца должен был знать, кто именно первым прибежит на шум. Не просто рассчитывать на слугу вообще, а либо направить действие на любого человека, оказавшегося возле двери, либо знать домашний порядок настолько хорошо, чтобы ожидать именно экономку. И здесь появлялась ещё одна неприятная подробность: Марта прибежала первой не случайно. Её комната находилась ближе? Она дежурила? Фелтон обычно звал её вечером? Это следовало выяснить прежде, чем они начнут искать ведьму среди знакомых покойника.
– Где спит Марта?
Картер не знал. Пришлось снова позвать экономку, и ответ оказался лучше, чем Джек рассчитывал: её комната находилась этажом ниже, почти непосредственно под кабинетом хозяина, потому что последние годы Фелтон страдал желудком и иногда звал её ночью за тёплой водой или лекарством. Она же обычно последней проверяла дом перед сном. Любой человек, хорошо знавший распорядок, мог предположить, что на громкую ссору наверх первой поднимется именно она.

Джек спросил, кто об этом знал, и Марта посмотрела на него почти с удивлением: весь дом. Постоянные слуги, племянник, лекарь, леди Вейн, бывавшая здесь прежде, люди, часто ведшие с хозяином дела, вероятно, и синьор Вентури, поскольку несколько раз задерживался допоздна. Ответ получился настолько щедрым, что подозреваемых не уменьшил ни на одного, зато окончательно убедил Джека: если морок был рассчитан на Марту, его создавал не случайный вор, забравшийся за ларцом.
Когда она снова ушла, Джек вернулся к столу и мысленно наложил одно на другое. Человек заранее получил доступ в кабинет и упражнялся с окном. Тот же человек или его сообщник вскрыл портьеру и спрятал в ней некий предмет. Он знал, что после шума первой прибежит Марта. В ночь убийства Фелтон с кем-то ссорился, затем упал, потеряв серебряную накладку с Михаилом, из папки исчез лист, из тайника – чёрный ларец. После этого Марта услышала голос хозяина, хотя остальные рядом либо не слышали его вовсе, либо запомнили только неясный звук. Наконец убийца ушёл через окно, запер его за собой и спустился по заранее приготовленному пути. Слишком много подготовки для вспышки ярости и слишком мало случайности для человека, пришедшего лишь поговорить.

И всё же одна вещь продолжала мешать. Если морок был приготовлен заранее и предназначался для того, чтобы выиграть время после убийства, зачем вообще устраивать громкую ссору? Можно было убить Фелтона тихо, уйти через окно, и тело нашли бы только утром. Никакой голос не понадобился бы. Джек медленно поднял глаза на пятно крови. Вопрос стал правильным. Не «как убийца заставил Марту поверить, что Фелтон жив», а зачем убийце понадобилось, чтобы Марта пришла к двери именно после смерти Фелтона и удостоверилась, что тот якобы ещё жив. Это было уже не прикрытие побега. Это было создание свидетеля времени смерти.
– Картер, – произнёс Джек, всё ещё глядя на пол, – нам нужен лекарь.
– Чтобы уточнить, когда умер Фелтон?
– И это тоже. Но прежде всего я хочу знать, кому было выгодно, чтобы все поверили, будто он умер после одиннадцати. Не вообще вчера ночью. Именно после одиннадцати.
Картер понял почти сразу.
– Отвод глаз.
– Возможно. И если так, мы всё это время смотрели на кабинет не с той стороны. Наш человек потратил столько сил не затем, чтобы никто не понял, как он ушёл. Он хотел заставить вас ошибиться в том, когда он здесь был.
Джек невольно улыбнулся, хотя весёлого в этом было немного. Вот теперь убийца наконец начинал казаться ему человеком, а не собранием красивых фокусов. Человеком предусмотрительным, терпеливым и достаточно осторожным, чтобы приготовить не только путь к свободе, но и свидетеля собственной невиновности. А такие люди обычно особенно тщательно следили за часами. К несчастью для него, Джек Стоун тоже.

Лекаря пришлось ждать недолго. Картер послал за ним одного из своих людей, а Джек тем временем остался в кабинете и ничего больше не трогал, что оказалось почти мучительным. Комната уже перестала быть комнатой покойного сэра Николаса и сделалась чем-то вроде дурно составленной загадки, где автор слишком любил собственную изобретательность: тайник в книжном шкафу, пропавший ларец, чёрное стекло, имя Ди, Михаил на серебряной накладке и на вырванном листе, подготовленное окно, верёвка, голос мертвеца, а теперь ещё предмет, зашитый в портьеру. Хорошая кража обычно становилась проще, чем дольше на неё смотришь, здесь происходило обратное. И это раздражало Джека почти профессионально. Кто-то словно нарочно смешал в одном деле воровское ремесло, убийство и колдовство, причём в каждом из трёх понимал достаточно, чтобы не оставить простого ответа.
Он устроился в кресле Фелтона, но не так, как прежде, когда искал привычные движения хозяина. Теперь Джек смотрел на комнату глазами человека, которому требовалось совершить убийство в определённое время, а обнаружить его – в другое. Разница была существенной. Ударить Фелтона ножом здесь было нетрудно. Остаться после этого незамеченным – сложнее, но окно решало задачу. Забрать ларец и бумагу – если убийца знал, где искать, тоже не представляло особенного труда. Однако заставить дом поверить, что Фелтон продолжал жить после убийства, означало уже не спасать собственную шкуру, а сознательно создавать ложное свидетельство. Для этого понадобилась Марта. Для Марты, возможно, понадобился морок. Для морока – то, что лежало в портьере. Значит, ссора могла быть не неприятностью, сорвавшей тщательно задуманный план, а его частью: шум должен был привлечь людей к двери, люди должны были убедиться, что хозяин жив, после чего убийца получал не просто несколько часов до обнаружения тела, а установленное чужими устами время, раньше которого Фелтон будто бы умереть не мог.
Картер вернулся первым и, увидев Джека в кресле, бросил на него тот особенный взгляд, каким закон обычно смотрит на вора, слишком уютно устроившегося в доме убитого.

– Если собираетесь спросить, не украл ли я чего-нибудь, – сказал Джек, не меняя положения, – нет. Я проявляю чудеса нравственного совершенства и сам этим обеспокоен.
– Я собирался спросить, почему ты сидишь на месте покойника.
– Потому что покойник уже не возражает. При жизни, полагаю, возражал бы. По рассказам, это вообще было одним из главных его занятий.
Картер остановился у стола и положил перед ним лист с несколькими именами и временем. Почерк был не особенно красив, зато разборчив, Джек скользнул по нему взглядом и почти сразу задержался на одном имени.
– Пока ждали лекаря, велел выяснить, где вчера вечером находились те, кому Фелтон посылал записки. Вентури ужинал у генуэзского купца неподалёку от Темзы. Пришёл около восьми, ушёл ближе к половине двенадцатого, видело его человек восемь. Леди Вейн была у леди Кэтрин Брук: приехала без четверти девять, уехала после полуночи.
Картер замолчал, и Джек поднял глаза.
– А Ди?
– С Ди хуже. Настолько, что спрашивать его самого бесполезно. Я послал человека в Мортлейк. Вернулся он с рассказом, от которого у меня заболела голова. Ди там. За ним смотрят. Иногда узнаёт людей, иногда нет. Говорит стихами, половину фраз бросает посередине, может час просидеть молча, а потом начать отвечать человеку, которого в комнате нет. Вчера размазал кашу по полу и уверял, что это море.
Джек медленно опустил взгляд. Он знал достаточно о том, что случилось с Ди, чтобы не ждать от него разумных объяснений. Кат вытащила человека оттуда, откуда вообще не полагалось возвращаться, и, судя по всему, обратно вернулось всё необходимое для жизни, но не всё необходимое для прежнего Джона Ди. Джек видел людей после Ньюгейта, после дыбы, после лихорадки, после слишком долгого голода и слишком большого страха, разум ломался множеством способов, и далеко не каждый оставлял на теле удобную рану, которую можно перевязать. У Ди рана была хуже – её даже нельзя было показать пальцем.
– Кто-нибудь может сказать, где он был вчера вечером?
– Люди, которые за ним смотрят, говорят, что в Мортлейке. Но я пока не знаю, насколько внимательно смотрят. Один уверяет, что Ди после вечерней еды никуда не выходил. Другой видел его позже у окна. Ночью к нему заходили. Сам Ди на вопрос, где был вчера, рассказал моему человеку что-то про чёрное солнце, семь дверей и рыбу, которая помнит имя царя Соломона.

Джек помолчал.
– Рыбу допросили отдельно?
Картер посмотрел на него без всякого выражения.
– Она отказалась сотрудничать.
– Подозрительно.
Шутка ушла так же легко, как пришла, потому что имя на бумаге теперь беспокоило Джека сильнее прежнего. Ди нельзя было исключить только потому, что несколько человек видели его дома, следовало установить, мог ли он физически покинуть Мортлейк и вернуться незамеченным, хотя по нынешнему состоянию это казалось маловероятным. Но ещё важнее было другое: если Фелтон действительно написал Ди за три дня до смерти, зачем он писал человеку, который едва способен понимать обычную речь? Джек постучал ногтем возле имени.
– А вот это проверьте особенно тщательно. Не где был Ди. Пока оставим его в покое. Узнайте, знал ли Фелтон, в каком он состоянии.
Картер нахмурился.
– Думаешь, не знал?
– Думаю, человек, который пишет письмо безумцу, либо не знает, что тот безумен, либо рассчитывает получить ответ не от него.
И вот эта возможность Джеку уже совсем не понравилась. Потому что в вырванной записи стояло «Ди». Не обязательно «отдать Ди». Не обязательно «получено от Ди». Они вообще пока не знали, в какой связи там было написано это имя. А если сэр Николас Фелтон интересовался чёрным стеклом и при этом обращался к человеку, которого оно уже однажды утащило за грань собственного рассудка, то исчезнувший лист становился куда важнее любого алиби.
– И ещё, – добавил Джек. – Выясните, кто получает письма Ди теперь. Кто их читает ему, кто отвечает, кто решает, какие бумаги выбросить, а какие оставить. Если Фелтон действительно отправил туда записку, меня интересует не только адресат. Меня гораздо больше интересует, в чьи руки она попала.

Картер перечитал собственную запись, словно имя Ди после этого разговора стало означать на бумаге не совсем то же самое, что минуту назад, сложил лист и убрал за пазуху, а Джек не стал его торопить, потому что и сам теперь никак не мог отделаться от неприятного ощущения, что они смотрели на одну и ту же цепочку событий не с того конца. Три дня назад у Фелтона появился ларец. После этого он ограничил доступ в кабинет и отправил три письма, причём одно предназначалось человеку, которого Кат с огромным трудом вытащила из зазеркалья и который вернулся оттуда живым, но далеко не прежним: Джон Ди складывал слова в стихи, понятные одному ему, или размазывал кашу по полу, превращая её в море, карту либо что-нибудь ещё, о чём окружающим оставалось только гадать. Писать ему как человеку, способному спокойно прочесть письмо, обдумать содержание и дать разумный ответ, было почти бессмысленно. Следовательно, либо Фелтон не знал, что произошло с Ди, либо знал – и тогда письмо с самого начала предназначалось не только ему.

– Кто его отнёс? – спросил Джек, и Картер не стал уточнять, какое именно письмо. Не знал. Это оказалось даже полезнее готового ответа, потому что констебль тут же отправился выяснять, а Джек остался в кабинете с мастером Эллиотом и наконец позволил себе отойти от двери. Он уже слишком долго смотрел на убийство как вор: кто вошёл, что взял, где спрятал, каким путём ушёл, каким способом заставил запоры солгать. Но Фелтон был не только владельцем тайника и будущим покойником. До того как получить нож под ребро, он был живым человеком со своими привычками, болезнями, лекарствами, вечерним вином и людьми, которых привык подпускать близко, а если кто-то готовил это убийство несколько дней, то мог готовить не только окно и морок.
Эллиот лечил Фелтона несколько лет и потому знал о нём больше, чем хотел рассказывать человеку, которого утром ещё вполне могли повесить повторно, а к полудню почему-то начали называть принцем. Джек не стал расспрашивать о болезнях как таковых – желудок болел, голова иногда тоже, сон был дурным, но умирать собственной смертью сэр Николас пока не собирался, – а пошёл по привычкам вокруг них. Что он принимал вечером, где держал лекарства, кто их приносил.

Постепенно выяснилось, что Фелтон пил настои мяты и полыни, иногда принимал порошок Эллиота, а перед сном нередко требовал подогретого вина с травами, которое готовила Марта. И вот это уже имело отношение не столько к здоровью покойного, сколько к двери его кабинета: лекарство было ещё одной вещью, которая регулярно попадала внутрь через чужие руки. На столике возле камина сохранился серебряный кубок с тёмным следом на дне. Эллиот смочил остаток водой, понюхал, растёр каплю между пальцами и признал полынь, но вместе с ней уловил что-то сладковатое, чего в его обычном составе не было. Джек не позволил находке немедленно превратиться в яд – сладость могла оказаться мёдом, вином, кухонной прихотью самого Фелтона, чем угодно, – зато спросил, могло ли среди таких примесей быть средство, от которого человек становится сонным или слабым.

Могло. Узнать наверняка лекарь обещал лишь после проверки и даже тогда без клятв, что Джеку понравилось: после целого утра людей, уверенно объяснявших невозможную комнату, честное «не знаю» звучало почти роскошью. Кубок пришлось сохранить для Эллиота, причём Картер немедленно озаботился тем, что это серебро и улика, а Джек предложил ему сопровождать лекаря лично, если закон опасается похищения посуды. Эллиот послал обоих к дьяволу, и на этом они, пожалуй, впервые за день пришли к полному согласию. Картер вернулся с молодым Томасом, и по лицу лакея было видно, что второй вызов в кабинет убитого хозяина он уже воспринимает как начало собственной беды. Джек потому не стал сразу спрашивать о Мортлейке. Сначала заставил его вспомнить утро три дня назад: сколько писем дал Фелтон, кому велел отнести, кто получил остальные. Одно ушло к леди Вейн с другим слугой, второе к Вентури через человека из конторы, а третье досталось Томасу, дорога до Мортлейка заняла столько времени, что обратно он вернулся лишь следующим утром. Только когда последовательность улеглась сама и мальчишка перестал искать правильный ответ в лице Картера, Джек спросил, видел ли он самого Ди.

Нет, письмо ему в руки Томас не передавал. В доме сперва вообще не хотели принимать незнакомого посыльного, но имя Фелтона что-то изменило: к двери вышел мужчина, который, судя по одежде и речи, слугой не был. Томас имени не спросил, зато лицо запомнил, и здесь Джек опять не позволил ему отделаться обычными «высокий, тёмный, лет сорока». Память лучше цеплялась не за лицо, а за действие, поэтому он заставил мальчишку поставить перед собой ту дверь, вспомнить, откуда падал свет, как незнакомец стоял относительно порога, какой рукой взял письмо, куда посмотрел прежде всего. И человек постепенно собрался из мелочей: высокий, сухой, с тёмными волосами, уже тронутыми сединой у висков, чисто выбритый, в хорошей тёмной одежде без показной роскоши, английский правильный, но произношение чуть чужое. Письмо он взял левой рукой, и именно поэтому Томас заметил кольцо – довольно крупное, с тёмно-красным камнем, который блеснул, когда мужчина повернул бумагу к свету.

Незнакомец спросил, должен ли быть ответ. Услышав, что Томасу приказано ждать, ушёл внутрь и отсутствовал довольно долго. Ди мальчишка увидел лишь мельком, когда где-то дальше открылась дверь: тот сидел на полу, водил пальцем по размазанной каше и что-то говорил, чего Томас не разобрал. Потом дверь закрылась, мужчина с красным камнем вернулся и сообщил, что ответа сегодня не будет. Ничего особенно страшного во всём этом не было, пока Джек не спросил, как отнёсся к рассказу сам Фелтон. Томас замолчал. Джек тоже. Не подталкивал, не предлагал слова, не спрашивал, испугался ли хозяин. Мальчишка смотрел в пол, вспоминая, и Джек видел, как тот постепенно возвращается к разговору не через смысл, а через мелочи: где стоял сэр Николас, куда положил руки, каким сделался голос.
– Он сперва рассердился, сэр, – сказал наконец Томас. – Что ответа нет. Потом спросил, видел ли я доктора Ди. Я сказал, что видел. Он спросил, что доктор говорил, а я сказал, что не понял. Тогда он стал спрашивать про того человека.

Таким образом, Фелтона интересовал не ответ Ди. Его заинтересовал человек, получивший письмо.
– Что он хотел знать?
– Как выглядит. Один ли был. Не назвался ли. Я рассказал всё, что помнил. А потом он спросил про кольцо.
Томас поднял левую руку, показывая.
– Дважды спросил. Какой камень и на какой руке. Я сказал – на этой. Красный, только тёмный. Будто гранат.
Картер рядом едва заметно переменился в лице, но Джек смотрел только на мальчишку. Самое опасное сейчас было вложить в его воспоминание собственный вывод.
– И что сделал сэр Николас после этого?
– Велел мне никому не говорить про письмо.
– А ещё?
Томас поколебался.
– Ничего. Только... я подумал тогда, что он испугался.
– Почему?

Мальчишка снова задумался, и Джек почти физически удержал себя от следующего вопроса. Наконец Томас нахмурился.
– Он замолчал. Сразу. До того сердился, а потом будто забыл сердиться. Переспросил про кольцо, велел идти и запер кабинет. Я потому и подумал.
Этого было достаточно. Не доказательство страха – всего лишь впечатление слуги, – но уже настоящее воспоминание, а не ответ, подсказанный вопросом. Джек отпустил Томаса лишь после того, как тот ещё раз прошёл всю поездку от получения письма до возвращения, и только когда дверь закрылась, позволил отдельным частям наконец соединиться. Фелтон написал человеку, неспособному нормально отвечать на письма. Послание оказалось в руках неизвестного мужчины. Узнав его описание, Фелтон не спросил прежде всего, что сказал Ди, а дважды уточнил кольцо и велел посыльному молчать. Через два дня Фелтона убили, из его бумаг исчез лист с упоминанием Ди и чёрного стекла, а из тайника – ларец, возле которого осталось то самое стекло.
– Он его узнал, – сказал Картер.
– Или решил, что узнал. Это разные вещи.

Картер бросил на него взгляд, уже заранее раздражённый осторожностью.
– По кольцу.
– По описанию человека с кольцом. Возможно. Не заставляйте меня делать вам убийцу из одного граната, мастер Картер. Лондон и без нас полон мужчин с дурным вкусом в украшениях.
И всё-таки кольцо было первым признаком, которого Фелтон, судя по рассказу Томаса, действительно испугался, а потому искать человека следовало. Только не по всем улицам города и не заглядывая каждому встречному на левую руку. Мужчина имел доступ к дому Ди в Мортлейке, домашние позволяли ему принимать письма и оставаться с больным без посторонних, а значит, либо знали его, либо считали человеком, которому такое право принадлежит. Достаточно было поехать туда, показать Томасово описание и выяснить имя. Простая работа – если, конечно, в доме Джона Ди после зазеркалья вообще осталось хоть что-нибудь простое. Джек уже собирался сказать это Картеру, когда ощутил знакомое тепло на среднем пальце.

Совсем слабое. Он замолчал посреди вдоха. Кольца уже отзывались здесь дважды: возле крошечного осколка у тайника и возле странного следа в портьере. Поэтому первым движением было посмотреть наверх, но рука находилась слишком далеко от ткани, а тепло не исчезало. Джек медленно опустил её, сделал шаг к столу – стало чуть сильнее, отступил – ослабло. Картер что-то спросил, однако отвечать сейчас значило бы объяснять то, чего Джек пока не собирался ему объяснять, поэтому он лишь поднял палец, требуя тишины, и пошёл вслед за ощущением так, как когда-то ходил вдоль стены вслед за едва заметным сквозняком, выдававшим тайную дверь. У книжного шкафа кольца отозвались ожидаемо. Там, возле потайного отделения, уже оставалась чёрная крупинка. Но тепло не исчезло, когда Джек отошёл. Оно тянулось дальше, слабело, снова становилось явственнее и привело его к пятну засохшей крови возле стола. Только тогда он присел.
До сих пор кровь была для него частью последнего движения Фелтона: где стоял, куда упал, насколько далеко мог сделать шаг после удара. Теперь Джек заставил себя забыть человека и посмотреть только на поверхность пола. У края тёмного пятна лежал обычный сор – пыль, крошечные волокна, крупица чего-то серого, – а среди него едва заметно блеснула чёрная точка. Потом вторая. Совсем мелкие, гораздо меньше той, что осталась возле тайника. Он не коснулся их. Поднёс руку ближе, и два каменных кольца потеплели достаточно ясно, чтобы сомнений почти не осталось.

Чёрное стекло было здесь. Не только в тайнике, где лежал пропавший ларец. Не только возле портьеры, если её странный след действительно имел к нему отношение. Оно рассыпалось там, где пролилась кровь Фелтона. И эта мелочь изменила картину сильнее, чем ещё один запор или верёвка.
Джек медленно поднял взгляд на раскрытый потайной отсек книжного шкафа. Они всё время представляли ларец как вещь, которую убийца нашёл после смерти Фелтона и унёс. Удобная последовательность: убил, обыскал, забрал. Но замок тайника не был взломан. Ключ существовал. Сам Фелтон незадолго до смерти говорил кому-то: «Ты не получишь этого». Если чёрное стекло оказалось возле его тела, ларец мог покинуть тайник ещё до удара. Фелтон мог достать его сам. Мог открыть. Мог показать пришедшему то, из-за чего три дня назад написал Ди и чего так испугался после рассказа о человеке с красным камнем. А потом что-то произошло достаточно близко к открытому ларцу, чтобы мельчайшие осколки чёрного стекла оказались в крови. Джек выпрямился не спеша. Теперь ему хотелось в Мортлейк значительно сильнее, чем минуту назад, но прежде следовало сделать одну вещь, которую хороший вор всегда делал раньше, чем лез в следующий дом: понять, что именно исчезло из предыдущего.
– Картер, – сказал он наконец, – прежде чем мы поедем к Ди, найдите мне человека, который последним видел этот ларец целым. Не того, кто слышал о нём. Не того, кому Фелтон сказал, что получил посылку. Того, кто видел его собственными глазами – размер, замок, петли, вес, всё, что сумеет вспомнить.
Картер посмотрел на пятно крови, потом на Джека.
– Ты что-то нашёл?
Врать прямо не хотелось, рассказывать о кольцах – ещё меньше. Джек поэтому улыбнулся той самой улыбкой, которая много лет помогала ему оставлять людям выбор между раздражением и подозрением.
– Я нашёл ещё одну причину не любить этот кабинет.

И на сей раз Картер не стал требовать большего. Он только выругался себе под нос и пошёл искать следующего свидетеля, а Джек остался возле крови, глядя на две почти невидимые чёрные крупинки и впервые всерьёз думая не о том, кто украл ларец Фелтона, а о том, что могло находиться внутри него до убийства – и сколько частей этой вещи теперь вообще следовало искать. А Джек заметил за окном не отдельную улицу и не соседнюю кровлю, а цвет неба. Свет успел уйти из него почти весь, верхушки домов ещё держали тусклую серость, зато внизу уже сгущались ранние сумерки, и кое-где зажигали огни. Это открытие вызвало у него совершенно искреннее недоумение. Он мог довольно точно сказать, сколько времени занимал подъём на стену, сколько – осмотр рамы, сколько пришлось ждать Марту и сколько ушло на разговор с Томасом, но всё это почему-то не складывалось в очевидный итог: день кончился. В животе было пусто, левое плечо уже не намекало, а вполне определённо сообщало, что понятие «бережно разрабатывать» они со Скай понимают несколько по-разному, глаза начали неприятно цепляться за мелочи, а мысли – возвращаться к уже проверенному только затем, чтобы ещё раз удостовериться в собственной правоте. Последнее было самым верным признаком. Пока усталый вор забывал поесть, он оставался просто голодным вором, когда начинал дважды проверять один замок, пора было спать.

26 июля 1559

Первый свист Джек услышал сквозь сон и не открыл глаз. Звук был короткий, высокий, слишком чистый для пьяного подмастерья под окнами и слишком одинокий для обычной ночной переклички. Тело, которому за сегодняшний день достались чужая стена, окно, несколько часов на ногах и ровно столько уважения к наставлениям Скай, сколько можно было ожидать от Джека Стоуна, немедленно предложило считать свист чужой заботой. Предложение было превосходным. Постель оставалась тёплой, левое плечо наконец перестало напоминать о себе при каждом движении, а за стенами особняка Лондон шумел уже тем приглушённым ночным гулом, который не требовал участия. Джек почти успел снова провалиться в сон, когда свист повторился, и на этот раз узнал не столько сам звук, сколько промежуток между двумя сигналами. Глаза пришлось открыть. Несколько мгновений он лежал неподвижно, глядя в темноту и надеясь, что человек на улице удовлетворится двумя попытками, однако надежда прожила недолго. Вместо третьего свиста снаружи послышалось шипение, за окном на мгновение посветлело, и где-то над крышами сухо хлопнуло.

Джек выбрался из постели с тем мрачным достоинством, которое доступно только человеку, совершенно уверенно знающему, что мир нарушает его законные права, подошёл к окну и, не зажигая свечи, отодвинул занавесь ровно настолько, чтобы увидеть улицу, оставаясь сбоку от проёма. Внизу ничего примечательного не происходило. Тусклый огонь у ворот, несколько тёмных окон напротив, прохожий, уже свернувший за угол, и обычная лондонская ночь, которая всем своим видом отрицала причастность к только что разбудившему его безобразию. Зато над крышами ещё поднималась огненная точка. Она ушла высоко, почти погасла, а затем раскрылась красным пламенем, которое не просто рассыпалось искрами, а на несколько ударов сердца сложилось в длинное извивающееся тело. Голова с раскрытой пастью, лапы, хвост, багровой дугой завернувшийся над трубами. Красный дракон повис над Лондоном, осветил облака снизу кровавым отсветом и медленно рассыпался, начиная с головы, пока последняя искра хвоста не погасла в темноте.

Ю Ликиу.
Джек прикрыл глаза и прислонился лбом к прохладной раме. Конечно. Кто ещё станет будить человека посреди ночи не стуком в дверь, не запиской и даже не камешком в окно, а драконом над половиной Лондона. Мадам Ю никогда не страдала недостатком чувства меры, потому что меру определяла сама. И тут сонливость начала уходить сама, уступая место куда менее приятной мысли. Ю могла звать его из-за чёрного стекла. Это было первым и самым очевидным объяснением, а потому Джек не собирался в него влюбляться раньше времени. Через руки Шёлковой Вдовы проходили товары, которым полагалось пересекать моря, границы и таможни совершенно незаметно, так что кусок необычного обсидиана вполне мог оставить след в её делах. Но красный дракон появился именно сегодня. В тот самый день, когда Джек с утра успел обчистить Джонса, спрятать найденный осколок, получить Картера в гостиной, а потом провести с констеблем добрую половину дня в доме убитого Фелтона. К вечеру Картер ещё и привёз его обратно, после чего по просьбе самого Джека с отменным чувством вышвырнул у ворот на глазах у достаточно удачно подвернувшихся свидетелей. Представление предназначалось как раз для того, чтобы к утру преступный Лондон получил простую и удобную историю: Стоуна таскали куда-то легавые, Стоун оказался несговорчив, легавые вернули его с руганью, следовательно, никакой дружбы между сторонами не случилось. Красный дракон довольно ясно намекал, что по крайней мере один зритель билеты на это представление не покупал.

Джек медленно потёр лицо ладонью. Вот это уже было обидно. Он ведь постарался. Картер вышвырнул его почти с душой, Джек изобразил оскорблённое достоинство, свидетели имелись, даже серебряный крест участвовал. Если Ю Ликиу уже знала, что он весь день шастал с Картером по делу Фелтона, то старая ведьма не просто располагала хорошими глазами на улицах. Она знала, где именно следовало смотреть, и, вероятно, понимала значительно больше тех братьев по преступному ремеслу, для которых предназначалась вечерняя комедия.
– Неблагодарная публика, – тихо сказал Джек, глядя на место, где исчез дракон. – Ни малейшего уважения к искусству.
Возвращаться в постель после этого стало значительно труднее. Не потому, что Ю могла обидеться. Люди, боявшиеся её обиды, обычно жили очень хлопотно, а Джек давно предпочитал опасаться конкретных действий. Гораздо хуже было любопытство. Если Ю знала про Картера, следовало понять, откуда. Если знала про Фелтона, становилось ещё интереснее. А если знала про чёрное стекло, сегодняшний день внезапно переставал быть набором неприятных совпадений и начинал походить на дело, вокруг которого уже несколько людей двигались каждый по собственной дорожке, не подозревая или делая вид, что не подозревают о соседях. Фелтон написал Ди. Письмо принял неизвестный с красным камнем. Фелтон испугался. Ларец исчез. В крови остались чёрные крупинки. В портьере пряталось нечто, на что отзывались Катини кольца. И теперь Ю Ликиу среди ночи звала Джека на разговор.

Самое разумное заключалось в том, чтобы выспаться и отправиться к ней утром. Поэтому Джек почти сразу понял, что пойдёт сейчас. Он отступил от окна и несколько мгновений смотрел на одежду, оставленную перед сном, испытывая настоящее искушение надеть что-нибудь самое простое, сунуть нож за пояс и закончить на этом приготовления. Потом здравый смысл напомнил, к кому именно он собрался. Ю замечала мелочи и придавала им значение, даже если значения не было, а явиться к ней растрёпанным и полусонным значило подарить первое преимущество ещё до начала разговора. Пришлось умыться холодной водой, окончательно уничтожив остатки надежды на скорое возвращение ко сну, привести волосы в порядок и одеться в рабочее тёмное, не княжеское. Чёрного шёлка с серебром Ю сегодня не получит. Она звала не принца Тайбернского. Она звала того Джека, которого знала гораздо дольше.
Оружие вернулось на привычные места почти без участия мысли. Скрытый клинок, даги, отмычки, шнур. Каменные кольца остались на среднем пальце, и на них Джек задержал взгляд, прежде чем опустить руку. Снимать их было бессмысленно. Если Ю собиралась говорить о зеркале, они могли пригодиться. Если не собиралась, тем более незачем было заранее сообщать ей своим поведением, что он чего-то опасается. Восьмидесятилетняя женщина, заставлявшая взрослых лондонских головорезов нервничать одним молчанием, умела превращать чужую осторожность в признание не хуже Картера, только Картер хотя бы не делал перед вопросом глоток чая и не ждал, пока собеседник сам начнёт заполнять тишину. Ю как раз предпочитала именно такой способ разговора, пользуясь паузой как оружием куда охотнее прямой угрозы.

У двери Джек всё-таки остановился. Ещё утром подобная остановка означала бы только проверку коридора. Теперь причина была другой. Где-то совсем рядом, хоть и в Даннотаре, спала Скай, и мысль просто исчезнуть через окно, оставив жене наутро возможность выяснять, не отправился ли её муж на новую виселицу, внезапно казалась не свободой, а свинством. Это открытие по-прежнему вызывало у Джека некоторое удивление. Он слишком много лет считал хорошим уходом тот, которого никто не заметил, и только теперь начал привыкать к тому, что есть люди, для которых его отсутствие само по себе становится событием. Поэтому окно, несмотря на всю свою очевидную привлекательность, пришлось оставить в покое. По меркам Джека это была уже почти образцовая семейная ответственность.
Он взялся за ручку и только тогда снова вспомнил вечер у ворот, довольную рожу Картера и собственное тщательно разыгранное возмущение. Если Ю действительно вызвала его из-за сегодняшнего расследования, она наверняка начнёт не с Фелтона и не с чёрного стекла. Она позволит ему прийти, посадит напротив, нальёт чай, помолчит столько, сколько сочтёт нужным, а потом каким-нибудь своим тихим бархатным голосом спросит, давно ли Джек Стоун помогает лондонским констеблям. И тогда придётся выяснить, насколько хорошо сработало представление. Джек бесшумно прикрыл за собой дверь и пошёл по тёмному коридору, чувствуя, как сон окончательно уступает место старому знакомому азарту. Ему всё ещё хотелось спать. Очень. Но теперь хотелось ещё и посмотреть в глаза Ю Ликиу в тот момент, когда она даст понять, сколько именно знает о его шашнях с Картером. Пожалуй, ради этого стоило пожертвовать ещё парой часов.

Уже во дворе Джек остановился и задрал голову к полосе неба между крышами. Красного дракона там, разумеется, давно не было, зато осталось главное, что он видел ещё из окна: место подъёма первой искры, угол, под которым она ушла вверх, и то, куда ветер понёс рассыпавшийся хвост. Фейерверк был хорош для людей, которым достаточно увидеть дракона и понять приглашение. Для человека, привыкшего определять по крыше, где находится невидимый двор, по дыму из трубы угадывать работу кухни, а по углу брошенной верёвки понимать, с какого карниза ушёл вор, он сообщал несколько больше. Из окна Блэкфрайарса ракета показалась правее колокольни и поднялась перед дальним скатом крыши, не за ним. Высота обманывала, особенно ночью, но ветер почти не успел снести её до разрыва, а значит, ошибка была не такой уж большой. Джек мысленно опустил огненную черту обратно между домами, прикинул расстояние и усмехнулся. Ю могла просто прислать человека. Но тогда человек привёл бы Джека туда, куда она хотела. Красный дракон оставлял ему удовольствие самому доказать, что он достоин приглашения.

Идти пришлось не к реке, как можно было ожидать от женщины, чьи товары приходили морем, а севернее и немного восточнее, туда, где ночью город становился особенно неудобен для честных людей и особенно понятен для всех остальных. Джек не спешил. После сегодняшнего дня ноги охотно соглашались с таким решением, а голова всё равно работала лучше на ходу. Он держался улиц дольше обычного, потом свернул в проход между домами, поднялся по наружной лестнице на задний двор, оттуда выбрался на низкую кровлю и только теперь позволил старой привычке вести его поверх города. Не потому, что хотел непременно прийти к Ю через окно. Наоборот, если она приготовила встречу, лезть без приглашения в её убежище сверху было бы не дерзостью, а дурным воспитанием. Крыши просто давали возможность ещё раз проверить направление, и вскоре он увидел то, что искал: за несколькими рядами домов темнел широкий двор, откуда ракета могла подняться, не зацепив стреху и не осыпав искрами соседей.
Никаких следов праздника там не осталось. Двор принадлежал с виду совершенно непримечательному дому при складе, где днём, вероятно, можно было найти тюки дешёвой шерсти, бочки и людей, готовых поклясться на Библии, что никогда в жизни не слышали имени Ю Ликиу. Ворота были закрыты. Одно окно наверху светилось, но слишком ровно и тускло, чтобы за ним кто-нибудь бодрствовал. У стены стояли две пустые телеги, возле навеса сохла перевёрнутая бочка, а на камнях Джек различил тёмное пятно и несколько обгоревших клочков бумаги. Он спустился ближе, растёр один носком сапога и увидел серый порошок, пахнувший дымом и той едкой смесью, которую китайцы умели заставлять с грохотом расцветать в небе. Значит, направление он выбрал правильно. Оставалось понять, где Ю.

Главная дверь отпадала сразу. Слишком заметная, слишком очевидная и слишком бесполезная для женщины, которая никогда не спала дважды в одном месте и относилась к постоянному адресу примерно так же, как Джек относился к единственному выходу из комнаты. Он медленно обошёл двор, уже не ища человека, а читая дом. Склад действительно использовали. На пороге въевшаяся грязь, возле ворот колеи, на нижних досках следы сапог и тележных колёс. Но одна дорожка вдоль стены была слишком чистой. Не выметенной, что сразу бросилось бы в глаза, а просто чаще пройденной, чем следовало бы для глухой стены. Она заканчивалась возле груды старых корзин и узкой деревянной пристройки, которая с первого взгляда могла быть угольным сараем.
Джек посмотрел на неё и вздохнул.
– Мадам, если там действительно уголь, я обижусь.
Внутри уголь присутствовал, но исключительно ради приличия. Несколько мешков, чёрная пыль, лопата и запах, способный отпугнуть всякого, кому здесь нечего делать. Джеку понадобилось меньше минуты, чтобы заметить другое. Внутренняя стенка сарая отстояла от стены дома дальше, чем позволяли наружные размеры, а один из мешков не просто таскали с места на место, а регулярно отодвигали по одной и той же дуге. За ним нашлась низкая панель без ручки, с маленькой выемкой у края, и Джек сперва проверил дерево, порог и щель вокруг, а уже потом осторожно нажал. Панель подалась сразу, без замка, и это понравилось ему меньше любой хитрой скважины. Ю могла позволить себе оставить дверь открытой только в двух случаях: если за ней находилось нечто очень неприятное или если она точно знала, кто в неё войдёт. После красного дракона второй вариант казался вероятнее, но первый по этой причине никуда не исчезал.

За панелью начиналась узкая лестница, откуда тянуло сухим теплом, благовониями и каким-то терпким запахом, которого Джек не сумел назвать. Он ещё раз прислушался и различил только тихий металлический звон где-то далеко внизу, после чего осторожно ступил на первую ступень. Лестница уходила глубже обычного погреба, поворачивала под домом и выводила в каменный проход, где английский склад заканчивался окончательно. В небольших нишах горели масляные светильники, воздух возле пола согревали жаровни, на стене висел узкий шёлк с красной птицей, но никакой роскоши, которой лондонцы непременно снабжали свои рассказы о загадочной китаянке, здесь не было. Напротив, помещение было устроено так, как Джек устраивал бы его для себя. Вещей немного, ничего лишнего, всё можно быстро собрать, уничтожить или оставить без сожаления, а само место достаточно удобно, чтобы прожить здесь ночь, неделю или месяц и исчезнуть прежде, чем соседи поймут, кого именно столько времени не замечали.

От этой мысли Джек невольно улыбнулся, потому что Ю в очередной раз обнаруживала неприятное сходство с ним самим. Она могла презирать европейский хаос сколько душе угодно, однако в вопросах выживания рассуждала как хороший вор. Не доверять одному дому, не иметь одного пути отхода, не позволять врагу знать, где найдёт тебя завтра, и никогда не любить собственное убежище настолько, чтобы не суметь бросить его сегодня. Джек уже знал несколько её лондонских схронов и теперь получил ещё один, хотя не сомневался, что настоящая их ценность заключалась именно в невозможности составить полный перечень. Ю не приглашала его в дом. Она позволила ему найти место, которое завтра при необходимости перестанет существовать.

В конце прохода висела тяжёлая тёмная занавесь, и возле неё Джек заметил человека лишь тогда, когда подошёл достаточно близко. Мужчина в простой чёрной одежде стоял так спокойно, что прежде сливался с тенью у стены, и одно это заставило Джека отнестись к нему с уважением. Тот не спросил имени и не потребовал оружие, только внимательно посмотрел на гостя, причём взгляд ненадолго задержался на его правой руке. Каменные кольца на среднем пальце были достаточно необычны, чтобы их заметить, однако Джеку показалось, что мужчина задержался на них чуть дольше простого любопытства. Проверять впечатление вопросом он не стал, зато слегка повернул кисть, давая рассмотреть украшения получше.
– Они мне тоже нравятся, – сообщил он дружелюбно, и отсутствие какой-либо реакции понравилось ему ещё больше.

Телохранитель молча отодвинул занавесь, пропуская его внутрь, и Джек сразу понял, что весь путь от красного дракона до этого места был только прихожей к настоящему представлению. Небольшая комната за занавесью казалась почти неподвижной после ночного Лондона. Ровное тепло жаровни, слабый дым благовоний, низкий столик с чайником и чашами, мягкий свет, которому некуда было торопиться. Ю Ликиу сидела в глубине комнаты, чуть выше уровня пола, с прямой спиной и руками, спокойно спрятанными в широких рукавах, словно не она четверть часа назад подняла над городом огненного дракона, чтобы вытащить Джека из постели. Восемь десятков лет, которыми так любили пугать друг друга лондонские бандиты, в ней ощущались не старостью, а каким-то несправедливым запасом терпения. Молодые люди спешили, сердились, повышали голос, суетились, пытались занять больше места. Ю могла позволить себе не делать ничего и всё равно заставляла пришедшего чувствовать, что двигался всё это время только он.

Джек остановился на привычном для её приёмов расстоянии и поклонился ровно настолько, насколько требовало уважение к хозяйке, не собираясь добавлять к нему покорность. Ю ответила не сразу. Её взгляд прошёлся по его одежде, задержался на руках, на кольцах, снова поднялся к лицу, а потом наступила та самая тишина, которой Шёлковая Вдова пользовалась лучше, чем некоторые люди ножом. Джек знал этот приём и потому терпеливо молчал в ответ, хотя сон, усталость и врождённая неспособность оставить красивую возможность для издевательства неиспользованной постепенно складывались в желание похвалить дракона и заодно спросить, не дешевле ли было прислать мальчишку. Но Ю как раз и рассчитывала на то, что человек первым начнёт спасаться от молчания словами. Джек слишком уважал ремесло, чтобы портить ей удовольствие так быстро.

Наконец она взяла чашу, сделала маленький глоток и поставила обратно с такой неторопливостью, словно ночь принадлежала ей целиком.
– Сегодня мне рассказали занятную историю, Джек Стоун, – произнесла она тихо. – Лондонский констебль привёз к воротам Блэкфрайарса человека, которого недавно не сумела удержать даже виселица, а затем выбросил его из повозки так сердито, что свидетели до сих пор обсуждают эту ссору.
Сон окончательно отступил. Джек ожидал чего-нибудь подобного с того самого мгновения, как увидел дракона, но одно дело подозревать, что Ю знает о его шашнях с Картером, и совсем другое – услышать, насколько быстро донеслась до неё вечерняя комедия. Он позволил себе улыбнуться, всё ещё не садясь без приглашения.
– Рад, что представление имело успех. Мы с мастером Картером почти не репетировали.

Ю снова замолчала, и на этот раз Джек увидел едва заметное движение у уголка её губ. Не улыбку, скорее признание удачного хода.
– Именно это, – сказала она спустя несколько мгновений, – мне и показалось занятным. Картер очень старался показать, что не желает больше тебя видеть. Ты очень старался показать, что оскорблён. А люди, которым действительно нечего скрывать друг от друга, обычно не стараются так сильно.
Джек посмотрел на неё уже без сонной ленцы. Ради этого, пожалуй, действительно стоило вылезти из постели. Братьям по ремеслу он оставил картину, которую они должны были увидеть. Ю увидела ту же картину и заинтересовалась не тем, что в ней происходило, а тем, зачем её вообще показывали. Он наконец понял, что красный дракон был не просто приглашением. Шёлковая Вдова сообщала, что вечерний спектакль её не убедил.

Ю не спешила продолжать. Чайник между ними едва слышно потрескивал, где-то за занавесью прошёл человек, не коснувшись её даже плечом, а Джек стоял и ждал, всё сильнее убеждаясь, что красный дракон понадобился вовсе не затем, чтобы старая женщина удовлетворила любопытство насчёт Картера. Для этого у неё наверняка имелось достаточно глаз, ушей и людей, способных пересказать вечернюю сцену у ворот до последнего ругательства. Она хотела увидеть самого Джека, причём не принца Тайбернского в гостиной Блэкфрайарса, куда пришлось бы являться с соблюдением приличий, а здесь, в одном из своих нор, где правила принадлежали только ей. Мысль была неприятной, но пока ещё не тревожной. Ю любила ставить собеседника туда, где положение тела уже становилось частью разговора, и Джек потому намеренно не попросил разрешения сесть, не приблизился к столу и не сделал ничего, что позволяло бы ей считать его гостем, просителем или подчинённым. Если старая ведьма хотела поговорить о его шашнях с Картером, пусть говорит. У него тоже накопилось несколько вопросов о том, почему новости от дома Фелтона добрались до её людей быстрее, чем он успел выспаться.

Движение за спиной он услышал слишком поздно, чтобы избежать первого захвата, но достаточно рано, чтобы не дать ему состояться. Чья-то ладонь легла на правое плечо, вторая рука пошла к локтю, и Джек не стал оборачиваться, а шагнул назад и в сторону, провалившись под усилие нападавшего, поймал запястье, довернул корпус и позволил человеку самому пройти туда, куда тот так настойчиво собирался его толкнуть. Мужчина перелетел через бедро и тяжело ударился о камень возле занавеси, а Джек уже уходил от второго, появившегося слева. Этот был осторожнее и не пытался хватать сразу, однако осторожность помогла ему ненадолго. Джек встретил протянутую руку открытой ладонью, отвёл её мимо себя, подсел под плечо и коротко толкнул всем корпусом, так что противник отлетел к стене и сбил один из светильников. Третий пришёл почти одновременно с первым поднявшимся, и тогда стало ясно, что это не вспышка чужой обиды и не самодеятельность телохранителей. Ю сидела совершенно неподвижно. Она не позвала людей назад, не подняла руки и даже не отвела чашу подальше от возможной драки. Значит, нападение происходило ровно потому, что она позволила ему происходить.

Это немного меняло правила. Убивать её людей Джек не собирался, калечить без необходимости тоже, а они, похоже, получили сходное распоряжение относительно него, и потому следующие несколько мгновений превратились в крайне раздражающий обмен любезностями. Третьего он поймал на слишком широком шаге, подсек и отправил на пол рядом с первым, второму не дал сомкнуть руки на поясе, вывернулся и ударил основанием ладони под грудь ровно настолько, чтобы вышибить воздух, но не сломать ничего ценного. Один из уже упавших снова поднялся, и Джек успел подумать, что люди Ю отвратительно хорошо воспитаны, потому что никто из них не считал падение достаточной причиной отказаться от поручения. Сам он двигался уже не так легко, как двигался бы утром. Левое плечо напомнило о стене Фелтона первым же резким рывком, ноги после длинного дня стали тяжелее, а тело, которому час назад обещали постель, выражало всё меньше восторга по поводу новой забавы. И всё же троих он отшвырнул, четвёртого заставил отступить и почти нашёл пространство, из которого можно было уйти к проходу, когда из-за занавеси вошли ещё двое. Тогда Джек понял, что Ю не проверяет, сумеет ли он победить. Она проверяла, сколько людей понадобится, чтобы поставить его туда, где ей хотелось его видеть.

Он мог достать нож. Скрытый клинок лежал у запястья, дага была на привычном месте, расстояние до ближайшего человека позволяло вскрыть ему руку прежде, чем остальные успели бы вмешаться. Но кровь изменила бы смысл происходящего, а Джек пока слишком хотел узнать этот смысл. Поэтому он оставил сталь там, где она была, и продолжил работать телом, стараясь не дать никому закрепиться на руках. Одного встретил плечом, другого заставил налететь на товарища, почти освободил проход и тут же потерял его, потому что человек, которого он первым бросил через бедро, вернулся уже без всякого желания хватать красиво и повис на нём всем весом. Ещё одна рука захватила правое запястье, кто-то вошёл под левый локоть, и боль в заживающем плече оказалась достаточно резкой, чтобы на один короткий миг нарушить движение. Этого им хватило. Джек успел вывернуть правую кисть и освободить её, но слева уже навалились двое, третий ударил под колено не сильно, зато точно, и каменный пол оказался ближе, чем хотелось. На колени его всё-таки поставили.
Не уронили. Именно поставили, удерживая обе руки заведёнными назад, причём тот, кто держал левую, довольно быстро сообразил, что с плечом что-то не так, и ослабил давление ровно настолько, чтобы не вывернуть сустав окончательно. Это тоже было распоряжением, понял Джек. Ю хотела его на коленях, но целого. За спиной тяжело дышали люди, которых он успел познакомить с полом и стенами, перед глазами оставались край низкого столика, чайник и неподвижные руки Шёлковой Вдовы, а собственное положение было настолько оскорбительно театральным, что Джек, отдышавшись, всё-таки поднял голову.
– Если вы хотели, чтобы я сел, мадам, существовали более короткие способы.

Внутренний счёт времени добрался примерно до полутора минут, когда Ю снова шевельнула пальцем. Всё прекратилось настолько сразу, что Джек ещё несколько мгновений ждал следующего удара и лишь потом понял, что его не будет. Люди отступили. Те двое, что держали руки, разжали пальцы одновременно, и Джек едва не завалился вперёд, потому что тело уже привыкло считать их частью собственного равновесия. Он успел выставить ладонь, задержался так на один вдох, другой, потом медленно выпрямился обратно на коленях. Рёбра отзывались при каждом вдохе, живот свело, правое бедро пульсировало, во рту появился металлический вкус, хотя губы и зубы оставались целы. Левое плечо, к его удивлению, болело не намного сильнее, чем до начала. Проклятые люди действительно берегли его.
Джек провёл языком по зубам, проверил, что все на месте, вдохнул чуть глубже и сразу решил больше так не делать. Ю тем временем допила чай. Не торопясь. Не наблюдая за ним с удовольствием. Она дождалась, пока он снова сможет смотреть на неё, и только тогда заговорила.
– В старых братствах, – произнесла она тихо, – человек отвечал не только за того, кого продал. Он отвечал и за то, чему научил врага. Ты никого не выдал Картеру. Поэтому ты не предатель. Если бы я считала иначе, мы разговаривали бы не так.

Джек слушал, придерживая правой ладонью бок, и с некоторым мрачным удовлетворением отметил, что голос Ю по-прежнему приходится ловить. Даже после полутора минут, в течение которых её люди методично объясняли ему тонкости преступной нравственности сапогами, она не сочла нужным говорить громче.
– Но ты нарушил границу, которую сам признавал, – продолжила она. – Не королевскую. Не мою. Свою. Ты дал человеку закона часть ремесла своих людей и решил, что имеешь право сделать исключение, потому что причина была хорошей. Возможно, она действительно была хорошей. Это не отменяет цены. Поэтому цену ты заплатил сам, а не кто-нибудь из тех, кого однажды станет легче поймать благодаря тому, чему ты сегодня научил Картера.
Несколько мгновений Джек просто смотрел на неё. Потом осторожно опустил ладонь с рёбер, потому что держаться за ушибленное место перед Ю почему-то казалось уступкой, которую она не просила и которой он всё равно не хотел делать.
– Значит, – произнёс он, переждав особенно неприятный спазм под рёбрами, – это была не попытка убедить меня.
Ю едва заметно качнула головой.
– Нет.
Джек почувствовал, как вместе с болью возвращается способность думать о чём-нибудь кроме следующего удара, и почти сразу нашёл в её ответе то, что интересовало его больше всего. Она не требовала обещания прекратить помогать Картеру. Не потребовала отказаться от расследования. Не сказала, что он обязан снова стать тем Джеком, каким был до Скай, Даннотара, титула и всего прочего, что так раздражающе усложнило его жизнь. Она наказала его по старому правилу и оставила следующее решение ему. Это он уважал гораздо больше, чем ему хотелось признать.

– Хорошо, – сказал Джек и медленно поднялся, сперва поставив одну ногу, потом вторую, потому что резкие движения тело сегодня уже категорически запрещало. Выпрямившись, он посмотрел на троих мужчин, которых успел швырнуть до того, как их стало слишком много, затем на тех, кто только что бил его. Ни злобы, ни торжества. Один из первых даже слегка склонил голову, и Джек ответил тем же, прежде чем снова повернуться к Ю. – В таком случае счёт закрыт.
На этот раз уголок её губ всё-таки поднялся. И только после этого Ю указала ему на место напротив себя. Разговор, ради которого над ночным Лондоном поднялся красный дракон, ещё даже не начинался.

Чашка уже ждала. Это почему-то показалось особенно нахальным. Чай стоял здесь до того, как его начали бить, следовательно, Ю с самого начала предполагала, что после воспитательной части он останется достаточно цел, чтобы пить. Джек взял чашку обеими руками, больше ради тепла и возможности несколько мгновений не двигаться, вдохнул терпкий незнакомый запах и посмотрел поверх края на хозяйку. Она позволила ему сделать первый глоток. Чай оказался хорошим, что тоже было почти оскорбительно. Полторы минуты назад её люди методично пересчитывали ему рёбра, а теперь ему предлагали превосходный напиток, словно именно так и выглядело гостеприимство среди людей, не нуждавшихся в объяснениях. Ю дождалась, пока он поставит чашку, и заговорила без прежней тяжести суда в голосе. Дело, ради которого она хотела поставить границу, было закончено вместе с последним ударом, и Джек уловил это сразу. Она не собиралась ещё час жевать его проступок, добиваться раскаяния или вытягивать обещания. Счёт действительно был закрыт.

– Ты ошибся в одном, Джек Стоун. Меня мало интересует чёрное стекло, которое ты собираешь по Лондону. Ещё меньше меня интересует, зачем ты ходил по дому мёртвого ростовщика вместе с Картером. Пока ты помнишь, кто ты, помнишь закон своих людей и не продаёшь их человеку закона, можешь хоть каждое утро пить с ним чай. Если это однажды изменится, мы поговорим снова. Думаю, второй разговор тебе понравится меньше.
Джек невольно перевёл взгляд на человека, который недавно особенно старательно занимался его правым боком, и решил, что способность Ю создавать убедительные намёки без лишних подробностей следует признать выдающейся. Однако другое в её словах зацепило сильнее. Она знала про обсидиан. Не просто про Фелтона и Картера, а про поиски, и при этом отмахнулась от них как от занятия, не стоящего красного дракона. Вопросов от этого стало больше, но Ю уже продолжала, не позволяя ему выбрать самый удобный.

– И твоя женитьба меня не тревожит. Мужчины женились до тебя и будут жениться после. Даже воры. Даже убийцы. Такое случалось прежде, как ни трудно тебе поверить в собственную исключительность. Человеку нужно гнездо. Место, куда он возвращается, женщина или мужчина, рядом с которым он спит, дети, если судьба даст детей. Иногда именно человек, у которого есть куда возвращаться, осторожнее того, кому терять нечего. Поэтому мне безразлично, носишь ли ты браслет, строишь ли дом в Шотландии и через какое окно собираешься из него убегать.
Последняя подробность заставила Джека медленно поднять глаза от чашки. Про окно он, насколько помнил, не объявлял на Уэстчипе. Ю встретила его взгляд совершенно спокойно, и он решил не доставлять ей удовольствия вопросом. По крайней мере сейчас. Список мест, куда проникали уши Шёлковой Вдовы, и без того становился достаточно длинным, чтобы однажды посвятить ему отдельный вечер, желательно вооружившись терпением, отмычками и чем-нибудь против китайских ядов.
– Рад, что мой брак получил ваше одобрение, – сказал он, осторожно устраивая спину так, чтобы не тянуло ушибленный бок. – Скай будет счастлива узнать, что Шёлковая Вдова не возражает. Особенно если я опущу обстоятельства, при которых получил благословение.

Ю посмотрела на него так, как смотрела на человека, решившего добровольно потратить несколько слов своей жизни впустую.
– Меня интересует другое. Будешь ли ты работать.
Вопрос оказался настолько простым, что Джек не сразу нашёл в нём подвох. Работать он не переставал никогда. Даже последние недели, которые любой разумный лекарь назвал бы отдыхом после тюрьмы, виселицы, раны и воспаления, каким-то образом успели вместить достаточно событий, чтобы Скай имела все основания однажды привязать мужа к кровати исключительно в лечебных целях. Но Ю не говорила о работе вообще. Она не считала работой поиски обсидиана, расследование рядом с Картером, титул, дом или все те дела, которыми его жизнь обросла после Шотландии. Для неё существовала другая работа, и Джек слишком хорошо знал женщину напротив, чтобы долго притворяться непонимающим.
– Смотря что вы называете работой, – произнёс он наконец, хотя ответ уже знал и хотел только услышать её определение.

Ю медленно провела пальцем по краю чашки. В комнате снова стало настолько тихо, что Джек слышал собственное дыхание и чувствовал каждый вдох ушибленными рёбрами.
– То же, что называла всегда. Не кошельки на рынке. Не замки ювелиров, которые ты открываешь ради развлечения. Не прогулки по крышам и не загадки для констеблей. Я спрашиваю о той работе, за которую тебе платили потому, что никто другой не мог войти туда, куда входил ты. О человеке, который появлялся в запертой комнате, хотя стража стояла за дверью. О человеке, после которого утром находили тело и не находили дороги, по которой пришла смерть.
Джек не шевельнулся. Чашка оставалась между ладонями, чай ещё отдавал тепло в пальцы, а память уже без всякого приглашения достала старые крыши, чужие спальни, узкие окна, тёмные лестницы, несколько вдохов перед тем, как рука ложилась на задвижку. Он никогда не считал ту часть своей жизни особенно красивой. Красивыми её делали другие, потому что людям нравилось превращать страшное в легенду, особенно если легенда происходила не с ними. Для Джека это всегда было ремеслом. Войти. Сделать. Уйти. Не тронуть лишнего. Не оставить себя.

Ю смотрела прямо на него.
– Ты слишком долго слышишь новые имена. Муж. Принц. Землевладелец. Друг шотландских лордов. Помощник констебля, хотя это имя тебе особенно не нравится. Они могут быть правдой. Все сразу. Мне всё равно. Я хочу знать, не заставили ли они тебя забыть старое.
Она сделала паузу, и на этот раз Джек не почувствовал в ней приёма. Ю не вытягивала ответ. Она давала словам занять положенное им место.
– Ты мастер-тень, Джек Стоун. Тебя учили исчезать там, где другому негде спрятать даже ладонь. Тебя учили входить туда, куда не входят. Тебе платили не за кровь. Кровь может пролить любой дурак с ножом. Тебе платили за невозможность. Ты был ночным убийцей, который забирал у человека последний сон, прежде чем забрать жизнь. Поэтому тебе дали имя, которое люди произносили тише твоего настоящего. Ловец снов.
Имя легло между ними совсем иначе, чем титул. Джек давно его не слышал. Не так. В тавернах его могли вспомнить вместе с десятком баек, половина которых никогда не происходила. В Ньюгейте имя превращалось в повод затянуть ремень туже. После Шотландии оно и вовсе начало казаться принадлежностью другого человека, не потому, что Джек отрёкся от него, а потому, что рядом возникло слишком многое новое. Скай никогда не ложилась спать рядом с Ловцом снов. Она ложилась рядом с Джеком. В Даннотаре его знали как язвительного англичанина, верхолаза, мужа лекарки, брата Кати, человека, способного выбраться через окно просто из принципа. Даже титул принца Тайбернского успел пристать к нему поверх старого имени смешнее и заметнее, чем он ожидал. Но старое никуда не делось. Ю, кажется, именно это и проверяла.
– Так что я спрашиваю не о том, счастлив ли ты в браке, – продолжила она. – Счастье не мешает руке держать нож. Не спрашиваю, нравится ли тебе Шотландия. Человек может любить свой дом и всё же уходить из него ночью. Не спрашиваю, понравилось ли тебе играть в сыщика с Картером. Разуму тоже нужна пища. Я спрашиваю проще. Если появится работа для Ловца снов, существует ли ещё Ловец снов, который её возьмёт?

Джек опустил взгляд на чай, хотя видел уже не его. Вопрос оказался неприятнее разговора о чести именно потому, что здесь никакого закона, за который можно было ухватиться, не существовало. Ю не спрашивала, способен ли он убить. Способность никуда не исчезла, как не исчезла способность вскрыть замок или пройти по карнизу. Она спрашивала, считает ли он это всё ещё частью себя, а не ремеслом человека, которым удобно объявить себя бывшим теперь, когда появились жена, дом и титул. Он поднял чашку и сделал маленький глоток, выигрывая несколько мгновений. Рёбра отозвались даже на это движение.
– Вы подняли меня среди ночи, велели шестерым людям поставить на колени, затем полторы минуты объясняли воровскую нравственность ногами, напоили чаем и только после этого спросили, согласен ли я на работу. Мадам Ю, у вас поразительное представление о найме.
На этот раз её губы дрогнули заметнее.
– Ты не ответил.
– Знаю.
Джек ещё некоторое время смотрел на Ю, потому что последняя её фраза требовала не ответа, а уточнения условий, причём прежде всего для него самого. Ловец снов действительно никуда не делся. Нелепо было бы объявлять иначе только потому, что теперь существовала женщина, рядом с которой хотелось просыпаться, дом, в котором впервые за много лет хотелось оставлять вещи, не рассчитывая каждое утро на бегство, и титул, звучавший как особенно затянувшаяся шутка. Всё это изменило цену риска, но не руки, не голову и не ремесло. Он по-прежнему замечал плохо пригнанный замок прежде картины над ним, считал окна, входя в комнату, знал, какие балки выдержат человека, какие крыши предадут скрипом, сколько времени потребуется сонному часовому, чтобы понять, что тень возле стены движется против ветра. И если раньше отсутствие места, куда следует вернуться, позволяло относиться к собственной жизни почти как к ещё одному инструменту, теперь инструмент просто стал дороже.
– Тогда договорим до конца, – произнёс он, устраиваясь чуть удобнее и сразу обнаруживая, что избитые рёбра не признают удобства как явления. – Я работаю. Как мастер-тень тоже. Если требуется войти туда, куда войти невозможно, пройти мимо людей, уверенных, что мимо них никто не проходил, и оставить после себя только вопрос, я не разучился. И как мастер-вор я тоже работаю. Замки, тайники, дома, бумаги, камни, вещи, которые хозяин почему-то считает своими только потому, что заплатил за них, всё по-прежнему входит в круг моих скромных достоинств. Но Ловец снов больше не продаёт нож вместе с правом решать, кого им резать. Имя мне нужно. Причина мне нужна. Если причина мне не понравится, можете добавить к плате ещё ноль, и мы просто допьём чай.

Ю покачала головой, и Джек понял, что все его рассуждения о новых условиях работы она выслушала скорее из вежливости. Не потому, что считала их пустыми. Просто вопрос, способен ли он ещё пройти по карнизу, вскрыть хороший замок или убить человека, никогда её особенно не занимал. Она спрашивала, считает ли он сам это ремесло своим, а ответ получила. Всё остальное можно было обсуждать как обычное дело между заказчиком и мастером, хотя после недавнего способа напомнить ему о профессиональной этике слово «обычное» требовало некоторого мужества.
– Ты всегда выбирал работу, – сказала Ю, разглаживая большим пальцем складку широкого рукава. – Иногда плохо, иногда из гордости, иногда потому, что тебе нравилась невозможность больше денег. Но человеком, которому достаточно показать кошель, ты не был никогда. Поэтому не рассказывай мне, как тебя изменил брак. Он изменил другое. Теперь ты осторожнее распоряжаешься жизнью, потому что она принадлежит не только тебе. Для мастера это не обязательно плохо.
Джек позволил этому замечанию остаться без ответа. Последние недели действительно научили его одному неприятному обстоятельству: собственная смерть перестала быть исключительно его неудобством. Когда-то мысль о ней укладывалась в несколько простых последствий – труп, могила, возможно, досадно незаконченная работа. Теперь существовала Скай, которой пришлось бы жить дальше, и потому безрассудство, прежде казавшееся личной привилегией, стало чем-то почти похожим на воровство у другого человека. Это не сделало Джека менее способным полезть ночью на стену. Просто заставляло внимательнее смотреть, что находится наверху.
Ю шевельнула рукой, и человек у стены положил перед ней небольшой свёрток. Тёмная ткань, шнур, никаких печатей. Она не развязала его сразу, сперва посмотрела на Джека и назвала цену:
– Тысяча пятьсот фунтов.
Рёбра болели достаточно сильно, чтобы Джек не был уверен, не ослышался ли. Потом он решил, что после подобной суммы человек обязан хотя бы немного помолчать из уважения к деньгам. Полторы тысячи фунтов были не платой за убийство и даже не платой за особенно сложное убийство. За такую сумму можно было купить землю, дома, несколько хороших кораблей или очень надолго обеспечить себе привычку не работать вообще. Если Ю предлагала её одному человеку за одну ночь, опасность следовало измерять уже не числом стражников.

– Я начинаю сожалеть, что подтвердил свою пригодность до того, как услышал цену, – произнёс он наконец. – За полторы тысячи вы либо хотите убить Папу, либо украсть собор. Первое меня не интересует, второе потребует телег.
– Ни то, ни другое.
Ю развязала свёрток, и на стол лёг лист с мужским портретом. Человек лет пятидесяти с небольшим, крупный, тяжёлый в лице, с глубоко посаженными глазами и коротко подстриженной бородой. Хороший художник не пытался сделать изображение красивым и потому оставил несколько вещей, за которые память могла ухватиться: немного опущенное левое веко, широкий сломанный когда-то нос, маленький шрам возле подбородка.
– Маттиас Рот, – сказала Ю. – Уроженец Аугсбурга. Инженер и мастер укреплений. Последние пятнадцать лет он строил не крепости, а частные убежища для людей, которые боятся других людей больше, чем Бога. Тайные комнаты, хранилища, двери, ловушки. Иногда тюрьмы. Он работал в немецких землях, Италии, Нидерландах. Сейчас находится в Англии под именем Маттиаса Редера и живёт в поместье Хай-Эш в Эссексе.
Джек снова посмотрел на портрет, и профессия человека заинтересовала его куда сильнее имени. Мастер укреплений, который всю жизнь строит убежища для богатых параноиков, должен был рано или поздно построить одно для себя. Люди редко доверяли другим то, что умели делать лучше всего. Ю словно услышала эту мысль.
– Хай-Эш он перестроил сам. Семь лет. Сначала нанимал каменщиков, потом менял сделанное после их ухода. Ни один мастер не видел всего дома. Слуги живут в отдельном крыле и не входят в западную часть после заката. Ночью там остаются только Рот и шестеро людей, которых он привёз с материка. Он меняет их каждые несколько месяцев. Ни один не пьёт в деревне и не играет с местными.

Джек начал складывать дом из этих сведений, хотя понимал, что Ю нарочно даёт ему сначала человека, потом пространство. Шесть охранников не объясняли цену. Закрытое крыло тоже. Самодельные ловушки уже приближали её к разумному виду, особенно если архитектор действительно посвятил семь лет тому, чтобы превратить собственный дом в задачу для вора. Однако полторы тысячи всё ещё оставались слишком большой суммой.
– И вы хотите, чтобы он умер.
– Да.
Ни причины, ни оправдания. Джек и не ожидал их без вопроса.
– Почему?
Ю не стала изображать удивление. Она знала, что он спросит.
– Потому что Рот продаёт то, что строит дважды. Первый раз хозяину. Второй раз тому, кто хочет войти. Он хранит чертежи всех своих работ, отмечает слабые места и через несколько лет предлагает их врагам прежнего заказчика. Несколько человек уже умерли в комнатах, которые считали безопасными. Я узнала об этом, когда он предложил одному из моих людей схему дома, который когда-то укреплял для меня.

Заказ становился понятнее, хотя не дороже. Ю могла простить попытку заработать на ней многое, но продажа тайного пути в её убежище относилась к тем предпринимательским решениям, которые обычно сокращали карьеру.
– За это вы платите полторы тысячи?
– За его смерть – сто пятьдесят.
Джек прикрыл глаза на мгновение и почувствовал, как болезненно рёбра реагируют на смех, который пришлось подавить.
– Я начинаю узнавать вас.
Ю оставила это без внимания и продолжила, не меняя голоса.
– Остальные тысяча триста пятьдесят за книгу.
Разумеется, была книга. Рот вёл собственный рабочий реестр, огромный том, куда за пятнадцать лет перенёс планы построенных им убежищ, тайных комнат и хранилищ. Там были размеры стен, устройство замков, ложные лестницы, потайные ходы, способы обхода ловушек, а рядом имена заказчиков и условные знаки, понятные только самому Роту. Для обычного грабителя книга была сокровищем. Для Ю – угрозой. Для Джека, который всю жизнь считал чужие стены задачами, сама мысль о таком собрании была почти непристойно привлекательной.

– Книга должна исчезнуть вместе с ним? – спросил он, уже подозревая, что простой ответ Ю не устроит.
Она медленно покачала головой.
– Книга должна остаться.
Джек посмотрел на неё. Ю дала ему достаточно времени оценить эту неприятность и объяснила дальше. Рот был осторожен не только в строительстве. Он понимал ценность своего реестра и предусмотрел собственную смерть. Каждое утро один из его людей видел книгу в определённом месте. Если Рот погибнет, а книги там не окажется, тот должен немедленно уехать и передать несколько писем. Кому именно, Ю пока не знала. Если книга исчезнет при живом Роте, произойдёт то же самое. Поэтому украсть её было нельзя.
– Тогда чего вы хотите?
– Одну страницу.

На этот раз Джек уже не удивился. Ю развернула второй лист, где была изображена страница приблизительного размера с расположением строк и небольшим знаком в верхнем углу.
– В середине книги есть лист с этим знаком. Мне нужен он целиком. Не копия. Не содержание. Сам лист. После этого книга должна выглядеть так, будто в ней никогда не существовало этой страницы.
Джек перестал смотреть на Ю и сосредоточился на схеме. Вот здесь уже начиналась работа мастера-вора. Вынуть лист из переплетённой книги и скрыть отсутствие можно, если знать переплёт, тетради, нити, толщину бумаги, способ нумерации. Если книга старая и хозяин постоянно ею пользуется, задача становилась значительно хуже. Если хозяин сам её составил и знает на ощупь, хуже ещё раз.
– А потом убить Рота.
– Не потом.
Ю чуть повернула чашу в пальцах.
– Сначала Рот должен увидеть книгу после того, как ты вынешь страницу. Он должен взять её в руки, открыть и убрать обратно. Я хочу знать, что подмена не замечена. Только после этого ты его убьёшь.
Джек медленно поднял глаза. Такой порядок был уже не прихотью. Ю хотела подтверждения от единственного человека, способного заметить вмешательство лучше всех. Значит, Джеку предстояло проникнуть в дом, найти книгу, извлечь лист и восстановить переплёт, затем каким-то образом дать хозяину проверить собственный реестр, не вызвав подозрения, дождаться, пока тот вернёт его на место, и лишь после этого выполнить вторую половину заказа. А затем выбраться из дома, построенного человеком, который пятнадцать лет зарабатывал тем, что придумывал способы не выпускать таких, как Джек. Полторы тысячи постепенно переставали казаться щедростью.
– Смерть должна выглядеть естественной?
– Нет. Она может выглядеть как убийство.
Это облегчало дело ровно до следующей фразы.
– Но никто в доме не должен увидеть тебя. Никто не должен понять, что ты приходил за книгой. Никаких убитых слуг, охранников или случайных людей. Только Рот.
Джек некоторое время молчал, перебирая условия. Работа, почти вызывающе чистая в своей мерзости: один человек, которого Ю хотела мёртвым по вполне понятной причине, одна страница, которую нельзя просто украсть, один дом, спроектированный человеком, всю жизнь размышлявшим о проникновении. Именно такое дело она и должна была предложить Ловцу снов, если хотела проверить, существует ли он ещё.
– Срок?
– Семь ночей.

С места, где Джек впервые увидел Хай-Эш, наблюдать было удобно лишь человеку, которому достаточно знать, существует ли дом вообще. Ему требовалось гораздо больше. Он не спешил приближаться и почти полчаса потратил на то, чтобы обойти склон по широкой дуге, ни разу не пересекая открытого пространства там, где его можно было заметить из верхних окон. Если Рот действительно строил защиту с умом, следить следовало не только за воротами и дорожкой. Человек, всерьёз ожидающий проникновения, смотрит туда, откуда разумнее всего наблюдать за ним самим, а значит, красивые густые кусты напротив главного фасада, одинокий высокий дуб на краю поля и удобный бугор с превосходным видом Джек сразу оставил дуракам. Ему понадобилось место хуже, и потому лучше. Оно нашлось ниже по склону, в стороне от дороги, где старая полевая межа упиралась в заросший овражек. Несколько лет назад там, должно быть, свалило ветром дерево, корни выворотили землю, а молодая поросль орешника и тёрна успела скрыть образовавшуюся впадину. Снаружи она выглядела сплошной кучей зелени и бурелома, подходить к которой без причины никому бы не захотелось. Изнутри же между корнями, ветвями и листьями оставались узкие просветы, и если лечь чуть выше дна оврага, не ломая ничего и не раздвигая зелень руками, открывался почти весь обращённый к нему бок Хай-Эша, часть двора, хозяйственные постройки, главный вход и боковая дверь, которую с дороги вообще невозможно было заметить. Верхние окна виднелись под достаточно хорошим углом, чтобы различать не только открытые створки, но и движение внутри комнат, если человек подходил к свету. Ещё один просвет между листьями позволял следить за дорогой. Сам Джек при этом находился ниже линии поля, в тени, на фоне земли и корней, а не неба. Чтобы обнаружить его из дома, требовалось сперва знать, куда именно смотреть, затем подойти почти к самому оврагу и всё равно оказаться достаточно внимательным. Если Рот умел делать всё это одновременно, знакомство обещало стать ещё интереснее.

Джек устроился там без торопливости, прежде проверив землю вокруг на следы. Зверьё ходило, люди почти нет. Старый отпечаток сапога возле края оказался настолько размытым дождями, что мог принадлежать человеку, проходившему здесь неделю назад или месяц, ниже виднелись заячьи следы, а среди сухой листвы обнаружилось место, где, судя по шерсти, любила лежать какая-то мелкая лесная тварь. Никаких примятых дорожек к удобной точке обзора, обрезанных веток или иных признаков того, что Рот уже пользовался оврагом как внешним наблюдательным местом, Джек не нашёл. Он лёг на бок, подложив под грудь свёрнутую часть фала, чтобы не давить избитыми рёбрами прямо на землю, и ещё раз посмотрел сквозь листья. Хай-Эш отсюда становился не домом, а множеством отдельных вопросов. Главное крыльцо. Боковая дверь. Дверь хозяйственного крыла. Восемь хорошо различимых окон нижнего этажа, семь верхнего с этой стороны и ещё несколько, которые появлялись при небольшом смещении головы. Две трубы. Угол двора. Часть конюшни. Крытая галерея между постройками. Вода, замеченная раньше, действительно оказалась прудом, но по слишком прямому краю одного берега Джек заподозрил, что человек приложил к нему руку. Это следовало проверить позднее. Пока же он запоминал не устройство Хай-Эша, а его дыхание.

Наблюдение было ремеслом, которое плохо сочеталось с героическими представлениями о воровской жизни. В песнях человек вроде Ловца снов должен был скользить по крышам, висеть над бездной на одной руке и появляться за спиной у жертвы прежде, чем догорит свеча. На деле большая часть хорошей работы состояла в том, чтобы часами лежать в неудобном месте, терпеть муравья, решившего исследовать сапог, и смотреть, как служанка трижды проходит через одну дверь с бельём. Именно третий проход и был ценнее прыжка с башни. Первый мог оказаться случайностью. Второй намекал на привычку. Третий начинал превращаться в распорядок. Джек отмечал, какие створки открыты с утра, где занавеси отдёрнуты полностью, где лишь наполовину, в каком помещении человек появляется у окна и исчезает через несколько мгновений, а где остаётся надолго. По свету и движению внутри постепенно угадывалось назначение комнат. Там, где несколько раз проходили люди с посудой, вероятно, находилась столовая или помещение возле неё. Из боковой двери дважды вышли слуги с вёдрами, и это делало её куда интереснее парадного входа. Один мужчина пересёк двор, исчез в конюшне и вскоре вернулся, неся что-то под мышкой. Другой появился у верхнего окна, задержался достаточно долго, чтобы Джек успел запомнить рост, одежду и манеру стоять, затем отошёл. Ни одно наблюдение пока ничего не доказывало, и Джек именно поэтому не торопился давать им названия.

Примерно через час желудок напомнил, что терпение не является пищей. Джек не отрывая взгляда от дома сунул руку в сумку и нащупал свёрток, купленный ещё утром перед посадкой в лодку. Два небольших огурца и хлеб он приобрёл совершенно честно, что до сих пор слегка его забавляло. Кошелёк торговки находился настолько удобно, что прежний Джек счёл бы невежливым не проверить его завязки, но нынешний заплатил положенные монеты и ушёл с покупкой, испытывая странное удовлетворение человека, успешно сопротивляющегося дурной привычке. Хлеб успел немного отсыреть возле реки, огурцы остались прохладными и хрустели неприлично громко для наблюдательного пункта, поэтому первый Джек откусил лишь после того, как убедился, что ветер идёт от дома к нему и шелест листвы съедает звук. Соль он предусмотрительно купил там же и теперь брал её понемногу с уголка ткани, после чего заедал огурец хлебом, продолжая следить за окнами. Получился обед столь скромный, что принц Тайбернский мог бы счесть его оскорблением достоинства, зато Джек Стоун был вполне доволен.
– Честно куплено, – негромко сообщил он огурцу, когда тот оказался особенно удачным. – Ты должен понимать, какая честь тебе оказана.
Огурец понимания не выразил и был съеден. За время обеда в распорядке Хай-Эша появилась первая по-настоящему любопытная подробность. Люди пользовались главным входом значительно реже, чем следовало ожидать от дома такого размера. Слуги почти целиком жили через боковую дверь и хозяйственный двор, зато один и тот же мужчина дважды появился у главного крыльца, хотя никуда не уходил. В первый раз он постоял несколько мгновений, осмотрел дорогу и вернулся внутрь. Во второй повторил почти то же самое, но на этот раз прошёл до ворот, проверил что-то у столба и только потом направился обратно. Не караульный в обычном смысле. Одежда слишком хороша для человека, поставленного торчать у двери, оружие скрыто, походка свободная. Однако дорогу он проверял. Джек отложил остаток хлеба и проследил за ним до тех пор, пока мужчина не исчез в доме, затем перевёл взгляд на верхние окна и заметил движение почти сразу после его возвращения. В одном из них появилась фигура, постояла за стеклом и отошла. Может быть, совпадение. Через несколько часов станет понятнее.

Именно поэтому Джек никуда не собирался. Он располагал целым днём, хлебом, вторым огурцом и терпением, которого у Рота пока не было ни одной причины опасаться. К вечеру Хай-Эш должен был показать, как меняется его жизнь с уходом света, а после заката окна расскажут значительно больше стен. Где зажгут свечи. Где закроют ставни. Какие комнаты останутся тёмными. Кто обходит дом перед ночью. Когда меняются люди у дверей и меняются ли вообще. Где спит прислуга, где охрана, в какой части дома находится хозяин. Джек устроился чуть удобнее, осторожно разгружая ноющий бок, и продолжил смотреть. Самое трудное он уже сделал: пришёл к дому и не позволил дому узнать о нём. Теперь оставалось дождаться, когда Хай-Эш начнёт рассказывать.

К вечеру Хай-Эш начал рассказывать. Не сразу и не потому, что в нём произошло что-нибудь примечательное. Напротив, первые часы дом держался безукоризненно скучно, и именно эта скука постепенно складывалась для Джека в порядок. Он успел доесть второй огурец, оставить себе краюху хлеба на позднее и несколько раз переменить положение, когда избитый бок начинал слишком настойчиво напоминать о себе, но места не покинул. Солнце ушло к западу, тени от деревьев вытянулись через двор, дневная работа стала сворачиваться, и движения людей, прежде казавшиеся разрозненными, начали повторяться в обратном порядке. Из хозяйственной части вынесли воду, затем туда же понесли пустые вёдра. У конюшни появился мальчишка, которого днём Джек видел лишь мельком, и загнал внутрь двух лошадей. Женщина сняла с верёвки последнее бельё. Через боковую дверь прошли двое слуг с охапками дров, причём один придержал дверь ногой, пока второй протискивался следом, и створка на несколько мгновений осталась открыта достаточно широко, чтобы Джек увидел за ней короткий проход и ещё одну дверь в глубине. Не вход прямо в дом. Сначала небольшое промежуточное помещение, где, судя по движению, оставляли грязную обувь, корзины и то, что не следовало тащить дальше. Полезно. Человек, пробравшийся через эту дверь, ещё не попадал туда, куда хотел.
С главным входом происходило интереснее. Мужчина в хорошей одежде, уже дважды выходивший осматривать дорогу, появился в третий раз незадолго до того, как солнце коснулось верхушек дальних деревьев. На этот раз он не ограничился взглядом. Прошёл к воротам, задержался у того самого столба, возле которого останавливался днём, наклонился, что-то сделал рукой и вернулся к дому. Джек следил за ним до крыльца, затем перевёл взгляд обратно на ворота и долго ничего не видел, пока низкое солнце не легло поперёк дороги.

Тогда возле столба на мгновение блеснуло что-то тонкое. Не металл самого замка, слишком далеко от створок. Нить или проволока могла идти от столба вдоль изгороди, но отсюда не разобрать, куда именно. Зато стало понятно, почему человек проверял это место. Ворота Хай-Эша охранялись не только глазами. Джек не стал решать, что именно там устроено. Рот мог натянуть колокольную нить, поставить простейший знак на разрыв, придумать что-нибудь сложнее или нарочно оставить блестящую приманку для человека, который считает себя наблюдательным. Завтра понадобится увидеть ворота с другой стороны. Сегодня достаточно было знать, что подход к ним начинается раньше самих ворот.
Первое изменение в окнах произошло вместе с ужином. Несколько помещений, которыми пользовались весь день, неожиданно опустели, зато ожила комната нижнего этажа ближе к середине дома. Сначала там прошла служанка, затем другой слуга, после появился свет, ещё слабый на фоне уходящего дня, и на короткое время за стеклом стало видно длинный стол. Джек не пытался считать людей по мелькающим силуэтам, пока они рассаживались. Подождал. Люди за едой имеют приятную привычку оставаться на месте. Когда движение успокоилось, он насчитал пятерых, затем появился шестой, а чуть позже с края окна возник ещё один силуэт. Семеро. Для всего дома мало, если считать прислугу, зато похоже на отдельный стол тех, кто имел право есть вместе. Сам Рот мог быть среди них, но портрет Ю давал лицо, а не рост и манеру двигаться, и Джек не собирался назначать первого широкоплечего мужчину хозяином только ради удобства.

Человек, похожий на рисунок, появился позже. Не за тем окном, за которым Джек его ждал, и именно поэтому сразу привлёк внимание. Верхняя створка в западной части дома открылась, наружу высунулась рука, потом показалась голова. Даже на расстоянии сломанный нос давал характерную линию профиля. Рот не любовался закатом. Он посмотрел вниз, затем в сторону дороги, задержал взгляд на хозяйственном дворе и исчез. Через несколько минут Джек увидел его снова уже в другом окне, значительно левее. Это означало либо длинное внутреннее помещение, либо коридор, соединявший несколько комнат, либо очень быстрый переход. Вторая возможность нравилась больше всего, потому что объясняла ещё одну дневную странность: в западной части почти никто не появлялся у окон надолго. Там проходили. Не жили.
Джек осторожно отломил кусок оставшегося хлеба, размочил во рту сухую корку и продолжил смотреть. Дом постепенно делился не на комнаты, а на людей и право доступа. Слуги свободно пользовались хозяйственной частью и восточной половиной нижнего этажа. На втором их становилось меньше. В западной части он за весь день уверенно различил только четырёх мужчин, и ни одной женщины. Рот ходил там свободно. Мужчина, проверявший ворота, тоже. Ещё двое появлялись порознь и никогда не задерживались возле окна. Один раз служанка принесла наверх поднос, но сама не прошла дальше определённого места. Это Джек понял потому, что увидел её у крайнего окна с подносом, потом возле неё появился мужчина, забрал ношу, а она через несколько минут вышла из боковой двери уже с пустыми руками. Значит, где-то внутри существовала граница, которую прислуга не пересекала. Не обязательно запертая дверь. Иногда привычка надёжнее замка, особенно если за нарушение однажды достаточно убедительно наказывают.

Когда солнце исчезло, Хай-Эш стал ещё разговорчивее. Днём стекло отражало небо и зелень, мешая заглядывать внутрь. С наступлением сумерек всё перевернулось. Теперь освещённые комнаты сами раскрывались перед темнотой, и Рот либо не боялся внешнего наблюдения, либо рассчитывал, что наблюдателю неоткуда будет смотреть. Джек увидел кусок лестницы там, где прежде принимал тёмную вертикаль за часть стены, узнал по движению людей ещё один коридор и обнаружил, что одна из комнат первого этажа имеет две двери. Главная лестница оказалась почти бесполезной для его будущей работы. По ней постоянно ходили. Зато в западной части существовал второй путь между этажами. Джек не видел самой лестницы, но дважды наблюдал, как человек исчезал из нижнего окна и слишком быстро появлялся в верхнем, чтобы успеть пройти через центральную часть дома. Значит, подъём находился где-то между этими помещениями. Если Рот строил его сам, именно там следовало ждать неприятностей.

Потом закрыли ставни. Не все одновременно. И это оказалось важнее самих ставен. Восточная часть дома закрылась почти целиком, обычным порядком, комната за комнатой, по мере того как служанка обходила окна. В западной никто снаружи к створкам не подходил. Там ставни закрывались изнутри самими мужчинами, и два окна остались открытыми дольше остальных. Одно принадлежало комнате, где Джек уже видел Рота. Второе находилось ниже и чуть в стороне. Свет в нём горел ровно, но людей долго не было видно, пока наконец не появился Рот, а следом тот самый мужчина от ворот. Они остановились достаточно близко к окну, чтобы Джек видел их почти целиком. Рот говорил, второй слушал. Затем Рот что-то передал ему, небольшое, легко помещавшееся в ладони. Мужчина спрятал предмет под одежду и вышел. Через несколько минут он появился во дворе, направился не к воротам, а к западной стороне дома и исчез за углом.

Джек перестал жевать. Он ждал. Минута прошла, затем другая. Мужчина не вернулся в поле зрения. Ни одна наружная дверь, которую Джек видел отсюда, не открылась. В окнах западной части движения тоже не было. Если человек просто обходил дом, он давно должен был появиться с другой стороны, если только там не существовало места, где ему было зачем задержаться. Джек запомнил время по собственному счёту и продолжал ждать, не пытаясь угадывать прежде, чем получит следующую часть. Почти через четверть часа мужчина вернулся из-за того же угла. В руке уже ничего не было. Он вошёл через главный вход, а Рот всё это время оставался в освещённой комнате.
Вот это Хай-Эш рассказал охотно. Западная сторона имела что-то, чего Джек пока не видел. Он не стал двигаться. Искушение сменить точку и обойти дом возникло сразу, но именно этого делать не следовало. Свет почти ушёл, местность становилась незнакомой, а человек Рота только что продемонстрировал, что возле западной стены существует причина ходить туда после наступления темноты. Первая разведка не должна была превращаться в проникновение только потому, что дом показал краешек юбки. Завтра Джек найдёт другую точку и посмотрит на западную сторону при свете. Сегодня следовало дослушать то, что дом готов рассказать отсюда.

Последние слуги исчезли из двора, и Хай-Эш постепенно погрузился в ночь, но не уснул. Свет оставался в трёх окнах. Одно внизу, два наверху. В одном верхнем двигался Рот. Второе почти всё время было пустым, хотя свечи там продолжали гореть. Нижнее принадлежало комнате, через которую время от времени проходили вооружённые мужчины. Не сидели там, не разговаривали, не играли в кости. Проходили. За два часа Джек увидел четверых, и каждый двигался в одном направлении. Обратно никто не возвращался той же дорогой.
Значит, внутри был круг. Мысль пришла спокойно и сразу связала несколько дневных наблюдений. Рот не расставил людей по неподвижным местам. Он заставлял их двигаться по дому, вероятно, по определённому пути, так что один и тот же человек появлялся в разных точках через известные промежутки. Это объясняло, почему охранников было трудно считать и почему западная часть казалась одновременно пустой и обитаемой. Часовой, который стоит у двери, оставляет в защите всё остальное пространство. Человек, который постоянно идёт, заставляет вора угадывать не только место, но и время. Джек тихо выдохнул и почувствовал, как уголок рта сам собой приподнимается. Не потому, что задача стала проще. Напротив. Рот начинал ему нравиться.

К полуночи Джек уже знал приблизительную длину одного обхода. Не точную, потому что не видел большей части пути, но достаточную, чтобы завтра проверить. Знал, где заканчивается мир слуг. Знал, что ворота чем-то отмечены или защищены. Знал о невидимой отсюда западной точке, куда один из людей Рота ходил с предметом, полученным лично от хозяина. Знал, что западная часть соединена собственной лестницей и что ночная охрана движется, а не стоит. Знал также одну вещь, которой не было ни в сведениях Ю, ни в описании Хай-Эша. Около полуночи Рот сам проверил дом. Он появился в нижнем окне без верхней одежды, со свечой в руке, прошёл через помещение охраны и исчез. Через некоторое время возник наверху, затем в другом окне, потом свет на несколько минут показался возле главной лестницы. Хозяин не доверял людям настолько, чтобы просто лечь спать, получив от них доклад. Он обходил собственную защиту лично.
Это было хорошо. Человек, который проверяет всё сам, кажется труднее человека, полагающегося на слуг. Но у такой осторожности есть оборотная сторона. Она создаёт привычку. Рот не просто жил внутри своей крепости. Каждый вечер он сам подтверждал себе, что крепость цела. А привычка, повторённая достаточно много раз, становилась дверью. Джек доел последнюю корку хлеба, не отводя глаз от окна, в котором только что погас свет, и остался лежать в овраге. Уходить ещё было рано. Он хотел узнать не только, когда Хай-Эш засыпает. Он хотел увидеть, кто в нём бодрствует до рассвета.

Джеку название мастерской было не нужно. Пока не нужно. Челмсфорд и железо уже давали достаточно, а попытка узнать больше могла превратить случайного путника в человека, почему-то заинтересованного грузом для Хай-Эша. Он доел хлеб, запил водой и позволил разговору пройти мимо себя. Гораздо интереснее оказалось то, что возчик собирался возвращаться туда лишь через три дня. Значит, доставка не была ежедневной. Возможно, часть работ Рот продолжал вести в собственном доме. Семь лет перестройки не обязательно означали, что он закончил строить. Для человека, посвятившего жизнь убежищам, окончательно готовая крепость, вероятно, была чем-то вроде окончательно написанного завещания – признанием, что больше ничего придумать не можешь.
Уходя, Джек не вернулся по следу телеги. Он сделал широкий крюк и только ближе к сумеркам снова оказался возле Хай-Эша, на этот раз севернее обеих прежних точек наблюдения. День уже дал ему западный берег, телегу и направление груза. Теперь требовалось проверить вчерашнюю ночь, а не искать новые загадки ради самого удовольствия находить их. Он выбрал место, откуда дом был виден хуже, зато хорошо просматривались главный вход, часть западной стены и участок двора, через который проходили люди Рота. Лёг так, чтобы силуэт не оказался на фоне светлеющего ещё неба, устроил ноющие рёбра и приготовился ждать. Второй день имел одно преимущество перед первым: теперь Хай-Эш мог не просто рассказывать. Он мог повторяться.
Повторение началось почти с темнотой. Слуги ушли из западной части примерно в то же время. Поднос снова был передан на внутренней границе дома, хотя сегодня его нёс другой человек. Мужчина у ворот совершил вечернюю проверку и опять задержался у столба. После ужина в западных окнах появились те же несколько фигур, и один из ночных обходчиков начал свой путь почти в тот же час, что вчера. Джек не считал совпадением то, что повторилось дважды, но уже мог искать третье подтверждение. Особенно его интересовал человек, который прошлой ночью задерживался в нижней комнате ради кружки. Сегодня тот появился позже. Прошёл один круг без остановки, на втором задержался совсем ненадолго, на третьем сел. Джек почувствовал тихое профессиональное удовлетворение, не имеющее ничего общего с симпатией. Человек не ленился случайно. У него существовала собственная маленькая привычка внутри порядка Рота. Вчера Джек увидел её следствие, сегодня получил подтверждение. Если завтра мужчина снова сядет приблизительно после третьего круга, появится уже не наблюдение, а время, которым можно пользоваться.

Рот тоже повторился. После того как дом окончательно затих, он начал личный обход, однако сегодня Джек смотрел не столько на то, где хозяин появляется, сколько на то, сколько времени проходит между появлениями. В нижней комнате Рот задержался ненадолго, затем исчез. До верхнего западного окна добрался быстрее, чем позволяла главная лестница, что подтвердило существование второго подъёма. Там провёл больше времени, после чего свет показался дальше по коридору и наконец у главной лестницы. Путь складывался в замкнутую последовательность, но одна часть оставалась слепой: промежуток между западным верхним окном и следующим появлением света был слишком долгим для обычного перехода и слишком коротким для полноценного осмотра нескольких помещений. Там Рот что-то делал. Проверял дверь, замок, комнату или предмет. Джек не знал что именно, зато впервые увидел место в распорядке хозяина, к которому тот возвращался сам.
Книга Ю неизбежно пришла на ум, и Джек столь же неизбежно отодвинул эту мысль. Если начать подгонять каждый неизвестный жест Рота под книгу, через день она окажется одновременно под прудом, за западным окном, в спальне и, пожалуй, внутри лошади. Гораздо полезнее было принять простой факт: во время вечернего обхода существовала точка, заслуживавшая личной задержки хозяина. Её следовало найти независимо от того, что там находилось.

Около того же часа, что и прошлой ночью, один из людей вышел наружу. Джек ждал этого и потому особенно внимательно следил не за самим человеком, а за домом после его ухода. Мужчина направился к пруду и исчез ниже берега. В западных окнах ничего не изменилось. Через несколько минут он вернулся, вошёл внутрь и продолжил обычный путь. Никакого второго человека у воды сегодня не появилось. Значит, вчерашняя встреча не была обязательной частью распорядка, тогда как посещение сооружения под берегом, похоже, было. Разница стоила целого дня наблюдения. Джек постепенно отделял устройство Хай-Эша от случайностей, а именно это требовалось сделать прежде, чем он хотя бы подумает коснуться его стены.
К глубокой ночи перед ним уже существовал не дом, а несколько наложенных друг на друга порядков. Дневной принадлежал прислуге и делал восточную часть шумной, открытой и непредсказуемой. Вечерний постепенно вытеснял слуг и запирал западную половину. Ночной превращал шестерых людей Рота в движущуюся охрану, причём один имел устойчивую привычку задерживаться после нескольких кругов. Сам хозяин совершал отдельный обход и тратил лишнее время в одной точке верхнего этажа. Под прудом находилось закрытое пространство, которое проверяли доверенные люди и куда сегодня отнесли груз. Ворота имели устройство, требовавшее вмешательства перед проездом телеги. Ни одна из этих вещей сама по себе не открывала Джеку дорогу внутрь. Вместе они начинали показывать, где дорогу искать.

И всё же самым ценным открытием второго дня оказался не пруд, не ящики и даже не распорядок Рота. Джек понял, что пока не видел ни одного человека, проверявшего пространство выше второго этажа.
Крыша Хай-Эша была сложной, с крутыми скатами, трубами и несколькими переломами, слишком неудобная для обычного слуги и достаточно высокая, чтобы человек внизу считал её естественной границей. Вчера Джек смотрел на неё как на часть силуэта дома. Сегодня, зная, куда ходят люди, начал видеть то, куда они не ходят. Ни один ночной маршрут не выводил охранника наверх. Ни одно окно не показывало света непосредственно под частью западного ската. Рот строил убежища и наверняка понимал опасность крыши лучше большинства людей, а потому отсутствие видимой охраны ещё ничего не значило. Там могли быть запертые люки, хрупкие участки, железо под черепицей, звонки, ловушки или просто такая конструкция, на которой чужой человек неизбежно выдаст себя шумом. Но крыша впервые стала не просто верхом дома, а вопросом.
Джек лежал в темноте, чувствуя под ладонью холодную землю, и рассматривал линию западного ската. Взгляд постепенно нашёл трубу, затем водосток, каменный выступ, место, где одна кровля сходилась с другой, узкую тень под карнизом. Тело уже само примеряло расстояния, хотя он не позволял себе превращать примерку в решение. Ловец снов мог подняться туда. Джек Стоун почти наверняка сумел бы найти путь. Но человек, которого Ю наняла за тысячу пятьсот фунтов, должен был сначала выяснить, почему Маттиас Рот оставил этот путь выглядеть возможным.
И только после этого решать, существовал ли он вообще.

28 июля 1559 г.

К концу второй ночи крыша перестала занимать Джека. Он ещё некоторое время следил за западным скатом, но чем дольше смотрел, тем меньше ему нравилась сама постановка вопроса. Рот строил убежища для людей, которые боялись воров, убийц и собственных наследников. Такой человек мог не выставлять часового на черепицу, но забыть о крыше не мог. Проверять её всё равно придётся, только позднее, когда Джек будет знать дом лучше и сможет позволить себе подобраться ближе. Пока же полезнее было смотреть туда, куда никто не собирался проникать. Хорошая защита обычно рождалась вокруг представления хозяина о нападении. Рот ждал человека у окна, у двери, возле стены, возможно, под землёй. Значит, слабость следовало искать не там, где дом сопротивлялся чужому, а там, где сам был вынужден открываться для своих.
Утро начало понемногу разбирать ночной порядок. В западной части ещё продолжался обход, но на кухне уже затеплился свет, из трубы потянулся дым, хозяйственный двор наполнился первыми звуками, и Джек наблюдал, как две жизни Хай-Эша на короткое время накладываются друг на друга. Именно этот промежуток он вчера видел хуже всего. Ночная стража ещё не исчезла, дневная прислуга уже проснулась, двери начинали открываться, но хозяин пока не вышел совершить свой утренний осмотр. Пожилой слуга прошёл к конюшне. Женщина вынесла золу. Из боковой двери появился парень с двумя пустыми вёдрами, направился не к пруду, а за угол хозяйственного крыла и вскоре вернулся с водой. Джек проводил его взглядом, дождался следующего выхода и обнаружил, что второй человек пошёл туда же. Вчера с прежней точки этот участок скрывала пристройка. Сегодня между ветвями оставался узкий просвет, и, немного сместив голову, Джек увидел часть задней стены, каменный желоб и низкую дверь, почти целиком утопленную в тени навеса.

За следующие полчаса через неё прошли четверо. Не люди Рота. Слуги. Дверь использовали для воды, золы, помоев и дров, и в этом уже заключалось отличие от всех входов, которые Джек наблюдал прежде. У главных ворот человек останавливался у столба. Боковой вход соединялся с промежуточным помещением и находился на виду у двора. Западная часть принадлежала охране. Под прудом существовало что-то, куда допускали лишь доверенных людей. Эта же дверь была настолько обыкновенной, что никто не относился к ней как ко входу в защищённый дом. Её открывали локтем, когда руки были заняты. Одна женщина придержала створку ногой для идущего следом мальчишки. Пожилой слуга вышел с корзиной щепы, вернулся через несколько минут и толкнул дверь плечом, даже не опуская корзины. Никакого отдельного человека возле неё не было. Никто не проверял снаружи землю, не осматривал навес, не ждал, пока створка снова будет заперта.
Джек смотрел на дверь долго, не позволяя простоте сделать её привлекательнее, чем она заслуживала. Замок там был. При каждом закрытии створка вела себя одинаково, и однажды женщина дёрнула её обратно, убедившись, что она села как следует. Значит, не распахнутая кухонная калитка, через которую можно войти с улыбкой. Но замок и охрана были разными вещами. Рот мог поставить туда превосходный механизм, мог велеть запирать дверь на ночь, мог укрепить её железом изнутри. Ничто из этого не меняло главного: несколько раз в сутки эту защиту отдавали в руки людям, которым требовалось выносить помои и таскать воду. Рот мог переделать стены, устроить скрытые лестницы и заставить шестерых вооружённых мужчин ходить по кругу, но он не мог отменить того, что дом ел, горел, пачкался и производил мусор.
Следующий час превратил наблюдение в уверенность. Один из ночных людей Рота появился возле хозяйственного крыла уже после смены, поговорил со слугой и прошёл мимо низкой двери, даже не взглянув на неё. Потом через неё вынесли корзину. Чуть позже принесли воду. Никто из вооружённых людей не сопровождал слуг и не принимал их на внутренней стороне. Через просвет при очередном открытии Джек увидел достаточно, чтобы понять, куда ведёт вход: за порогом начинался узкий служебный проход, уходивший вдоль задней стены хозяйственной части. Не западное крыло. Не тайник. Не комната Рота. Хуже и потому полезнее – кишки дома, где люди ходят потому, что им нужно работать.

Особенно долго Джек следил за одной молодой служанкой. Не за самой девушкой, а за дверью после неё. Она вышла с ведром, оставив створку прикрытой, но не захлопнув её до конца, вернулась, толкнула коленом и прошла внутрь. Никакого звона, никакого человека, прибежавшего проверить вход, никакой перемены в окнах. Через четверть часа старик сделал почти то же самое. В третий раз створка осталась неплотно закрытой из-за щепки возле порога, и прошло несколько минут, прежде чем следующий слуга пнул её на ходу и замок наконец принял дверь.
Джек невольно провёл языком по внутренней стороне щеки, глядя на тёмный прямоугольник под навесом. Два дня он изучал Хай-Эш как творение Маттиаса Рота и едва не совершил обычную ошибку мастера, столкнувшегося с другим мастером: искал место, где один ум победит другой. Но в домах живут не только замыслы их создателей. В них живут люди. Они носят вёдра, держат дверь бедром, когда заняты руки, устают, спешат к завтраку и не думают о том, что где-то в лесу лежит человек, для которого лишние три удара сердца между открытием и закрытием створки могут стоить больше хорошего замка.
Ловушки здесь не было. Джек ещё не касался двери, но в ловушке не нуждался, чтобы объяснить увиденное, и не собирался придумывать её из уважения к Роту. Слабость была настоящей именно потому, что оставалась необходимой. Хозяин мог завтра сменить караул, переставить людей, закрыть одно окно и открыть другое. Но если запереть эту дверь намертво, воду и дрова придётся носить другим путём, помои тоже, и весь хозяйственный порядок дома изменится. Рот защитил Хай-Эш от проникновения. Слуги каждый день понемногу отменяли эту защиту ради возможности в нём жить.

Входить сегодня Джек всё равно не собирался. Он уже представлял, как можно проверить служебный проход ближе, в какое время возле него меньше всего людей и откуда наблюдать за внутренним движением, но вместе с этими мыслями пришла неприятная лёгкость, с которой разум начал предлагать следующий шаг, не закончив предыдущего. Ночь без сна, два часа в перелеске, ещё день наблюдения и вторая ночь сделали своё. Он по-прежнему видел хорошо, считал верно и не чувствовал себя одуревшим от усталости, что как раз ничего не доказывало. Недосып редко имел любезность сообщить человеку, в какой именно миг тот стал глупее. Сначала решение просто кажется чуть очевиднее, риск чуть меньше, память чуть надёжнее, а потом выясняется, что ты вошёл в чужой дом потому, что не заметил второго человека за дверью.
Такого удовольствия Роту Джек доставлять не намеревался.
Он дождался, пока утро окончательно войдёт в силу, и оставил Хай-Эш тем же способом, каким покидал вчерашнее укрытие: не сразу после важного наблюдения, не по кратчайшей дороге и не там, где его появление можно было связать с поместьем. Джек ушёл дальше в лес, туда, где земля поднималась и между старыми деревьями становилось достаточно глухо, чтобы крестьянину не было причины срезать дорогу. Место для сна он выбирал почти так же придирчиво, как место для наблюдения, только искал теперь не хороший обзор, а отсутствие человеческого интереса.

Подходящий дуб нашёлся на склоне среди буков. Старый, толстый, с первой развилкой достаточно высоко, чтобы человек на земле не заметил лежащего наверху, если специально не задерёт голову. Джек обошёл дерево, посмотрел на землю вокруг, на ветви соседей, на муравьёв у корней и только потом полез. Подъём после двух суток почти непрерывной работы оказался менее изящным, чем хотелось бы его профессиональной гордости. Левое плечо тянуло, избитый бок возражал против высоких движений, поэтому Джек не стал доказывать дереву своё превосходство и поднялся спокойно, пользуясь ногами больше рук. Выше нашлась широкая развилка между двумя мощными сучьями, скрытая листвой и достаточно пологая, чтобы не провести весь сон в борьбе с падением.
Он устроился в ней основательно. Фал обвёл вокруг ствола и себя так, чтобы тот удержал его, если во сне тело решит забыть о высоте, но не стеснял дыхание. Сумку пристроил под голову, оружие осталось там, где пальцы найдут его без поисков. Сквозь листья виднелось небо, уже светлое, чистое, совершенно равнодушное к Маттиасу Роту, его книге, полутора тысячам фунтов и профессиональному самолюбию Ловца снов. Где-то внизу возилась птица. Ветер едва шевелил верхние ветви, и дуб отвечал на него медленным движением, знакомым Джеку с детства настолько хорошо, что каменная комната порой казалась ему менее надёжным местом для сна.
Слабое место Хай-Эша он нашёл. Не вошёл, не проверил замок, не заглянул в проход и не попытался превратить хорошее наблюдение в немедленную победу. Всё это мог сделать человек, который выспался.
Джек прикрыл глаза, позволив весу наконец уйти в дерево. Самой большой ошибкой перед делом было не выбрать плохую отмычку, недооценить стену или неверно сосчитать шаги часового. Всё это ещё можно исправить. Хуже было принести к чужой двери усталую голову и продолжать верить ей только потому, что она твоя. Хай-Эш никуда не денется. А когда Джек проснётся, у дома появится вор.

Джек проснулся оттого, что ветер переменился. Пока он спал, дуб успел привыкнуть к другому напору, и ветви над головой шумели уже не так, как прежде, чуть суше и реже, а сквозь листву падал косой вечерний свет. Он не двигался, пока слух собирал лес вокруг дерева: птица копошилась внизу среди прошлогодних листьев, далеко простучали колёса, потом снова остались ветер и едва слышное поскрипывание сучьев. Сон вышел хорошим. Не долгим, зато глубоким настолько, чтобы исчезла вязкость, накопившаяся после двух суток наблюдения. Правый бок ещё ныл после людей мадам Ю, левое плечо отзывалось при неосторожном движении, однако боль снова занимала своё место в теле, а не в голове. Джек посмотрел сквозь ветви на светлеющее между ними небо и вспомнил старую песенку так внезапно, словно кто-то устроился на соседнем суку и тихонько затянул её ему в ухо.

В деревне парень был рожден,
Но день, когда родился он,
В календари не занесен
Кому был нужен Робин?

Последняя строка задержалась дольше остальных. Не потому, что была особенно печальной. Песня вообще не жалела своего героя, и Джек за это её любил. Она сообщала о бедности, холоде и никому не нужном рождении с той насмешливой лёгкостью, с какой люди, пережившие достаточно скверных зим, перестают делать из каждой отдельной зимы трагедию. Кому был нужен Джек Стоун в тот январь, он не знал и никогда особенно не стремился выяснить. Матери, вероятно. Отцу – несомненно, хотя позднее корона и церковь совместными усилиями объяснили, насколько мало значит отцовская любовь против правильно составленного обвинения. В календарях его рождения тоже никто не отмечал. Не звонили колокола, не писали хронисты, не считали знамения. Где-то в Лондоне у каменщика появился сын, а январский ветер продолжал дуть в щели так, словно событие не заслуживало даже перемены погоды.
Джек улыбнулся и принялся освобождаться от фала, которым пристегнул себя к дубу на время сна. Пожалуй, гадалка из песни получила бы от маленького Стоуна куда больше удовольствия, чем от Робина. Разжав младенческий кулак, она могла бы обнаружить там отмычку, чужой кошелёк и крайне сомнительные жизненные перспективы, а затем потребовать доплату за дурные вести. Мысль развеселила его достаточно, чтобы следующая строфа всплыла почти целиком, вместе со знакомым напевом:

Разжав младенческий кулак,
Гадалка говорила так:
– Мальчишка будет не дурак.
Пускай зовется Робин!

С первой частью предсказания Джек был готов согласиться. Относительно второй возникали возражения, но менять имя в двадцать семь лет ради соблюдения песни казалось чрезмерной уступкой искусству. Он осторожно размял пальцы, затем плечо, проверил, насколько свободно поворачивается корпус, и только после этого занялся снаряжением. Сон вернул телу точность, но не исцелил его. Правый бок не позволял забыть о себе при глубоком вдохе, под одеждой наливались синевой подарки людей Ю, левое плечо ещё требовало уважения, которого Джек оказывал ему меньше, чем следовало. Скрытый клинок на запястье выходил свободно. Обе даги сидели надёжно. Отмычки не звенели. Костяной футляр с иглами не раскрылся. Фал лёг на место, вес на его конце был закреплён, ремни не цеплялись за одежду. Серебряный крест остался в Блэкфрайарс вместе с принцем Тайбернским. Браслет Скай остался с Джеком. На нём пальцы задержались лишь потому, что рядом пришлось поправить наруч, и песня неожиданно продолжила шутку:

Он будет весел и остер,
И наших дочек и сестер
Полюбит с самых ранних пор
Неугомонный Робин.

Здесь сходство становилось оскорбительно точным. Джек посмотрел на браслет и беззвучно усмехнулся. О некоторых годах собственной жизни он предпочёл бы не давать показаний под присягой, особенно в присутствии жены. Песня, однако, предусмотрительно ничего не говорила о том, что однажды неугомонный Робин встретит женщину, после которой множественное число потеряет значительную часть прежней привлекательности. В этом месте старые слова переставали совпадать с ним, и Джеку это нравилось. Когда-то возвращение означало для него комнату, где спрятано оружие, чердак, который никто не проверяет, убежище в Тауэре с Гарри, достаточно надёжное, чтобы переждать опасность. Теперь где-то далеко от этого леса существовала Скай, которая могла спросить, ел ли он, посмотреть на плечо и по выражению его лица понять, что ответ на первый вопрос следует проверить, а второй он намерен избежать. Не самая романтическая разновидность домашнего счастья, зато удивительно убедительная.
Он спустился с дуба без спешки, позволяя ногам принимать большую часть веса. Последние несколько футов прошёл по стволу и нижним ветвям, затем мягко оказался на земле и присел, слушая лес. Ничего не изменилось. Ветер, птицы, далёкая дорога. Хай-Эш находился достаточно далеко, чтобы отсюда ещё можно было быть просто человеком среди деревьев. Через некоторое время это преимущество исчезнет. Песня пошла с ним.
Не вся, не подряд. Она возвращалась отдельными строками, иногда словами, иногда одним ритмом, совпадавшим с шагом. Джек двигался к поместью не кратчайшим путём, дважды менял направление, пересёк дорогу там, где твёрдая земля плохо принимала след, и некоторое время шёл вдоль ручья, прежде чем снова повернуть к владениям Рота. Лес постепенно темнел. В просветах между деревьями вечер ещё держался, под ветвями уже собиралась ночь, и знакомый припев прекрасно подходил к тому, как тело снова находило рабочий лад.

Был он резвый паренек,
Резвый Робин, шустрый Робин,
Беспокойный паренек –
Резвый, шустрый Робин!

Джек едва не фыркнул. Резвый паренёк направлялся вскрывать дом немецкого мастера укреплений, чтобы выкрасть страницу из книги, оставить саму книгу на месте, дождаться, пока хозяин убедится, что с нею всё в порядке, и лишь после этого убить хозяина. Гадалка определённо недоговаривала. К Хай-Эшу он вышел с той стороны, откуда прежде почти не наблюдал, и не стал приближаться, пока не увидел достаточно, чтобы сравнить сегодняшний вечер с двумя предыдущими. Дом жил знакомо. Дым над хозяйственной трубой истончался. В восточных окнах ещё двигались слуги. Человек у ворот совершил свой обход и задержался возле столба. В западной части один раз показался кто-то из людей Рота. Никакой новой собаки, никаких дополнительных огней, незнакомых лошадей или людей, никакого изменения порядка, которое могло бы означать тревогу. Самое важное Джек нашёл возле низкой служебной двери: ею продолжали пользоваться так же небрежно, как утром. Женщина вышла с тазом, вернулась. Потом появился старик с дровами. Позже мальчишка вынес что-то к хозяйственной постройке и на обратном пути толкнул створку плечом.

Джек наблюдал за ним из темноты и чувствовал, как песня постепенно уходит из головы. Не оборвалась, не сменилась торжественной тишиной, просто стала ненужной. Работа забирала внимание себе, и места для слов оставалось всё меньше. Он дождался перехода между дневным и ночным порядком. За два дня этот промежуток успел приобрести очертания. Прислуга уже заканчивала дела во дворе, но люди Рота ещё не начали полностью контролировать западную часть. Кухня продолжала жить, поэтому шум внутри работал на чужака лучше полной тишины: посуда, шаги, голоса, хлопок дерева, передвигаемая скамья. Человеческий дом сам производил достаточно звуков, чтобы проглотить ещё несколько, если они не отличались от остальных.
До стены Джек добрался не одним броском. Сначала оказался за садовой оградой, оттуда перешёл к деревьям, дождался человека во дворе и позволил ему уйти, прежде чем пересечь следующий открытый участок. Последние несколько ярдов прошёл вдоль самой постройки, где вечерняя тень уже слилась с тенью навеса. Низкая дверь находилась впереди, и вблизи выглядела ещё менее примечательной, чем из укрытия. Толстая створка. Хорошие петли. Достойный замок. Никакого второго смысла, который Рот спрятал бы специально для умного вора.

Джек присел возле него. Пальцы выбрали инструменты. Металл ответил сопротивлением, и весь огромный Хай-Эш на некоторое время сократился до того, что происходило внутри небольшого железного механизма. Джек не торопился. Замок оказался хорош, даже очень хорош для двери, через которую таскали золу и помои, но хорошее не означало непонятное. Первый отклик пришёл под пальцами, за ним второй. Пришлось изменить угол, отступить чуть назад, снова дать давление. Работа требовала не силы, а разговора, и Джек всегда считал замки более честными собеседниками, чем людей. Они не притворялись. Если что-то не двигалось, значит, ты делал не то.
Где-то в глубине памяти Робин ещё успел назваться резвым и шустрым. Джек чуть повернул инструмент. Замок уступил. Он удержал створку, прислушался и открыл её ровно настолько, чтобы увидеть служебный проход. Полутьма, каменный пол, белёная стена, корзины, крюки, лестница вниз. Из глубины тянуло кухней, золой, мясом, луком и тёплым хлебом. Слышались женские голоса. Кто-то засмеялся. Брякнула посуда. Потом мужчина сказал что-то недовольное, и ему ответили сразу двое.
Джек скользнул внутрь, придерживая язычок замка, пока дверь не вернулась на место без щелчка. Песня исчезла окончательно. Робин мог оставаться снаружи. В Хай-Эш вошёл Ловец снов.

На втором что-то остановило движение. Джек замер пальцами, а не всем телом. Ловушка здесь была возможна, но сопротивление ощущалось не как отдельный механизм. Скорее второй ряд. Рот заставил одного ключа делать две работы. Умно. Человек, научившийся вскрывать обычный замок, мог решить, что уже победил, дёрнуть панель и либо ничего не получить, либо поднять шум. Джек сменил инструмент, нащупал глубже ещё один элемент и едва заметно улыбнулся.
– Маттиас, – прошептал он так тихо, что голос остался между ним и замком. – Мы с тобой поладим.
Второй оборот дался через несколько вдохов. Панель чуть отошла. За ней не было комнаты. Узкий каменный проход шёл внутри толщи старой части дома и через несколько шагов раздваивался. Воздух здесь был прохладнее. Слева пахло воском и сухим деревом, справа – железом, маслом и чем-то ещё, что Джек узнал не сразу. Потом вспомнил длинные ящики, которые люди Рота носили к пруду. Тот же запах смазанного металла. Он закрыл панель за собой, но не запер её. Оставлять открытой было нельзя, запирать себя в неизвестном ходе – ещё глупее. Створка села на место и удерживалась без щелчка. Если кто-то подойдёт снаружи, Джек услышит ключ прежде, чем дверь откроется. Если подойдут отсюда, придётся решать быстрее.
Проход оказался достаточно широк, чтобы идти прямо, но плечами стены почти чувствовались. Слева через несколько шагов начиналась лестница вверх. Справа коридор сперва опускался, затем исчезал за поворотом. Джек соотнёс направление с тем, что два дня видел снаружи. Вправо – запад и ниже к пруду. Вверх – западная часть дома. Если расчёт верен, где-то над ним находились те самые окна, в которых Рот появлялся ночью, а ниже лежал путь к помещению, куда относили ящики. Он выбрал лестницу. Не потому, что книга непременно находилась наверху. Скорее наоборот. Подземное помещение слишком настойчиво просилось на роль тайника, а удобные ответы Джек предпочитал проверять последними. К тому же условие Ю делало простое обнаружение книги лишь началом. Украсть страницу было недостаточно. Рот должен был после этого сам открыть книгу, взять её в руки и убрать обратно, ничего не заметив. Значит, важнее самого тайника был распорядок хозяина. Где он читает книгу. Когда достаёт. Кто имеет право находиться рядом. Как часто проверяет. Носит ли с собой ключ. Если Джек найдёт книгу и выдерет страницу, не зная ответа на эти вопросы, он превратит сложную работу в азартную игру, а за азартные игры ему платили значительно меньше полутора тысяч фунтов.

Лестница вывела к ещё одной панели. Здесь замка не было. Маленькая щель позволяла видеть комнату. Джек узнал её. Накануне он наблюдал это окно из северного укрытия. Рот появлялся здесь во время ночного обхода и каждый раз задерживался дольше, чем требовалось, чтобы пройти из одной части дома в другую. Издалека Джек видел только свет и человеческую фигуру. Сейчас перед ним лежала причина задержки. Комната была невелика и почти пуста. Стол. Два стула. Высокий шкаф с чертёжными ящиками. На стене карта, не Англии, а какой-то германской земли. Железный подсвечник. Никакой кровати, одежды или вещей, указывающих на жилое помещение. Это было место работы. На столе лежали циркуль, линейка, несколько листов и раскрытая небольшая книга, слишком тонкая для реестра Ю.
Большой книги не было. Зато в стене за столом находилось нечто гораздо полезнее. Следы. Панель там была чище остальных на высоте человеческой груди. Не настолько, чтобы броситься в глаза, но дерево вокруг постепенно темнело от времени, а узкая вертикальная полоса сохраняла иной блеск. К ней прикасались. Регулярно. Рот, который строил тайники другим людям и продавал секреты собственных построек, устроил тайник в комнате, куда сам приходил каждую ночь. Предсказуемость была почти трогательной. Джек уже собирался искать способ попасть внутрь комнаты, когда за дверью с противоположной стороны послышались шаги.

Тяжёлые. Медленные. Не походка слуги и не ровный ход человека, которого он пропустил внизу. Этот человек слегка волочил правую ногу, и между третьим и четвёртым шагом каждый раз возникала короткая разница в ритме. Джек видел такую походку дважды издалека. Маттиас Рот вошёл в комнату, закрыл дверь за собой и задержался возле неё, прислушиваясь к дому, а Джек впервые увидел его не через двор, стекло и вечернюю дымку, а с нескольких шагов, сквозь узкую щель потайного хода. Портрет Ю не льстил и не клеветал: тяжёлое широкое лицо, нос, когда-то сломанный и сросшийся чуть набок, короткая борода, левое веко ниже правого, возраст уже заметный, но не размягчивший человека. Рот двигался скупо, берёг правую ногу и словно заранее знал цену каждому лишнему шагу. Дверь он проверил рукой, окно – дважды, сначала запор, потом раму, и Джек узнал тот самый вечерний ритуал, который два дня видел снаружи, не понимая, почему хозяин задерживается у окна дольше, чем требуется человеку, желающему лишь убедиться, что ставни закрыты. Маттиас не принимал на веру работу своих людей. Он желал собственными пальцами удостовериться, что дерево, железо и засов находятся там, где должны находиться. В другой обстановке Джек, пожалуй, нашёл бы в нём родственную душу. Оба слишком долго жили благодаря привычке проверять чужие уверения, только один строил убежища, а другой зарабатывал тем, что входил в них без приглашения.

Рот сел за стол, просмотрел лежавшую там небольшую книжицу, внёс несколько строк, посыпал свежие чернила песком и убрал её в ящик. Джек следил не столько за тем, что тот делал, сколько за порядком движений, потому что именно порядок выдавал привычку. Стол, окно, дверь, бумаги – всё имело своё место, и Маттиас касался вещей без поисков, не оглядываясь, не вспоминая, куда положил нужное. Человек, способный среди ночи протянуть руку в темноте и найти предмет там, где оставил его утром, был худшим возможным хозяином для вора, которому требовалось вынуть из книги лист и заставить хозяина поверить, будто листа там никогда не существовало. Джек уже начинал прикидывать, сколько времени придётся провести в этом доме, прежде чем он поймёт привычки Рота достаточно хорошо, когда тот встал, подошёл к стене и поднял висевшую за столом карту Германии.
Под картой оказалась голая деревянная панель. Маттиас нажал большим пальцем возле самого края, где сучок и тёмная прожилка прекрасно скрывали небольшое углубление, затем положил ладонь на ту полосу дерева, блеск которой Джек успел заметить из тайного хода. Панель бесшумно подалась внутрь и отошла в сторону. В верхнем отделении лежали свёрнутые бумаги и перевязанные письма, в нижнем стоял небольшой железный ларец, а между ними, плотно прижатая корешком к стенке, помещалась книга, ради которой Ю готова была заплатить сумму, способную обеспечить весьма приличную жизнь человеку, не имеющему пагубной склонности лазить по чужим домам. Толстая, тяжёлая, в потёртой тёмной коже, с двумя потемневшими латунными застёжками, она не нуждалась ни в названии, ни в гербе. Пятнадцать лет чужих убежищ, тайных лестниц, замков, хранилищ, слабых мест и имён лежали перед Джеком в нескольких шагах, и на краткий миг ему захотелось рассмеяться от наглости удачи. Он пришёл сюда впервые, ещё толком не знал внутреннего устройства западного крыла, а Маттиас Рот собственными руками показывал ему и тайник, и способ его открыть. Подобная щедрость судьбы обычно означала, что счёт она предъявит позднее, поэтому Джек только запомнил место нажима, положение панели, порядок вещей и то, как Рот вынул книгу обеими руками, не зацепив соседних бумаг.

Маттиас положил том на стол, закрыл тайник и лишь тогда расстегнул застёжки. В этом тоже была привычка: открытая книга и открытое хранилище одновременно ему не нравились. Джек смотрел через щель, не меняя положения, хотя правый бок начинал ныть от долгой неподвижности, и постепенно понимал, почему Ю назначила такую цену не за убийство, а за один лист. Книга росла вместе с хозяином. В ней были бумажные и пергаментные страницы, вклейки, сложенные планы, узкие дополнительные полосы, поздние исправления. Рот возвращался к старым работам и дополнял их вместо того, чтобы вести аккуратную летопись по годам. Просто вырезать страницу и сомкнуть оставшиеся листы не получится. Человек, знающий собственный том на ощупь, заметит перемену в толщине, в положении соседних страниц, возможно, даже в том, как книга ложится под ладонь. Джек пытался разглядеть переплёт и способ крепления вклеек, когда взгляд зацепился за крошечную чернильную метку на обрезе примерно в последней трети книги.
Знак Ю. Он был настолько мал, что без знания его формы глаз прошёл бы мимо, приняв за случайную царапину. Рот не прошёл. Его большой палец скользнул вдоль обреза, остановился почти там же, куда смотрел Джек, и книга раскрылась на нужном месте. На несколько ударов сердца всё остальное в комнате потеряло значение. Ю показала Джеку знак, но не могла подарить знание, где среди сотен листов его искать, а Маттиас избавил его и от этого труда. Более того, нужная страница оказалась не частью сшитой тетради. Большой план был сложен вдвое и ещё раз, его узкий край приклеили к бумажной полосе, введённой между соседними страницами. Поздняя вклейка. Её можно было снять, не распуская переплёт, если растворить или осторожно отделить клей, но после этого останется полоса, а вместе с нею вопрос, на который Рот немедленно захочет получить ответ. Следовало убрать сам лист, след его крепления и при этом не повредить соседние страницы, не изменить их положение и не заставить книгу открываться иначе. Джек ощутил почти профессиональную благодарность к Ю: по крайней мере, она не пыталась убедить его, будто тысяча триста пятьдесят фунтов сверх цены человеческой жизни платятся за приятную прогулку по Эссексу.

Рот развернул план на столе и достал из кармана небольшой листок. Он сверял записи, измерял что-то циркулем, переносил расстояния с одного участка чертежа на другой, возвращался к строкам и снова смотрел на план. Джек наблюдал за его руками и чувствовал, как первоначальная радость от находки постепенно меняется. Нужная Ю страница не лежала мёртвым грузом среди пятнадцати лет старых работ. Рот пользовался ею сейчас. Он знал, где она находится, нашёл метку без поисков, помнил сложение листа и разглаживал сгибы ногтем так, как человек поправляет давно знакомую вещь. Исчезновение такой страницы нельзя спрятать одной аккуратностью. Если Маттиас завтра снова откроет книгу на этом месте, он должен увидеть не дыру и не след ловкой руки, а именно то, что ожидает увидеть. Мысль начала складываться не в готовое решение, а в направление: возможно, Ю ошибалась, говоря о необходимости сделать так, будто листа никогда не существовало. Роту вовсе не обязательно было поверить в отсутствие страницы с самого начала. Достаточно, чтобы в тот единственный раз, когда после кражи он возьмёт книгу и проверит её, сама книга сказала ему то, что Джеку нужно. Обмануть следовало не переплёт. Обмануть следовало человека, который слишком хорошо ему доверял.
Маттиас тем временем закончил сверку, сложил план точно по старым сгибам, провёл ногтем по краю и несколько времени держал ладонь на закрытом листе, глядя на принесённую записку. Затем перелистнул несколько страниц вперёд, вернулся назад, ещё раз взглянул на нужный разворот и закрыл том. Джек запомнил, как легли края, какой застёжкой Рот занялся первой, какой рукой поднял книгу и как поставил её обратно в тайник – корешком наружу, плотно к левой стенке. После книги Маттиас проверил бумаги наверху, коснулся железного ларца внизу, закрыл панель и опустил карту. Этого уже хватило бы на целую ночь удачи, и Джек ожидал, что хозяин уйдёт, но у двери Рот остановился, постоял, вслушиваясь в тишину собственного дома, а затем развернулся и вернулся к карте.

Второе открытие тайника оказалось полезнее первого. Рот не полез к письмам и не проверил ларец. Он вынул только книгу, не раскрывая её, провёл пальцем по застёжкам и нижнему краю переплёта, словно убеждаясь в знакомом положении кожи и металла, после чего поставил том обратно, ещё раз прижал к левой стенке и закрыл хранилище. Джек смотрел на это и понимал, что получил не просто редкую удачу, а почти полный ответ на одну из главных частей задания. Рот проверял книгу перед уходом. Не каждую страницу – само присутствие тома, его положение, застёжки, возможно, толщину и то, как он стоит в нише. Значит, после кражи нельзя было оставить книгу ждать неизвестного будущего. Следовало устроить всё так, чтобы Маттиас сам взял её, открыл, поработал с ней или хотя бы проверил нужное место, затем собственными руками вернул в тайник. Только после этого условие Ю будет выполнено, а Джек получит право перейти ко второй половине работы.
Шаги Рота с лёгким волочением правой ноги ушли по коридору, ключ повернулся в двери, и комната опустела. Джек остался в тесноте потайного хода, чувствуя боль под рёбрами и холод камня возле плеча, но неудобство почти не занимало его. За одной стеной находился человек, которого предстояло убить. За другой лежала книга, которую нельзя было украсть. Внутри неё находился лист, который нельзя было просто вырезать. И за какие-то несколько минут Маттиас Рот, не подозревая о присутствии чужого глаза, показал ему тайник, способ его открытия, книгу, нужную страницу, способ крепления этой страницы и собственный порядок проверки. Так не бывало почти никогда. Удача обычно позволяла увидеть одну дверь, а остальные предлагала открыть самому.
Старая песенка вернулась без приглашения, словно всё это время терпеливо сидела где-то в памяти и ждала возможности снова посмеяться над ним.

Немало ждет его обид,
Но сердцем все он победит.
Парнишка будет знаменит,
Семью прославит Робин.

Джек прикрыл глаза, чувствуя, как улыбка всё-таки появляется на губах. После отца, Ньюгейта, Тайберна, Шотландии, брака, принцев и китайских княжон, распоряжающихся его рёбрами с помощью шести крепких мужчин, обещание гадалки о грядущих обидах выглядело несколько запоздалым. Особенно подозрительно звучало про семью. Если Скай когда-нибудь узнает, что её муж, ещё не успев окончательно залечить плечо, висел под потолком, ночевал на дубе, забрался в укреплённый дом и теперь собирается обмануть немецкого мастера тайников в его собственной рабочей комнате, прославление семьи Стоун может принять форму, которую сочинитель песни явно не предусмотрел.
– Не сглазь, Робин, – едва слышно сказал Джек, снова открывая глаза.
Перед ним за стеной лежала книга, и торопиться к ней он не собирался. Рот подарил ему слишком много за один вечер, чтобы портить подарок жадностью. Сначала следовало понять, когда хозяин вернётся к нужной странице, что именно заставляет его обращаться к ней и сколько времени книга остаётся без присмотра. Потом найти способ вынуть лист так, чтобы Маттиас собственными руками подтвердил удачу обмана. А смерть могла подождать. За неё Ю платила всего сто пятьдесят фунтов. Самая дорогая часть работы ещё даже не началась.

Два часа в чужой стене оказались испытанием совсем иного рода, чем замки, караулы и вооружённые немцы. Первые четверть часа Джек ещё прислушивался к каждому движению дома, отделяя привычные звуки от тех, которых прежде не слышал. Потом Хай-Эш улёгся в собственный порядок. Где-то далеко закрыли дверь, по лестнице прошли двое, один из людей Рота пересёк скрытый ход и исчез внизу, к пруду, после чего надолго стало тихо. Никакой причины тратить силы на бодрствование не осталось, и Джек устроился в тесноте настолько удобно, насколько это вообще было возможно для человека его роста. Спиной к камню, ноги вытянуты вдоль стены, капюшон под затылок, фал под бок там, где ремень не давил на подаренные Ю синяки. Положение вышло достаточно скверным, чтобы Скай выразила своё мнение одним взглядом, и достаточно хорошим, чтобы Джек решил, что на ближайший час оно сойдёт за постель.

Перед тем как закрыть глаза, он с особенным удовлетворением вспомнил, что ещё в лесу предусмотрительно позаботился о самых прозаических потребностях тела. Мало славы в том, чтобы проникнуть в неприступный дом, переждать шестерых вооружённых людей, найти тайник великого мастера и погибнуть потому, что через три часа тебе отчаянно понадобилось отлить. Опыт учил, что человеческая плоть относится к великим замыслам без должного почтения. Ей хотелось есть, пить, спать, чесаться, мочиться и время от времени напоминать хозяину о вчерашних побоях. Поэтому перед Хай-Эшем Джек сделал всё, что мог, чтобы на несколько часов перестать быть человеком в наиболее неудобных проявлениях этого звания. Особенно он был доволен купанием. Ручей оказался ледяным даже для летнего вечера, зато смыл дорожную пыль и пот, после чего Джек растёр кожу несколькими каплями зелья, за которое когда-то заплатил сумму, способную вызвать у честного человека сердечный припадок, а у вора – уважение. Зелье почти не пахло само, зато удивительным образом гасило запах тела, кожи и пота, не пытаясь прикрыть их лавандой, розой или иной душистой глупостью. Первые годы Джек считал цену безумием. Потом однажды пролежал полночи в чулане рядом с собакой, которая дважды просовывала морду в щель двери и оба раза уходила ни с чем, после чего перестал торговаться. Сегодня собак в Хай-Эше он так и не обнаружил, но человек тоже обладал носом, особенно когда незнакомый запах появлялся там, где его вчера не было. В тесном каменном ходе предусмотрительность ценилась выше храбрости.

Сон пришёл быстро и оказался неглубоким, каким всегда бывал на работе. Джек не провалился в него целиком, а словно оставил часть себя возле двери следить за домом. Шаги могли пройти далеко и не разбудить его, но близкий скрип дерева сразу возвращал слух. Один раз он открыл глаза, когда кто-то прошёл по скрытому коридору внизу, определил по направлению, что человек удаляется, и снова уснул прежде, чем шаги стихли. В другой раз его разбудило собственное ребро, которому не понравилось положение тела. Джек повернулся на несколько дюймов, нашёл место получше и подумал, что мадам Ю удалось редкое: присутствовать с ним на деле, оставаясь в Лондоне. Каждый вдох передавал от неё сердечный привет. Где-то между сном и бодрствованием в голове вместо Робина завелась другая песня – воровская, нахальная и настолько не подходящая к необходимости лежать тихо, что именно поэтому пришлась к месту.

Налётчики устали от налётов,
Всю ночь работать кому охота?!

Джек беззвучно усмехнулся, не открывая глаз. Вот с этим трудно было спорить. Налётчик, судя по песне, хотя бы имел право устать. Ловцу снов полагалось за полторы тысячи фунтов проявлять несколько больше усердия, однако тело придерживалось мнения налётчиков и с удовольствием воспользовалось перемирием. Следом память услужливо предложила ещё:

Надоело нам на дело
Свои пёрышки таскать.
Мамы, папы, прячьте девок –
Мы идём любовь искать.

Эта часть уже вызывала профессиональные возражения. Оставлять пёрышки дома Джек не собирался ни ради любви, ни ради чего-либо ещё, а относительно девок песня опоздала примерно на одну женитьбу. Скай, вероятно, оценила бы предложение отправить мужа искать любовь после полуночи, особенно если предварительно ей объяснить, почему у мужа свежие синяки на рёбрах, чужой дом в Эссексе под сапогами и две даги при себе. Впрочем, если быть справедливым к песне, домой он действительно собирался ради любви. Просто сначала требовалось украсть страницу и убить немца. Эта мысль была настолько будничной, что Джек снова уснул.
Когда он проснулся в следующий раз, причина находилась не в рёбрах и не в шаге за стеной. Дом изменил звук. Где-то открылась дверь, затем закрылась другая, и почти сразу послышалась знакомая неровность походки. Тяжёлый шаг, следующий чуть короче, потом два ровных. Джек открыл глаза и почувствовал ту приятную ясность, которую дают несколько украденных у опасности минут сна. По внутреннему счёту прошло около двух часов. Хай-Эш не поднял тревоги, его отсутствие никто не обнаружил, тесный ход не обзавёлся часовым, а Маттиас Рот возвращался именно туда, где Джек хотел его видеть.

Он проснулся без спешки, разминая затёкшую правую ногу и не позволяя суставам щёлкнуть. Короткий сон сделал бок жёстче, первые вдохи пришлось брать осторожно, зато голова отдохнула. Джек проверил, не сдвинулось ли что-нибудь за время сна, поправил фал, убедился, что рукояти лежат там, где должны, и занял прежнее место у щели. От воровской песни осталась одна особенно нелепая строка про констебля, которому дозволялось спокойно дрыхнуть на тёплом месте. Мастер Картер сейчас, вероятно, именно этим и занимался. Джек пожелал ему самых приятных сновидений. Если удастся вернуться в Лондон к утру, можно будет при случае сообщить, что преступный мир заботится о его отдыхе. Маттиас вошёл в комнату с подсвечником в руке. На этот раз он был без верхнего кафтана, в тёмном дублете, и выглядел старше. Не слабее – именно старше. Прихрамывал заметнее, правую ногу ставил осторожнее, а у стола на миг опёрся ладонью о край, прежде чем поставить свечу. Джек видел подобное множество раз и не приписал усталости большего значения, чем она заслуживала. Люди к ночи уставали. У убийц болели плечи, у мастеров укреплений – ноги, у констеблей, хотелось надеяться – совесть. Никакой тайны в этом не было. Рот не стал проверять окно. Вместо этого подошёл прямо к карте.

Джек почувствовал, как внимание собирается вокруг его рук. Тот же крюк. Та же точка под большим пальцем. Та же панель, скользнувшая в сторону. Маттиас проверил бумаги наверху, ларец внизу и вынул книгу. Всё повторялось достаточно точно, чтобы уже не быть случайностью, но дальше порядок изменился. Рот не понёс том к середине стола. Он поставил подсвечник ближе, сел, расстегнул обе застёжки и сразу нашёл знакомую отметку на обрезе. Нужный лист раскрылся перед ним второй раз за ночь.
Джек почти перестал замечать боль в боку. Дважды за два часа Рот обращался именно к этой странице. Значит, Ю прислала его не за архивной древностью, которую хозяин мог не вспоминать годами. Маттиас работал с нею сейчас, а потому ждать несколько ночей в надежде подменить следы старением бумаги было бессмысленно. Зато появлялось другое преимущество. Если Рот вернётся к листу ещё раз после кражи, Джеку не придётся придумывать, как заставить его открыть книгу. Хозяин сделает это сам. Оставалось понять, что именно он ожидает увидеть.

Рот разложил план и на этот раз придвинул свечу совсем близко. Свет лёг сквозь бумагу. Джек прищурился. При первом посещении он смотрел на рисунок, сгибы и крепление. Сейчас положение свечи показало то, чего из темноты нельзя было заметить прежде. В бумаге существовал водяной знак – не крупный, едва различимый, но Рот как раз держал лист так, что просвет оказался перед глазами. Он не любовался им. Взгляд задержался всего на краткий миг, после чего Маттиас перевёл внимание на чертёж.
Этого хватило. Если вынуть лист и поставить на его место иной, одной похожей бумаги будет недостаточно. Рот знает просвет. Возможно, не думает о нём каждый раз, но видел его сотни раз, а память пальцев и глаз опаснее сознательной проверки. Джек почувствовал знакомое раздражённое удовольствие. Задача только что стала хуже, а значит, наконец начала оправдывать цену. Маттиас достал ту же записку, что прежде, положил рядом и снова принялся сверять её с планом. Однако сегодня удача, уже проявившая подозрительную щедрость, решила окончательно испортить себе репутацию. Рот перевернул записку. На обороте стоял тот же знак, что на обрезе нужного листа.

Джек смотрел на него через щель, не шевелясь, пока отдельные куски происходящего начинали находить места. Записка была связана с этой страницей. Рот дважды пришёл к ней за одну ночь именно из-за того, что держал сейчас в руках. Значит, дело не в привычной проверке старого плана. Что-то случилось недавно и заставило его вернуться к прежней работе. Если узнать, откуда появилась записка, можно понять не содержание страницы – оно Джеку было безразлично, – а ритм, по которому Рот будет открывать её снова. Маттиас придвинул свечу ещё ближе и начал читать. Джек улыбнулся в темноте.
За стеной лежала его страница, перед ним сидел человек, который должен был подтвердить её отсутствие, а в руках у этого человека находилась причина, по которой он непременно откроет книгу снова. Налётчики устали от налётов. Ловцу снов, похоже, сегодня отдых больше не полагался.

Рот просидел над листом ещё около четверти часа, и Джек потратил это время не на попытки разобрать чужие мелкие записи, а на руки немца. Маттиас дважды складывал план и снова раскрывал его, сверял с запиской, один раз перевернул лист и поднёс ближе к свече, после чего Джек окончательно понял, что именно должен сохранить. Рот помнил не каждую кляксу и не каждый изгиб старой бумаги. Он помнил место страницы в книге, метку на обрезе, привычную толщину сложенного листа и то, как тот раскрывался. Водяной знак он видел на просвет, но не рассматривал специально. Это было хуже простой подмены и лучше невозможности. Джеку не требовалось за одну ночь состарить новый чертёж, воспроизвести руку Рота и украсть у бумажника тридцать лет времени. Нужно было оставить в книге не страницу, а её тело – тот же вес, ту же толщину, тот же край со знаком и, главное, достаточно старой бумаги, чтобы при беглом взгляде Маттиас увидел знакомую вещь прежде, чем успеет искать различия. Решение лежало в самой конструкции вклейки, и чем дольше Джек смотрел на узкую полосу, которой план крепился между соседними листами, тем меньше оно походило на чудо и больше на работу, требующую хороших пальцев, острого лезвия и некоторого бесстыдства.

Когда Рот наконец сложил план, закрыл книгу и вернул её в тайник, Джек уже знал, что станет делать, но позволил хозяину закончить весь обряд. Маттиас прижал том к левой стенке, проверил ларец, опустил карту и ушёл, унося с собой подсвечник и записку. Звук прихрамывающих шагов растворился не сразу. Джек дождался двери в дальнем коридоре, затем ещё одного движения ниже, где проходил ночной круг охраны, и лишь после этого выбрался из скрытого хода в рабочую комнату. Воздух здесь ещё хранил слабый запах воска и человека, однако зелье на собственной коже оставляло Джеку хотя бы одно преимущество: после него в комнате не должно было возникнуть нового запаха, который хозяин способен заметить. Он не зажигал свечи. Луна давала через окно достаточно света для крупных движений, а всё остальное пальцы могли сделать почти без помощи глаз.

Карту он поднял так же, как Рот, зацепил нижний стержень за крюк и нашёл большим пальцем скрытое углубление. Панель открылась бесшумно. Джек сперва посмотрел на всё внутри и запомнил ещё раз, теперь с близкого расстояния: угол связки писем, складку на верхнем свёртке, положение ларца, расстояние между корешком книги и краем ниши. Затем вынул том двумя руками и перенёс на стол. Книга оказалась тяжелее, чем выглядела, и от этого веса по рёбрам прошла тупая боль. Он поставил её, переждал один вдох, расстегнул застёжки в той же последовательности, что хозяин, и нашёл метку.

Вблизи задача стала понятнее. План приклеили к узкой полосе хорошей бумаги, а полосу спрятали глубоко в сгибе между двумя листами. Сам клей от времени пожелтел и высох, однако держал крепко. Срезать страницу целиком значило оставить слишком явную рану. Джек провёл ногтем вдоль сгиба и увидел другое. План был сложен так, что первый узкий отворот оставался почти скрытым под основной частью листа. Если отделить не крепление от книги, а сам план от крепления, оставив на месте полоску с внешним краем и знаком, можно было использовать собственную бумагу Рота против него. Подмене не требовалось притворяться всей страницей. Ей требовалось дать старому листу форму, которую хозяин ожидает увидеть, пока он не раскроет его полностью.

А раскрыть он его полностью собирался. Значит, одного пустого сгиба мало. Джек опустил взгляд на соседние вклейки. Рот пятнадцать лет добавлял сюда планы, заметки, исправления, и среди них попадались чистые обороты, обрезки, полосы бумаги, которыми мастер наращивал слишком короткие листы. В задней части книги обнаружилась сложенная втрое вкладка с расчётами только на одной стороне. Последняя треть её оставалась совершенно чистой и, судя по линии старого сгиба, никогда не использовалась. Бумага была той же поры, похожей плотности и уже успела прожить рядом с остальными листами достаточно лет, чтобы не пахнуть новой. Джек не стал резать её сразу. Сначала вернулся к нужному плану, измерил его пальцами, затем тонкой нитью из собственного набора снял длину и ширину сложенной части. Лишь после этого лезвие вышло из ножен.

Работа заняла гораздо больше времени, чем вскрытие замка. Он отделил нужный план там, где старый клей позволял сохранить наружную полосу со знаком, и сложил добычу, не меняя прежних сгибов. Затем из чистой части ненужной вкладки вырезал кусок нужной ширины, сохранив старый край бумаги там, где Рот увидит его первым. Подмена не должна была выдержать изучения. Ей предстояло выдержать несколько мгновений узнавания. Джек прикрепил её к оставшейся полосе так, чтобы в закрытой книге сохранялись прежняя толщина и положение метки, а при раскрытии первым перед глазами оказывался старый внешний край. Вместо водяного знака оставалась опасная пустота, но и здесь помог сам Рот: знак находился на той части настоящего плана, которую хозяин видел на просвет. Джек не мог воспроизвести его и не пытался. Он оставил узкий внешний слой настоящего листа, отделив внутреннюю часть вдоль старого сгиба так, что при поднятии страницы к свече свет проходил через прежнюю бумагу. Чертежа за ней больше не было, но увидеть это можно было только развернув лист дальше привычного первого движения.

Джек несколько раз закрыл книгу и открыл её так, как делал Маттиас. Сначала медленно, потом быстрее. Метка появлялась там, где должна. Край ложился правильно. Сгиб сопротивлялся пальцу почти так же. Вес отличался настолько мало, что различить его можно было лишь человеку, который заранее знает о подмене и ищет её. Рот не должен был искать. В этом и состояла вся кража. Настоящий лист Джек сложил по прежним линиям, завернул в тонкую промасленную ткань из внутреннего кармана и спрятал плоско под одеждой, где бумага не могла ни намокнуть от тела, ни помяться при движении. Потом началась более неприятная половина работы – возвращение всего остального в прежнее состояние. Крошки старого клея исчезли. Срезанный кусок вкладки пришлось привести в такой вид, чтобы отсутствие чистого края не бросалось в глаза при случайном перелистывании. Книга вернулась в нишу корешком наружу и вплотную к левой стенке. Связки писем лежали под прежним углом. Ларец не сдвинулся. Карта опустилась. Даже стул оказался там, где стоял при Роте.

После этого Джек не стал искать лучшего места для убийства. Лучшее уже было найдено хозяином. Он вернулся в скрытый проход и устроился у щели. Оставалось дождаться, пока Маттиас сделает то, ради чего Ю придумала самую дорогую часть заказа. Джек не знал, придёт ли тот через час или под утро, и приготовился ждать столько, сколько потребуется. В голове снова попыталась завестись воровская песня, но на этот раз он позволил ей пройти всего несколькими словами про усталых налётчиков и мысленно посоветовал певцам не жаловаться. Им хотя бы не приходилось сидеть внутри стены, ожидая, пока немец собственноручно проверит качество кражи.

Рот пришёл ближе к рассвету. По походке Джек узнал его задолго до двери. Маттиас вошёл один, со свечой, выглядел утомлённым и раздражённым и направился к тайнику без обычной проверки окна. Карта поднялась. Панель открылась. Рука легла на книгу, и Джек ощутил, как всё внутри него стало предельно спокойным. Ни радости, ни страха, ни желания помочь удаче. Только наблюдение.
Рот вынул том. Проверил застёжки. Сел. Палец нашёл метку. Страница раскрылась.
Маттиас задержал её возле свечи, и старый край бумаги пропустил свет так, как пропускал его прежде. Потом он развернул сгиб, нахмурился и провёл пальцем по поверхности. Джек видел, как сердце работы остановилось на одном человеческом движении. Рот перевернул лист. Поднёс ближе. На столе лежала записка, которую он принёс с собой. Маттиас посмотрел на неё, потом снова на страницу, и Джек уже чувствовал, как рука сама ищет расстояние до скрытого клинка, когда немец тихо выругался, закрыл лист и перелистнул несколько страниц дальше. Не заметил. Его раздражало не состояние книги. Он искал что-то в собственных записях. Ещё несколько минут Рот работал, после чего закрыл том, застегнул его, встал и вернул в нишу. Ладонь привычно прижала книгу к левой стенке. Панель закрылась. Карта опустилась.

29 июля 1559

Джек держал Лондон в стороне дольше, чем требовал кратчайший путь. Убийство Рота обнаружат, люди начнут спрашивать, кто приезжал в окрестности, кто нанимал лошадь, кто ночевал неподалёку, и Джек не видел причины оставлять прямую дорожку от Хай-Эша до Блэкфрайерс. Возле Хэмптон-корта он наконец расстался с кобылой, выбрав людное место, где лошади появлялись и исчезали чаще, чем лица успевали задержаться в памяти. Снял узду, ослабил подпругу, оставил животное там, где его скоро подберут конюхи или кто-нибудь менее щепетильный, и некоторое время смотрел, как кобыла немедленно воспользовалась свободой ради ближайшей травы. «Таких красавцев только дарят маркизам, принцам, королям», – услужливо напомнила память. Джек покачал головой.
– Подари лошадку атаману, – пробормотал он. – Слышишь, подари.
Кобыла продолжала есть.
– Неблагодарная.

Дальше он пошёл пешком, а потом добрался до реки и позволил Темзе сделать то, что она умела лучше лондонских улиц – растворить одного человека среди сотен других. К этому времени усталость уже не пряталась за работой. Пока существовали Хай-Эш, Рот и книга, тело соглашалось подождать. Теперь оно предъявляло счета один за другим. Рёбра ныли под дублетом, бедро тянуло после долгой езды, левое плечо стало тяжёлым, глаза резало от недосыпа. Хотелось в Блэкфрайерс, в горячую воду и в постель, причём именно в таком порядке. Между ним и постелью, однако, оставалась одна маленькая княжна с привычкой знать слишком много, платить огромные деньги и воспитывать деловых партнёров посредством хорошо обученных мужчин.
Ю он нашёл там, где ему велели искать её после работы. Место оказалось другим, чем ночью, когда над Лондоном расцвёл красный дракон. Джек и не ожидал иного. Мадам Ю не повторяла убежища чаще, чем было необходимо. Его провели через две комнаты, обыскать не попытались, хотя взгляд одного из людей задержался на рукавах и поясе достаточно долго, чтобы показать: отсутствие обыска являлось вежливостью, а не беспечностью. Сама Ю сидела у низкого стола и пила чай. При появлении Джека она подняла глаза, и этого движения хватило вместо приветствия. Джек остановился перед столом, достал из-под одежды промасленный свёрток и положил его перед ней, но руки не убрал.
– Маттиас Рот мёртв. Книга осталась в тайнике. После подмены он лично вынул её, открыл на нужном месте, просмотрел, закрыл и собственными руками вернул обратно. Никто в доме меня не видел, кроме Рота. Никто другой не пострадал.

Ю посмотрела сначала на него, затем на руку поверх свёртка.
– Ты хочешь, чтобы я сначала заплатила?
– Я хочу передать лист вам лично. Именно это я сейчас и делаю.
Он развернул ткань. Старый лист лёг на стол между ними, сохранив сгибы, которые Рот ещё несколько часов назад разглаживал собственным ногтем. Ю не потянулась к нему сразу. Взгляд прошёл по знаку, краю бумаги, одному из участков чертежа. Только после этого её рука вышла из широкого рукава и легла на лист. Джек отпустил его. Китаянка рассматривала добычу дольше, чем ему хотелось стоять на ногах, но он не торопил её. Полторы тысячи фунтов давали заказчику право убедиться, что ему принесли именно то, за что он платил. Наконец Ю сложила страницу по старым линиям и накрыла ладонью.
– Значит, он увидел книгу после того, как страницы в ней уже не было.
– Увидел. Открыл. Проверил. Вернул на место.
– И умер после этого.
– Иначе порядок действий несколько потерял бы смысл.
Угол её губ едва изменился.
– Вы устали, мастер-тень.

Джек ощущал пульс под каждым ушибленным ребром и мечтал лечь даже на её ковёр, что само по себе служило довольно точной мерой состояния.
– Это временный недостаток.
– Остаток платы уже ждёт тебя.
Ю ничего не сказала о Роте, не спросила, как именно он умер, и не пожелала услышать подробности проникновения. Джек был ей за это благодарен. Работа закончилась в ту секунду, когда её пальцы легли на страницу. Всё остальное принадлежало людям, которые любят пересказывать удачные дела за кружкой эля и с каждым пересказом добавлять ещё одного стражника, ещё одну стену и пару свирепых псов. Джек предпочитал оставлять невозможное без свидетелей. Так оно дольше сохраняло достоинство.

До Блэкфрайерс он добирался уже почти на одном упрямстве. Лондон шумел вокруг обычной жизнью, совершенно не интересуясь тем, что Маттиас Рот сегодня больше не проснётся. Телеги забивали улицы, торговцы орали, от реки несло илом и рыбой, от пекарни – хлебом, который напомнил Джеку, что последний приличный приём пищи случился непозволительно давно. Он купил горячую лепёшку, съел её по дороге и на некоторое время почувствовал себя человеком. У ворот особняка Кат охрана узнала его сразу. Один из людей открыл рот, вероятно, собираясь что-то спросить, но Джек помотал головой.
– Если дом не горит, никто не умирает и королева не требует меня немедленно, я прибыл сюда исключительно ради воды и бессознательного состояния.

Вопрос так и не прозвучал. Хамам встретил его влажным теплом. Джек запер дверь, снял оружие и разложил его там, где можно было достать рукой, затем стянул одежду и несколько секунд рассматривал собственное тело с неодобрением владельца, обнаружившего, что имущество вернули после дурного обращения. Синяки от людей Ю успели потемнеть. На боку добавилась свежая ссадина от камня подвального окна, на колене обнаружилась царапина, происхождения которой он не помнил, а плечо выглядело достаточно прилично, чтобы не вызывать немедленной паники, и достаточно скверно, чтобы Скай задала вопросы. Последнее представляло наибольшую опасность.
Горячая вода сначала заставила ушибы ожить разом. Джек выругался сквозь зубы, переждал и только потом начал мыться. Не просто смыть дорожную пыль. Зелье, которым он обработался перед Хай-Эшем, требовало масла и горячей воды, иначе ещё долго оставалось на коже. Он вымыл волосы, бороду, прошёлся тканью по шее, груди, рукам, ногам, тщательно вычистил под ногтями и снова окатился водой. От Хай-Эша не должно было остаться ни земли, ни древесной пыли, ни запаха чужого дома. Когда вода наконец стекала с него чистой, Джек сел на тёплый камень и на несколько минут прикрыл глаза. Очнулся он оттого, что подбородок почти коснулся груди.

– Нет, – сказал Джек пустому хамаму. – Здесь мы спать не будем.
Подняться оказалось отдельным предприятием. Он вытерся, натянул чистую рубаху и штаны, собрал оружие и дошёл до своих покоев уже без всякого желания выяснять, кто находится в доме, какие новости принёс Картер и не решил ли Лондон за время его отсутствия совершить ещё одно убийство в запертой комнате. Лондон мог проявить самостоятельность до утра. В спальне было тихо. Джек закрыл дверь, проверил её скорее по старой привычке пальцев, чем из необходимости, снял оружие и положил возле кровати. Браслет на запястье коротко блеснул в свете, когда он стягивал рубаху. Мысль о том, что следовало бы поесть ещё, продержалась недолго. Мысль о необходимости хотя бы укрыться одеялом прожила ещё меньше. Он лёг поперёк постели, собираясь только дать спине минуту отдыха перед тем, как устроиться нормально.
Через несколько вдохов Джек уже спал.

Сытный обед оказался тем редким предприятием, в котором Джек не нашёл ни одного изъяна. Он съел всё, что поставили перед ним, потом ещё немного из того, что, по всей видимости, предназначалось не ему, и впервые за трое суток желудок перестал напоминать о существовании двух огурцов как о личном оскорблении. После лечения усталость тоже изменилась. Исчезла та вязкая тяжесть, которую тело копило из боли, недосыпа и необходимости каждое движение сперва обдумывать, зато остался самый обыкновенный сон. Джек намеревался полежать немного и обнаружил себя примерно час спустя там же, только глубже в подушке, совершенно здоровым, сытым и потому почти непристойно довольным жизнью. Ради такого состояния стоило иногда позволять сестре заниматься ворожбой над собственными рёбрами.
Кат за это время тоже не бездельничала. К прежним двум каменным кольцам прибавилось серебряное, простое на вид настолько, что именно это Джеку понравилось прежде всего. Никаких камней, знаков и украшений, которые заставили бы внимательного человека спросить, почему вор внезапно решил нарядить пальцы. Он повертел кольцо, проверяя, не мешает ли оно сгибать кисть и работать кончиками пальцев, затем надел. Кат объяснила, что оно должно искать не бумагу вообще и не всё, чего касался покойный Никита, а именно то, что связано с компанией и теми бумагами, которые ей нужны. Как именно серебро собиралось отличать нужное письмо от ненужного, Джек благоразумно не спрашивал. После знакомства с ворожбой он усвоил полезное правило: если колдовство работает, не следует оскорблять его попыткой заставить ведьму объяснить всё словами, понятными человеку с отмычкой.

С русским языком Кат поступила ещё менее церемонно. Маленький орех выглядел вполне безобидно до тех пор, пока она не сообщила, что его надо съесть. Джек осмотрел подарок со всех сторон, понюхал, постучал им по столу и с подозрением уточнил, нельзя ли ограничиться ношением в кармане. Нельзя. Пришлось разгрызть. Вкус оказался достаточно странным, чтобы немедленно подтвердить магическое происхождение, а через несколько мгновений произошло нечто ещё более неприятное: незнакомые прежде знаки и звуки вдруг перестали быть бессмысленными. Джек произнёс несколько русских слов, прислушался к себе и посмотрел на Кат с выражением человека, которому только что без разрешения переставили мебель в голове.
– Никому не рассказывай, – попросил он. – У меня и без того дурная слава. Если узнают, что меня теперь ещё и грамотностью кормят, Ю снова решит, что я занялся просветительством.

До русского посольства было недалеко. Настолько, что дорога не успела вытрясти из головы ни остатки послеобеденного сна, ни странное ощущение от русского языка, который теперь жил там совершенно незаконно и, что особенно раздражало, чувствовал себя как дома. Здешние улицы Джек знал, русский дом – тоже. Кат жила здесь, и за то время, что судьба имела привычку таскать его между русским и шотландским посольствами, он успел выучить куда больше, чем требовалось гостю. Где лестница скрипит, где слуги сокращают путь, какие двери обычно заперты только для приличия, из какого окна удобнее попасть внутрь и куда ведут переходы, он представлял без Катиного подарка памяти. Поэтому предложение показать ему посольство её глазами и вызвало хмыканье. Новым в сегодняшнем деле был не дом. Новым было то, что предстояло в нём искать. Он прошёл мимо шотландского посольства привычным шагом, свернул к русскому и уже на ходу начал прикидывать не как войти, а с чего начать. Вот тут Кат была права насчёт бардака. Знать устройство дома и знать, куда за месяц после смерти Никиты могли перекочевать бумаги – совершенно разные виды знания. Они могли лежать там, где им полагалось. Могли оказаться в комнате человека, который решил временно заняться делами покойного. Могли быть сунуты в сундук, отнесены наверх, забыты внизу, смешаны с чужой перепиской или действительно осесть в личных покоях. Если кто-то намеренно убирал следы, всё становилось ещё веселее.

Для этого у него и было серебро. Джек опустил взгляд на руку. Новое кольцо сидело рядом с прежними. Русское посольство впереди выглядело ровно таким, каким он его помнил.
– Ну, сестрица, – негромко сказал Джек кольцу, – посмотрим, насколько хорошо ты объяснила серебру, чего хочешь.
Если бы Джек заранее знал, насколько русские намерены облегчить ему работу, он, пожалуй, не стал бы так плотно обедать. Никакого настоящего воровства здесь не получалось. Не требовалось ни лежать четверть часа под столом, пока хозяин комнаты обсуждает дела в двух шагах от твоей головы, ни висеть снаружи на карнизе, ни убеждать замок, что тот всю жизнь мечтал открыться именно перед тобой. Посольство жило обычным дневным шумом, люди ходили по своим делам, двери открывались и закрывались, а внутри царил тот особенный порядок, который возникает, когда каждый совершенно точно знает, куда положил бумагу, но никто больше этого знания не разделяет. Джек просто ходил по комнатам.
Разумеется, тихо. Не настолько тихо, чтобы всякий случайно заметивший его человек немедленно понял, что перед ним вор, но достаточно, чтобы самому выбирать, состоится встреча или нет. Где-то приходилось переждать за дверью, где-то пропустить слугу с охапкой белья, однажды уступить коридор двум людям, оживлённо спорившим по-русски, и тут орех впервые оказался по-настоящему полезен. Джек проводил их взглядом и с некоторым раздражением обнаружил, что понял каждое слово. Чужой язык устроился в голове без спроса и теперь исправно служил, будто находился там с детства. Оставалось надеяться, что обратно он так же внезапно не исчезнет в тот момент, когда понадобится прочитать что-нибудь особенно важное.

Серебряное кольцо делало остальное. Оно отзывалось достаточно определённо, чтобы через несколько комнат Джек перестал сомневаться в ощущении. Где-то нужные бумаги лежали вполне пристойно, среди других писем и счетов. Где-то обнаруживались в ящике вместе с сургучом, обрезками шнура и высохшим куском хлеба, назначение которого осталось загадкой. Несколько листов пришлось вытащить из-под стопки совершенно посторонней переписки. Ещё одна пачка нашлась в сундуке, куда, судя по содержимому, складывали всё, чему не придумали лучшего места. Серебро вело дальше, Джек проверял, забирал и складывал найденное, постепенно переставая испытывать даже профессиональное удовлетворение. Это было всё равно что прийти грабить дом и обнаружить на двери записку с просьбой не забыть серебряные ложки.
Первая торба наполнилась раньше, чем он ожидал. Пришлось раздобыть вторую. К тому времени Джек уже перестал искать в расположении бумаг какую-либо логику. Кат собиралась выяснить, что произошло с делами компании после смерти Никиты, но две набитые торбы подсказывали вопрос получше: чего с ними за этот месяц не происходило. Одни письма лежали среди счетов, другие обнаруживались в сундуках и ящиках, третьи каким-то образом добрались до чужих комнат. Серебро отзывалось на всё это с одинаковой уверенностью, и Джек послушно собирал урожай, начиная подозревать, что впервые в жизни совершает кражу, при которой самым серьёзным профессиональным затруднением окажется необходимость унести награбленное. К концу поисков две торбы ощутимо оттягивали руки.

Джек остановился в пустой комнате, поставил обе на пол и посмотрел на добычу с некоторым недоверием. Обычно после удачной работы у него оставалось приятное ощущение, что он кого-то переиграл. Сегодня единственным достойным противником оказался вес бумаги. Он поднял одну торбу, затем вторую, прикинул дорогу обратно и тихо вздохнул.
К покоям Федьки Басманова серебро привело его не сразу. Джек уже успел наполнить вторую торбу настолько, что бумага начинала весить как вполне настоящее награбленное добро, когда кольцо отозвалось возле двери, за которой он прежде искать не собирался. Комната была жилой только по названию. Воздух стоял неподвижно, на сундуке и краю стола успела осесть пыль, постель никто давно не трогал. Басманова здесь не было, и, судя по всему, уже не первый день. Зато имя владельца комнаты Джек помнил превосходно. Федька. Тот самый Федька, которого ему однажды довелось застать в саду этого же посольства за занятием, способным доставить московскому царю несколько больше огорчений, чем небрежное хранение дипломатических бумаг. Мир временами обладал удивительным чувством меры.

Кольцо потянуло его к столу. Джек подошёл, но прежде бумаги заметил портрет. Небольшой, оставленный без рамы, он лежал лицом вверх, и Кат на нём удалось изобразить с такой степенью сходства, при которой имя натурщицы требовалось сообщать отдельно. Художник зачем-то лишил её почти всех красок, сделал глаза темнее и глубже, вытянул лицо, а губам придал оттенок, больше приличествующий женщине, которую собирались отпевать. Джек взял лист двумя пальцами и поднёс ближе. При некотором старании Кат узнать было можно. При ещё большем – можно было решить, что портрет писали через три дня после её смерти. Он положил рисунок обратно и перевёл взгляд на лежавшие рядом листы.

Черновик начинался почтительно. Дальше почтительность довольно быстро уступала место усердию доносчика. Русские слова теперь читались без труда, хотя Джек всё ещё испытывал лёгкое раздражение оттого, что понимание являлось прежде, чем он успевал вспомнить, что ещё утром не знал этого языка. Басманов обращался к царю. Кат в письме возникала уже не женщиной с неудачного портрета, а источником куда более серьёзных бедствий. Федька обвинял её в «ведовстве поганом», перечислял то, что считал доказательствами, подбирал выражения так старательно, словно одной ведьмы для государева гнева было мало и требовалось непременно сделать из неё ещё и оскорбление Господа, царя и правильного устройства мира.
Джек дочитал до конца, вернулся глазами к началу и прочёл ещё раз. Не из-за языка. Ему хотелось понять другое – писал ли Федька в ярости, собирался ли действительно отправить донос или только наслаждался возможностью однажды это сделать. Черновик сам по себе ответа не давал. Зато давал неприятный вопрос: существовал ли чистовик. А если существовал, ушёл ли он из посольства.

Серебро на пальце по-прежнему отзывалось. Джек медленно оглядел стол, потом комнату. Пыль теперь перестала быть просто признаком отсутствующего хозяина. Если Басманов давно сюда не возвращался, можно было хотя бы приблизительно понять, что двигали после его ухода, какие ящики открывали, какие бумаги брали. И прежде чем свалить находку в торбу вместе с остальными, стоило выяснить, почему Катина ворожба привела его именно сюда и что ещё Федька Басманов оставил после себя.
Портрет Джек всё-таки сунул в торбу первым. Не как улику. Просто Кат следовало увидеть, до какой степени она, оказывается, плохо выглядит.
Черновик доноса отправился следом за портретом, но уходить Джек не торопился. Серебро привело его в эту комнату не ради Федькиных художественных вкусов и даже не ради желания сообщить царю, что одна из его подданных занимается поганым ведовством. Кольцо искало дела компании. Значит, среди оставленного Басмановым находилось что-то ещё. Джек прикрыл дверь, вернулся к столу и занялся комнатой уже всерьёз, хотя слово «обыск» здесь звучало бы слишком лестно для хозяина. Федька прятал бумаги примерно так же, как посольство хранило их вообще. В нижнем ящике стола обнаружилась переписка, под ней счета, ещё ниже несколько листов, засунутых между доской и дном так небрежно, что Джек сперва решил, будто они просто провалились туда. Серебро отозвалось именно на них. Русский язык в голове снова сделал неприятное чудо. Джек читал медленно не потому, что не понимал слов, а потому, что смысл получался слишком занимательным. Письма уходили куда-то невероятно далеко, к рудникам за Волгой, в земли, которые в них называли Каменным поясом. Названия мест Джеку ничего не говорили, расстояния представлялись скорее сказочными, зато подпись он уже знал. Никита. Тот самый Никита, который к этому времени был мёртв. Джек положил первый лист рядом, взял второй и поискал дату. Потом третий.

Мёртвый Никита оказался человеком чрезвычайно деятельным. После собственной смерти он продолжал отдавать распоряжения, отвечать людям на рудниках, подтверждать получение известий, соглашаться с расходами и вообще вести дела с завидным усердием. Почерк Джек сравнивать не собирался. Для этого существовала Кат. Но печать и имя покойного использовали совершенно сознательно, а бумаги почему-то лежали не среди дел компании, а в покоях Федьки Басманова.
– Трудолюбивый покойник, – пробормотал Джек.
Одно из писем оказалось не обычным распоряжением, а сделкой. Джек прочёл его дважды, затем отыскал среди бумаг ещё один лист с цифрами и положил рядом. Даже не зная, сколько должен стоить русский рудник на другом конце света, он умел считать деньги достаточно хорошо, чтобы почувствовать запах дряни. Участок вместе с правами на разработку, постройками и тем, что к нему относилось, уходил за сумму, за которую в Лондоне хороший купец ещё поторговался бы из-за приличного дома. Здесь же речь шла о месте, из которого, судя по остальной переписке, уже доставали металл. И всё это опять сделал Никита.

Джек откинулся на спинку чужого стула и оглядел бумаги перед собой. Федька начинал становиться интереснее. До сих пор Басманов оставался в памяти главным образом молодым русским, однажды обнаруженным в посольском саду в обстоятельствах, которые сделали бы донос о чужом безбожии особенно занятным чтением. Теперь к этому добавлялся покойник, продолжавший управлять компанией, и рудник, ушедший почти даром неизвестно кому. Он нашёл имя покупателя и задержал на нём взгляд. Если Басманов просто украл Никитину печать и продавал имущество компании, получатель мог оказаться сообщником. Если Федька действовал для кого-то другого, покупатель мог быть ширмой. Если же существовало распоряжение, о котором Кат не знала, тогда вся эта красивая постройка разваливалась от одного настоящего документа. Джек предпочитал именно такие развилки. Пока не знаешь достаточно, не надо влюбляться ни в одну версию. Он собрал переписку в отдельную пачку, перевязал найденным шнуром и только потом убрал в торбу. Донос положил туда же, но отдельно, чтобы Кат не пришлось искать его среди рудников. Серебряное кольцо ещё не успокоилось. Джек посмотрел на оставшиеся ящики.

Добравшись до лестницы, Джек присел и посмотрел вниз между перилами. Пусто. Шаги слуги шли по коридору этажом ниже, ровные, неторопливые. Шесть, семь, восемь. Остановка. Скрипнула дверь, и шаги продолжились уже глуше. Джек начал спускаться, придерживаясь тени у стены и невольно возвращаясь к тому, что сэр Эдмунд пока ещё не был доказанным рабовладельцем. Этим занимался Картер: ему предстояло выяснить, действительно ли Харкорт покупал Катьку, понимал ли, кого именно покупает, кому заплатил и почему женщина должна была оказаться на его складе у Биллингсгейта. Для закона всё это имело значение, для Джека этой ночью – почти никакого. Он пришёл не судить Харкорта и даже не наказывать его, а искать деньги. Катя потеряла столько, что возвращать утраченное по следу Басманова, через долговые письма, Варендорпа, Крузе, Балтику и Любек можно было месяцами, а деньги могли понадобиться ей гораздо раньше. Сэр Эдмунд был богат, Джек умел избавлять богатых людей от излишков имущества, и порой жизнь всё-таки проявляла похвальную склонность сводить две совершенно разные неприятности в одном удобном доме.

Он достиг площадки верхнего этажа и замер у стены, откуда была видна полоса света под дальней дверью. Там кто-то был: негромкое покашливание, шелест ткани, затем скрип кресла. Не кабинет – слишком далеко от той комнаты, куда после ухода Картера несколько раз ходили слуги. Скорее хозяйская спальня или малая гостиная. Кабинет находился левее, и Джек добрался до него, не встретив никого, после чего обнаружил на двери хороший замок и присел перед ним с почти забытым удовольствием. После покойников, которые продолжали разговаривать, мороков, русских писем, несуществующих рудников, проданных женщин и прочей дряни последних недель приятно было встретить вещь, не пытавшуюся оказаться чем-то большим, чем она есть. Замок был честен: его сделали затем, чтобы не пускать внутрь человека без ключа. У Джека ключа не было, зато имелось намерение войти, и на этом исчерпывалась вся задача. Мир ненадолго снова сделался простым.

Замок уступил ему без обиды и без шума, а за дверью обнаружился кабинет человека, который любил порядок и, по всей видимости, считал порядок разновидностью добродетели. На столе лежали только те бумаги, с которыми работали сегодня, песок был аккуратно сметён в чашечку, перья вымыты, книги на полках стояли корешок к корешку, и даже кресло оказалось задвинуто так ровно, будто сэр Эдмунд перед уходом измерял расстояние до стола. Джек прикрыл за собой дверь и некоторое время просто смотрел. В хорошем доме искать можно было долго, но долго ему не требовалось. Он не собирался выворачивать ящики, снимать со стен обшивку и оставлять после себя комнату, похожую на разграбленную церковь. Лучше было понять хозяина, а Харкорт, судя по увиденному за день и по тому, как был устроен кабинет, принадлежал к людям, которые доверяли не тайникам, а правильным местам. Такие люди прятали ценное там, где оно, по их мнению, и должно было находиться, только за хорошим железом и под собственной рукой.

Первый ларец разочаровал его счетами, второй – печатями и связками писем, третий оказался набит серебром, которое Джек оставил с почти оскорблённым достоинством. В нижнем отделении большого шкафа нашёлся железный ящик с деньгами, но и там удача решила подразнить его: золота было много по меркам любого разумного вора и ничтожно мало по меркам Кати. Джек взял несколько монет, взвесил одну на пальцах и вернул обратно. Тащить из Чипсайда состояние весом с хорошо откормленного священника он не собирался. Уже закрывая ящик, он заметил рядом узкую книгу в потёртом зелёном переплёте, которая лежала не вместе с остальными счетами, а поверх свёрнутого куска бархата, и задержался. Книга оказалась перечнем залогов: имена, даты, короткие описания вещей, суммы. Большая часть имущества давно была возвращена или перепродана, несколько записей перечёркнуты, но ближе к концу оставались четыре строки, возле которых стояли такие числа, что Джек перечитал их дважды.
Удача иногда приходила не в виде открытого окна или спящего сторожа. Иногда она выглядела как богатый англичанин, который ссужал другим богатым англичанам деньги под вещи, способные уместиться на двух ладонях.

Следующие четверть часа превратились для Джека в одну из тех редких ночей, когда мир словно извинялся за всё причинённое раньше. Он нашёл небольшой окованный ларец, а в нём – отдельные мешочки и коробочки с метками, совпадавшими с записями в зелёной книге. Два крупных рубина, один уже вправленный в тяжёлую золотую подвеску. Россыпь бриллиантов, не слишком больших, зато хорошей воды, привезённых через Антверпен. Изумруд, за который неизвестный Джеку лорд когда-то получил сумму, способную несколько лет кормить приличный дом. Две длинные жемчужные нити, причём одна состояла из таких ровных жемчужин, что Джек сперва решил, будто неправильно понял запись. Были ещё золотая цепь с камнями, пара перстней и небольшая коробочка, содержимое которой заставило его тихо присвистнуть: три камня без оправы, каждый завёрнут отдельно, а рядом лежала оценка лондонского золотых дел мастера.

Джек сел на корточки перед открытым ларцом и сверил цифры ещё раз. Он умел оценивать драгоценности достаточно хорошо, чтобы не принимать стекло за алмаз, но двадцать тысяч требовали уже не воровского глаза, а человека, который отвечал за цену собственными деньгами. Харкорт предусмотрительно избавил его от затруднения. Если верить оценкам, лежавшим рядом с залогами, содержимого хватало с избытком. Даже если золотых дел мастер льстил владельцу, а будущий покупатель окажется скотиной, что следовало предполагать заранее, Катя получала свои двадцать тысяч и ещё некоторый запас на неизбежную потерю при продаже. Такое везение начинало казаться подозрительным.

Джек посмотрел на дверь, потом снова на камни и едва удержался от желания проверить, не стоит ли за спиной Господь с дубиной, собираясь взыскать плату за услугу. Господа не оказалось. За дверью тоже никто не стоял. Дом продолжал жить своей вечерней жизнью, где-то внизу звякнула посуда, по коридору прошёл слуга, далеко от кабинета кто-то засмеялся, и всё это было настолько обыкновенно, что Джек наконец позволил себе поверить: ему действительно просто повезло.

Он не стал выгребать ларец целиком. Зеленоватую книгу оставил там, где нашёл, как и бумаги с оценками, а из вещей взял ровно столько, сколько требовалось с разумным запасом, предпочитая камни золоту и оставляя всё слишком узнаваемое, громоздкое или неудобное для будущей продажи. Торба, которую он притащил ради двадцати тысяч, в результате осталась почти оскорбительно пустой. На дне лежали несколько небольших свёртков, коробочки и мешочки, весившие меньше хорошего зимнего плаща, и Джек некоторое время смотрел на них с тем особенным уважением, которое человек его профессии испытывал к вещам, способным заключать в столь малом объёме столь непристойное количество чужой жизни.
После этого он вернул кабинету прежний вид. Не идеальный – идеальность сама по себе могла стать следом, если хозяин помнил, как оставил комнату, – а тот, который увидел при входе. Харкорт всё равно обнаружит пропажу, и довольно скоро. Джек не собирался убеждать его, будто драгоценности испарились по воле святого духа. Ему требовалось лишь уйти раньше, чем сэр Эдмунд поймёт, что нынешний вечер принёс ему второе посещение, значительно менее законное, чем первое.

Обратный путь через дом оказался почти скучным. Один раз пришлось переждать слугу, один раз – женщину со свечой, остановившуюся в коридоре именно там, где ей совершенно нечего было делать с точки зрения Джека и, вероятно, очень многое с её собственной. Потом снова был чердак, запах пыли и пакли, узкое окно и необходимость объяснить собственному телу, что если оно сумело пройти в одну сторону, то теперь обязано проявить ту же любезность в другую. Торба ушла первой. Джек выбрался следом, ощутил под ладонями ночной камень крыши и задержался лишь затем, чтобы посмотреть вниз на Чипсайд. Дом Харкорта стоял спокойно. Никто не кричал, ворота не распахивались, люди с фонарями не выбегали во двор. Где-то там сэр Эдмунд, возможно, размышлял о неприятных вопросах Картера, ещё не подозревая, что сегодняшний день продолжает ухудшаться.
– Закон сделал что мог, – тихо сообщил ему Джек с соседней крыши. – Дальше я сам.

В Блэкфрайерс он не пошёл. Тащить двадцать тысяч прямо в дом Кати значило после всех разговоров о Басманове, Харкорте, долговых письмах и краденых деньгах добавить к её хозяйству ещё и мешок драгоценностей, происхождение которых невозможно было объяснить ни одному любознательному человеку. Кроме того, прежде чем Катя увидит добычу, следовало понять, что именно из неё можно обратить в деньги, не подняв на ноги половину лондонских золотых дел мастеров. Для этого требовались время, тишина и место, о существовании которого не знал никто из людей, способных заинтересоваться сэром Эдмундом. Таким местом у Джека была Белая башня.

Мысль сама по себе обладала приятной нелепостью. Большинство лондонских воров старались держаться от Тауэра как можно дальше, а Джек уже однажды обнаружил, что место, куда разумный преступник не понесёт краденое ни при каких обстоятельствах, именно поэтому годится для краденого превосходно. В старой громаде Белой башни оставались уголки, которые он приметил во время прежних визитов и сохранил в памяти на тот случай, если когда-нибудь понадобится оставить что-нибудь ценное там, где его не станут искать вместе с ним. Один такой схрон уже успел стать его собственным в той мере, в какой вообще можно было владеть несколькими пядями пространства в королевской крепости без ведома королевы.

К Тауэру он добрался далеко за полночь, когда город уже менял дневной шум на ночной, но вовсе не становился тихим. Дальше всё заняло больше времени, чем хотелось, потому что торопиться в подобных местах Джек считал признаком человека, который мечтает познакомиться со стражей. Он дождался своего часа, оказался внутри и прошёл знакомый путь без приключений, а когда наконец добрался до схрона, впервые за всю ночь позволил себе почувствовать вес содеянного не на плече, а в голове. Ещё утром эти камни лежали у Харкорта. Теперь состояние, достаточное для покупки земли, домов, кораблей и нескольких поколений человеческой верности, находилось в Тауэре и принадлежало, насколько Джек понимал собственные намерения, его сестре. Торба исчезла в темноте схрона. Джек устроил всё так, как привык устраивать вещи, к которым собирался вернуться, задержался, проверяя памятью каждый свёрток и коробочку, а затем выбрался обратно и оставил Белую башню такой же равнодушной к его присутствию, какой она была до него. Уже снаружи он посмотрел на тяжёлую громаду Тауэра и усмехнулся. Когда-то сюда приносили ценности, чтобы корона могла их охранять. Джек Стоун только что воспользовался тем же учреждением, не поставив корону в известность. Титул принца всё-таки начинал приносить пользу.

После Тауэра возвращаться в Блэкфрайерс Джеку расхотелось. Там были бумаги, Басманов, несуществующие рудники, настоящий корабль, Любек, Варендорп и необходимость рано или поздно объяснить сестре, каким именно образом он намерен превратить содержимое чужого ларца в её законные двадцать тысяч. Всё это могло подождать до утра. Ночь же пока складывалась удивительно удачно, плечо не болело, рёбра тоже, никто за ним не гнался, а сэр Эдмунд ещё, вероятно, не обнаружил, насколько дорого обошёлся ему сегодняшний визит старшего констебля. В таких обстоятельствах разумный человек отправился бы домой, лёг в постель и не испытывал судьбу. Джек потому свернул к Вестминстеру.

К святому Кристоферу он не заходил давно, что было почти невежливо. Святой относился к числу немногих знакомых Джека, которые никогда не просили денег, не предлагали работу, не пытались его арестовать и за всё время знакомства ни разу не выразили неудовольствия тем, что он являлся без приглашения. Последнее особенно располагало. К тому же Кристофер занимал превосходное место под высокими сводами Вестминстера и обладал тем редким достоинством, которого Джек всё чаще не находил в живых собеседниках: умел молчать, не превращая молчание в средство давления.
Добраться до него было не труднее, чем прежде, хотя после Харкорта и Тауэра ночь уже чувствовалась в мышцах. Джек вошёл в аббатство не через ту часть здания, которую строители предусмотрели для христиан, поднялся туда, куда прихожанам подниматься незачем, прошёл знакомым путём между камнем, деревом и тёмными провалами высоты и наконец устроился возле святого так свободно, словно за ним действительно числилось это место.

Внизу Вестминстер лежал огромный, тёмный и торжественный, редкие огни терялись в пространстве, каменные короли, святые и мертвецы занимались своими вечными делами, а над всем этим висела та особенная тишина, которая существовала только в очень больших церквях ночью. Она не была полной. Камень отдавал слабым эхом, где-то шевелился воздух, дерево изредка отзывалось сухим вздохом, и каждый такой звук успевал прожить собственную маленькую жизнь, прежде чем раствориться под сводами.
– Здравствуй, Кристофер, – негромко сказал Джек, прислоняясь спиной к камню. – Давно не виделись. У меня новости.
Святой принял сообщение достойно.
– Я женился.
Никакого осуждения.
– Стал принцем.
Кристофер и это перенёс.
– Сегодня ограбил человека приблизительно на двадцать тысяч золотыми и спрятал добычу в Тауэре.

После такого даже святому полагалось хотя бы слегка изменить выражение лица, но Кристофер был старым приятелем и знал цену человеческому хвастовству. Джек посмотрел на него снизу вверх, подождал из чистой вежливости и усмехнулся.
– Вот поэтому я к тебе и прихожу. Умеешь слушать. Катя после второй новости стала бы задавать вопросы, после третьей потребовала бы объяснить, почему принц, а после четвёртой наверняка спросила бы, достаточно ли я взял.
Он вытянул ноги по каменному выступу и устроился удобнее, чувствуя, как наконец отпускает та собранность, которая держалась в нём с крыши Харкорта. Не страх, не возбуждение и даже не привычное удовольствие после хорошей работы, а готовность в любой миг снова двигаться. Теперь двигаться было некуда. Драгоценности лежали в Белой башне, Харкорт спал или собирался спать, Картер, вероятно, считал свою часть дела исполненной и понятия не имел, насколько плодотворным оказалось их сегодняшнее сотрудничество, а Ю пока ещё не знала, что просветительская деятельность её воспитанника достигла новой ступени: теперь он не только обучал закон, но и использовал его для подготовки к ограблению.

При этой мысли Джек тихо рассмеялся.
– Нет, ей этого рассказывать не будем, – сообщил он Кристоферу. – Некоторые истины полезнее открывать людям постепенно. Особенно если эти люди располагают несколькими крепкими мужчинами и считают полторы минуты мерой педагогического воздействия.
Святой сохранил каменное благоразумие, и Джек замолчал вместе с ним, глядя вниз. Отсюда всё снова выглядело проще, чем внизу. Там у каждого имени тянулся хвост обязательств, денег, родства, преступлений и лжи, мёртвый русский купец продолжал заключать сделки, неизвестную женщину продавали богатому англичанину, сестра пыталась найти состояние, утёкшее через половину Балтики, а сам Джек каким-то образом оказался женатым владетельным принцем, который посылал старшего констебля допрашивать людей, прежде чем их ограбить. Под сводами от всего этого оставались только камень, высота и человек, сидевший рядом со святым, который нёс на плечах младенца через реку и потому, вероятно, знал кое-что о последствиях решения однажды взять на себя чужую тяжесть.
Джек покосился на Кристофера.
– Даже не начинай.
Кристофер, как и следовало ожидать, не начал.

Кристофер не начал, зато откуда-то далеко снизу, из темноты под сводами, донёсся голос, которому для разговора со святыми недоставало благоговения, а для разговора с Джеком – терпения.
– Стоун! Если ты закончил исповедоваться своему каменному приятелю, спустись вниз. Для дружеской беседы ты забрался уж больно высоко.
Джек опустил взгляд. Картер стоял внизу, задрав голову, и с такого расстояния казался значительно меньше, чем во время допроса, что несколько улучшало его наружность. Каким образом старший констебль отыскал его здесь, было интересно, но не настолько, чтобы спрашивать немедленно. После сегодняшнего среднего пальца, показанного наугад целой улице крыш, Джек начинал подозревать у Картера особый дар чувствовать присутствие людей, которых ему хотелось арестовать. Он усмехнулся, поднялся на ноги и напоследок хлопнул Кристофера по каменному плечу.
– Видишь? – доверительно сказал он святому. – Стоило похвалить тебя за умение молчать, и явился человек, который этим даром совершенно обделён.

Картер снизу что-то произнёс о времени, месте и необходимости не испытывать его терпение, но Джек уже смотрел не на него. Путь вниз он знал, расположение поперечных балок тоже, а одна из них проходила как раз там, где могла превратить обычный спуск в способ напомнить Картеру, почему гоняться за Ловцом снов по крышам было дурной затеей. Джек шагнул спиной в пустоту без разбега и без последнего взгляда вниз, позволив телу опрокинуться головой к полу. Высота рванула одежду вверх, тёмные своды перевернулись, Картер стремительно вырос перед глазами, но Джек уже отсчитывал знакомое расстояние не числами, а тем безошибочным чувством времени и пространства, которое за долгие годы стало почти частью тела. В нужный миг он прогнулся, выбросил ноги назад и вверх, пропустил балку между ними и перехватил её обеими лодыжками. Рывок отдался от ног до поясницы, заставил зубы на миг стиснуться, тело качнулось широкой дугой и постепенно успокоилось, оставив Джека висеть вниз головой в нескольких шагах от Картера. 

Картер отшатнулся прежде, чем успел решить, что не собирается этого делать, и именно это сделало весь затеянный фокус стоящим усилий. Его рука дёрнулась к поясу, сапог шаркнул по камню, а лицо на краткий миг утратило то терпеливое выражение человека закона, которому довелось слишком часто иметь дело с одним определённым преступником. Джек раскачивался перед ним вниз головой, сложив руки на груди, и с высоты своего перевёрнутого положения отметил, что у Картера весьма занятно отвисла нижняя челюсть.
– Как, – спросил тот наконец, медленно убирая руку от пояса, – ты умудряешься всё это делать?
Джек подумал, качнулся к нему ещё раз и улыбнулся.
– Плохо воспитан.
Не давая Картеру времени решить, удовлетворяет ли его подобное объяснение, Джек качнулся назад, потом вперёд, подтянул корпус к балке и одним текучим движением перекинул через неё бедро. Ещё миг назад он висел перед констеблем вниз головой, а теперь уже сидел наверху, свесив одну ногу и опираясь ладонью о старое дерево, будто именно для этого места его и предусмотрели строители Вестминстера. Отсюда Картер снова сделался маленьким, зато выражение его лица читалось прекрасно, и Джек не удержался от улыбки. Развлечение определённо удалось, но раз уж старший констебль сам явился в аббатство посреди ночи, следовало встретить гостя с подобающей месту торжественностью.

Джек выпрямился, позволил улыбке исчезнуть и медленно опустил подбородок. Когда он заговорил снова, голос лёг под своды низко и гулко, подхваченный камнем так удачно, что первые слова словно пришли к Картеру сразу с нескольких сторон.
– Беннет Картер, – произнёс Джек зловеще. – Как осмелился ты потревожить покой сего храма и молитвенное уединение его обитателей?
Он выдержал ровно столько, сколько требовалось, чтобы обвинение успело приобрести надлежащую тяжесть, после чего покосился в сторону святого Кристофера.
– Мы молились. Особенно Кристофер. Он вообще сегодня необычайно набожен.
Картер сплюнул в сторону, нисколько не впечатлённый ни голосом из-под сводов, ни молитвенным уединением, ни святостью места.
– Я тебя больше не повешу, Стоун. Я лично прослежу, чтобы тебя расстреляли из мушкетов. И останусь посмотреть, как ты станешь уворачиваться.
Джек почтительно склонил голову, принимая обещание с той серьёзностью, какой заслуживала столь трогательная забота о его будущем.
– Вы необыкновенно добры ко мне, мастер Картер. Но прошу выбрать стрелков получше. Если они промахнутся, мне придётся уворачиваться ещё раз, а повторение портит даже самый хороший номер.

Картер посмотрел на него снизу, потом снова сплюнул на камень, на сей раз с таким неодобрением, словно плевок предназначался не Джеку лично, а всему способу его существования.
– Ты вообще думаешь вернуться к делу Фелтона?
– Почти без перерыва, – заверил Джек. – Даже когда занимаюсь чем-нибудь совершенно посторонним. Это начинает меня тревожить.
Он упёрся ладонями в балку и подался назад. Картер успел лишь чуть поднять голову, когда тело исчезло с перекладины: Джек ушёл спиной в пустоту, перевернулся в воздухе и мягко опустился перед ним на ноги, погасив остаток движения коротким сгибом колен. После ночи, проведённой сначала в доме Харкорта, потом в Тауэре, а теперь под крышей Вестминстера, мышцы всё-таки напомнили, что принадлежат человеку, а не одному из каменных бесов на водостоках, но Джек не дал им испортить представление. Он выпрямился и с самым учтивым видом поправил колет.
– Видите? – сказал он. – Даже спускаюсь к следствию. Чего ещё можно требовать от добросовестного гражданина?

Джек посмотрел на него поверх фляги. Это уже было совсем не то предложение, которое он услышал прежде. Картер не звал его стать послушным человеком, исправиться, покаяться и внезапно проникнуться уважением к городской страже. Он узнавал ремесло. Увидел в Ловце снов способности, которые когда-то сам принёс с войны, и по какой-то нелепой причине решил, что Джек ещё может выбрать для них другое применение. Причём самой досадной частью всей этой истории оставалось то, что Картер имел некоторое право так думать: дело Фелтона действительно нравилось Джеку. Нравилось гораздо сильнее, чем следовало человеку, который ещё недавно считал старшего констебля главным препятствием между собой и свободой.
– И вы полагаете, – спросил он наконец, – что однажды я найду своего мальчика в сарае, проникнусь добродетелью и попрошу выдать мне знак городской стражи?
Картер посмотрел на его тёмный колет, ремни, бордовый кушак и мягкие сапоги, потом поднял взгляд к лицу.
– Нет. Я полагаю, что ты будешь сопротивляться до последнего, язвить, лазить в окна вместо дверей и объяснять мне, что закон мешает тебе работать. А потом однажды заметишь, что уже третий день ищешь человека не ради денег, не ради себя и даже не ради жены. И вот тогда, Стоун, мне будет очень интересно посмотреть, какую ложь ты придумаешь, чтобы не признаться самому себе, зачем это делаешь.

Джек задумчиво отпил вина. Укол получился хороший. Настолько хороший, что отвечать на него первой попавшейся колкостью было бы расточительством, поэтому он вернул Картеру флягу и указал на остатки печени.
– Если это часть вербовки, мастер Картер, предупреждаю заранее: жалованье придётся повысить. Пока что ваше предложение держится исключительно на ужине.
Картер тяжело вздохнул, но на этот раз в глазах у него мелькнуло удовлетворение человека, который прекрасно понял, что прямого отказа так и не услышал. Джек уже собирался вернуть Картеру флягу, когда одна фраза из его рассказа, до сих пор терпеливо ожидавшая своей очереди, наконец потребовала справедливости. Он поставил вино рядом, задумчиво потёр большим пальцем крошку на ладони и посмотрел на старшего констебля с таким выражением, что тот немедленно насторожился. Это было приятно. Картер учился.
– Одно меня всё-таки тревожит, мастер Картер. Вы сказали, что стреляли лучше меня.
– Сказал, – Картер пожал плечами. – И что?
– Ничего. Просто подобные утверждения хорошо делать, когда у собеседника нет возможности их проверить.

Картер прищурился. Джек позволил ему ещё немного подумать, потом разжал левую ладонь. На ней лежал картеровский пистоль. Произошло редкое и потому особенно ценное событие: Беннет Картер потерял дар речи. Сперва он посмотрел на оружие, потом на собственный пояс, где кожаная петля всё ещё совершенно добросовестно изображала присутствие пистоля, снова на оружие и наконец на Джека. Цвет начал подниматься от воротника медленно, но уверенно, захватил шею, щёки и к тому времени, когда достиг ушей, уже обещал превратить старшего констебля в предмет, заметный даже при скудном свете Вестминстера. Джек наслаждался этим совершенно бесстыдно. Пистоль он вытащил давно, ещё когда Картер рассказывал о войне и на несколько мгновений отвернулся за флягой. Не потому, что оружие ему понадобилось. Просто человек, утверждавший, будто знает ремесло Джека и когда-то сам умел половину того же, не должен был оставлять рукоять так удобно. Искушение оказалось непосильным даже для новоиспечённого принца, которого старший констебль безуспешно наставлял на путь добродетели.
– Ты... – начал Картер.
– Тише. Мы в храме.
– Стоун, я тебя...
– И это после рассказа о честной жизни. Кристофер, ты слышал? Я пытался исправиться. Мне угрожают.

Картер медленно протянул руку, и Джек так же медленно отвёл пистоль в сторону, не позволяя забрать. В лице констебля происходила мучительная борьба между человеком, который хотел немедленно вернуть оружие, и человеком, которому стало интересно, зачем Джек его достал. Любопытство победило, хотя совсем ненамного.
– Отдай.
– Через минуту.
– Это мой пистоль.
– Уже лучше. Наконец вы установили принадлежность имущества прежде, чем обвинять меня в краже.
– Ты вытащил его у меня из-за пояса.
– И верну. Следовательно, намерения присвоить имущество не было. Мне начинает нравиться закон.
Картер втянул воздух через нос. Джек знал это движение. Оно означало, что ещё одно слово отделяет его от физического воздействия, поэтому великодушно перестал помогать следствию и осмотрел оружие.

Хороший колесцовый пистоль, не парадная игрушка, а вещь человека, привыкшего рассчитывать на него всерьёз. Тяжёлый, привычно ухоженный, заряженный. Картер не носил при себе оружия, которое требовало сначала попросить неприятеля подождать. Джек чуть изменил хват, почувствовал вес и перевёл взгляд вдоль тёмного нефа. Свечей оставалось немного. Ближайшие не годились, это было бы оскорбительно после картеровского заявления. Дальше, за рядами камня, на самом дальнем из различимых саркофагов горела одинокая свеча, поставленная кем-то у изголовья. Огонёк был крошечным, жёлтым и совершенно беззащитным перед человеческим тщеславием. Картер проследил за его взглядом.
– Даже не думай.
Джек поднял пистоль.
– Стоун.
– Вы сами начали.
– Я сказал, что стрелял лучше.
– Именно.

Выстрел под сводами Вестминстера оказался чудовищно громким. Пистоль рявкнул в руке, вспышка на миг выхватила из темноты каменные лица, складки одежд на гробницах и самого Картера с выражением человека, который только что окончательно понял, почему убийство иногда совершается без всякого предварительного умысла. Грохот ушёл под своды, ударился о стены, вернулся откуда-то из глубины храма и ещё несколько раз прокатился по нефу, пока дым с горьким запахом пороха медленно расползался между ними. На дальнем саркофаге стало темно. Джек некоторое время смотрел туда, проверяя результат, затем опустил пистоль. Свеча стояла на месте. Только огонь исчез, а верхушка фитиля вместе с крохотным краем воска была срезана так чисто, насколько вообще можно было требовать от подобного выстрела на таком расстоянии. Картер тоже смотрел на свечу. Потом на Джека. Потом снова на свечу. Джек протянул ему пистоль рукоятью вперёд.
– Вы говорили?
Картер взял оружие очень медленно.
– Я говорил, что в твои годы стрелял лучше тебя.
– Да.
– Забудь.
Джек улыбнулся.
– Уже поздно. У меня хорошая память.

Где-то в дальней части аббатства послышался испуганный голос, потом другой, и почти сразу за ними быстрые шаги. Картер повернул голову на звук, затем посмотрел на дым, на пистоль в собственной руке и наконец на Джека, который сидел рядом с выражением столь безукоризненной невиновности, что для полноты картины ему недоставало разве что молитвенника.
– Сейчас сюда прибегут люди, – тихо сказал Картер. – Увидят меня с разряженным пистолем. В церкви. Рядом с простреленной свечой.
Джек тоже прислушался к приближающимся шагам и сочувственно кивнул.
– Неловко получилось.
Картер медленно побагровел снова.
– Стоун...
– Но я никому не скажу. – Джек поднялся с саркофага и поправил кушак. – Вы всё-таки пытаетесь начать честную жизнь. Не хотелось бы портить вам службу из-за одного необдуманного выстрела.
Картер смотрел на него так, словно вся прожитая жизнь, найденный мальчик, двадцать лет службы закону и вера в возможность человеческого исправления только что подверглись самому тяжёлому испытанию.
– Беги, – сказал он.
Джек уже улыбался.
– Мастер Картер, это первый ваш совет за сегодняшний вечер, которому я готов последовать без возражений.

Приближающиеся шаги уже перестали быть далёкими, и Джек решил не испытывать пределы картеровского человеколюбия. Он одним движением поставил ногу на край саркофага и оттолкнулся вверх. Каменный святой под подошвой, вероятно, не одобрил такого обращения с погребальным памятником, но жаловаться не стал. Пальцы легли на нижний край балки, тело ушло следом без рывка, и через миг Джек уже сидел наверху, свесив одну ногу и глядя вниз на Картера, который всё ещё держал в руке собственный разряженный пистоль. Картина была настолько хороша, что уходить следовало именно сейчас. Любое продолжение только испортило бы её.
– Доброй ночи, мастер Картер.
– Стоун.
Внизу уже мелькнул свет фонаря.
– И свечу оплатите. Вы всё-таки служите закону.
Картер задрал голову.
– Исчезни.

Просьба была высказана с таким чувством, что Джек счёл невежливым заставлять повторять. Он поднялся на балке, прошёл несколько шагов туда, где камень и дерево давали привычную ему дорогу наверх, ухватился за следующую опору и потянулся выше. Вестминстер вокруг снова становился тем, чем был для него задолго до сегодняшнего разговора: не храмом, не местом королевских гробниц и не владением людей, которым полагалось входить через двери, а множеством высот, выступов, переходов и щелей, связанных между собой совершенно разумным путём для всякого, кто не считал пол обязательным условием передвижения. Внизу появились люди. Кто-то спросил, что произошло, и голос Картера после короткой паузы сообщил нечто достаточно невнятное, чтобы Джек едва не остановился послушать, как именно старший констебль собирается объяснять выстрел в Вестминстере. Любопытство было сильным, но желание сохранить ему эту маленькую тайну оказалось сильнее. Наружу он выбрался высоко, туда, где ночной воздух сразу выдул из одежды запах порохового дыма и печени. Лондон лежал вокруг тёмный, неровный, кое-где прорезанный огнями, с чёрной шириной Темзы и редкими отблесками на воде. Джек задержался лишь затем, чтобы осмотреться. Никакой тревоги вокруг Вестминстера ещё не было, да и один пистольный выстрел внутри огромного города едва ли заслуживал её, особенно если рядом находился старший констебль, которому теперь предстояло объяснять последствия собственной беспечности. Мысль об этом согревала почти так же хорошо, как вино.

До Блэкфрайерс можно было добраться по земле быстрее и значительно скучнее. Джек выбрал крыши. После долгого дня тело неожиданно оказалось благодарно за движение. Не за драку, не за тесное чердачное окно Харкорта, где приходилось по одному протаскивать плечи и вспоминать о существовании каждого ребра, а за знакомую работу, в которой ничего не требовалось объяснять. Здесь не было Фелтона, Восса, чёрного стекла, Басманова, несуществующих рудников, долговых писем, Варендорпа, Любека и двадцати тысяч золотыми, которые нынче ночью каким-то образом превратились в драгоценные камни и поселились в тайнике Белой башни. Был только следующий карниз, расстояние до него, влажный камень под подошвой, скат, который лучше обойти справа, и провал улицы внизу. Джек двигался быстро, но не спешил. Спешка была для тех, кто убегает. Он просто шёл домой той дорогой, которая ему нравилась.

Слова Картера всё-таки полезли следом. Не про честный хлеб. Эту часть проповеди Джек мог оставить старшему констеблю вместе с простреленной свечой. Хуже было другое: однажды выбираешь, на что будешь тратить то, что умеешь. Картеру понадобились война, восемь лет и мальчишка в сарае, чтобы сделать свой выбор. Джек всю жизнь считал, что никакого выбора ему не требуется. Он умел открывать двери, потому что закрытые двери мешали пройти. Умел исчезать, потому что человек, которого нельзя удержать, остаётся свободным. Умел убивать, потому что иногда между тобой и выходом стоял человек. Всё было просто, пока способности служили ему самому и тем немногим, кого он называл своими. Только своих в последнее время становилось подозрительно много.
Он перемахнул через узкий разрыв между домами, приземлился на противоположный скат, позволил движению погасить толчок и почти сразу пошёл дальше. Катя уже была сестрой. Скай – женой, что до сих пор временами звучало в голове как особенно удачная проделка судьбы. Райн, к величайшему неудобству, тоже перестал быть просто шотландцем, которого Джек когда-то собирался использовать для побега. Даже Картер каким-то непостижимым образом перебрался из разряда людей, которых следует избегать, в разряд людей, с которыми Джек сидит ночью на саркофаге, ест жареную печень и обсуждает убийство. Ещё немного, и действительно придётся начинать беспокоиться.

Блэкфрайерс вырос впереди знакомой тёмной массой, и Джек замедлился уже на последнем переходе. Здесь следовало спуститься. Не потому, что не мог подобраться к дому Кати сверху, а потому, что однажды уже достаточно подробно объяснил Картеру, как вор читает стены, окна и привычки хозяина, и повторять подобное обучение на доме собственной сестры было бы совсем уж неприлично. Он спустился во двор с той стороны, где караульный имел хорошие шансы его заметить, и действительно дождался оклика прежде, чем приблизиться. Это тоже оказалось одним из новых навыков семейной жизни: Джек Стоун добровольно позволял охране узнать, что вернулся. До двери оставалось несколько шагов, когда он вдруг вспомнил красное лицо Картера, пистоль в руке и погасший огонёк на дальнем саркофаге. Джек тихо рассмеялся. Стрелял лучше.
Надо же было такое сказать.

До своих покоев Джек добрался уже без приключений, что после нынешнего дня почти настораживало. Никто не пытался его убить, арестовать, продать, купить, убедить в преимуществах честной жизни или поручить ему расследование убийства, совершённого в запертой комнате. Даже Кат, к счастью, не встретилась по дороге. Некоторые семейные новости полезно было выдержать до утра.
Он запер дверь и только тогда позволил себе перестать следить за тем, как держится тело. Усталость никуда не исчезла, просто весь вечер послушно ждала, пока её заметят. Джек неспешно снял перевязь, разложил оружие там, где рука найдёт его и в темноте, вытащил из одежды всё, что обычно заставляло обыск превращаться в занятие долгое и неблагодарное, и принялся раздеваться. Рабочий колет лёг на спинку кресла, следом ремни и наручи, бордовый кушак, рубаха, сапоги, штаны. Брачный браслет остался на запястье. Его Джек уже перестал считать частью одежды, хотя иногда всё ещё замечал серебро краем глаза и испытывал короткое, совершенно нелепое удивление оттого, что оно действительно существует. К тому времени, когда последняя вещь отправилась к остальным, в комнате стало прохладно, и тело предъявило счёт за день куда подробнее, чем ему хотелось: плечи помнили чердачное окно Харкорта, бока – тесный проход, ноги – крыши, ладони – камень и балки, а в мышцах сидела та приятная тяжесть, которая означала не повреждение, а всего лишь право наконец ничего больше от них не требовать.

В кувшине ещё оставалась вода. Джек намочил полотенце, отжал и тщательно обтёрся, смывая пыль крыш, пот и остатки пороховой копоти. Холодная ткань сначала заставила кожу покрыться мурашками, зато после неё постель казалась ещё привлекательнее. До настоящего мытья можно было дожить до утра. Он и без того совершил сегодня достаточно подвигов во имя цивилизации: помог закону расследовать убийство, вернул сестре некоторую часть состояния, спрятал её в королевской крепости, выслушал наставление о добродетели и даже потушил свечу. Требовать после этого ещё и таза с горячей водой было бы чрезмерно. До кровати он дошёл уже без всякого достоинства, откинул покрывало и рухнул поперёк неё лицом вниз. Матрас принял его с той безусловной добротой, которой людям обычно недоставало. Несколько минут Джек лежал неподвижно, раскинув руки, и всерьёз рассматривал возможность на этом закончить вечер. Сон был рядом. Стоило закрыть глаза и перестать думать, и утро могло само разбираться с Картером, Кат, Фелтоном, Воссом, Басмановым, Харкуртом и всей остальной толпой людей, настойчиво требовавших участия Джека Стоуна в своих делах.

Но спать пока не хотелось настолько, чтобы отдать ночи остаток времени. В голове после разговора с Картером всё ещё было слишком светло, мысли продолжали двигаться, а это означало редкую роскошь: сил хватало на книгу. Джек перевернулся, натянул одеяло до подбородка, некоторое время устраивался под ним, пока не нашёл положение, в котором ни одно из натруженных мест не предъявляло особенных претензий, а потом просунул руку под подушку. Пальцы нащупали знакомый переплёт.
«Зерцало для правителей». Книгу он спрятал туда несколько дней назад и с тех пор никому не показывал. Не потому, что в ней было что-то запретное. Просто сама мысль объяснять кому-нибудь, почему Ловец снов, вор, убийца, бывший узник Ньюгейта и человек, которого ещё совсем недавно везли на Тайберн, теперь по вечерам читает наставления о том, каким должен быть хороший государь, казалась унизительнее большинства известных ему пыток. Катя непременно обрадовалась бы. Райн, вероятно, отнёсся бы серьёзно, что было ещё хуже. Скай могла ничего не сказать и только посмотреть на него, а этого Джек опасался больше всего. Поэтому книга жила под подушкой, где всякому приличному мужчине полагалось держать кинжал, а всякому неприличному – что-нибудь значительно веселее.

Он приподнялся, поправил подушки за спиной, завернулся в одеяло так, что наружу остались только голова, плечи и руки с книгой, и раскрыл её на заложенном месте. Несколько строк пришлось прочитать дважды: мысли всё ещё пытались вернуться к Воссу, к двум чужим именам, которыми тот открывал нужные двери, и к Картеру, неожиданно оказавшемуся бывшим разведчиком с весьма сомнительным прошлым. Джек упрямо вернулся к началу страницы и на этот раз заставил себя следить за строкой. Автор рассуждал об обязанности правителя ставить общее благо выше собственной выгоды, внимательно выбирать советников, остерегаться льстецов, блюсти справедливость и помнить, что власть существует не для удовольствия того, кому она вручена.

Джек нахмурился. С первой частью сегодня получилось скверно. С советниками пока тоже. Из людей, чьё мнение он действительно принимал всерьёз, одна была ведьмой, второй командовал шотландским замком, третья стала его женой прежде, чем он успел как следует понять происходящее, четвёртая держала половину лондонского преступного мира, а пятый несколько часов назад предлагал ему поступить на службу закону и теперь, вероятно, объяснял служителям Вестминстера, кто стрелял в свечу. Для молодого государства Тайберн начинал с весьма своеобразного совета.

Он перевернул страницу. Дальше оказалось ещё хуже. Хорошему правителю надлежало подавать подданным пример умеренности, благочестия и повиновения закону. Джек медленно опустил книгу на грудь и посмотрел в потолок. За сегодняшний день он незаконно проник в дом сэра Эдмунда Харкорта, вынес оттуда драгоценностей примерно на двадцать тысяч золотыми, спрятал их в тайнике Белой башни, незаконно проник в Вестминстер не тем путём, которым туда входили прихожане, украл пистоль у старшего констебля и выстрелил из него внутри храма.

Тайберн явно нуждался в снисходительном летописце.

Он снова поднял книгу и продолжил читать. В конце концов, именно поэтому она и лежала под подушкой. Стать принцем оказалось легко: для этого понадобились бумага, печать, несколько чужих подписей и чьё-то решение, о котором самого Джека никто особенно не спрашивал. Остаться Джеком Стоуном было ещё легче. А вот понять, что делать человеку, которому внезапно дали землю, имя и людей, способных однажды назвать его своим господином, не умел ни Ловец снов, ни вор с Саутуарка, ни мальчишка, которого когда-то учил Маттео. Приходилось читать. И если автор «Зерцала» полагал, что правителю прежде всего необходима добродетель, Джек был готов внимательно рассмотреть его доводы.

Стук в окно прозвучал негромко, но достаточно отчётливо, чтобы Джек оторвался от рассуждений о справедливости государя и посмотреть поверх книги. Первый удар он ещё мог бы списать на ветку, если бы возле окон особняка в Блэкфрайерс росло что-нибудь достаточно высокое. Второй последовал с той размеренностью, которая исключала участие ветра, а третий был уже откровенно требовательным. Джек закрыл книгу и посмотрел на окно с возрастающим подозрением. После полуночи в стекло второго этажа стучались либо люди его профессии, либо неприятности, причём разница между ними часто выяснялась слишком поздно. Однако силуэт за стеклом был маленьким, чёрным и пернатым, а затем что-то тяжёлое заскребло когтями по наружному подоконнику. Джек узнал гостя прежде, чем тот успел постучать снова.
– Нет.
Ро постучал клювом.
– Передай ей, что я сплю.
Ворон наклонил голову набок. Джек прекрасно понимал всю бессмысленность разговора и всё равно не испытывал ни малейшего желания выбираться из тёплого одеяла. Катин ворон в этот час мог означать что угодно: пожар, убийство, очередного покойного русского купца, внезапно совершившего новую сделку, необходимость немедленно посмотреть на неизвестную магическую дрянь или просто то, что сестре захотелось поговорить. После нынешнего дня все варианты казались одинаково вероятными. Ро снова ударил клювом в стекло.

– Ты отвратительно воспитан.
Ещё один стук. Джек вздохнул, заложил страницу подвернувшимся кусочком бумаги, сунул «Зерцало» обратно под подушку и, не выпуская одеяла, спустил ноги с кровати. До окна было всего несколько шагов, однако перспектива пройти их голым в октябрьской прохладе заставила его завернуться плотнее и некоторое время возиться с краями, пока из принца Тайбернского не получилось нечто среднее между римским сенатором и человеком, внезапно лишившимся всей одежды во время пожара. Он дошёл до окна, отодвинул задвижку и приоткрыл створку ровно настолько, чтобы Ро мог протиснуться внутрь. Ворон не протиснулся. Он вошёл с достоинством владельца дома: расправил крылья, одним прыжком переместился на внутренний подоконник, встряхнулся и посмотрел на Джека чёрным глазом. Джек посмотрел на него в ответ.

Связь Кат с этой птицей он предпочитал воспринимать с некоторым запасом осторожности. После всего, что Джек успел узнать о ведьмах, воронах и способности Кат превращать самые обычные вещи в совершенно не обычные, рассчитывать, что сестра сейчас видит исключительно потолок собственной спальни, было бы чрезмерным доверием к мирозданию. Он подтянул одеяло выше.
– Передай своей хозяйке, – сказал Джек, – что я, вообще-то, не одет.
Ро моргнул.
– Совсем.
Ворон переступил с лапы на лапу и продолжал смотреть.
– И если она сейчас смотрит твоими глазами, это очень дурно характеризует её как сестру.
Ро издал короткое карканье, в котором при желании можно было услышать всё что угодно. Джек услышал именно то, что ожидал от Кати, и поморщился.
– Нет, это не приглашение войти.
Ворон расправил крылья, перелетел с подоконника на стол и принялся деловито рассматривать комнату. Джек проводил его взглядом, окончательно уверившись, что представление о личных покоях в этом доме нуждается в серьёзной переработке. Сначала жена, способная каким-то образом чувствовать его через браслет. Теперь сестра с вороном. Если так пойдёт дальше, единственным надёжным способом побыть одному останется тайник в Белой башне, а там нынче уже поселились двадцать тысяч золотыми чужого имущества.  Джек, придерживая одеяло одной рукой, вернулся к кровати и сел на край.
– Хорошо. Я голый, усталый и собирался читать. Теперь можешь сообщить, чего хочет Кат.

Ро переступил по столу, устроился поудобнее и раскрыл клюв.
– Если важно: я не пропала, меня не похитили и не убили. Я в Даннотаре.
Из вороньего клюва прозвучал голос Кат – совершенно узнаваемый, живой, с её интонациями, и от этого зрелище всякий раз оставалось достаточно нелепым, чтобы Джек невольно задерживал взгляд на птице. Особенно сейчас, когда он сидел на кровати голый, завёрнутый в одеяло, а сестра разговаривала с ним через ворона так буднично, словно находилась за соседней дверью.
– Тут завтра Ламмас, замок стоит на ушах, я пеку хлеб, у Скай завал ушибленных, потому что люди тренируются метать брёвна, странные камни возвращают не тех людей, а Ниам продолжает меня бесить. Просто бесит, отдельно сообщаю, как факт. Надо вернуть её пиратам, кажется. Райна тоже выбесила, но ему проще, он просто взял её за шкирку и выкинул.
Джек прикрыл глаза. Даннотар, судя по всему, жил обычной жизнью. Беременная Катя пекла хлеб. Шотландцы увлечённо калечили друг друга брёвнами. Скай собирала последствия. Какие-то камни возвращали не тех людей, что само по себе заслуживало нескольких вопросов, но в Катиной картине дня занимало место где-то между ушибами и Ниам. Последняя сумела довести уже и Райна, после чего тот прибег к тому преимуществу, которое давали ему рост, сила и отсутствие склонности бесконечно обсуждать раздражающих женщин. Ро тем временем продолжал голосом Кати:
– В Лондон вернусь в пятницу. Если что-то до того не терпит – скажи. Надеюсь, ты в порядке. Обнимаю. Не корми Ро!

Клюв закрылся. Несколько мгновений Джек смотрел на ворона. Тот снова сделался просто Ро и теперь сидел перед ним с тем невозмутимым видом, который особенно плохо сочетался с последним распоряжением хозяйки.
– Я тоже тебя обнимаю, – сказал Джек. – Передай ей, что до пятницы всё терпит. И что её казна сегодня пополнилась драгоценными камнями примерно на двадцать две тысячи золотыми. На двадцать наверняка, остальное зависит от того, кому и насколько быстро продавать. Сейчас они лежат в надёжном месте.
Он подумал о Белой башне и решил, что определение было безупречно точным.
– Ещё можешь сказать, что я здоров, цел, никем не похищен и не убит. Мастеру Картеру помог с делом Фелтона. Сэра Эдмунда Харкорта ограбил. Деньги, собственно, от него. Ничего из этого до пятницы Катиного возвращения не требует.
Ро слушал, и Джек надеялся, что птица умеет передавать сообщения хотя бы приблизительно в том порядке, в каком их получает. Если Катя услышит сначала про двадцать тысяч, затем про Харкорта и только потом про то, что брат жив и здоров, это всё равно будет лучше, чем наоборот. Впрочем, зная сестру, она, вероятно, прежде всего спросит, достаточно ли он взял. На столе лежал сухарь. Джек посмотрел на него. Потом на Ро. Ро посмотрел на сухарь. Последняя фраза Кати немедленно приобрела дополнительный смысл.
– Тебя запретили кормить, – сообщил Джек.

Ворон чуть склонил голову.
– Причём отдельно. После объятий. Это серьёзно.
Ро переступил ближе. Джек отломил кусочек сухаря.
– Но распоряжение было отдано через тебя. Возникает вопрос о надёжности свидетеля.
Он протянул кусочек. Ро мгновенно выхватил его из пальцев и проглотил с такой скоростью, что причина Катиного запрета стала ещё интереснее.
– Всё. Один.
Ро посмотрел на оставшийся сухарь.
– Не наглей. Я и так только что сознательно нарушил приказ графини.
Ворон не отвёл глаз.
– И не смотри так. Я женат. На меня подобные приёмы больше не действуют.
Это было очевидной ложью, но второй кусок Ро всё-таки не получил. Джек поднялся, по-прежнему завернувшись в одеяло, открыл окно и дождался, пока ворон переберётся на подоконник. Перед тем как выпустить его, Джек всё же добавил:
– И Кате про сухарь не передавай. Учись различать сведения, необходимые хозяйке, и сведения, которые только портят отношения между родственниками.
Ро каркнул и ушёл в ночь. Джек закрыл окно, вернулся к кровати и на этот раз даже не полез под подушку за «Зерцалом». Добродетельный государь на сегодня получил достаточно наставлений, а принц Тайбернский – достаточно событий. Он забрался под одеяло, вытянулся и почти сразу почувствовал, как мысли начинают наконец терять края. Джек закрыл глаза. Почему Ро нельзя кормить, можно было выяснить в пятницу.

Мальчишку держали не в караульной, а во дворе за лавкой книготорговца неподалёку от Святого Павла, и Картер хотя бы здесь проявил здравый смысл. За столом перед взрослым человеком ребёнок быстро начинал либо бояться, либо стараться угодить. Здесь же он сидел на перевёрнутом бочонке, болтал босой ногой и доедал яблоко с таким видом, будто задержание являлось временным неудобством в насыщенной деловой жизни. На вид ему было лет десять или одиннадцать. Куртка велика, локти залатаны разной тканью, волосы давно проиграли спор с гребнем. Увидев Картера, он перестал жевать. Увидев Джека рядом с ним, посмотрел уже внимательнее – сперва на серебряную вышивку, потом на пояс, сапоги и руки. Последнее Джек отметил. Мальчик смотрел не на лицо богатого господина, а на то, что при нём и что с него можно снять.
Джек присел на корточки возле бочонка, не слишком близко. Картер остался позади, как было велено, хотя его молчание ощущалось почти осязаемо.
– Говорят, ты сегодня заработал три пенни на одном поручении.
Мальчишка насторожился.
– Один.
– Один тебе дал человек с письмом. Ещё два ты взял у человека мастера Картера.
Глаза мальчика метнулись к старшему констеблю, но Джек не дал ему решить, следует ли сейчас отрицать очевидное.
– Меня не интересуют его пенни. Меня интересует, как тебе удалось взять оба.

Мальчик снова посмотрел на него. Подозрение ещё осталось, зато рядом с ним появилось тщеславие. Это было уже полезнее страха.
– Он сам дурак, – сообщил мальчишка. – Кошель держит сзади. И всё на мужика в плаще смотрел, когда спрашивал. Я показал, где тот стоял, он туда башку повернул.
Джек перевёл взгляд на Картера. Тот молчал, но по лицу было видно, что разговор с подчинённым у него ещё состоится. Джек снова занялся мальчиком.
– Покажи мне. Не рассказывай. Встань там, где стоял вчера, когда тебя окликнули. А я буду тем человеком.
Мальчишка соскочил с бочонка и отвёл их на несколько шагов, к углу лавки, где стена образовывала неглубокую нишу. Здесь он встал боком к улице, огляделся, потом переступил чуть левее, примеряясь уже не к собственным воспоминаниям, а к месту.
– Я отсюда шёл. А он там стоял.
Он показал на противоположную сторону прохода. Джек занял указанное место и ничего больше не спрашивал. Мальчик двинулся к нему, сначала осторожно, потом увереннее, остановился примерно в двух шагах и повернул голову, будто слушая обращённые к нему слова. Джек следил не за лицом, а за ногами. Если человек окликнул мальчишку с этого места, тот должен был видеть его снизу и немного сбоку, на фоне стены, а не против неба. Значит, тёмный плащ и шляпа на глаза ещё ничего не объясняли насчёт плохо различимого лица.
– Он дал мне пенни вот так, – мальчик протянул правую руку и тут же, словно решив воспользоваться случаем, скользнул ближе.

Пальцы его второй руки едва коснулись края пояса. Джек перехватил тонкое запястье прежде, чем мальчишка успел понять, что его заметили. Не сжал, не дёрнул, просто удержал. Тот замер и поднял глаза, ожидая, вероятно, затрещины, окрика или хотя бы торжества поймавшего. Джек разжал его пальцы, другой рукой достал шиллинг и положил серебро прямо в маленькую грязную ладонь, после чего сам согнул вокруг него мальчишеские пальцы.
– Это за то, что попробовал, – сказал он. – Второго не будет. В следующий раз сначала смотри на руки.
Мальчик уставился на кулак. Шиллинг был слишком велик для случайной щедрости и достаточно велик, чтобы теперь не гадать, чего от него хотят. Джек отпустил его запястье и вернулся на то место, где только что изображал неизвестного.
– А теперь забудь его лицо. Когда он дал тебе пенни, что ты заметил в его руках?
Мальчишка разжал кулак ровно настолько, чтобы ещё раз убедиться, что серебро никуда не исчезло, и спрятал его за пазуху. После этого посмотрел на собственные руки. Джек не торопил. Лицо неизвестного Картер уже заставил его вспоминать, одежду тоже, а руки до сих пор никого не интересовали, и потому здесь ещё оставался шанс получить вчерашнее воспоминание, а не сегодняшний рассказ о нём.
– Перчатки, – наконец сказал мальчик. – Светлые такие. Хорошие. Не как у грузчиков. И пенни он сперва не дал.
– А что сделал?
– Держал вот тут.
Мальчик положил воображаемую монету на середину ладони и вытянул руку. Потом нахмурился, перестав изображать и пытаясь поймать уже само движение.
– Я хотел взять, а она не взялась. Прилипла. Он большим пальцем её сдвинул, тогда отдал. Я ещё подумал, чего это она липкая.
Джек опустил взгляд на его ладонь.
– К чему прилипла – к перчатке или к твоим пальцам?
Мальчишка сморщил нос и снова потёр большим пальцем середину ладони, словно мог вернуть туда вчерашнее ощущение.
– К перчатке, – сказал он. – Пенни к ней пристал, а мне уже чистый попал. Только край был липкий. И пахло.
Джек чуть наклонил голову.
– Чем?
Мальчик подумал дольше, потом неопределённо повёл плечом.
– Не знаю. Не едой. Не смолой с лодок. Будто... когда книги клеят. Или бумагу. У мастера через две лавки так воняет, когда он листы чинит.

Джек дал мальчишке ещё немного постоять, не задавая ничего следом. Клей на светлой перчатке был первым воспоминанием, которого Картер до него не касался, и потому портить его десятком вопросов не стоило. Запах можно будет проверить у переплётчиков и продавцов бумаги, а от ребёнка сейчас требовалось только одно – уйти прежде, чем он начнёт стараться заработать свой шиллинг второй раз.
– Хорошо. Ступай.
Мальчишка недоверчиво покосился на Картера.
– Совсем?
– Пока он не передумал. И не лезь больше в кошели его людей. Они теперь будут ждать.
Этого оказалось достаточно. Мальчик сорвался с места, юркнул между двумя прохожими и вскоре исчез за углом, не оглянувшись ни разу. Джек проводил его глазами, затем вернулся к перевёрнутому бочонку, на котором тот сидел, устроился сам и задумчиво положил ладони на колени. Светлые перчатки. Липкий пенни. Клей. Человек, который составлял письмо из кусочков печатных листов и не хотел оставить ни единой написанной собственной рукой буквы. Пока всё складывалось слишком складно, чтобы торопиться радоваться. Картер подошёл ближе.
– Зачем шиллинг?
Джек поднял на него глаза.
– Чтобы через час весь этот квартал знал, что Ловец снов сидел возле Святого Павла со старшим констеблем и платил уличному мальчишке за ответы.

Картер нахмурился, и Джек потёр большим пальцем край серебряного браслета между запястьем и рукавом. Шутка получилась бы лёгкой, но объяснить следовало всерьёз. Картер вчера говорил о выборе, на что человек тратит своё ремесло. Он, похоже, ещё не вполне понимал, что у некоторых ремёсел существовали люди, внимательно следившие за подобными расходами.
– Вот чем для меня чревато общение с вами, мастер Картер. Для вас сегодняшний разговор означает, что я помог найти одну подробность. Для моих людей всё выглядит иначе. Они увидят меня рядом с человеком закона, потом услышат, что я расспрашивал мальчишку и платил ему серебром. К вечеру кто-нибудь решит, что я помогаю вам искать убийцу. Завтра другой вспомнит, что вчера я помогал вам с Фелтоном. А послезавтра уже никто не станет разбираться, где кончался убийца и начинались люди, которых вам нельзя было отдавать.
Картер некоторое время смотрел на него, уже без прежней усмешки.
– Ты никого мне не выдавал.
– Я знаю. Вы знаете. А человеку, который увидит нас с другого конца улицы, придётся поверить нам обоим на слово.

Джек посмотрел вслед мальчишке, пока тот окончательно не растворился в толпе. Потом подвинулся на бочонке, освобождая место рядом, хотя Картер приглашением не воспользовался. Что ж, стоя тоже можно было получать образование. Вчера старший констебль почти час наставлял его на путь честной жизни. Сегодня долг требовал ответной любезности.
– У нас тоже есть закон, мастер Картер. Не ваш, без судей, печатей и виселиц, но от этого не менее настоящий. У своих не крадут. Своих не продают. Своего не отдают чужому суду. Нельзя купить себе свободу чужой шеей. Если двое наших сцепились, разбираться будут наши, а не вы. И если человек закона спрашивает, где мой брат, как его зовут и где он спит, для меня такого человека просто не существует. Я могу его ненавидеть, могу завтра сам сломать ему нос, могу желать ему провалиться в ад, но вам дороги к нему не покажу.
Картер прислонился плечом к стене лавки и дослушал до конца. Джек это отметил. Большинство людей начинало спорить уже на словах о чужом суде.
– А убийца? – спросил Картер. – Если он из ваших?

Джек чуть повёл плечом.
– Тогда становится неприятно. Если он убивает своих, грабит своих или нарушает слово, сначала им займутся те, перед кем он отвечает. Если режет людей на улице ради удовольствия, я не стану прятать его у себя под кроватью только потому, что когда-то пил с ним эль. Но и к вам за рукав не потащу. Граница проходит не между хорошими и дурными людьми. Среди моих дурных столько, что пришлось бы заводить отдельный Саутварк. Граница проходит здесь: я не становлюсь вашим человеком против своих.
Он провёл ногтем по краю бочонка, снимая тонкую щепку. Объяснение выходило длиннее, чем хотелось, однако Картер собирался таскать его по расследованиям, и лучше было один раз показать, где заканчивается дорога. Не из угрозы, не из красивой верности старым обычаям. Просто некоторые ошибки не давали возможности совершить их дважды.
– Поэтому ваше вчерашнее «из тебя вышла бы хорошая ищейка» звучит для меня несколько иначе, чем для вас. Если я начну служить закону, жалованье мне долго платить не придётся. До первой получки могу и не дожить.

Картер не ответил сразу на последние слова. Он стоял у стены, глядя на Джека уже не как на полезного человека, которого следовало каким-нибудь способом пристроить к расследованию, и не как на вора, чьи представления о чести приходилось терпеть ради результата. Потом спросил очень просто:
– Что я могу сделать?
Джек пожал плечами. Хорошего ответа не было. Можно было перестать появляться рядом с ним на людях, не звать его с собой, не спрашивать совета, не позволять своим людям видеть их вместе. Прекрасный способ помочь, если заодно отказаться от всего, ради чего Картер сегодня пришёл в Блэкфрайерс. Можно было придумать какую-нибудь ложь для Саутуарка, только ложь пришлось бы поддерживать, а люди Ю умели смотреть дольше, чем большинство людей умело лгать. Можно было ничего не делать и надеяться, что одного имени Джека хватит ещё надолго. Насколько надолго, он предпочитал не гадать.
– Не знаю, – признался он. – Хороших мыслей нет.

На этом следовало остановиться. Вместо этого Джек провёл ладонью по шероховатому краю бочонка и почему-то сказал:
– Я родился в январе. В Саутварке. Был очень быстрым мальчишкой и, к несчастью для окружающих, довольно рано это понял. Отец был каменщиком. Предполагалось, что однажды каменщиком стану и я. Только камень мне никогда особенно не нравился, а стены интересовали главным образом потому, что через них почему-то нельзя было пройти. Мне всё хотелось проверить, правда ли нельзя.
Он усмехнулся краем рта, глядя куда-то мимо Картера, на проход между лавками, где только что исчез мальчишка. В детстве всё было удивительно просто: если ты быстрее других, значит, надо бегать, если ловчее – лезть туда, куда остальные не могут, если замечаешь больше – пользоваться тем, что они не заметили. Отец пытался приучить его к камню, показывал, как чувствовать вес, как не торопить резец, как видеть будущую линию ещё до первого удара. Джек научился. Он вообще легко учился всему, что ему показывали. Только перспектива всю жизнь делать стены для других людей казалась довольно скверной участью мальчику, которого гораздо сильнее занимал вопрос, как через эти стены проникнуть.
– Отец говорил, что из меня выйдет хороший мастер, если я когда-нибудь научусь стоять на месте. Я считал это оскорблением. Теперь понимаю, что он пытался быть добрым.

Картер остался у стены и больше не задавал вопросов. За его спиной торговались о цене переплёта, кто-то тащил по улице корзину, выкрикивал название свежего листка разносчик, и от соседней лавки всё ещё тянуло тем самым тёплым запахом клея, который несколько минут назад дал им первый настоящий след. Джек мог вернуться к нему в любую минуту. Вместо этого он сцепил пальцы между коленями.
– Потом закон повесил отца. Незаконно, что несколько портило воспитательное значение события. Я тогда ещё полагал, что если существует суд, то ему прежде всего требуется правда. Оказалось, ему иногда вполне хватает человека, которого можно повесить. Очень полезное открытие. Несколько раннее, пожалуй.
Он произнёс это почти легко, привычным тоном, которым можно было сообщить о неудачной погоде или дурном вине, и только большой палец медленно прошёлся по костяшке другой руки. Отец давно перестал быть картинкой перед глазами. От него осталось другое: каменная пыль в складках одежды, широкие пальцы, белёсые от работы, запах извести, тяжёлое спокойствие человека, умевшего поставить камень так, чтобы тот простоял дольше его самого. И виселица, разумеется. Некоторые вещи память сохраняла без всякой просьбы.
– После этого у меня довольно быстро закончились сомнения насчёт того, кем я не хочу становиться. Каменщиком – потому что отца уже не было. Честным человеком – потому что я успел посмотреть, насколько надёжно это его защитило. Оставалось выбрать что-нибудь ещё.

Выбор, впрочем, некоторое время делал не он. Лондон довольно быстро объяснил осиротевшему мальчишке разницу между свободой и отсутствием человека, которому есть дело, ел ли ты сегодня. Джек научился ночевать там, где его не находили сторожа, различать по запаху пекарню, возле которой вечером выбрасывали обрезки теста, и не смотреть слишком долго на чужую еду. Последнее оказалось труднее всего. Голод вообще был мерзкой вещью не потому, что болел живот. К боли можно привыкнуть. Хуже было то, как постепенно весь мир начинал состоять из еды: хлеб в чужой руке, корка в канаве, запах жареного лука из окна, яблоко на прилавке, которое стоило ровно столько, сколько у тебя не было. Человек делался меньше самого себя, пока от него не оставалось одно желание набить брюхо и несколько способов это сделать.
– Потом была Маршалси, – сказал Джек. – Если когда-нибудь захотите исправить ребёнка тюрьмой, мастер Картер, сначала попробуйте другой способ. Например, утопить. Быстрее и честнее.

Картер чуть нахмурился.
– Сколько тебе было?
Джек на секунду задумался не над ответом, а над самим вопросом. Возраст тогда измерялся плохо. Зима, лето, холодно, можно спать на улице, нельзя спать на улице, сегодня ел, вчера не ел. Годы стали снова иметь значение позже, когда появился человек, которому зачем-то понадобилось знать, сколько их у Джека.
– Достаточно мало, чтобы ещё расти. И достаточно много, чтобы понять: если останусь таким, каким туда попал, однажды из какой-нибудь тюрьмы уже не выйду.
Он потёр ладонью колено. Маршалси вспоминалась прежде всего запахом. Сырость, немытые тела, солома, моча, дешёвое пиво, больные зубы, старая кровь, пища, которой всегда было слишком мало. И голод поверх всего этого, уже не острый, а постоянный, унизительный, делавший кусок хлеба важнее достоинства. Джек ненавидел его до сих пор.
– Там я впервые очень хорошо понял одну вещь. Быть быстрым мало. Быть хитрым тоже. Всегда найдётся дверь, которую не откроешь ловкостью, человек, которого не обманешь первой ложью, бумага, которую не прочтёшь, если не знаешь букв. Я умел пролезть в окно, зато любой писец мог положить передо мной лист и сделать слепым. Мне это страшно не нравилось.
Картер едва заметно улыбнулся.
– Поэтому ты научился читать?
– Поэтому я решил научиться всему, до чего сумею дотянуться.

Это уже было ближе к правде. Не любознательность сама по себе, хотя её у него хватало. Не желание стать образованным человеком. Джек просто очень рано обнаружил, сколько существует способов оказаться беспомощным, и принял их почти как личное оскорбление.
– Потом появился Уайт. Алхимик. Очень образованный человек и, по счастью для меня, достаточно странный, чтобы не считать знание собственностью людей с хорошей родословной. Он дал мне книги. Сначала такие, над которыми я сидел часами и понимал половину слов, потом другие. Латынь. Немного языков. Историю. Натурфилософию. Счёт. Шахматы. Манеры, когда выяснилось, что человек, умеющий войти в чужой дом через крышу, иногда получает гораздо больше, если умеет войти через дверь и поклониться.
– Удобное образование для вора.
Джек усмехнулся.
– Я всегда был способным учеником.
Уайт научил его вещам, которые до того казались принадлежностью другого мира. Не только словам на чужих языках или тому, почему одни вещества охотно соединяются, а другие приходится уговаривать огнём. Он показал Джеку сам способ разбирать непонятное: не отступать перед тем, чего не знаешь, а делить это на части, пока каждая не станет достаточно маленькой, чтобы её можно было понять. Для мальчишки, привыкшего оценивать стену по выступам, замок по звуку, а человека по тому, куда тот убирает кошель, в этом оказалось что-то почти родственное.

– А потом был Маттео, – продолжил Джек. – Уайт занимался головой. Маттео решил, что остальное тоже не должно пропадать зря.
Картер взглянул на него внимательнее.
– Тот, кто учил тебя драться?
– В том числе. Хотя он бы оскорбился, услышав такое описание. Драться умеет любой пьяный грузчик. Маттео учил не оказываться там, куда собираются ударить.
Джек вытянул одну ногу и посмотрел на носок дорогого сапога. В детстве собственное тело представлялось ему набором досадных ограничений. Руки недостаточно длинные, ноги недостаточно быстрые, сил меньше, чем у взрослого мужчины, рост не тот, вес не тот. Потом выяснилось, что почти каждое ограничение можно изучить. Где находится равновесие. Как далеко человек способен шагнуть, не переставив вторую ногу. Куда поворачивается плечо прежде руки. Что происходит с тяжёлым мужчиной, если не пытаться остановить его, а позволить пройти чуть дальше, чем он собирался.
– Я был гибким от рождения. Маттео первым перестал говорить, что это уродство или занятный фокус. Он посмотрел, что я могу, и велел научиться делать это намеренно. Потом оказалось, что можно улучшить почти всё. Равновесие. Дыхание. Память. Выносливость. Стрельбу. Руки. Слух. Языки. Даже то, как входишь в комнату и как из неё выходишь. Если чего-то не умел, учился. Если умел плохо, повторял, пока не становилось хорошо.

Картер скрестил руки на груди.
– Зачем?
Вопрос был настолько коротким, что Джек едва не отделался столь же короткой шуткой. Но Картер не спрашивал, зачем вору латынь или зачем человеку уметь повиснуть на балке вниз головой. Он спрашивал о другом, и ответ обнаружился неприятно близко к тому мальчишке из Маршалси, которому всё время хотелось есть.
– Чтобы больше никто не мог решить за меня, что со мной будет.
Он произнёс это и сам услышал, насколько просто оно прозвучало. Ни великих замыслов, ни мечты о богатстве. Даже деньги появились потом. Сначала было другое: никогда больше не оказаться маленьким, голодным и запертым там, куда тебя посадили другие. Джек провёл пальцем по серебряной вышивке на колене.
– Забавно вышло. Я учился читать, чтобы меня нельзя было обмануть бумагой. Учился говорить как дворянин, чтобы передо мной открывали двери. Учился лазать, чтобы двери вообще перестали быть обязательными. Учился драться, чтобы человек крупнее меня не получал прав только потому, что он крупнее. Учился стрелять, замечать слежку, открывать замки, запоминать улицы, считать время без часов. Всё время вверх. Из Маршалси на улицу. С улицы в дома. Из дешёвых домов в богатые. Потом туда, где за дверями лежало уже не серебро, а вещи, за которые люди готовы были убивать.

Картер чуть повёл головой.
– И стал Ловцом снов.
– Не сразу. Такие имена сперва придумывают другие. Потом однажды обнаруживаешь, что своё настоящее приходится произносить реже.
Джек снова посмотрел на улицу. У книжных рядов ничего не изменилось. Торговались, ругались, таскали тюки, мальчишка с его шиллингом давно исчез. Странно было рассказывать всё это здесь, среди бела дня, Картеру, человеку, которому при иных обстоятельствах следовало сообщать как можно меньше. Но остановиться посередине теперь означало бы оставить историю аккуратной, а она никогда такой не была.
– Я действительно шёл наверх, мастер Картер. Очень старательно. Строил себя по кусочкам, потому что первого Джека Стоуна мне однажды показалось недостаточно. Тот был голодный мальчишка каменщика, которого можно посадить в Маршалси и забыть. Я решил сделать другого. Такого, которого трудно поймать, трудно удержать и ещё труднее заставить делать то, чего он не хочет.
Он усмехнулся и покачал головой.
– Двадцать семь лет. Несколько языков. Хорошие книги. Отличные замки. Дорогие заказчики. Деньги. Репутация. Люди начинали рассказывать обо мне всякую чушь, будто я прохожу сквозь стены. Я всё поднимался и поднимался.

Картер смотрел на него молча. Джек поднял глаза.
– И дошёл до самой виселицы.
Картер чуть нахмурился, и Джек почти видел вопрос раньше, чем тот его задал. Ловцом снов не становились потому, что хорошо лазали по крышам, а красивое прозвище само по себе в Саутварке стоило немногим больше красивого камзола. Там слишком хорошо знали цену человеку, который рассказывает о собственном мастерстве громче, чем его подтверждают другие.
– А Ловец снов? – спросил Картер. – Кто тебя так назвал?
Чтобы стать мастером-тенью, мало было войти туда, куда другие не могли войти. Хороший дом можно было взять терпением, плохого слугу купить, замок открыть, собаку накормить, стену перелезть. Всё это умели многие. Настоящее испытание начиналось после двери: пройти через чужой дом так, чтобы дом тебя не заметил, сделать то, зачем пришёл, и оставить после себя ночь совершенно такой же, какой она была до тебя.
– Сначала его пришлось заслужить. Мастер-тень – это не человек, который умеет тихо ходить. Тихо ходить может всякий, если достаточно боится хозяина дома. Нужно было войти в охраняемый дом ночью, добраться до спальни и доказать, что ты действительно был рядом с человеком, пока тот спал. Не у порога. Не возле кровати. Рядом.

Картер перестал опираться плечом о стену.
– Что значит доказать?
– Мне дали вещь, которую следовало оставить при нём. Ничего не украсть, никого не ранить, не разбудить дом и, главное, не разбудить его самого. Если проснётся – испытание проиграно. Если утром вещь найдут там, где ей быть не полагалось, и никто не сумеет объяснить, как она туда попала, значит, ты сделал достаточно.
Джек помнил ту ночь лучше многих заказов, за которые ему потом платили несравнимо больше. Не лицо спящего и не комнаты, а тишину. В ней вдруг становилось слышно всё, чему Маттео заставлял его учиться годами: дыхание другого человека, собственный вес на половице, слабое потрескивание углей, ткань под пальцами, ветер у плохо пригнанной рамы. До кровати он добрался легко. Труднее было последнее расстояние, когда ошибка уже измерялась не дверями и стенами, а одним чужим вдохом.
– Он спал на боку. Я стоял рядом достаточно долго, чтобы понять, как глубоко. Потом наклонился, сделал то, что требовалось, и ушёл тем же путём. Утром доказательство нашли.
– А он?
Уголок рта Джека дрогнул.
– Даже не проснулся.
Вот за это и дали имя. Не за убийство, не за число ограбленных домов и не за способность исчезать с крыш, которой позднее обросли рассказы. Человек спал, пока чужой стоял возле его постели, достаточно близко, чтобы сделать с ним всё что угодно, а утром узнал о ночном госте только по оставленному доказательству. Сон оказался единственным свидетелем, который ничего не мог рассказать.
– После этого меня признали мастером-тенью. А кто-то сказал, что я не краду у спящих – я ловлю их сны. Глупость, конечно. Но прозвища редко спрашивают, нравятся ли они владельцу.

– И сколько тебе тогда было?
– Достаточно мало, чтобы ужасно собой гордиться.
Он поднялся с бочонка и тщательно отряхнул кафтан с таким вниманием, будто именно пыль на серебряной вышивке представляла сейчас главную угрозу его жизни. Разговор затянулся куда дальше, чем он собирался позволить. Картеру полагалось узнать про воровской закон, а не получить заодно половину биографии Ловца снов, Маршалси, Уайта, Маттео и объяснение, почему Джек всю жизнь с таким усердием учился не зависеть от чужой воли. Особенно забавно было рассказывать всё это человеку, который однажды уже вёз его к Тайберну. Он расправил рукав, посмотрел, не осталось ли на ткани соломы от бочонка, и тяжело вздохнул.
– Знаете, мастер Картер, пожалуй, надо было позволить вам меня повесить. Вышло бы быстрее и, вероятно, гораздо приличнее. За виселицу мне хотя бы не пришлось бы оправдываться перед знакомыми. А когда узнают, что Ловец снов среди бела дня ходит по Лондону со старшим констеблем, расспрашивает свидетелей и ещё платит им за сведения, с меня наверняка сдерут шкуру. Причём свои, а это всегда обиднее.

Картер оглядел его с головы до ног, задержавшись на серебряной вышивке.
– Зато будешь хорошо одет.
Джек тоже посмотрел на себя и поправил манжету.
– Передайте это Ю. Возможно, она согласится снять кафтан прежде, чем начнёт.
Картер оттолкнулся от стены. После всего услышанного предложение, по-видимому, казалось ему вполне разумным.
– Если дело только в том, что твои решат с тобой расправиться, я могу дать тебе убежище. Место, где тебя не достанут.
Джек покачал головой ещё прежде, чем Картер закончил. Кат тоже время от времени страдала подобными утопиями.
– Нет. Если мне понадобится провести остаток жизни в доме под вашей охраной, то мы с вами совершенно по-разному понимаем слово «спасти».
Он поправил пояс и взглянул на улицу. Разговор о собственной жизни незаметно съел достаточно времени, а где-то среди десятков тысяч лондонцев существовала Дама, которой неизвестный назначил смерть к вечернему звону. Светлая перчатка с клеем пока была первым кусочком этого неизвестного, которого удалось коснуться не через составленное им письмо.
– Пойдёмте искать вашего любителя бумаги, мастер Картер. Пока мы обсуждаем, кто именно будет сдирать с меня шкуру, у какой-то несчастной женщины её собственная неприятность становится всё ближе.

Книжные ряды начинались совсем рядом, и далеко ходить за запахом не пришлось. Джек миновал первую лавку, у второй замедлил шаг, а возле третьей остановился. Из открытой двери тянуло тёплой кожей, старой бумагой и клеем, густым, сладковатым, с неприятной животной нотой. Тот самый запах мальчишка мог запомнить без всякой помощи Картера: достаточно было однажды сунуть нос в мастерскую переплётчика, чтобы потом узнавать его на улице. На прилавке у окна сохли подклеенные листы, внутри подмастерье прижимал доской разобранную книгу, а хозяин, седоватый мужчина в кожаном переднике, разговаривал с покупателем. Джек не вошёл. Он провёл большим пальцем по подбородку и посмотрел вдоль ряда. В пределах сотни шагов таких мастерских могло оказаться ещё несколько, не считая людей, которые варили клей дома. Клей на перчатке связывал неизвестного с бумагой лишь настолько, насколько мука на рукаве связывала человека с хлебом. Он мог быть переплётчиком, печатником, продавцом книг, писцом, слугой кого-нибудь из них или просто утром починить оторвавшуюся подошву.
– Не надо спрашивать, кто вчера покупал клей, – сказал Джек.
Картер уже смотрел на мастерскую.
– Я и не собирался.
– Хорошо. Моё влияние пока не стало губительным.

Они двинулись дальше. Теперь Джек смотрел не на вывески, а на руки. У продавца листков пальцы были в типографской краске. У переплётчика – тёмные ногти и старые ожоги. Молодой писец, вышедший из лавки с пачкой бумаги под мышкой, нёс её голыми руками. Светлые хорошие перчатки среди людей, ежедневно работавших с клеем, казались почти нелепостью: дорогую кожу берегли от грязи, а не совали в клейстер. Если только испачкали её не во время работы.
– Письмо у вас с собой?
Картер вынул сложенный лист из-за пазухи, но Джек не взял его. Он уже видел дешёвую основу и наклеенные слова за завтраком. Сейчас интересовало другое.
– Когда ваши люди получили его, клей был сухой?
Картер нахмурился, вспоминая.
– Да. Я взял письмо около рассвета. Ничего не липло.
Значит, перчатку неизвестный испачкал позже либо письмо изготовили достаточно задолго до встречи с мальчиком, чтобы клей успел высохнуть. Джек пошёл медленнее. Между составлением письма и передачей поручения существовал кусок времени, о котором они пока не знали ничего, а липкий пенни впервые позволял хотя бы поставить границу между двумя действиями. Неизвестный мог изготовить письмо в одном месте, затем заниматься чем-то ещё, снова иметь дело с клеем и только вечером найти мальчишку. Или письмо составляли непосредственно перед встречей, а сохло оно уже сложенным. Второе можно было проверить, не выдумывая человека целиком из одного липкого пенни.
– Покажите.

Картер передал письмо. Джек отошёл к свету и развернул его осторожно, придерживая за края. Бумага уже была в складках. Если лист сложили прежде, чем наклеенные кусочки окончательно высохли, на противоположной стороне могли остаться следы: тусклые пятна, отпечатавшийся край, прилипшее волокно. Если дали высохнуть раскрытым – ничего. Он наклонил лист к окну ближайшей лавки, меняя угол, пока дневной свет не прошёл по поверхности почти вскользь.
– Что ты ищешь?
– Последовательность. Не мешайте ей существовать.
Картер послушно замолчал. На одном из сгибов Джек задержался. Клей там лёг неровно, однако противоположная сторона оставалась чистой. Зато возле одного из наклеенных слов бумага была чуть продавлена, и след шёл не от пальца. Узкий, ровный край. Слово прижимали чем-то твёрдым, разглаживая после наклейки. Работа не походила на торопливое занятие в переулке: неизвестный сидел где-то за столом, резал печатные листы, подбирал слова, клеил их и прижимал одно за другим.
Джек перевернул письмо.
– Ножницы или нож, клей, стол и что-то плоское для прижима. Делал не на колене. И не за минуту.
– Мастерская?
– Комната. Стол есть даже у убийц.

Он вернул письмо Картеру и оглянулся на переплётную лавку. Хозяин как раз проводил покупателя и теперь освобождал место на прилавке. Рядом лежала стопка обрезков – узкие полосы печатной бумаги, оставшиеся после работы, и они были интереснее клея. Не потому, что преступник непременно резал письмо здесь, а потому, что слова в письме откуда-то взялись, и печатник или переплётчик мог узнать не руку человека, а собственный товар.
Джек кивнул на дверь.
– Теперь можете побыть старшим констеблем.
Картер покосился на него.
– Благодарю за разрешение.
– Пользуйтесь умеренно. Нам нужен не человек, покупавший клей. Нам нужны листы, которые испортили ради вашего письма. Начните с них.

Картер вошёл в лавку первым, и Джек остался у двери, прислонившись плечом к косяку. Смотреть, как старший констебль работает с человеком, который пока ни в чём не подозревался, оказалось полезно. Картер не положил письмо перед хозяином целиком и не рассказал про обещанное убийство. Он показывал вырезки по одной, начиная с самых неприметных, спрашивал о бумаге, наборе, размере букв, позволял переплётчику самому объяснять различия и лишь потом переходил к следующей. Старик сперва отвечал осторожно, больше боясь ошибиться перед человеком закона, чем желая помочь, но вскоре увлёкся собственным ремеслом. Бумагу он щупал между пальцами, подносил к окну, одну вырезку даже лизнул с края, а на буквы смотрел через небольшое выпуклое стекло. Два кусочка ничего не дали: дешёвая печать, такую можно было встретить у десятка мастеров возле Павла. Третий заставил его позвать подмастерье и принести с полки несколько старых листков. После этого дело пошло быстрее. По чуть сбитой нижней части одной литеры и по характерному узкому промежутку между строками хозяин узнал работу печатника по имени Элиас Нолл, державшего небольшую мастерскую в Патерностер-роу.

Нолл печатал проповеди, объявления, похоронные стихи, известия о казнях и всякую дешёвую мелочь, которую покупали на улице за несколько пенни. Но одна из вырезок заставила переплётчика покачать головой: слово было напечатано тем же набором, однако бумага оказалась заметно лучше той, на которой Нолл обычно торговал своими листками. Картер вернулся к этому дважды, не подсказывая ответа, и оба раза старик повторил одно и то же. Набор Нолла, бумага не его обычная. А когда Картер наконец показал остальные кусочки вместе, хозяин решил, что по меньшей мере три могли быть вырезаны из разных листов, напечатанных в одной мастерской. Больше он обещать не стал.
На улице Джек дождался, пока дверь закроется за ними, и посмотрел на письмо, которое Картер снова убрал за пазуху.
– Неплохо. Вы почти не помогали ему отвечать.
– Я умею разговаривать со свидетелями, Стоун.
– Да. Вчера вы мне об этом рассказывали. Я просто рад получить независимое подтверждение.
– Пойдём к Ноллу.
– И постарайтесь по дороге не съесть вещественное доказательство. После моего джема я уже ничему не удивлюсь.

До Патерностер-роу оставалось совсем немного, и Картер выбрал короткий путь через узкий проулок между задними стенами двух домов. Здесь город сразу сделался тише. Гул книжных рядов остался за поворотом, под ногами вместо утоптанной земли появилась жидкая грязь, из открытого стока тянуло кислой водой, а над головой почти сходились нависающие верхние этажи. Джек прошёл несколько шагов и замедлился. Впереди стояла телега без лошади, поставленная слишком косо для разгрузки, зато очень удобно перекрывавшая половину прохода. За нею мелькнул человек и исчез. Окно второго этажа справа было распахнуто, под ним шёл низкий навес, дальше выступала балка, от которой до кровли оставалось меньше его роста. Джек уже прикинул путь наверх, прежде чем успел решить, зачем он ему понадобился. Он оглянулся. Позади пока было пусто, но шум улицы почему-то больше не проникал в проулок так свободно. Кто-то остановился у самого поворота.
– Картер, – негромко позвал Джек. – Как вы относитесь к крышам?
Старший констебль посмотрел сначала на него, потом вверх.
– Предпочитаю, когда они находятся над головой.
– Какая ограниченная жизнь.

Джек всё-таки не полез. Один он уже был бы на навесе, оттуда на балке и через несколько вдохов смотрел бы на проулок сверху. С Картером пришлось бы либо бросить его внизу, либо выяснять посреди возможной неприятности, способен ли старший констебль подтянуть собственный вес на руках. Ни то ни другое пока не казалось необходимым. Он продолжил идти, только теперь слушал шаги позади и держался чуть дальше от стены, чтобы оставить рукам место. Из-за телеги вышли двое. Один был широкоплеч, в потёртом кожаном колете, второй ниже и моложе, с длинным ножом уже в руке. Почти одновременно за спиной послышалось чавканье сапог по грязи. Джек не обернулся сразу. Судя по звуку, ещё двое. Четверо на двоих, тесный проход, телега впереди, улица за спиной. Если бы эти люди знали, кого остановили, они выбрали бы для заработка менее утомительное утро.

Оставалась Ю. И от этой части рассуждения Джек медленно открыл глаза. Если Ю действительно велела привести его, она знала, куда он делся. Если всё происходящее было устроено ею, ждать от неё поисков было несколько самонадеянно. Если же её человека использовали без её ведома или он решил заработать на стороне, Ю могла узнать о пропаже позже, но и тогда сперва пришлось бы понять, что он не выполнил поручение, а не исчез по собственной воле. Никто из тех, кто знал Джека достаточно хорошо, не начинал искать его после нескольких часов отсутствия именно потому, что знал его достаточно хорошо. Песня продолжалась, и от этого вывод становился только яснее. В Бедлам не придёт Картер, перебирая камеры одну за другой. Не ворвётся Кат, потому что она сейчас в Шотландии и уверена, что брат цел, здоров и занимается своими делами. Скай не почувствует через сотни миль, что муж лежит на гнилой соломе. Люди Блэкфрайерс не отправятся спрашивать сумасшедших, не видели ли они принца Тайбернского. Даже если завтра отсутствие станет странным, искать начнут там, где Ловец снов мог оказаться по собственной воле: у Ю, в Саутуарке, возле дела Картера, у знакомых, в порту, в притонах, на крышах, в чужих домах. Бедлам появится в этом перечне примерно никогда. Джек слушал до тех пор, пока человек за стенами не закончил куплет. Тот немного сбился перед следующим, кашлянул и снова начал почти с самого начала. Значит, наружу придётся выбираться самому. Эта мысль легла на место без всякой обиды. Так даже было привычнее.

Впрочем, Джек слишком хорошо знал разницу между желанием уйти и возможностью это сделать, а потому оставил дверь в покое. Она никуда не денется. Кандалы тоже. Первым делом следовало выяснить, сколько времени он способен просидеть здесь, не совершая ничего умного, потому что сейчас самым опасным противником оставался не человек за дверью, а собственное тело, которое после удара и неизвестно чего ещё не желало повиноваться как следует. Певец неподалёку снова добрался до припева «Зелёных рукавов», и Джек воспользовался мелодией вместо часов. Он знал её достаточно хорошо, чтобы не считать про себя и не сбиваться на боль в голове. Пока человек пел, Джек сидел неподвижно, прислушиваясь к себе. Тошноты почти не было, зрение не двоилось, пальцы обеих рук слушались, хотя левая отзывалась болью всякий раз, когда натягивалась обожжённая кожа большого пальца. Он попробовал по очереди напрячь икры, поднять пятки, согнуть колени, перенести вес с одной ягодицы на другую. Ноги чувствовали всё и выполняли приказ, просто с неприятной слабостью, будто он провёл несколько дней в горячке. Это уже больше походило не на повреждение, а на последствия дурмана. Чем его напоили или усыпили, Джек не знал, да сейчас название ничего бы ему не дало. Важно было другое: действие слабело.

Когда песня закончилась и после короткой передышки началась снова, Джек предпринял вторую попытку подняться. Не торопился и не тянул себя вверх руками, а сначала поставил босые ступни на камень, проверил, не уходит ли пол, затем перенёс вес на ноги и только после этого оттолкнулся плечом от стены. На этот раз колени выдержали. Ненадолго, но этого хватило, чтобы он выпрямился и постоял, чувствуя, как кровь тяжело проходит по затёкшим ногам. Цепь между ножными кольцами позволяла сделать шаг не длиннее половины обычного. Джек сделал один вдоль стены, остановился, затем второй. На третьем ноги начали дрожать, и он без геройства опустился обратно на солому. Падать ради доказательства собственной решимости было занятием для людей, которым не приходилось потом самим себя вытаскивать из тюрьмы.

Пока певец продолжал, Джек занялся железом. Сначала просто посмотрел. Наручные кольца были не новыми, грубо выкованными, с закруглёнными от долгого употребления краями. Человек, надевавший их, затянул достаточно плотно: между железом и правым запястьем проходил кончик ногтя, не больше. Левое сидело чуть иначе, то ли рука была уже, то ли тот, кто заковывал его, отвлёкся после клеймения, то ли брачный браслет мешал. Джек повернул кисть ребром, свёл пальцы вместе и осторожно попробовал, сколько места удастся выиграть, если сложить руку так, как обычная человеческая рука складываться не любила. Сустав большого пальца поддался знакомо. Чтобы протащить кисть через кольцо, большой палец придётся увести гораздо дальше, чем ему понравится, свежий ожог почти наверняка разойдётся, кожа на костяшках останется внутри железа, а после такой забавы рука некоторое время будет работать значительно хуже. Рука была инструментом. Ломать инструмент следовало лишь тогда, когда другого не осталось. Джек расслабил кисть и позволил суставу вернуться на место. Клеймо запульсировало сильнее, словно тоже желало высказать мнение о предполагаемом побеге.

– Не сейчас, – негромко сказал он собственному пальцу.
Джек подтянул одно колено, насколько позволяла цепь, ощупал кольцо вокруг щиколотки и почти сразу отказался от мысли повторить тот же фокус. Ступню через него не провести, не оставив половину себя по эту сторону. Замки на руках и ногах, судя по форме, могли открываться одним типом ключа, хотя полагаться на это он не собирался. Он провёл пальцами по скважине наручника, ощутил положение отверстия и внутренней заслонки. С хорошей проволокой хватило бы нескольких минут. С тонким ножом – меньше. С тем, что имелось сейчас, то есть с ногтями, соломой и чрезвычайно дурным расположением духа, можно было разве что оскорбить замок. Джек отпустил железо и снова прислонился к стене. Значит, одну руку он мог получить сам, если прижмёт. Всё остальное требовало либо инструмента, либо ключа. Инструментов ему предусмотрительно не оставили. Следовательно, ключ должен был прийти к нему на чужом поясе.

После этого дверь впервые стала действительно интересна, но Джек по-прежнему к ней не приблизился. Вместо этого устроился удобнее, положил скованные руки на колени и снова закрыл глаза. Теперь он слушал уже не Бедлам вообще. Ему были нужны люди, которые заставляли Бедлам работать. Песня за стенами дошла до конца. Где-то хлопнула дверь, отозвалась другая, затем по коридору прошёл человек с ключами. Джек различил тяжёлый звон связки раньше шагов и начал считать двери не числами, а промежутками между остановками. Шаги замедлились, ключ вошёл в замок, дерево скрипнуло, из камеры донеслась ругань. Через некоторое время дверь закрыли. Человек двинулся дальше. Теперь спешить было незачем. Прежде чем украсть ключ, следовало узнать, сколько раз за день он проходит мимо и что заставляет его остановиться.

Первый проход ничего ему не дал, кроме ритма. Человек с ключами двигался неторопливо и возле каждой двери задерживался по-разному: одну только проверил, в другую вошёл, у третьей остановился достаточно надолго, чтобы успеть обменяться несколькими словами с узником. Джек не разбирал их, зато услышал, как дважды поставили что-то на камень и как затем заскребла по полу деревянная посуда. Значит, шла не проверка камер. Разносили воду или еду, а ключи носил тот же человек, который открывал двери. Через некоторое время запах подсказал остальное. По коридору потянуло жидкой кашей, варёным зерном и чем-то кислым, а вслед за ключником двигался второй человек. Его шаги были тяжелее, и время от времени он ставил на пол груз, пока первый возился с замком. Работали вдвоём. Это уже меняло дело. Одного человека можно было впустить в камеру, позволить ему приблизиться и уложить прежде, чем тот успеет закричать. Двое означали, что второй останется снаружи, а следовательно, первый же шум запирал выход надёжнее любого замка.

Джек продолжал сидеть. Когда они приблизились, он услышал их голоса. Один ворчал на певца, который опять взялся за «Зелёные рукава», другой ответил что-то про завтрашний день. Потом открылась соседняя камера. Там началась возня, женщина закричала, потребовала не трогать её ребёнка, хотя никакого детского голоса Джек не слышал. Мужчины справились с ней быстро, без особенной жестокости и без особенной жалости, как справляются с работой, которую проделывали сотни раз. Дверь захлопнулась, ключ повернулся, шаги приблизились. У камеры Джека они остановились. Он опустил голову и позволил плечам немного осесть. Изображать безумие он не собирался. Слишком легко ошибиться перед людьми, которые ежедневно видели его во всех видах. Зато слабость изображать почти не требовалось. Голова болела, тело ещё не вполне пришло в себя, на виске наверняка остался след удара, а свежая буква на пальце говорила за того, кто подготовил ему здешнее место. Оставалось только не показывать, насколько внимательно он слушает.

Ключ вошёл в замок. Один оборот. Дверь приоткрылась, но человек с ключами внутрь не вошёл. Ему было около пятидесяти, насколько Джек сумел увидеть из-под опущенных ресниц, широкое красное лицо, плотный кожаный передник поверх старой куртки. Связка висела справа. Не огромная, как показалось по звуку, всего семь или восемь ключей, зато на двух отдельных кольцах. Мужчина взял деревянную миску у своего помощника, поставил её на пол и носком сапога толкнул внутрь. Следом отправилась кружка воды. Дверь начала закрываться.
– Постойте, – сказал Джек.
Она остановилась. Краснолицый посмотрел на него без любопытства.
– Чего?
Джек поднял скованные руки не выше груди, чтобы человек увидел их, а заодно и свежий ожог на большом пальце.
– Тот, кто это сделал, перестарался. Железо тёрло всю дорогу. Дайте чем-нибудь промыть.
Надзиратель посмотрел на палец, но не двинулся. Его помощник остался за дверью. Джек видел только часть плеча и руку, державшую деревянное ведро. Значит, первый расчёт подтвердился: раздача еды не оставляла ключника одного.
– Вода у тебя есть.
– Питьевая, – возразил Джек спокойно. – Если я вылью её на руку, к вечеру буду просить другую.
Мужчина хмыкнул, словно это было исключительно заботой Джека.
– Значит, не выливай.

Дверь закрылась. Один оборот ключа, затем короткий рывок за ручку – проверить, взял ли замок. Шаги двинулись дальше. Джек поднял кружку обеими руками и сделал несколько глотков. Вода была тёплой, с деревянным привкусом, но сейчас годилась. Он заставил себя пить медленно. После дурмана хотелось осушить всё сразу, однако неизвестно было, когда принесут следующую. Кашу он понюхал прежде, чем попробовать. Плохо сваренное зерно, немного соли, ничего подозрительного по запаху. Он съел немного, больше ради сил, чем из желания, и оставил половину. Пока мужчины уходили вдоль коридора, Джек восстановил увиденное. Ключ от его двери находился на большом кольце, третий от застёжки, длинный, с простой бородкой. Надзиратель выбирал его без поиска, значит, расположение ключей знал на ощупь. Второе кольцо он ни разу не тронул. Оно могло относиться к кандалам, внутренним дверям или вовсе к другой части здания. Проверить пока было невозможно.

Зато выяснилось кое-что другое. К заключённым, которые сидели тихо и выполняли требования, внутрь не входили вообще. Джек посмотрел на собственную миску. Чтобы получить ключи, одной покорности будет недостаточно. Надо было придумать причину, по которой этот человек сам переступит порог, причём без помощника за плечом. И причина должна была казаться достаточно обыкновенной, чтобы надзиратель не позвал ещё троих. Он поел ещё немного каши, прислушиваясь, как раздача удаляется, и впервые позволил себе рассмотреть то немногое, что ему принесли, не как пищу. Деревянная миска была толстая, грубая, без металлических скоб. Кружка тоже деревянная. Ложки предусмотрительно не дали. Солома ломалась слишком легко. Цепь годилась куда лучше, но для неё требовалось подпустить человека вплотную, а человек этот, судя по всему, прекрасно знал цену расстоянию.

После раздачи еды коридор на некоторое время успокоился, и Джек принялся отделять повторяющееся от случайного. Бедлам шумел почти непрерывно, но постепенно в этом шуме обнаруживался порядок. Крики принадлежали узникам и потому мало что значили, зато двери, ключи и шаги подчинялись правилам. Примерно через два исполнения «Зелёных рукавов» по коридору прошёл один человек без связки, заглядывая в камеры через отверстия в дверях. Он нигде не задержался. Ещё позже появились двое с вёдрами, и по запаху Джек понял их назначение раньше, чем они приблизились: меняли воду и убирали то, что накопилось за ночь. Эти двери открывали, но ключник снова шёл вместе с ними, оставаясь снаружи и наблюдая, пока работающий входил. Значит, и этот случай не годился. Любое обычное дело, требовавшее открыть камеру, здесь было устроено именно так, чтобы один человек никогда не оказывался внутри с узником без другого у двери.

Джек не пытался вмешиваться. Когда пришли к нему, выяснилось, что отсутствие ведра в камере не было упущением: его, очевидно, ещё просто не успели снабдить всем положенным. Работник бросил внутрь небольшой глиняный горшок, забрал пустую кружку, поставил другую и ушёл, даже не приблизившись настолько, чтобы Джек мог дотянуться цепью. Краснолицый ключник открыл и запер дверь тем же ключом, тем же движением и снова проверил ручку. На этот раз Джек увидел связку лучше. Малое кольцо оставалось у бедра. Четыре ключа, один заметно короче остальных. Если кандалы здешние, а не принесённые вместе с ним, ключ от них почти наверняка находился там. Если принесённые – нужного ключа могло вообще не быть у местной стражи. Это следовало проверить прежде, чем строить побег вокруг вещи, которой не существовало.

Джек дождался, пока шаги уйдут, подтянул ноги и снова занялся железом, теперь уже внимательнее. На внутренней стороне ножного кольца нашёлся след долгого трения, по краям скважины – множество мелких царапин. Кандалы служили не первый день и не ему одному. Такие вещи не возили с похищенным человеком из таверны ради одного представления, их взяли здесь. Значит, где-то неподалёку существовал ключ, которым их снимали. Вероятнее всего, на малом кольце краснолицего. К середине следующего куплета ноги держали уже заметно лучше. Джек прошёл от стены до двери и обратно, сначала придерживаясь ладонью за камень, затем без опоры. Цепь заставляла перестраивать шаг, но это было неудобством, а не препятствием. Дурман уходил. Вместе с ним возвращалось неприятное ощущение пустоты в желудке, и Джек доел оставшуюся кашу, не испытывая к ней ни малейшей благодарности. Потом выпил ещё воды и сел так, чтобы видеть полоску света под дверью.

Следующий обход оказался другим. Сначала Джек услышал только одного человека. Шаги были легче, чем у краснолицего, ключи звенели реже, и этот человек не открывал камеры. Он останавливался возле дверей, что-то спрашивал, иногда получал ответ, иногда нет, после чего двигался дальше. Возле певца задержался надолго. «Зелёные рукава» оборвались посреди строки, начался разговор, спокойный с обеих сторон, и Джек впервые услышал голос певца без мелодии. Мужчина говорил разумно, даже учтиво. Слов было не разобрать, но интонация ничем не отличалась от разговора двух людей, встретившихся возле церковной ограды. Это само по себе ничего не доказывало. Джек уже знал, что разум способен сохраняться удивительно аккуратными кусками там, где остальное давно рассыпалось. Человек приблизился к его двери и остановился. Заслонка над уровнем глаз отодвинулась. Джек поднял голову. В прямоугольнике показалась часть лица – худого, бледного, с короткой седой бородой. Незнакомец рассматривал его гораздо внимательнее предыдущих работников, задержался на следе удара у виска, затем опустил взгляд на скованные руки.
– Имя?
Вопрос прозвучал буднично. Джек мог назвать любое из десятков, которыми пользовался прежде, мог вспомнить богатого лесопромышленника Евгения и тем самым доставить себе хотя бы небольшое удовольствие, но сейчас имя было не ответом, а проверкой. Если его действительно приняли сюда как определённого человека, следовало узнать, кого именно.
– А какое вам дали?
За дверью возникла короткая пауза.
– Значит, разговаривать умеешь.
– В хорошие дни даже читать.

Человек не засмеялся. Зато его взгляд почти сразу опустился к левой руке, и Джек едва заметно повернул кисть так, чтобы свежая «T» оказалась виднее. Реакция последовала слишком быстро для случайного любопытства: незнакомец нахмурился и придвинулся к отверстию.
– Когда тебя клеймили?
Джек посмотрел на собственный палец так, будто вопрос требовал усилия памяти.
– Если верить руке, недавно. Если верить мне – никогда.
Заслонка закрылась не сразу. Вот теперь у него появилось нечто лучше деревянной кружки. В Бедламе находился человек, который заметил несоответствие сам, без рассказа о принцах, похищениях и заговорах. Джек не собирался торопить его. Если этот седобородый имел привычку обходить камеры один и считал свежий ожог заслуживающим осмотра, оставалось сделать так, чтобы мысль открыть дверь возникла у него самого.

Седобородый ушёл не сразу. Джек слышал, как он остановился возле следующей камеры, задал несколько вопросов, получил в ответ обстоятельный рассказ о том, что архангелы этой ночью снова испортили крышу, и продолжил обход. Ни смеха, ни окрика, ни попытки спорить с архангелами не последовало. Человек слушал, спрашивал о сне и еде, один раз позвал служителя и велел принести чистой воды. Значит, он здесь занимался не замками. Это было полезнее имени. Ещё полезнее оказалось то, что через некоторое время его шаги вернулись, но до двери не дошли. Седобородый остановился дальше по коридору возле краснолицего ключника, и камень донёс голоса достаточно хорошо, чтобы отдельные слова можно было различить. Речь шла о новом. О том, когда привезли. Кто принял. Кто распорядился заковать. Краснолицый отвечал неохотно и дважды сослался на бумагу, будто бумага освобождала его от необходимости знать что-либо ещё. Потом седобородый спросил о клейме. Ответ прозвучал тише, но Джек услышал главное: «уже было». Он опустил взгляд на палец и едва удержался от желания снова почесать ожог. Значит, букву выжгли не здесь. В Бедлам его доставили уже с ней и вместе с бумагой, в которой клеймо существовало прежде, чем кто-нибудь из местных успел его увидеть. Человек, устроивший всё это, позаботился не только о внешности заключённого. Он дал учреждению историю, которую тело должно было подтверждать. И история, судя по ответу краснолицего, была достаточно простой, чтобы её не проверяли: вор, уже однажды помилованный, теперь ещё и безумен. Таких людей не спрашивали, согласны ли они с собственным прошлым.

Разговор за дверью продолжался. Седобородый потребовал принести запись о приёме, краснолицый заметил, что она у смотрителя, и после этого оба ушли в разные стороны. Джек проводил их слухом, пока шаги не растворились в общем гуле, и позволил себе очень медленно улыбнуться. Где-то в здании действительно лежала бумага. Не предположение, не надежда на аккуратность похитителей – настоящая запись, которую уже захотел увидеть человек, способный заметить свежий ожог. До неё пока было далеко, но впервые с момента пробуждения путь наружу начал обрастать чем-то кроме дверей и ключей. Ждать пришлось долго. Певец успел дважды пройти «Зелёные рукава» от начала до конца, потом затих, женщина неподалёку снова некоторое время разговаривала со своим ребёнком, а у Джека затекла спина. Он воспользовался ожиданием, чтобы ещё раз подняться и пройти вдоль камеры. Ноги теперь держали почти нормально. Лёгкая слабость оставалась, особенно когда он резко поворачивал голову, зато равновесие вернулось настолько, что стену можно было больше не трогать. Джек проверил это несколько раз и после последнего прохода снова сел в прежнюю позу, прежде чем кто-нибудь мог заглянуть внутрь. Пусть люди снаружи продолжают иметь дело с человеком, который едва способен стоять. Правду им можно будет показать тогда, когда она станет полезнее.

Седобородый вернулся один, но теперь возле его пояса висела небольшая кожаная сумка. Он отодвинул заслонку, некоторое время наблюдал за Джеком и велел показать руку. Джек поднял её к отверстию без возражений. Свежая буква оказалась на свету.
– Мне сказали, тебя привезли с этим.
– Меня вообще привезли с удивительным количеством вещей, которых утром у меня не было.
– Каких?
Джек поднял скованные руки чуть выше.
– Например, с уголовным прошлым.
Седобородый задержал на нём взгляд, и Джек не стал помогать. Ни слова о титуле, ни Картера, ни Ю, ни похищения, ни таверны. Всё это прозвучало бы именно так, как должен звучать человек из Бедлама, уверенный, что весь Лондон сговорился против него. Вместо этого он позволил мужчине самому смотреть на слишком свежее клеймо и слишком ясного собеседника, а когда тот наконец спросил, почему Джек утверждает, что прежде его не клеймили, ответ оказался гораздо проще.
– Потому что я помню свои руки.
Этого хватило. Седобородый закрыл заслонку, но не ушёл. Через несколько ударов сердца Джек услышал его голос уже в коридоре:
– Уолтер. Открой.

Краснолицый, стало быть, звался Уолтером. Его шаги появились издалека вместе со знакомым звоном двух колец. Джек опустил руки на колени и заставил плечи расслабиться. Теперь дверь собирались открыть не потому, что он этого просил, и именно поэтому торопиться было нельзя. Ключ повернулся один раз. Дверь распахнулась шире прежнего, Уолтер остался снаружи, а седобородый вошёл в камеру с кожаной сумкой в руке. Джек посмотрел на его пустой пояс. Не ключник.
Седобородый опустился перед ним на корточки без той осторожности, которую Уолтер сохранял даже на пороге, поставил сумку в солому и протянул руку. Джек понял жест и подал левую кисть. Пальцы мужчины были сухими и прохладными. Он не коснулся самого ожога, только повернул руку к свету, осмотрел края буквы, затем провёл большим пальцем по коже ниже сустава и задержался на запястье, где железо уже оставило красную полосу.
– Кто-нибудь обрабатывал ожог после клеймения?
– Если не считать человека, который заковал меня поверх него, заботой обо мне сегодня никто особенно не злоупотреблял.

Седобородый поднял глаза. Вблизи он оказался старше, чем показалось через заслонку, с мелкими морщинами вокруг глаз и усталым лицом человека, которому ежедневно приходилось выслушивать вещи гораздо удивительнее. Шутка его не развеселила, но и признака безумия он в ней, похоже, не обнаружил. Он снова повернул кисть и попросил согнуть пальцы. Джек подчинился, не показывая, насколько неприятно натянулась обожжённая кожа.
– Болит?
– Если вы спрашиваете, почувствовал ли я раскалённое железо, боюсь, мои способности вас разочаруют. Почувствовал.
– Я спрашиваю о пальце сейчас.
– Саднит. Двигается. Пока не гниёт. Из всех моих сегодняшних неприятностей он занимает довольно скромное место.

На этот раз в лице мужчины что-то изменилось, но Джек не стал угадывать что именно. Вместо этого смотрел на Уолтера. Тот стоял за порогом, опираясь плечом о косяк, и держал правую руку возле связки. Большое кольцо висело впереди, малое чуть сзади. Когда седобородый потянул Джекову руку к свету и цепь между наручниками натянулась, Уолтер посмотрел именно на малое кольцо. Этого ещё не хватало, чтобы выбрать ключ, зато хватало, чтобы перестать сомневаться, где его искать. Седобородый отпустил кисть и придвинулся ближе к Джекову лицу.
– Поверни голову.
Джек повернул. Пальцы осторожно раздвинули волосы над ухом и нашли место удара. Боль отозвалась сразу, глубокая и тупая, но он остался неподвижен. Мужчина ощупал припухлость, велел посмотреть сначала на него, затем на поднятый палец, проследить глазами вправо и влево. После этого неожиданно спросил:
– Тошнило?
– Нет.
– Терял сознание?

Вот тут пришлось выбирать слова осторожнее. Джек мог сказать, что его оглушили в таверне и очнулся уже здесь, но человек напротив пока сам находил несоответствия, и превращать наблюдение в рассказ о похищении было рано.
– Между ударом по голове и этой соломой у меня ничего нет.
Седобородый перестал ощупывать затылок.
– Ты помнишь сам удар?
– Да.
– Кто ударил?
Джек посмотрел на него, а затем ненадолго перевёл взгляд на открытую дверь. Уолтер слушал. Это тоже стоило помнить.
– Человек, которому я позволил подойти слишком близко.
– Почему позволил?
Вопрос был хорош. Джек даже чуть улыбнулся.
– Потому что считал, что знаю, кто его послал.
Седобородый ждал продолжения, однако его не получил. Джек не собирался произносить имя Ю перед Уолтером и понятия не имел, сколько здесь стоило одно лишнее слово. Несколько мгновений они смотрели друг на друга, после чего мужчина, видимо, решил оставить эту дверь закрытой и вернулся к той, которую мог открыть сам.
– Как тебя зовут?
На этот раз Джек ответил без игры.
– Джек Стоун.
За спиной седобородого Уолтер фыркнул.
– В бумаге не так.
Джек медленно перевёл на него взгляд. Седобородый тоже обернулся.
– А как?

Уолтер пожал плечами.
– Джон Сток. Каменщик. Саутварк. Воровство, бродяжничество, буйство. Привезли нынче утром. Всё записано.
На несколько ударов сердца в камере стало удивительно тихо. Даже «Зелёные рукава» за стенами закончились и пока не начинались снова. Джек удержал лицо спокойным, хотя внутри одно за другим встали на место сразу несколько звеньев. Имя изменили совсем немного. Достаточно, чтобы при беглом чтении оно звучало правдоподобно и при этом не вело прямо к Джеку Стоуну. Саутварк был настоящий. Каменщик тоже взялся не из воздуха – когда-то был его отец, а стать им предполагалось самому Джеку. Значит, бумагу составлял не случайный человек, которому велели придумать безумного вора. Тот, кто её готовил, знал о нём достаточно, чтобы ложь держалась на настоящих костях.
– Как предусмотрительно, – сказал он наконец. – А я всё гадал, кем работаю.
Седобородый повернулся обратно к нему.
– Ты не каменщик?
– Отец был каменщиком. Я умею отличить известняк от песчаника и знаю, с какой стороны держать молоток. На этом моя трудовая добродетель заканчивается.
– А кража?
Джек чуть склонил голову.
– Тут бумага ближе к истине.

Уолтер за дверью коротко хохотнул, а седобородый неожиданно задержал взгляд на Джеке дольше прежнего.
– Ты признаёшь, что вор?
– Было бы неловко отрицать очевидное только потому, что остальное написано плохо. Но клейма у меня вчера не было, привилегией духовенства я никогда не пользовался и Джоном Стоком до сегодняшнего утра тоже не был.
Седобородый снова взял его левую руку, осмотрел букву и на этот раз осторожно коснулся кожи возле неё. Джек почувствовал, как палец мужчины прошёл по ещё горячему воспалённому краю.
– Этому ожогу несколько часов, – произнёс он.
– Утро выдалось плодотворное.
– Уолтер, сними с него ручные железа. Мне нужно промыть ожог и осмотреть запястья.
За дверью наступила пауза.
– Мне велено держать его в цепях.
– А мне велено не давать людям гнить заживо, если этого можно избежать. Ножные оставь. Руки сними.
Джек не повернул головы. Даже дыхание менять не стал. Только опустил взгляд на собственный обожжённый палец, пока Уолтер недовольно отталкивался от косяка и входил в камеру. Связка звякнула совсем рядом. На этот раз Джек увидел, как его рука пошла к малому кольцу.

Уолтер вошёл неохотно, оставив дверь открытой за спиной, но прежде чем приблизиться, посмотрел на лекаря так, словно заранее передавал ему ответственность за всё, что Джек мог натворить свободными руками. Потом присел сбоку, не подставляя ни лицо, ни горло, притянул к себе малое кольцо и перебрал ключи. Джек смотрел на его руки ровно настолько, насколько смотрел бы любой человек, которому собирались снять железо, а остальное добирал краем зрения. Четыре ключа. Первый широкий и плоский, второй длиннее, третий короткий, почти чёрный от постоянного употребления, четвёртый с раздвоенной бородкой. Уолтер выбрал третий. Ключ вошёл в левый наручник почти до самой головки, повернулся вправо примерно на четверть оборота, внутри щёлкнула пружина, и железо раскрылось. Тем же ключом он снял правое кольцо. Джек осторожно растёр освобождённое запястье, согнул пальцы, распрямил их и проверил большой. Ожог натянуло, но кисть слушалась. Один ключ на оба наручника. Оставалось узнать, открывает ли он ножные кандалы, и Джек вытянул ноги чуть вперёд, давая цепи негромко звякнуть.
– Ноги тоже.

Картер не ответил сразу словами. Только протянул руку за письмом, но Джек пока не отдал. В голове уже сцеплялись вещи, которые утром лежали отдельно. Слишком широкое обозначение жертвы. Слишком мало сведений, позволяющих определить её сразу. Слишком много возможных направлений. Предупреждение, которое не облегчало защиту, зато заставляло старшего констебля задействовать людей, расспрашивать, проверять, стучаться в двери и поднимать те части города, куда самому автору письма, возможно, было гораздо труднее добраться.
– Предположим, вам нужно убить женщину, – продолжил Джек, уже медленнее, потому что теперь не рассказывал готовую догадку, а проверял её на прочность. – Вы знаете, кто она, но не знаете, где она. Она исчезла, прячется или просто сменила место так давно, что ваш след остыл. Вы можете искать сами. Можете нанять людей. И в обоих случаях тратите время, деньги и оставляете за собой след. А можете выбрать человека, у которого уже есть люди, власть задавать вопросы, доступ туда, куда вас не пустят, и привычка искать тех, кому грозит смерть. Остаётся только заставить его работать быстро.
Картер перечитал строку сам, и Джек увидел, как взгляд задержался именно на слове, которое несколько часов никто из них не счёл подозрительным.
– Ты думаешь, он потерял свою жертву.
– Я думаю, что это объясняет письмо лучше, чем желание поиграть с вами. И ещё объясняет, почему он дал нам не имя, а «Даму». Назови имя – и вы сразу пошлёте людей к одному человеку. Дай слишком трудную загадку – можете не решить. А так вы сами перебираете всех, кого он не может проверить, пока не доберётесь до нужной.

Картер поднял голову. По улице мимо них прошли двое подмастерьев с длинной доской на плечах, пришлось отступить ближе к стене. Джек пропустил их, всё ещё удерживая письмо, и вместе с движением людей увидел ещё одну часть конструкции, от которой стало значительно менее приятно. Не нужно знать, куда исчезла Дама, если достаточно знать, кто её ищет. Следить за Картером лично было рискованно, но у Картера имелись люди. Посыльные. Констебли. Свидетели. Двери, в которые они стучали. Стоило поиску сузиться, и движение само укажет нужное место. Джек поднял глаза на Картера.
– Если я прав, самое опасное случится не тогда, когда мы не найдём Даму. Самое опасное случится, когда найдём.
Картер больше не пытался забрать письмо.
– Говори.
– Вы пошлёте человека предупредить её. Потом ещё двоих для охраны. Возможно, придёте сами. Дом, который до этого никого не интересовал, внезапно получает городских людей у двери. Если за вами наблюдают, искать женщину больше не требуется. Нужно только посмотреть, куда вы привели стражу.

Картер медленно оглянулся на улицу. Не резко, не так, как оглядывается человек, которому только что сказали о слежке. Взгляд прошёл по вознице, лавке напротив, двум женщинам возле корзины с зеленью, мальчику у стены, окнам верхних этажей. Джек тоже смотрел, но не пытался немедленно найти соглядатая. Если человек был хорош, одного взгляда всё равно не хватило бы. Если плох, он ещё успеет ошибиться. И тут в мысль вошло собственное исчезновение. Нолл. Переулок. Картер остаётся внизу. Джек уходит по крышам. Спускается. Человек из людей Ю уже ждёт неподалёку. Не ищет. Не окликает издали. Ждёт. Джек почувствовал, как язык сам упёрся в больной зуб догадки. Связь могла быть случайной. Более того, пока она была именно случайной. У него хватало собственных врагов, долгов и отношений, способных привести человека в Бедлам совершенно независимо от какого-то неизвестного любителя печатных головоломок. Сшить два события только потому, что они произошли в одно утро, было бы ровно той красивой ошибкой, за которую Картер обычно презирал свидетелей, а Джек – себя.

Но проверить следовало. Он вернул письмо.
– И есть ещё одна вещь. Только её я пока не связываю с письмом. После драки мы разделились впервые за всё утро. Вы остались в переулке, я пошёл к Ноллу поверху. Когда спустился, неподалёку уже ждал человек, которого я знал. Он передал приглашение от человека, к которому я бы пошёл без лишних вопросов. Я пошёл. В таверне меня ударили сзади. Дальше – Бедлам.
Картер сложил письмо один раз, очень ровно, и убрал за пазуху.
– Кто тебя позвал?
Джек посмотрел на него. Здесь начиналась та самая граница, о которой они говорили утром. Картер мог требовать имя. Джек мог не дать его. Но сейчас имя всё равно было бы ложной точностью.
– Человек назвал имя, которое я вам пока не дам, мастер Картер. Не из упрямства. Я не знаю, действительно ли приказ исходил оттуда. Я видел только посланца и слышал только его слова. Если назову вам хозяина этого имени сейчас, вы начнёте расследовать человека, который, возможно, вообще не имеет отношения к моему клейму. А вот самого посланца я вам опишу. И место покажу.

Картер принял это без видимого удовольствия, но спорить не стал. Видимо, несколько часов поисков и обнаружение Джека в кандалах всё-таки не заставили его забыть собственное правило: уверенность свидетеля ещё не делает вывод фактом. Джек посмотрел туда, где улица уходила между домами к более шумной части города. Они потеряли часы. Кто-то другой, возможно, получил эти часы в подарок. Но если письмо действительно было не угрозой с подсказкой, а удочкой, у них оставалось одно преимущество: человек на другом конце лесы ещё не знал, что они увидели крючок.
– Не отменяйте поиски, – сказал Джек. – И людей не отзывайте. Пусть всё выглядит так, будто мы по-прежнему торопимся выполнить его просьбу. Но если кто-нибудь из ваших уже нашёл след Чёрной Дамы или любой другой, которая подходит лучше остальных, не ведите к ней стражу. Не идите сами. Не посылайте туда человека прямо от себя. Сначала выясним, кто смотрит за вашими людьми.
Картер прищурился.
– А если до колокола мы не успеем?
Джек снова услышал в памяти точную фразу. У вас есть время найти её. Посмотрим, успеете ли. И вдруг понял, что ответ всё это время тоже находился в ней.
– Тогда, возможно, сегодня она вообще не умрёт.
Картер нахмурился, и Джек продолжил прежде, чем тот успел возразить.
– Подумайте. Если он не знает, где она, он не может обещать убить её к определённому часу. Он может обещать только то, что сделает, если мы успеем привести его к ней. Колокол нужен не Даме. Он нужен нам. Чтобы мы торопились, ошибались и не замечали, кто идёт следом. Поэтому до Боу у него не срок для убийства, мастер Картер. До Боу у него срок для нас.
На этот раз Картер посмотрел на него долго. А Джек вдруг очень захотел обратно тот завтрак, который не успел доесть утром. Не из-за голода. Просто утром всё ещё казалось, что неизвестный человек предложил им спасти чью-то жизнь. Теперь выходило, что он нанял их искать свою жертву.

Картер ещё раз посмотрел в сторону Бедлама, затем на улицу, и Джек почти видел, как в его голове перестраиваются распоряжения, уже отданные людям. Именно сейчас было особенно легко сделать то, против чего они только что сами себя предостерегли: заметить новую возможность и немедленно броситься её проверять. Джек потёр большим пальцем край повязки на левой руке. Под полотном ожог ныл ровно и настойчиво, а вместе с ним о себе напомнило всё остальное: засохшая на коже грязь, волосы, в которых ещё будто держался запах соломы, чужая рубаха, чужой дублет, чужие сапоги. Даже оружия не было. Человек, привыкший знать, что именно находится у него под каждой складкой одежды и на каком расстоянии от пальцев, чувствовал себя в этом добротном картеровском милосердии почти голым. Зато одна вещь у них была именно такая, какая требовалась. Если кто-нибудь действительно следил за расследованием, исчезновение Джека уже должно было внести в расчёт некоторую путаницу. Теперь он снова появился рядом с Картером. И куда отправится человек после нескольких часов в Бедламе, если у него в Лондоне есть дом, одежда, вода, слуги и возможность привести себя в порядок? Джек посмотрел на констебля.
– Мастер Картер, я предлагаю сделать именно то, чего от нас сейчас легче всего ожидать. Вернуться в Блэкфрайерс.

Картер повернул голову медленно. По выражению его лица Джек понял, что предложение пришлось как раз на тот момент, когда констебль окончательно решил не делать ничего очевидного.
– Ты только что четверть часа объяснял мне, что за нами могут следить. И теперь предлагаешь привести того, кто следит, к дому своей покровительницы.
– Пустому дому моей сестры, – поправил Джек. – Екатерина в Шотландии, Скай тоже. В Блэкфрайерс остались слуги, охрана и люди, которые умеют не открывать дверь первому встречному. А главное, если за вами или за мной действительно смотрят, Блэкфрайерс всё равно не тайна. Скрывать его поздно. Зато это единственное место, куда я сейчас могу отправиться совершенно естественно и где мы заранее знаем двери, окна, дворы и тех, кто имеет право там находиться. На улице соглядатай выбирает место сам. Там место выберем мы.
Картер выслушал до конца, не перебивая. Джек видел, что тот уже не отвергает мысль, а ищет в ней дыру, и потому не торопился заполнять тишину. Блэкфрайерс действительно был риском. Но риск хотя бы имел стены, знакомые крыши и людей, которых можно предупредить. Значительно хуже было продолжать ходить по городу и делать вид, что никто не смотрит, пока неизвестный выбирает расстояние сам.
– Допустим. Мы идём в Блэкфрайерс, и кто-то идёт следом. Что ты хочешь получить, кроме подтверждения, что привёл соглядатая к своему дому?
– Возможность увидеть, кто именно пришёл. Не хватать его. Не пугать. Просто дать ему сделать работу. Если он следит за вами, он увидит, что вы нашли пропавшего Стоуна и отвели его домой. Если следит за мной – увидит, что после Бедлама я вернулся туда, где живу. Ни то ни другое не связано с Дамой. Пусть постоит, посмотрит на окна, пошлёт мальчишку, сменится с другим человеком, уйдёт докладывать. Любое действие лучше, чем человек, которого мы пока даже не знаем в лицо.

Джек поднял левую руку и посмотрел на повязанный большой палец. Это движение напомнило ещё об одном обстоятельстве, которое уже нельзя было отложить только потому, что где-то в Лондоне тикали чужие часы.
– И мне действительно нужно туда, мастер Картер. Не ради удобства. Я несколько часов пролежал на бедламской соломе, меня неизвестно чем оглушили, на мне чужая одежда, у меня нет ни ножа, ни отмычки, ни верёвки, вообще ничего моего, кроме дурного характера. Я хочу вымыться, осмотреть голову при хорошем свете, переодеться в своё, вооружиться и напиться всех противоядий, какие знаю. Если вы намерены до вечера таскать меня за собой по Лондону, вам будет полезнее получить обратно Ловца снов, а не человека, которого вы только что вынули из камеры.
Картер опустил взгляд на его перевязанный палец. Джек тоже посмотрел туда. Под повязкой находилась вещь похуже грязи. Грязь смывалась. Чужую одежду можно было снять. Даже синяк на затылке через несколько дней перестанет существовать. Буква была сделана именно затем, чтобы не перестать. Кто-то нагрел железо, прижал его к живой руке и попытался вписать в Джекову жизнь событие, которого никогда не происходило. Не просто причинить боль. Создать доказательство прошлого. Это раздражало сильнее самого ожога.
– И с этим надо что-нибудь сделать, – сказал он уже без прежней лёгкости. – Холт прав: ожог свежий. Пока он свежий, я хочу его вычистить и нормально перевязать. Потом посмотрим, что останется. Если знак заживёт как следует, у меня на руке будет прекрасное свидетельство того, что Джон Сток однажды воспользовался правом духовенства за кражу, а я не собираюсь всю оставшуюся жизнь объяснять каждому судье, почему моя рука врёт.

Картер нахмурился.
– Ты собираешься вырезать его?
– Сегодня – нет. Если начать кромсать свежий ожог, можно получить вместо буквы половину испорченного пальца, а пальцы мне нужны. Сначала вода, чистая повязка и что-нибудь на ожог. Потом решу, как убрать след, когда кожа позволит. Возможно, получится сделать букву нечитаемой. Возможно, придётся убрать повреждённую кожу позже. Но оставлять чужую судебную историю у себя на руке я не намерен.
Он осторожно согнул большой палец. Боль прошла до запястья, движение осталось свободным. Хорошо. Самое важное не повредили. От этой руки требовалось слишком многое, чтобы позволить раздражению распоряжаться ею вместо разума. Картер некоторое время смотрел на повязку, и когда заговорил, насмешки в голосе уже не было.
– Сколько времени тебе нужно в Блэкфрайерсе?
Джек прикинул. Горячая ванна отпадала сразу, как бы заманчиво она ни звучала. Ведро воды, таз, мыло. Смыть Бедлам. Волосы можно промыть холодной водой. Своя одежда лежит там, где положено. Оружие – тоже, если никто за время его отсутствия не решил навести порядок в его вещах, что было бы значительно опаснее любого соглядатая. Палец потребует ещё нескольких минут.
– Четверть часа, если вода уже есть. Немного больше, если придётся ждать. Я не собираюсь принимать ванну с розовыми лепестками, пока ваша Дама ждёт убийцу.
– Десять минут.

Джек посмотрел на него.
– За десять минут я успею либо вымыться, либо одеться. Выбирайте, в каком виде хотите вести расследование.
– Пятнадцать. И если через пятнадцать минут тебя не будет внизу, я войду и вытащу тебя сам.
– После сегодняшнего утра вы удивительно быстро привыкли вытаскивать меня из разных заведений. Начинаю опасаться за свою репутацию.
Картер пропустил это мимо ушей, зато указал подбородком в сторону улицы.
– Пойдём не кратчайшим путём. Дважды сменим улицу без причины. Один из моих людей пойдёт впереди и не станет заходить в дом. Второй останется сзади. Если кто-то держится за нами, не трогаем его, пока не поймём, один ли он. И ты не исчезаешь на крыше.
Последнее условие Джек обдумал с надлежащей серьёзностью.
– Хорошо, мастер Картер. До Блэкфрайерса я не полезу ни на одну крышу без вашего разрешения. Видите, как благотворно на меня действует заключение.

Они двинулись наконец от стены Бедлама. На этот раз Картер не держал его за руку, и Джек был почти готов счесть это возвращением доверия, пока не заметил человека констебля, который перестроился так, чтобы идти в нескольких шагах позади. Первые десятки шагов Джек просто шёл и позволял городу возвращаться на свои места. Чужие сапоги неприятно напоминали о себе в каждом шаге. Повязка на пальце пульсировала. Под рубахой ещё держался запах Бедлама, который чистый воздух не столько уничтожал, сколько делал отчётливее. В Блэкфрайерс лежали его собственные вещи, собственные клинки, ремни, отмычки, нормальные сапоги, одежда, в которой тело снова перестанет ежеминутно сообщать, что сегодня распоряжались им другие. Но теперь дорога туда была ещё и частью расследования.

Джек перестал смотреть на Картера и начал смотреть на Лондон. Не искать человека, который смотрит на них. Это было бы слишком просто заметить со стороны. Он смотрел на отражения в оконных стёклах, на людей, которым приходилось менять шаг из-за их движения, на тех, кто стоял у лавок слишком долго, на мальчишек, способных за пенни пройти хоть через полгорода, на всадников, которым незачем было держаться в пешеходной толпе. Когда Картер свернул первый раз без видимой причины, Джек запомнил, кто свернул следом. Когда через две улицы констебль изменил направление снова, он не повернул головы. До Блэкфрайерс у неизвестного было достаточно времени совершить хотя бы одну ошибку.

Картер выбрал дорогу так, что уже после второго поворота Джек перестал сомневаться: домой они идут не столько кратчайшим путём, сколько проверяя, кто сочтёт нужным идти вместе с ними. Констебль не оглядывался и не изображал беспечного прохожего, что было разумно: человек, знавший Беннета Картера в лицо, всё равно не поверил бы, будто старший констебль среди рабочего дня бесцельно прогуливается по Лондону, а незнакомого не стоило одаривать лишним представлением. Джек тоже не искал соглядатая прямо. После нескольких часов в Бедламе сам город ещё казался непривычно просторным, и было проще позволить ему течь вокруг, отмечая изменения в этом течении: кто обогнал их и исчез, кто свернул раньше, кто остался позади после поворота, кому пришлось изменить шаг вслед за ними. Первый крюк не дал ничего. Торговец с корзиной ушёл вперёд, женщина с девочкой остановилась у лавки, двое подмастерьев отстали, продолжая спор, и к следующей улице ни одного из них уже не было рядом. Зато у булочной Джек заметил босого мальчишку лет двенадцати с хлебной коркой в руке. Мальчишка не смотрел ни на него, ни на Картера, а когда они прошли, не двинулся сразу следом, и потому Джек едва ли уделил бы ему ещё одну мысль, если бы через некоторое время не увидел его в тусклом оконном стекле уже на другой стороне улицы. Это всё ещё ничего не доказывало. В Лондоне мальчишек было едва ли не больше, чем голубей, а праздного любопытства в них хватало на целый приход. Джек просто запомнил серую короткую куртку и продолжил идти, пока Картер не свернул в сторону, которую ни один человек, действительно торопившийся в Блэкфрайерс, не выбрал бы без особой причины.

Тут мальчишка повёл себя лучше. Он не свернул. Прошёл перекрёсток прямо, и Джек уже почти вычеркнул его, когда увидел, как тот остановился возле женщины с большой корзиной белья, перебросился с ней несколькими словами и побежал дальше. Никакой монеты из рук в руки, никакого заговорщицкого оглядывания, ничего, за что можно было бы ухватиться и сказать Картеру: вот доказательство. Женщина ещё немного постояла, поправила сверху полотнище, подняла корзину и только потом двинулась к тому самому перекрёстку, за которым исчезли они. Джек не повернул головы. Именно этого ему сейчас и не хватало – испортить всё первой же проверкой только потому, что после Бедлама особенно хотелось снова оказаться умнее человека, который туда его засунул. Мальчик мог спросить дорогу. Женщина могла с самого начала собираться в ту же сторону. Два совпадения подряд оставались совпадениями, пока не появлялось третье.
– Мастер Картер, – произнёс он, когда между ними и ближайшими прохожими загрохотала телега, давая возможность говорить не шёпотом и всё-таки не быть услышанными дальше нескольких шагов. – Не оборачивайтесь. Возможно, у нас ничего нет, и я буду только рад ошибиться. У булочной за нами пошёл мальчик, потом передал нас женщине с корзиной белья. Я не видел передачи денег и не видел знака, поэтому пока это только предположение. Не трогайте ни её, ни мальчишку и не посылайте к ним человека. Если это слежка, тот, кто сейчас идёт за нами, интересует меня гораздо меньше того, кому она потом расскажет, куда мы пришли.

Картер не стал уточнять, где женщина, не попытался посмотреть на неё в отражении и вообще ничем не показал, что услышал нечто важнее обычного замечания о дороге. Только маршрут после этого больше не менял. Джек оценил решение: третья проверка уже могла насторожить человека, если за ними действительно наблюдали, а Блэкфрайерс теперь сам становился проверкой лучше любого лишнего поворота. Если женщина шла по своим делам, она исчезнет. Если мальчишка передал ей двух людей, которых следовало проводить до места, она дойдёт до дома или передаст их дальше. При этом ни Картеру, ни Джеку не требовалось делать ничего необычного. Спасённый из Бедлама человек возвращался туда, где мог вымыться, переодеться и привести в порядок обожжённую руку. Старший констебль сопровождал его после похищения. Даже если неизвестный уже знал о доме Екатерины Бойд, нового они ему не давали. Зато он мог дать им гораздо больше, если решит, что его работа окончена и пора сообщить об этом следующему человеку.

Чем ближе становился Блэкфрайерс, тем сильнее тело начинало предъявлять Джеку счёт за утро. Пока нужно было понять, где он находится, запомнить ключи Уолтера, выслушать Эдмунда, оценить Холта, решить, как выбраться, а потом успеть перестроиться после появления Картера, всё лишнее можно было отодвинуть. Теперь чужие сапоги натирали пятку, содранные щиколотки отзывались при каждом шаге, под повязкой мерно пульсировал ожог, место удара на затылке наливалось тупой тяжестью, а запах Бедлама, смываемый с улиц ветром, всё равно оставался на коже и в волосах. Особенно раздражала чужая одежда. Она была чистой, добротной, приблизительно по размеру и всё-таки не его. В ней не было ни одного привычного веса, ни одного ремешка там, где пальцы ожидали его встретить, ни ножа, ни отмычек, ни тонкой верёвки, ни даже собственного пояса. После нескольких часов, когда другие люди решали, кем его назвать, чем заковать и какое прошлое выжечь на его руке, необходимость ходить в чужом дублете становилась последней мелкой подробностью, которую Джек намеревался исправить прежде, чем снова заниматься чужими загадками.

Дом показался впереди без всякой торжественности – знакомая стена, ворота, окна, возле которых не происходило ничего необычного. И всё же Джек поймал себя на том, что увидел их раньше всего остального. Не потому, что успел назвать это место своим домом. Дом был Катин, с её людьми, её хозяйством и порядком, который каким-то образом продолжал существовать даже тогда, когда сама хозяйка находилась за сотни миль отсюда. Для Джека важнее было другое: здесь лежали его вещи и никто не считал нужным запирать его изнутри. Можно было войти и можно было выйти. После Бедлама этого вполне хватало. Картер задержался у ворот всего настолько, чтобы один из его людей прошёл дальше по улице, не заходя во двор, а второй остался позади. Джек не стал спрашивать, заметили ли они женщину с бельём. Если заметили – работа уже шла. Если нет – указание сейчас только заставило бы кого-нибудь слишком старательно её искать.

Изабо открыла им прежде, чем пришлось стучать второй раз, и выражение её лица изменялось по мере того, как взгляд спускался сверху вниз. Сначала она увидела Джека и, кажется, успела только удивиться раннему возвращению. Потом заметила чужой дублет, чужие сапоги, отсутствие пояса и повязку на левой руке. На лице у неё установилось то особенное спокойствие, которое Джек уже научился считать гораздо опаснее восклицаний. Он поднял ладонь, заранее отказываясь признавать ответственность хотя бы за ту часть случившегося, которую действительно не совершал сам.
– Изабо, сегодня у вас есть редкая возможность не обвинять меня в том, что стало с одеждой. Я её не рвал, не пачкал, не терял и даже не проигрывал. Её с меня сняли посторонние люди, после чего мастер Картер нашёл меня в Бедламе и по неизвестной мне причине решил вернуть сюда. Мне нужны вода, чистое полотно, моя обычная одежда и весь пояс, со всем, что в нём было запасного. Если кто-нибудь уже успел прибрать мои вещи, попросите ничего не раскладывать заново. И, пожалуйста, прежде всего воду. Много.

Последние слова оказались лишними после того, как Изабо подошла ближе. Она чуть заметно отстранилась, посмотрела на Картера, и тот с таким спокойствием подтвердил, что Джек действительно был извлечён из Бедлама и имеет не больше четверти часа, будто речь шла о найденном в канаве плаще, который следовало отчистить перед дальнейшим употреблением. Изабо ничего не спросила. Это Джек оценил почти с нежностью. Через минуту дом уже пришёл в движение без суеты: кто-то понёс наверх кувшины, кто-то отправился за чистым полотном, а сама Изабо исчезла за одеждой. Джек поднялся следом и с каждым шагом чувствовал, как знакомое пространство возвращает ему то, что Бедлам отнял незаметнее одежды. Третья ступень по-прежнему чуть отзывалась под ногой. За кухонной дверью звенела посуда. В галерее кто-то прошёл и свернул прежде, чем показался на лестнице. Здесь не нужно было угадывать размеры помещения по эху и считать повороты ключа, чтобы понять, сколько дверей отделяет его от выхода. Он знал, где выходы находятся, и именно поэтому впервые с утра не хотелось немедленно проверять ни один.

В комнате он избавился от чужой одежды почти с облегчением. Горячую ванну пришлось бы ждать, а потому принесли большой таз, два кувшина воды, один ещё тёплый, мыло и полотна, и этого оказалось достаточно. Первый раз вода стекла с рук и шеи сероватой, второй уже почти чистой. Джек промыл волосы, осторожно прошёл пальцами по припухлости на затылке и убедился, что под кожей нет ничего, что заставило бы немедленно искать лекаря. Голова не кружилась, зрение не двоилось, пальцы слушались, память не выпадала – насколько человек вообще мог судить о собственной памяти после того, как несколько часов назад проснулся в цепях. Он вымылся быстро, но не торопливо, потому что смысл был не в том, чтобы облить себя водой ради Картера. Нужно было убрать с кожи Бедлам целиком. Запах сырой соломы, чужого пота, плесени, железа. Ощущение каменного пола под босыми ступнями. Следы рук людей, которые раздевали его без сознания. Когда вместо всего этого осталось только мыло и чистое полотно, дышать стало легче не потому, что воздух изменился.

Повязку он оставил напоследок. Полотно Холта присохло к ожогу, и Джек сперва размочил его, а потом медленно снял, стараясь не содрать то, что уже начинало закрывать повреждённую кожу. При дневном свете буква выглядела ещё отчётливее, чем в камере. Маленькое T на левой руке. Theft. Кража. Не просто след железа, а чужая попытка записать биографию прямо на теле: Джон Сток, вор, однажды уже избежавший виселицы через право духовенства и потому не имеющий права рассчитывать на него снова. Джек долго смотреть не стал. Злость не лечила ожоги и особенно плохо помогала пальцам, которые требовались ему целыми. Он осторожно промыл кожу, наложил чистое полотно и проверил сгибание большого пальца. Движение отзывалось болью, но осталось свободным. С остальным можно будет разобраться позже, когда станет понятно, насколько глубоко легло клеймо и что удастся сделать с ним, не испортив руку ради красивого жеста.

Собственная одежда возвращалась на него вместе с привычным весом вещей. Джек затянул пояс, устроил даги там, где ладони находили их без взгляда, проверил крепления и только после этого занялся тем, чего снаружи вообще не должно было быть видно. Отмычки вернулись в своё место, тонкая верёвка легла вдоль пояса, мелкие инструменты разошлись по карманам и скрытым креплениям. На предплечье он закрепил скрытый клинок, несколько раз согнул и разогнул руку, проверяя, не мешает ли механизм движению и не цепляет ли свежую повязку на большом пальце, затем опустил поверх наруч. Ничего не выпирало, не звякало и не тянуло одежду там, где не следовало. После нескольких часов, проведённых босым, закованным и совершенно безоружным, знакомая тяжесть даг у бёдер и спрятанная вдоль руки сталь вернули не чувство безопасности – Джек слишком хорошо знал цену такому чувству,  а кое-что для него гораздо более существенное: если следующая дверь окажется заперта, решать, что с нею делать, снова будет он. Не защищённый от всего – такой роскоши не существовало, но хотя бы собранный из собственных частей, а не из того, что оставили ему похитители и раздобыл Картер.

Констебль ждал внизу. Когда Джек спустился, тот сперва посмотрел на него, потом на пояс и задержался взглядом на количестве скрытого в нём добра, которое всё-таки выдавало себя человеку, уже знавшему, куда смотреть. Комментировать не стал. Вместо этого Картер сообщил, что его человек только что вернулся к воротам с первой вестью: женщина с бельём действительно дошла до Блэкфрайерса, но не остановилась возле дома и даже не посмотрела на окна. Она прошла дальше, встретила мужчину у следующего перекрёстка, передала ему что-то из корзины и продолжила путь уже в другую сторону. Мужчина почти сразу отправился обратно тем маршрутом, которым пришли Джек с Картером, и теперь за ним шёл другой человек Картера. Джек выслушал всё до конца, проверяя не столько саму историю, сколько места, где им хотелось бы увидеть доказательство раньше времени. Женщина могла передать бельё заказчику. Мужчина мог идти обратно случайно. Даже мальчишка всё ещё мог оказаться мальчишкой, спросившим дорогу. Но три отдельные случайности уже начали складываться в последовательность, а последовательность имела одно несомненное достоинство: пока никто из неё не знал, что его заметили.
– Тогда ничего не меняйте, мастер Картер. Пусть ваш человек идёт за мужчиной, пока тот сам не приведёт его к следующему звену или не сделает что-нибудь, что позволит перестать гадать. Если он войдёт в дом, не берите его у двери. Если встретится с кем-нибудь, тем более не берите. Мне сейчас совершенно не нужен человек, который сможет рассказать только о женщине с корзиной. Я хочу добраться до того, кому понадобилось знать, куда вы повели меня после Бедлама. И если это действительно связано с Дамой, нам особенно важно, чтобы он ещё некоторое время считал нас послушными.

Картер посмотрел на него уже привычным взглядом человека, который слышит разумное предложение из крайне сомнительного источника и вынужден мириться с первой половиной этого обстоятельства. Джек поправил левый наруч, убедился, что повязка нигде не цепляется, и только тогда заметил, насколько сильно хочет есть. Завтрак остался где-то в другой жизни, рядом с вареньем, богатым Евгением и утром, когда самой большой неприятностью казался неизвестный, обещавший убить Даму к вечернему колоколу. Теперь к Даме добавились Бедлам, чужое клеймо и человек, которому кто-то уже передавал известие о возвращении Джека в Блэкфрайерс. Он посмотрел в сторону кухни.
– И прежде чем мы снова отправимся спасать Лондон, мастер Картер, я возьму хлеб. И колбасу. Это не обсуждается. В прошлый раз вы съели мой завтрак, после чего меня похитили. Я не утверждаю, что между этими событиями есть связь, но второй раз проверять не намерен.

Джек успел дойти до кухни, прежде чем Картер решил возразить. Впрочем, констебль возражал не столько против хлеба, сколько против самого намерения задержаться в Блэкфрайерс ещё хотя бы на несколько минут, и Джек, слушая за спиной его шаги, с некоторым удовольствием отметил, что спор этот можно вести, не отказываясь от еды. На кухне пахло горячим тестом, луком и мясным бульоном, а на столе, под чистым полотном, остывали круглые пшеничные хлебцы. Один он взял сразу, другой оставил в покое из уважения к хозяйству, хотя после нескольких часов, проведённых без пищи, уважение это потребовало известного усилия. Хлеб оказался ещё тёплым, корка хрустнула под зубами, и Джек почувствовал, как голод, до сих пор терпеливо ожидавший своей очереди среди более настоятельных неприятностей, вдруг сделался главным обстоятельством его существования.

Четыреста восемьдесят шесть. Четыреста восемьдесят семь.
Новый счёт начался ещё наверху, когда он, промыв ожог, вдруг обнаружил, что не может назвать ни последнего числа перед ударом в трактире, ни того, сколько времени провёл без сознания. Между прежним счётом и нынешним зиял провал, который нельзя было заполнить ни догадкой, ни свидетельскими показаниями. Джек мог восстановить последовательность событий, выяснить, когда его доставили в Бедлам, сколько денег получили привратники и в котором часу туда явился Картер, но никакой из этих ответов не возвращал секунд, которых он не прожил сознательно. Пришлось начать заново, с единицы, и некоторое время прислушиваться к собственному дыханию, пока привычный ритм не перестал требовать внимания. Теперь числа шли сами, ровно и неумолимо, не мешая ему жевать, слышать Картера и замечать, что повариха, при виде его свежей повязки, уже тянется к ножу, намереваясь отрезать ещё хлеба.
– Благодарю вас, добрая госпожа, но не стоит подвергать дом разорению ради одного несчастного, – сказал Джек, принимая, однако, предложенный ломоть. – Мастер Картер уверяет, что в ближайшее время намерен снова водить меня по самым занимательным местам Лондона, а потому я счёл бы разумным подкрепиться заранее. Последнее из посещённых нами заведений кормило столь дурно, что мне пришлось покинуть его прежде, чем подали ужин.

Картер, остановившийся у двери, посмотрел на него с выражением, в котором голодный человек мог бы усмотреть зависть, а сыщик – раздражение. Джек подозревал, что присутствовало и то и другое. Констебль не ел с тех пор, как они расстались у мастерской Нолла, а за это время успел обыскать полгорода, найти исчезнувшего спутника, вытащить его из сумасшедшего дома и получить в награду необходимость сторожить, пока тот приводит себя в порядок. Джек отломил кусок хлеба, протянул Картеру и дождался, пока тот возьмёт. Человек, которому предстояло искать убийцу до вечернего колокола, заслуживал хотя бы такого вознаграждения.
Пятьсот тринадцать.
– Теперь, когда мы оба временно избавлены от опасности умереть с голоду, мастер Картер, расскажите мне, пожалуйста, как вы нашли меня в Бедламе. Я помню, что оставил вас возле мастерской печатника, затем встретил человека, которого знал прежде, и отправился за ним в трактир. После этого моё участие в собственных приключениях было прервано весьма невежливым образом. Вы же, насколько я понимаю, успели проделать немалую работу, и мне хотелось бы знать, какая именно её часть привела вас к человеку, которого приняли за Джона Стока.

Картер не торопился отвечать, пока не прожевал хлеб. Джек не подгонял его. Вопрос был задан не ради удовлетворения любопытства, и констебль, судя по тому, как он оглянулся на открытую кухонную дверь, это понимал. Они вышли в соседнее помещение, где можно было разговаривать, не заставляя прислугу невольно участвовать в расследовании. Джек устроился у окна так, чтобы видеть часть двора и ворота, Картер остался стоять возле стола, положив на него кожаную сумку с бумагами. Удивительно было, сколько всего успело собраться у констебля за время, которое для самого Джека состояло преимущественно из темноты, дурного запаха и железа.
– Я сначала решил, что ты опять полез туда, куда обещал не лезть, – сказал Картер, вытаскивая из сумки сложенный лист. – Когда мои люди разобрались с теми мерзавцами в переулке, я отправился к Ноллу. Печатник оказался на месте. Его подмастерье подтвердил, что утром к ним приходил человек и спрашивал, можно ли получить несколько листов со старым набором. Имя он не назвал, расплатился серебром и ушёл. Сам Нолл уверяет, что ничего не продал. Пока мы разбирались, кто из них врёт, я послал человека искать тебя. Тебя видели возле трактира с выцветшим кабаном на вывеске. Туда я и пошёл.

Джек перестал жевать, хотя хлеб оставался у него в руке. Нолл, следовательно, действительно существовал, его мастерская не была только приманкой, и к ней успели проявить интерес ещё до их появления. Это могло оказаться важным, если неизвестный составлял письмо из обрезков печатных листов, но куда интереснее сейчас было другое: Картер сумел восстановить его путь до трактира. Джек вспомнил человека, передавшего приглашение госпожи Ю, спокойный голос, знакомую манеру держаться и собственное решение последовать за ним. Он мог отказаться, мог потребовать встречи в другом месте, мог, наконец, предупредить Картера. Вместо этого пошёл, потому что доверял не человеку, а обстоятельствам, в которых его прежде видел. Доверие оказалось дорогим удовольствием.
– Трактирщик сперва уверял, что не видел никого похожего на тебя, – продолжал Картер. – Потом вспомнил высокого господина, который зашёл с другим человеком и больше не появлялся. Потом оказалось, что господин всё-таки вышел, только через заднюю дверь, и будто бы на собственных ногах. Мне не понравилось, что каждое новое воспоминание возникало после того, как я задавал вопрос, на который трактирщик уже отвечал. Я отправил людей проверить двор и конюшню. Там нашёлся мальчишка, которому заплатили за то, чтобы он помог двум мужчинам перенести пьяного человека в крытую повозку. Он видел твоё лицо. А ещё слышал, как один из мужчин велел другому поторопиться, пока их родственник снова не начал буянить.

Пятьсот девяносто один. Пятьсот девяносто два.
Джек поднёс хлеб ко рту, но так и не откусил. Двое мужчин. Родственник. Повозка. Человек, который будто бы упал на улице, ударился головой и лишился рассудка. История начиналась ещё в трактирном дворе, задолго до ворот Бедлама, и была достаточно простой, чтобы каждый следующий свидетель мог повторить её, не запоминая подробностей. Носильщику не требовалось знать, кто лежит в повозке. Привратнику – где его подобрали. Служителю – кто именно приходится ему родственником. Каждый получал только ту часть рассказа, которая позволяла выполнить работу и не задавать вопросов.
– Значит, они везли меня туда с самого начала, – произнёс Джек, наконец откусив хлеб. – Или, по крайней мере, хотели, чтобы всякий, кто увидит повозку, именно так и подумал. Сколько времени прошло между тем, как я вошёл в трактир, и тем, как мальчик помог им вынести меня?
Картер посмотрел на него внимательнее.
– Он не знает. Говорит, что его позвали после полудня, но часов у него нет. Трактирщик утверждает, что ты пробыл внутри недолго. Один из конюхов видел повозку раньше, однако не помнит, когда она приехала. Я велел расспросить каждого отдельно, пока они не успели договориться о времени между собой. И не рассчитывай, что я сейчас назову тебе точное число минут только потому, что ты привык их считать.

Джек чуть улыбнулся. В голосе констебля не было насмешки, и это делало замечание особенно приятным: Картер уже достаточно хорошо знал его привычку, чтобы понимать, почему он спрашивает. Джек мог приблизительно определить, сколько времени провёл в сознании после пробуждения, мог сопоставить колокола и распорядок Бедлама, но промежуток между ударом и первым осмысленным ощущением соломы оставался чужим. Впрочем, именно чужие минуты теперь предстояло исследовать. Не потерянные секунды Джека, а поступки тех, кто распоряжался ими вместо него.
– И тогда вы отправились в Бедлам? – спросил он. – Признаться, мастер Картер, мне хотелось бы услышать, что навело вас на столь необычное предположение. Неужели трактирщик сам посоветовал искать меня среди безумцев? Если так, я вынужден признать, что он был проницательнее, чем показался при нашем кратком знакомстве.
Картер опустил взгляд на бумагу, которую держал в руках, и развернул её на столе.
– Нет. Мальчишка видел повозку, но не знал, куда она уехала. Один из моих людей нашёл её возле конюшен у Бишопсгейта. Возница получил деньги за поездку до Бедлама и согласился рассказать об этом гораздо охотнее, когда понял, что его спрашивают не о плате, а о человеке, которого он перевозил. В Бедламе мне сперва заявили, что никакого Джека Стоуна у них нет. Тогда я попросил показать записи о принятых за сегодняшний день. И нашёл Джона Стока, каменщика из Саутварка, доставленного родственниками после буйства.

Джек медленно положил остаток хлеба на край стола. Сочетание имени, ремесла и места происхождения он уже видел, но теперь услышал его как часть чужого рассказа, составленного до того, как он очнулся. Джон Сток. Каменщик. Саутварк. Кто-то знал о нём достаточно, чтобы выбрать подробности, которые не противоречили бы его прошлому, но недостаточно – или не пожелал – сохранить настоящее имя. Сходство было рассчитано не на Джека, а на тех, кому пришлось бы потом проверять бумаги. Если бы Картер искал только принца Тайбернского, он мог пройти мимо. Если бы не знал о каменщике из Саутварка, запись ничего бы ему не сказала. Не исключено, что составитель и вовсе не ожидал, что искать начнут так скоро.
Шестьсот сорок восемь.
– Вы ведь знаете, мастер Картер, что отец мой был каменщиком, – сказал Джек, не отрывая взгляда от бумаги. – И знаете, откуда я родом. Мне интересно, кто ещё знал это настолько хорошо, чтобы употребить в подложной записи. Джон Сток – имя, которое можно было бы придумать на ходу. Но ремесло и Саутварк слишком близки к правде, чтобы я охотно счёл их случайностью. Кто-нибудь из людей, знакомых с моей прежней жизнью, мог сообщить эти сведения. Кто-нибудь другой мог вычитать их из старых бумаг. Пока я не знаю, какой из двух ответов мне неприятнее.

Картер оставил лист перед ним и достал следующий, более плотный, с печатью. Джек заметил, что констебль придерживает угол бумаги большим пальцем, не давая ей свернуться, и только после этого увидел место, куда тот хотел обратить его внимание. Под записью о поступлении стояли две подписи. Одна принадлежала служителю, принявшему больного. Другая, судя по расположению, человеку, поручившемуся за доставленного. Джек наклонился ближе. Почерк был уверенный, без старательной вычурности, какой иногда старались придать поддельным подписям люди, желавшие казаться образованнее, чем были. Имя он прочёл, затем перечитал ещё раз, стараясь отделить буквы от первого впечатления. Оно ничего ему не говорило. Подпись могла принадлежать настоящему человеку, вымышленному родственнику или писцу, которого наняли для оформления бумаг. Пока существовал только след чернил.
– Вы успели установить, кто это? – спросил Джек.
– Ещё нет. Мои люди остались в Бедламе и будут разбираться с записями. А я хочу знать, кого ты встретил возле Нолла. Ты сказал, что знал этого человека прежде. Он назвал тебе имя того, кто хотел тебя видеть?

Джек поднял глаза от бумаги. Вопрос был неизбежен, и Картер задал его достаточно поздно, чтобы не приходилось притворяться, будто тот возник случайно. За окном кто-то провёл лошадь через двор, копыта негромко застучали по камню, потом звук ушёл за ворота. Джек слышал, как Картер перевёл дыхание, и чувствовал на левой руке тугое прикосновение чистой повязки.
Шестьсот девяносто два. Шестьсот девяносто три.
– Назвал, – ответил он. – И я последовал за ним именно потому, что имя мне было известно. Однако пока у меня нет ни малейшего основания утверждать, что человек, которого он назвал, действительно посылал за мной. Я знаю только, что видел знакомого посредника, слышал приглашение и вскоре получил удар по затылку. Между этими обстоятельствами может существовать связь, но какая именно, мне ещё предстоит выяснить. Если я сейчас назову вам имя, вы начнёте искать того, кто, возможно, не имеет к случившемуся никакого отношения, а человек, устроивший мне путешествие в Бедлам, получит прекрасную возможность наблюдать за вашей ошибкой.

Картер выслушал его без видимого удовольствия. Джек не ожидал иного. Он прекрасно понимал, что с точки зрения констебля рассуждение выглядит удобным способом скрыть существенную часть сведений, и, пожалуй, в известной степени так оно и было. Но имя госпожи Ю принадлежало к той части его жизни, которую нельзя было отдавать человеку закона только потому, что самому Джеку сегодня причинили боль.
Он мог искать предателя среди её людей, мог потребовать объяснений у самой Ю, мог даже допустить, что приказ исходил от неё. Однако прежде следовало узнать, что произошло. В противном случае он нарушил бы собственное правило, не получив взамен ничего, кроме поспешного подозрения.
– Ты предлагаешь мне расследовать твоё похищение, не называя человека, к которому тебя заманили, – сказал Картер. – Я уже слышал от тебя достаточно рассуждений о том, как следует обращаться со свидетелями, чтобы понимать разницу между ошибкой и умолчанием. Ты умалчиваешь. Я не стану сейчас вытаскивать из тебя имя силой, потому что у нас действительно есть дело, которое нельзя отложить до завтра, но не вздумай потом уверять меня, будто я не спросил. И если этот человек снова пришлёт за тобой кого-нибудь из своих людей, ты хотя бы сообщишь мне об этом прежде, чем исчезнуть?

Джек посмотрел на него с неподдельным вниманием. В предложении Картера не было требования выдать имя немедленно, не было и обещания забыть о нём. Констебль оставлял вопрос открытым, но хотел получить право узнать о следующей встрече. Это было разумно. После сегодняшнего приключения Джек уже не мог притворяться, что его личные дела никак не отражаются на расследовании, которым они занимались вместе.
– Сообщу, мастер Картер, – ответил он. – Если только приглашение не окажется столь же внезапным, как удар по голове. Впрочем, я намерен некоторое время избегать трактиров с выцветшими кабанами. У них, как выяснилось, отвратительное обслуживание.
Он потянулся за оставшимся хлебом, но Картер придержал бумагу, которую собирался убрать, и Джек заметил ещё одну строку под подписью. Не имя, не дату, а отметку о состоянии доставленного. Он попросил оставить лист и перечитал её внимательно. Буйство, бессвязная речь, опасность для окружающих. Никакого упоминания о клейме. Если оно было поставлено уже в Бедламе, кто-то из служителей должен был видеть, как его привели к железу. Если прежде – повозка, трактир или другое место, о котором пока ничего не известно. Холт подтвердил свежесть ожога, но не мог по одному виду назвать место, где его нанесли.

Семьсот тридцать один.
Джек осторожно расправил левую ладонь. Буква под полотном отозвалась болезненным теплом. Он посмотрел на собственные пальцы, вспомнил, как держал их в цепях, чтобы железо не тёрло обожжённую кожу, и вдруг понял, какой вопрос до сих пор не задал. Все были заняты тем, как он попал в Бедлам и кто выдал себя за родственника. Но человек, который держал раскалённое железо, должен был знать, что делает. Клеймо вора не было лечением безумия. Его нельзя было объяснить падением, буйством или заботой о больном родственнике. Кто-то совершил совершенно определённое действие, рассчитанное на совершенно определённые последствия, и затем оставил его в заведении, где след могли заметить при первом же осмотре.
– Мастер Картер, – произнёс Джек, вновь поднимая глаза на констебля. – Мне понадобится ещё одна услуга от ваших людей. Пусть выяснят не только, кто доставил меня в Бедлам, но и кто видел мою левую руку при поступлении. До того, как меня заковали. Если клеймо уже было, это одна дорога. Если его не было, совсем другая. И я хотел бы знать, почему человек, который решил сделать из меня осуждённого вора, не позаботился о том, чтобы его работу никто не обнаружил в первый же день.
Картер посмотрел на повязку, затем на запись о поступлении. Джек видел, как его палец остановился возле строки о состоянии больного, и не мешал ему читать. За стеной хлопнула дверь, кто-то из слуг прошёл по коридору, с улицы донёсся крик торговца рыбой. Город продолжал заниматься своими делами, пока они сидели над бумагой, на которой неизвестный человек попытался превратить Джека Стоуна в Джона Стока.

Семьсот пятьдесят четыре. Семьсот пятьдесят пять.
До вечернего колокола оставалось время, но уже не столько, чтобы тратить его на вопросы, которые можно поручить другим. Джек аккуратно сложил лист по прежним сгибам и передал Картеру, после чего поднялся из-за стола. Собственная одежда сидела как следует, даги не мешали шагу, скрытый клинок оставался под наручем, а свежая повязка, хотя и отзывалась болью при движении большого пальца, не лишала его возможности действовать. Он взял со стола последний кусок хлеба и направился к двери, намереваясь вернуться к делу, ради которого они встретились утром, прежде чем кто-то столь старательно устроил ему незапланированное пребывание среди безумцев.

Картер убрал бумаги в сумку, но прежде, чем выйти, ещё раз посмотрел на левую руку Джека. Повязка была чистой, и всё же констебль, по-видимому, отлично помнил, что находилось под ней. Джек не стал прятать ладонь. За последние часы её осмотрели уже столько людей, что ещё один взгляд едва ли мог существенно ухудшить положение.
– Я велю выяснить, кто поставил клеймо, – сказал Картер. – И кто велел его поставить. Но ты понимаешь, что мне придётся заняться этим после того, как мы разберёмся с письмом? Если там не блефуют, до смерти неизвестной женщины осталось несколько часов.
– Понимаю. Более того, я хотел бы, чтобы вы сейчас подумали именно о ней. Моё положение, как видите, несколько улучшилось. Я одет, вооружён и могу самостоятельно открыть дверь. Женщина, которой угрожают, возможно, лишена всех трёх преимуществ.
Он произнёс это достаточно легко, однако Картер не улыбнулся. Джек не обиделся. В письме было нечто, мешавшее относиться к происходящему как к обычной угрозе, и вовсе не обещание убийства. Убийцы нередко назначали своим жертвам срок, но редко приглашали констебля участвовать в поисках. «У вас есть время найти её». Не спасти. Найти. Джек повторил про себя эти слова, пока Картер застёгивал сумку, и вновь почувствовал, как неприятно расходятся две возможные картины происходящего. В одной преступник знал женщину и намеревался убить её до вечернего колокола. В другой он не знал, где она находится, и надеялся, что Картер сделает за него самую трудную часть работы.

Восемьсот двенадцать.
Во дворе их уже ожидал один из людей Картера, невысокий, широкоплечий мужчина с лицом, которое Джек видел прежде среди городских служителей, но имени которого не знал. Тот стоял возле ворот и делал вид, будто рассматривает подкову собственной лошади. При виде констебля он выпрямился, не торопясь подходить ближе, и Джек отметил, что человек достаточно опытен, чтобы не объявлять о служебном деле каждому встречному.
– Тот, что принял свёрток от прачки, дошёл до Патерностер-роу, – сообщил он, когда Картер приблизился. – Передал его другому человеку возле лавки переплётчика. Мы проследили за вторым. Он отправился к церкви Святой Марии-ле-Боу и там встретился с господином в сером плаще. Разговаривали недолго. Господин ушёл в сторону Чипсайда, а наш человек остался возле церкви.
– Почему остался?
– Потому что господин велел ему ждать. Я слышал только последние слова. Сказал, что до колокола ещё далеко и что женщина непременно объявится, если её станут искать как следует.
Картер повернул голову к Джеку. Тот в ответ лишь слегка поднял брови. Слова были многообещающими, но недостаточно определёнными, чтобы немедленно объявить серого господина сочинителем письма. В городе хватало женщин, которых искали по самым разным причинам, и разговор мог относиться к любой из них. Однако место встречи и упоминание колокола делали совпадение весьма примечательным.
– Вы слышали, мастер Картер? – спросил Джек. – Женщина должна объявиться, если её станут искать. Наш незнакомец, кажется, тоже рассчитывает на чужое усердие. Только я не уверен, что он ждёт появления женщины. Возможно, ему достаточно увидеть человека, который к ней приведёт.
– Что ты предлагаешь?
– Не прекращать поиски. И ни в коем случае не делать вид, будто мы что-то заподозрили. Если этот господин следит за вашими людьми, пусть видит именно то, чего ожидает. А мы тем временем выясним, кому он передаёт сведения и почему так уверен, что искомая женщина ещё не найдена.

Картер распорядился передать наблюдателям, чтобы не приближались к человеку в сером и не теряли его из виду. Затем велел привести ещё двух служителей к Боу, причём каждому назначил отдельную дорогу. Джек слушал распоряжения с удовольствием, которое никогда не счёл бы нужным признать вслух. Картер не просил его объяснять, как устроить слежку, не требовал перечислить возможные уловки противника. Он распределял людей так, как привык делать это задолго до их знакомства, оставляя каждому достаточно свободы, чтобы тот мог исправить положение, если обстоятельства переменятся. Джек мог предложить направление, но исполнение оставалось за констеблем, и это было правильно.

Констебль вернулся к столу. Он листал счётную книгу медленно, проверяя записи одну за другой, и Джек, наблюдая за ним, постепенно понял, что тот ищет не имена должников. Картер сравнивал даты. Несколько страниц были заполнены аккуратным почерком, затем следовали две почти пустые, а после них появлялись записи, сделанные другими чернилами. В одном месте между листами оставался обрывок тонкой нити, которой прежде, по-видимому, скрепляли отдельную тетрадь.
– Здесь не хватает расчётов за последние три дня, – сказал Картер. – Кто-то вынул их, не трогая старые книги.
Джек наклонился над столом. На полях одного из сохранившихся листов стояло имя Агнес Фэрфакс, а рядом – сумма, достаточно значительная, чтобы заставить даже состоятельного поверенного задуматься о последствиях невозврата. Ниже было записано название руанского судна. Последняя строка содержала короткую помету: «Получение после предъявления обязательства». Даты не было.
– Госпожа Фэрфакс ещё не заплатила, – произнёс Джек. – По крайней мере, здесь нет записи о получении денег. Если мастер Вейл рассчитывал отплыть сегодня вечером, ему предстояло сначала встретиться с её представителем. Возможно, именно ради этого он и оставался в городе до последнего часа.
– Или деньги уже получил, а запись уничтожил.
– И это возможно. Но тогда мне хотелось бы знать, зачем он продолжал держать при себе долговые бумаги. Они представляли бы для него лишнюю опасность. Особенно если госпожа Рук способна доказать, что обязательства составлены на основании подложных записей.

Картер закрыл книгу. Внизу послышались голоса: служитель привёл ещё одного человека, и кто-то настойчиво требовал объяснить, по какому праву городские люди распоряжаются домом поверенного. Констебль направился к двери, но Джек попросил его задержаться. На внутренней стороне крышки письменного поставца он заметил несколько неглубоких царапин. Они образовывали не случайный узор, а прямые линии, пересекавшиеся под разными углами. Кто-то пользовался крышкой как подставкой, разрезая бумагу ножом, и не всегда подкладывал под неё доску. Джек провёл взглядом вдоль царапин, затем посмотрел на узкую полоску, найденную в камине. Письмо Картеру состояло из вырезанных печатных слов. Здесь резали бумагу. И всё же доказательством это не было. В доме поверенного бумагу резали каждый день.
– Я хотел бы поговорить с вашим сотрудником ещё раз, – сказал Джек. – Но прежде прошу вас велеть людям осмотреть задний двор. Если мастер Мотт действительно работал здесь сегодня, он мог оставить что-нибудь, чего не успел уничтожить.
Картер кивнул и спустился вниз. Джек остался в кабинете, прислушиваясь к звукам дома. Внизу хлопнула дверь, кто-то прошёл по лестнице, затем раздался голос констебля. Джек тем временем подошёл к окну. Из него открывался вид на небольшой двор, окружённый стенами соседних домов. Возле конюшни стояла пустая тележка, на которой лежали несколько мешков. Один из них был разорван, и из прорехи высыпалась солома. На земле виднелись свежие следы колёс, уходившие к задним воротам. Он уже собирался отойти, когда заметил на стене напротив тёмное пятно. Сначала оно показалось следом сырости, но затем Джек различил прямоугольные очертания. Здесь недавно висела доска или небольшой ящик, снятый вместе с креплениями. Под ним сохранилась светлая полоса штукатурки. Он запомнил это, хотя пока не представлял, какое значение может иметь исчезнувшая вещь. Слуга поднялся в сопровождении Картера. На этот раз пожилой человек выглядел значительно менее уверенным, чем в прихожей. Он теребил край рукава и старательно избегал смотреть на стол.
– Как вас зовут? – спросил Джек.
– Уильям Пирс, сэр.
– Мастер Пирс, я не собираюсь обвинять вас в чужих преступлениях. Но мне хотелось бы, чтобы вы ответили на несколько вопросов, не пытаясь угадать, какой ответ нас устроит. Вы сказали, что не видели Стивена Мотта с утра. Это правда?

Слуга сглотнул.
– Я видел его вчера вечером, сэр. Сегодня он не приходил через главный вход.
– А через задний?
Пирс опустил голову.
– Через задний, – признался он. – Он приехал рано, ещё до того, как хозяин спустился к завтраку. Сказал, что должен забрать несколько бумаг. Я впустил его. Потом он ушёл.
– Один?
– С молодым человеком. Тот был одет как слуга, но я его прежде не видел.
Джек вспомнил человека, который следил за Мэри возле пристани. Он не знал, был ли это тот самый незнакомец, но теперь у них появлялась возможность проверить. Картер тем временем спросил, что именно вынес Мотт. Пирс ответил не сразу. Он посмотрел на пустой ящик письменного поставца, затем на камин.
– Бумаги, сэр. И маленькую деревянную шкатулку. Он сказал, что хозяин велел отнести её к судну.
– К какому судну? – спросил Картер.
– Не знаю. Он говорил только, что надо успеть до вечернего колокола.

Джек почувствовал, как неприятно знакомые слова возвращаются к нему уже в третий раз. Вечерний колокол. Для большинства лондонцев это было обычное указание времени, но сегодня слишком многие люди произносили его с особенным значением. Мотт должен был успеть к судну. Вейл собирался отплыть. Неизвестный автор письма обещал смерть Дамы до того, как в Боу ударят к окончанию дня. Если все три обстоятельства относились к одному замыслу, то речь могла идти не просто о поисках Мэри. Кто-то рассчитывал завершить дело одновременно с отплытием.
– Мастер Пирс, – сказал Джек, – вы видели, что лежало в шкатулке?
– Нет, сэр. Но мастер Мотт держал её очень осторожно. И велел не говорить хозяину, что забрал её.
Картер резко поднял голову.
– Он велел скрыть это от Вейла?
– Да, сэр. Сказал, что хозяин сам попросил, но не хочет, чтобы остальные слуги знали. Я подумал, что речь о деньгах.
Джек посмотрел на констебля. Теперь становилось ясно, что между поверенным и его писцом существовали дела, о которых один предпочитал не сообщать другому. Мотт мог действовать по поручению хозяина, но мог и обманывать его. Если он забрал шкатулку тайно, то, возможно, намеревался воспользоваться ею для собственных целей. И если письмо Картеру составил именно он, его замысел мог отличаться от планов Вейла гораздо сильнее, чем они предполагали.
– А сам мастер Вейл когда уехал? – спросил Картер.
– Незадолго до вашего прихода. Он был очень сердит. Кричал, что Мотт украл у него документы и что теперь всё пропало. Потом велел подать повозку и уехал к реке.
– Значит, Вейл знает о краже, – произнёс Джек. – И, вероятно, пытается вернуть своё имущество прежде, чем покинет город. Мастер Картер, нам следует отправить людей к судну немедленно. Но я бы предпочёл, чтобы вы сами не спешили туда, пока мы не выясним, что именно Мотт забрал.

Картер посмотрел на него с недоверием.
– Ты предлагаешь мне сидеть здесь, пока два человека, которых мы ищем, готовятся отплыть?
– Нет. Я предлагаю вам разделить людей. Одни должны перехватить Вейла у пристани, другие – найти Мотта. Но если мы отправимся все вместе, человек, составивший письмо, получит именно то, чего, возможно, добивался с самого начала: старший констебль и его люди окажутся заняты в одном месте, тогда как настоящая опасность может возникнуть совсем в другом.
– Ты опять возвращаешься к письму.
– Потому что оно до сих пор не объяснено. И потому что мне не нравится, когда неизвестный человек назначает нам время, а затем заставляет бегать по городу, стараясь в него уложиться. В этом есть нечто слишком похожее на ловушку.
Картер долго смотрел на него, затем повернулся к Пирсу.
– Где Мотт обычно хранил свои бумаги?
– В маленькой комнате за кабинетом, сэр. Но он забрал почти всё.
– Почти?
– Остался сундук с одеждой. И несколько старых книг.
Джек попросил показать комнату. Она оказалась тесной, с узким окном, выходившим на тот же двор. На столе лежали обрезки пергамента, черновики и несколько сломанных перьев. В углу стоял сундук, запертый простым железным замком. Пирс сообщил, что ключ всегда носил Мотт, после чего виновато посмотрел на Картера, словно ожидал, что констебль потребует немедленно взломать сундук. Джек опустился на колено и достал отмычку. Движение большого пальца отозвалось болью, и ему пришлось изменить хватку, работая преимущественно указательным и средним пальцами. Замок был старый, с изношенным механизмом. Он открылся почти без сопротивления. Картер наблюдал за ним с выражением, которое Джек предпочёл не толковать.
– Мастер Картер, – заметил он, поднимая крышку, – если вы намерены прочесть мне наставление о неприкосновенности чужого имущества, прошу сделать это после того, как мы закончим осмотр. Мне было бы крайне неловко прерывать столь полезную беседу ради необходимости спасать чью-нибудь жизнь.
– Я намерен спросить, почему ты не дождался, пока я велю сломать замок.
– Потому что тогда нам пришлось бы искать другой сундук, в который можно сложить найденные вещи. А этот ещё вполне пригоден к употреблению.

Внутри лежали две смены белья, дорожный плащ, пара перчаток и несколько книг. Под одеждой Джек обнаружил плоскую кожаную папку. В ней находились письма, большей частью деловые, и небольшой лист, сложенный вчетверо. Он развернул его, ожидая увидеть ещё одну расписку, но вместо этого нашёл перечень имён. Леди Морли, Агнес Фэрфакс, Мэри Рук, «Белая Дама» и «Наша Дама Милосердия». Возле каждого стояли короткие пометы, сделанные разными чернилами. Напротив имени Мэри было написано: «Не найдена». Напротив судна: «Прибыло». Возле леди Морли: «Не знает». Возле Агнес Фэрфакс: «Ждёт расчёта».
Джек прочёл список ещё раз. Это были те же имена, которые Картер собрал утром, пытаясь понять, кому угрожает письмо. Но здесь они оказались записаны задолго до того, как констебль начал поиски, и каждая помета относилась к вполне определённому обстоятельству. Мотт знал обо всех этих людях и местах. Он мог составить письмо так, чтобы Картер, перебирая возможных Дам, неизбежно вышел на них. И если писец действительно хотел, чтобы сыщик нашёл Мэри, ему следовало лишь убедиться, что её прозвище попадёт в число возможных разгадок.
– Мастер Картер, – сказал Джек, передавая лист, – я начинаю понимать, почему автор письма не назвал женщину по имени. Он хотел, чтобы вы искали сразу нескольких Дам, связанных между собой. Но, возможно, вовсе не для того, чтобы запутать вас. Если бы вы нашли одну из них, вы могли бы привести его к остальным. Он оставил нам достаточно следов, чтобы мы сами собрали всю цепь.
Картер внимательно прочёл список.
– Значит, Мотт хотел, чтобы мы нашли Мэри?
– Вероятно. Но если так, он должен был заранее позаботиться о том, чтобы узнать о наших успехах. И здесь мы возвращаемся к человеку в сером плаще возле Боу. Его наблюдатели следили за вашими людьми, передавали сведения через прачку и других посредников. Возможно, именно Мотт получал эти сообщения.
– А если он не Мотт?
– Тогда нам следует найти обоих и задать им одинаковые вопросы.

Картер убрал лист в сумку. Он уже собирался велеть слуге принести свечу, чтобы осмотреть сундук до самого дна, когда снизу раздались быстрые шаги. Один из городских служителей появился в дверях, запыхавшийся и явно встревоженный.
– Мастер Картер, от писца пришёл человек. Там беда.
Джек поднял голову.
– Какая именно?
– Возле дома вспыхнул пожар. Загорелся сарай во дворе, потом огонь перекинулся на крышу соседнего строения. Люди бросились тушить. Госпожу Рук хотели вывести через заднюю дверь, но ваши служители удержали её внутри. Один из них говорит, что пожар устроили нарочно. Возле сарая нашли разбитый кувшин с маслом.
Картер выругался и направился к выходу. Джек последовал за ним, но на лестнице остановился, заставив констебля обернуться.
– Мастер Картер, если пожар устроен ради госпожи Рук, то человек, который его поджёг, рассчитывал, что она покинет дом. Ваши люди поступили разумно, не выпустив её сразу. Но если огонь доберётся до крыши, им придётся выбирать между пожаром и улицей. Нам нужно знать, кто наблюдает за домом снаружи, прежде чем выводить женщину.
– Я уже велел послать туда людей.
– Тогда позвольте мне добраться раньше. Я могу пройти по крышам, не привлекая внимания. Если Мотт действительно ждёт возле дома, я увижу его прежде, чем он заметит меня.

Картер остановился на нижней ступени. Джек видел, как тот оценивает предложение. После Бедлама констебль не желал выпускать его из виду, и причины этого нежелания были вполне понятны. Но сейчас речь шла не о личной прихоти Джека. Крыши давали возможность обойти наблюдателей, не проходя по улице, где они могли заметить приближение городских служителей.
– Ты не пойдёшь один, – сказал Картер.
– По крышам вы за мной не поспеете, мастер Картер. И если попытаетесь, я буду вынужден потратить драгоценное время на то, чтобы убедить вас не ломать себе шею. Но вы можете отправить людей по улицам, перекрыть выходы и подойти к дому с другой стороны. Я же постараюсь выяснить, кто устроил пожар и где он намерен встретить госпожу Рук.
Констебль посмотрел на него с явным неудовольствием, но спорить не стал. Он лишь потребовал, чтобы Джек не вступал в бой без необходимости и не исчезал снова без предупреждения. Джек обещал первое с оговоркой, что необходимость иногда возникает внезапно, а второе – без всяких оговорок. Затем вышел во двор, оглядел стены и выбрал путь, который позволял подняться на крышу соседнего дома, не проходя через улицу.

Скрытый клинок оставался под наручем, даги лежали на своих местах, тонкая верёвка была закреплена вдоль пояса. Джек проверил крепления, осторожно согнул левую руку и убедился, что повязка не мешает движению. Он не забыл о боли, но она перестала требовать внимания, уступив место гораздо более знакомому ощущению: необходимости выбрать точный момент. Картер уже отдавал распоряжения людям. Джек слышал его голос, пока поднимался по выступам стены, затем звук стал тише. Над крышами тянулся дым, ещё не густой, но достаточно заметный, чтобы указать направление пожара. Где-то впереди раздался тревожный крик, затем несколько голосов подхватили его. Город начинал замечать огонь. Джек достиг края крыши, выпрямился и посмотрел в сторону дома писца. Отсюда он видел узкие улицы, по которым Картеру предстояло провести людей, и несколько дворов, скрытых от взгляда с земли. На одной из крыш стоял человек в сером плаще. Он не смотрел на пожар. Его внимание было приковано к задним воротам дома, где находилась Мэри. Незнакомец держал в руке небольшой свёрток, время от времени поглядывая на него, словно проверял, на месте ли что-то важное. Когда из ворот показался служитель с ведром, человек едва заметно подался вперёд, но тут же остановился. Он ждал не служителя.

Вдалеке начал раздаваться первый вечерний звон. Джек почувствовал, как привычный счёт секунд стал отчётливее. Не потому, что ему требовалось узнать время, а потому, что теперь каждая секунда имела значение. Человек на крыше мог уйти, если заметит опасность. Мэри могли вывести из дома, если огонь распространится. Картеру требовалось ещё несколько минут, чтобы перекрыть улицы. Джек должен был удержать наблюдателя на месте, не позволив ему понять, что ловушка, которую он приготовил для других, начинает смыкаться вокруг него самого. Он осторожно переместился вдоль парапета, выбирая путь к соседней крыше. Между домами оставался узкий промежуток, который можно было преодолеть одним прыжком. Джек прикинул расстояние, положение ног и высоту противоположного края. Затем дождался, пока незнакомец снова посмотрит на задние ворота, и бесшумно перебрался через промежуток.

Восемь тысяч четыреста девяносто шесть.
Человек в сером плаще по-прежнему не замечал его. Джек оказался достаточно близко, чтобы разглядеть светлые волосы, выбившиеся из-под капюшона, и тонкий белый шрам возле левого уха. Стивен Мотт. Писец держал в руке не оружие, а небольшую деревянную шкатулку. Ту самую, которую, по словам Пирса, он забрал из кабинета Вейла. Джек не мог видеть, что лежит внутри, но теперь знал, что Мотт не собирался покидать город вместе с хозяином. Он остался, чтобы дождаться появления Мэри Рук. Джек опустился за печную трубу и приготовился приблизиться ещё на несколько шагов. Он не спешил. Человек, который сумел заставить старшего констебля искать неизвестную женщину, а затем устроил пожар возле дома, где она находилась, заслуживал осторожного обращения. Особенно если до сих пор не было ясно, зачем ему понадобилось назначать её смерть к определённому часу.
Звон продолжался. Стивен Мотт поднял голову, прислушался и, словно приняв какое-то решение, поставил шкатулку на край крыши. Затем достал из-под плаща небольшой предмет, который Джек сперва принял за складной нож. Но когда писец повернул его в руке, стало видно, что это короткая железная трубка с деревянной рукоятью. Пистоль. Джек осторожно перенёс вес на переднюю ногу. Он находился достаточно близко, чтобы успеть вмешаться, если Мотт попытается выстрелить вниз, но ещё слишком далеко, чтобы обезоружить его без риска. Между ними оставалось несколько шагов по неровной черепице. Подойти ближе можно было только тогда, когда писец отвлечётся.

Внизу открылись задние ворота. Из них вышли двое служителей Картера. Между ними шла Мэри Рук, прижимая к груди свёрток с бумагами. Один из мужчин держал плащ, прикрывая женщину от дыма. Они двигались быстро, но не бежали, стараясь не привлекать внимания толпы, собравшейся возле горящего сарая.  Мотт поднял пистоль не сразу. Сперва он переложил шкатулку под левую руку, прижал локтем к боку, проверил большим пальцем взведённый курок и только тогда направил ствол вниз, туда, где из задних ворот дома писца выходили двое служителей Картера с Мэри Рук между ними. Движения были неловкими, но достаточно уверенными, чтобы Джек не рассчитывал на промах. Писец стоял в шести шагах от него, на покатой крыше, покрытой старой черепицей. Между ними высилась кирпичная труба, а дальше начинался узкий просвет между домами. Подобраться незамеченным можно было лишь с одной стороны, и именно её Мотт видел краем глаза. Джек не стал обходить трубу.

Он поставил ногу на выступающий кирпич, оттолкнулся, поймал ладонью верхний край кладки и одним движением вынес тело над ней. На короткое мгновение крыша оказалась внизу, а сам он – почти горизонтально над трубой, с согнутыми коленями и вытянутой правой рукой. Мотт успел повернуть голову на шорох подошвы, скользнувшей по кирпичу, но пистолет ещё был направлен к воротам. Джек ударил его каблуком по запястью, перелетая через трубу, и услышал выстрел прежде, чем обеими ногами коснулся черепицы. Пуля ушла вверх. Пороховой дым ударил Джеку в лицо, обжёг горло, и он приземлился почти вслепую, на согнутые ноги, позволив телу уйти в перекат через правое плечо. Мокрая от старой копоти черепица скользнула под сапогом. Он выправился, коснувшись крыши ладонью, и увидел, что Мотт уже отступает к коньку, прижимая шкатулку к груди. Пистолет писец не бросил. Он попытался перехватить его за ствол, чтобы ударить Джека тяжёлой рукоятью.

Джек шагнул навстречу, пропустил удар над левым плечом и подсёк противнику ногу. Мотт потерял равновесие, но не упал: успел ухватиться за край трубы, а свободной рукой неожиданно сильно толкнул Джека в грудь. Под сапогами хрустнула черепица. Джек отступил, чувствуя, как опора уходит из-под правой ноги, и вместо того, чтобы бороться с падением, позволил себе соскользнуть по скату. Внизу чернел водосточный жёлоб, а за ним открывался двор, до которого было добрых три этажа. Он ухватился за край крыши, развернул тело вдоль карниза и повис на одной руке. Левая, с обожжённым большим пальцем, отозвалась такой болью, что он невольно стиснул зубы, хотя почти весь вес удерживал правой. Над головой Мотт выругался, и Джек услышал, как тот торопливо перебирается через конёк на противоположную сторону. Писец решил, что избавился от преследователя, и теперь собирался уйти по соседним крышам.
Напрасно. Джек подтянулся, выбросил ногу на карниз и, не задерживаясь на краю, взбежал по скату. Подошвы мягких сапог находили опору там, где другой человек неизбежно встал бы на четвереньки. Он успел увидеть спину Мотта как раз в тот миг, когда писец прыгнул через узкий промежуток между домами. Прыжок вышел неуклюжим. Мотт тяжело приземлился на противоположной крыше, поскользнулся и едва не выронил шкатулку, но всё-таки удержался. Джек не стал повторять его путь. Он разогнался, ступил на приподнятый край слухового окна и прыгнул значительно выше, чем требовалось для преодоления просвета. В полёте подтянул колени к груди, перевернулся вперёд через голову и раскрылся уже над соседней крышей. Приземление пришлось на покатый скат, и Джек сразу ушёл в перекат, погасив скорость. Когда он поднялся, Мотт был всего в двух шагах от него.

Писец остановился так резко, что едва не упал.
– Господи милосердный! – выдохнул он.
– Боюсь, он сегодня занят, – отозвался Джек. – А вот я, как видите, совершенно свободен.
Мотт выхватил из-за пояса кинжал. Джек успел заметить короткий широкий клинок, прежде чем писец бросился вперёд. Удар пришёлся снизу, в живот, и был нанесён с такой отчаянной решимостью, что уклониться в сторону оказалось разумнее, чем пытаться перехватить руку. Джек развернулся на носке сапога, пропустил противника мимо и ударил его локтем между лопатками. Мотт пролетел ещё два шага, удержался, повернулся и снова атаковал, теперь уже целясь в грудь. На этот раз Джек встретил его правой дагой, отвёл клинок наружу и ударил левой ладонью по предплечью, стараясь не задеть ожогом рукоять. Мотт оказался упорнее, чем можно было ожидать от писца. Он не умел хорошо драться, зато прекрасно понимал, что пленение грозит ему виселицей, и потому бросался вперёд с силой человека, которому больше нечего терять. Джек не собирался позволять ему воспользоваться этим преимуществом. Он отступил к печной трубе, вынудив Мотта приблизиться, а когда тот снова попытался ударить, внезапно поставил ногу на стенку трубы и оттолкнулся от неё, взлетев выше головы противника. В воздухе Джек развернул бёдра, перенёс тело через выставленную руку с кинжалом и, опускаясь за спиной Мотта, зацепил его плечо согнутой ногой. Писец потерял опору и рухнул на колени, выронив оружие. Шкатулка выскользнула у него из-под локтя, ударилась о черепицу и покатилась вниз.
Мотт вскрикнул и бросился за ней. Джек мог схватить его за воротник, но тогда шкатулка почти наверняка перелетела бы через карниз. Он отпустил противника и прыгнул следом за деревянным ящиком, успев перехватить его за мгновение до края. Доски под крышкой треснули, но замок выдержал. Джек зажал шкатулку под мышкой, обернулся – и увидел, что Мотт уже поднял кинжал. Тот ударил, не целясь, с размаху, пытаясь достать хоть что-нибудь. Джек уклонился, но кончик лезвия рассёк кожу на правом предплечье. Боль была неглубокой, острой и совершенно некстати. Он перехватил руку писца, развернул её наружу и ударил рукоятью даги по костяшкам. Кинжал выпал. Мотт тут же вцепился в его одежду обеими руками и с отчаянной силой толкнул к карнизу.

На этот раз под ногами Джека действительно не осталось крыши. Он успел оттолкнуть Мотта, но сам перелетел через край. Шкатулка выскользнула из-под мышки. Джек выпустил её, предпочтя освободить руки, и поймал пальцами деревянную перекладину строительных лесов, приставленных к соседнему дому. Перекладина застонала, подалась, но выдержала. Тело по инерции пронеслось вперёд, ноги описали широкую дугу над двором. Джек использовал этот мах, чтобы перехватиться удобнее, раскачался ещё раз и выбросил ноги вверх. Перевернувшись вокруг перекладины, он оказался над лесами и приземлился на узкий настил, едва успев согнуть колени. Внизу разбилась шкатулка. По камням рассыпались бумаги, несколько сургучных печатей и небольшой кожаный мешочек, из которого покатились монеты.

На крыше Мотт уже пытался убежать. Джек поднял голову, оценил расстояние до края и не стал возвращаться прежним путём. Он пробежал по настилу, оттолкнулся от поперечной балки, ухватился за выступающий край крыши и одним сильным движением выбросил себя наверх. На последнем подъёме левая рука снова подвела его: ожог пронзило болью, и Джек едва не сорвался. Пришлось перенести вес на правую, подтянуть колено и лишь затем подняться на черепицу. Мотт тем временем добрался до дальнего ската, где крыши сходились под острым углом, и собирался спрыгнуть на навес над соседним двором. Джек рванулся следом. Писец обернулся на звук шагов. Увидев его, он побледнел так, словно перед ним явился покойник. Джек не стал тратить дыхание на объяснения. Он прыгнул, оттолкнувшись от самого конька, и в полёте развернул тело боком, чтобы избежать выставленной руки. Удар плечом пришёлся Мотту в грудь. Оба рухнули на черепицу, покатились по скату, сбивая глиняные пластины, и остановились лишь у низкого кирпичного борта, за которым открывался двор.

Ю тихо рассмеялась, но продолжать разговор о казнённом человеке не пожелала. Она протянула руку к блюду с засахаренными плодами, выбрала сливу и некоторое время рассматривала её, прежде чем откусить маленький кусочек. Джек знал этот её способ переменить предмет беседы. Она не объявляла прежнюю тему закрытой, не запрещала задавать вопросы и не требовала согласия. Просто начинала говорить о другом, предоставляя собеседнику самому решить, насколько разумно возвращаться к тому, что она уже отказалась обсуждать. Он мог бы настаивать, но сейчас у него не было ни новых сведений, ни оснований рассчитывать на иной ответ. Поэтому он налил себе ещё чаю и приготовился слушать.
– Я много думала о твоей работе с Картером, – произнесла Ю, устроившись поудобнее. – Прежде я считала её опасной глупостью. Человек, которому известны пути теней, не должен без нужды обучать им служителя закона, особенно такого неглупого и настойчивого. Картер способен запомнить всё, что ты ему покажешь, а потом воспользоваться этим знанием там, где тебе совсем не хотелось бы его видеть. Но теперь я думаю, что поспешила с выводами. Ты не просто обучаешь констебля. Ты заставляешь его замечать вещи, которые прежде оставались вне его поля зрения, а он, в свою очередь, показывает тебе, что не всякое преступление следует исправлять тайно. Сегодня ты мог догнать убийцу, отнять у него оружие и спасти женщину. Однако после этого у тебя остались бы подложные обязательства, чужие долги, несколько влиятельных горожан и поверенный, который умеет пользоваться законом значительно лучше тебя. Картер способен довести дело до суда, установить, какие бумаги имеют силу, какие следует признать подложными, и заставить людей отвечать за подписи, которые они предпочли бы забыть. Ты умеешь добывать сведения, Джек. Он умеет превращать их в доказательства. Вместе вы можете добраться до людей, которые по отдельности оказались бы недоступны вам обоим.

Джек вспомнил Ричарда Вейла и его контору, аккуратные книги, из которых были вырваны нужные страницы, обугленные обрезки бумаги в камине и Мэри Рук, вынужденную скрываться потому, что слишком хорошо прочитала чужие документы. Без Картера он мог бы отыскать поверенного, выкрасть подлинные обязательства и даже заставить признаться в подлогах. Но подобное признание стоило бы ровно столько, сколько окружающие согласились бы дать слову человека, известного в Саутварке как Ловец снов. Картер же располагал людьми, полномочиями и тем упрямым уважением к свидетельствам, которое позволяло ему добиваться результатов без необходимости угрожать каждому встречному. Сегодня это различие стало особенно очевидным. Впрочем, Ю едва ли ограничивалась желанием похвалить их совместные успехи.
– Вы полагаете, что мастер Картер может оказаться полезен нашим делам? – спросил Джек. – Боюсь, госпожа, здесь возникнут некоторые затруднения. Он не принадлежит к числу людей, которых можно убедить закрыть глаза на преступление только потому, что оно совершено с хорошими намерениями. Если вы предложите ему сделку, он прежде всего поинтересуется, что именно ему пытаются продать, а затем, вероятно, велит проверить происхождение товара. Должен признаться, это одна из самых утомительных его добродетелей.
– Именно поэтому он мне и интересен, – ответила Ю, не обнаружив ни малейшего раздражения. – Подкупленный констебль может предупредить об обыске, выпустить пленника или потерять нужную бумагу. Но его всегда можно перекупить, а потому доверять ему неразумно. Картер же будет делать то, что считает своим долгом, независимо от того, кто обратился к нему за помощью. Мне незачем превращать его в своего человека. Более того, тогда он утратил бы большую часть своей ценности. Представь купца, который покупает краденое, даёт деньги под ложные залоги и платит чиновникам за молчание. Ты можешь ограбить его, запугать или убить, но на его место придёт другой, а все, кто наживался на его торговле, останутся при своих деньгах. Картер может получить показания, предъявить долговые письма, добиться задержания имущества и заставить тех, кто считал себя неприкосновенным, защищаться перед судом. После этого его сообщники начнут спасать собственные головы и кошельки, а не искать человека, который помешал их торговле. Мне выгодно, когда опасные люди становятся предметом внимания закона, а не только моих людей. И ещё выгоднее знать, какие преступления власти готовы преследовать, а какие предпочитают не замечать.

Она говорила о городском правосудии без восторга, словно о сложном и не всегда надёжном механизме, который, однако, было бы неразумно оставлять без употребления. Джек понимал её расчёт. Человек, которого Картер сумеет уличить в подлоге или торговле людьми, окажется занят собственным спасением и вряд ли станет искать возмездия за тайное вмешательство. Кроме того, расследование может вскрыть не только одного преступника, но и всю сеть обязательств, покровителей и посредников, без которой тот не смог бы действовать. Для госпожи Ю сведения о подобных связях стоили дорого, и получить их, не выдавая собственных людей, было преимуществом, от которого она едва ли отказалась бы.
– Всё это весьма убедительно, госпожа, – произнёс Джек. – Но существует обстоятельство, которое мне хотелось бы оговорить прежде, чем вы начнёте строить на нашем сотрудничестве слишком далеко идущие планы. Я не стану отдавать мастеру Картеру имена тех, кто доверился мне, и не намерен приводить его к чужим убежищам. Он знает это, хотя временами, кажется, надеется, что однажды я проснусь с непреодолимым желанием стать образцовым свидетелем обвинения. Если же вы рассчитываете, что я буду передавать ему сведения о ваших противниках, то рано или поздно нам придётся решить, где заканчивается помощь следствию и начинается донос. Я уже имел случай убедиться, что подобные различия имеют для вас немалое значение.
– И продолжают иметь, – сказала Ю, глядя на него уже внимательнее. – Я не освобождаю тебя от слова, которое ты дал своим людям. Но не желаю, чтобы верность превращалась в слепоту. Человек, продающий детей или предающий товарищей за деньги, не становится достойным защиты только потому, что умеет говорить на воровском наречии. И констебль не обязательно становится твоим врагом в ту минуту, когда надевает знак. Тебе придётся самому решать, что можно сообщить Картеру, не предавая чужого доверия. Если не сумеешь провести эту границу, ваше сотрудничество действительно окажется опасным. Но ты достаточно хорошо знаешь цену предательству, чтобы я не объясняла тебе это второй раз. Я хочу лишь, чтобы ты перестал считать всякое дело городских властей угрозой твоим людям. Иногда закон может сделать за тебя то, чего ты не добьёшься даже самым искусным клинком, и при этом никто из твоих не пострадает.

Джек некоторое время смотрел на неё. Он не ожидал услышать разрешение продолжать работу с Картером, тем более изложенное столь обстоятельно. Госпожа Ю не любила делиться преимуществами, а знание тайных путей и обычаев было одним из немногих богатств, которые невозможно отнять силой, пока их обладатель сам не начинал говорить. Однако теперь она признавала, что Картер может быть полезен именно потому, что остаётся независимым, а Джек способен служить связью между двумя мирами, не отдавая ни одному из них другого целиком. Подобное положение требовало осторожности, и он прекрасно понимал, что однажды его могут вынудить выбирать между словом, данным своим, и человеком, которому он доверяет. Но Ю не обещала избавить его от этого выбора. Она лишь предоставляла возможность не отказываться от сотрудничества заранее.
– Мастер Картер сегодня назвал меня хорошим человеком, – сообщил Джек, решив, что разговор и без того приобрёл слишком серьёзный оборот. – И великолепным бойцом. Причём сделал это совершенно добровольно, при свидетелях, после того как я разрушил некоторое количество черепицы и заставил его служителей собирать бумаги из разбитой шкатулки. Вы представляете, какой ущерб нанесён моей репутации? Если подобные похвалы станут известны в Саутварке, мне придётся приложить немало усилий, чтобы восстановить доверие приличных преступников. Я пытался объяснить ему всю тяжесть содеянного, но он только велел мне отправляться домой. Полагаю, наш констебль окончательно утратил способность здраво судить о людях.

Ю рассмеялась, на этот раз не скрывая удовольствия, и Джек невольно улыбнулся в ответ. Он не стал говорить, насколько неожиданным оказалось для него одобрение Картера. После всего, что связывало их с констеблем, услышать подобные слова было почти столь же странно, как получить от него приглашение разделить ужин без последующего допроса. Ю, впрочем, не потребовала объяснять, отчего он вспомнил именно об этом. Она допила чай, отставила чашку и снова откинулась на подушки, рассматривая его с тем задумчивым выражением, которое обычно предшествовало особенно неприятным предложениям.
– Знаешь, Джек, я думаю, принцу Тайбернскому было бы значительно проще поступить на юридический факультет в Кембридже, чем Ловцу снов. Принцу откроют двери, найдут наставников, примут во внимание его происхождение и не станут задавать лишних вопросов о том, каким образом он приобрёл некоторые полезные знакомства. Ловцу снов, напротив, пришлось бы объяснять, зачем человеку, привыкшему обходить закон, понадобилось его изучать. Между тем тебе не мешало бы разобраться в праве как следует. Ты читаешь на латыни, умеешь рассуждать и не боишься трудных книг. А знание того, как составляют обязательства, защищают наследство и оспаривают подложные документы, может однажды пригодиться тебе больше, чем умение открыть самый сложный замок. Особенно теперь, когда ты начал помогать Картеру. Я бы предпочла, чтобы ты понимал, какие последствия могут иметь бумаги, которые приносишь ему, а не полагался во всём на его добросовестность.

Джек поднял бровь. Кембридж был последним местом, о котором он ожидал услышать сегодня, и всё же предложение не показалось ему настолько нелепым, насколько следовало бы. Он знал цену образованию. Когда-то Уайт открыл ему книги, недоступные мальчишке из Саутварка, и с тех пор Джек не утратил удовольствия от хорошего текста или трудного рассуждения. Но одно дело читать ради собственного любопытства, а другое – добровольно отдать несколько лет жизни преподавателям, университетским правилам и обществу молодых господ, уверенных, что мир существует для их развлечения. Кроме того, ему не слишком нравилась мысль, что принцу Тайбернскому придётся входить туда, куда Ловец снов мог бы проникнуть без приглашения. В первом случае он оказывался обязан своим титулом, во втором – исключительно собственному умению.
– Госпожа, – сказал он, – я опасаюсь, что вы слишком высоко оцениваете мою способность к примерному поведению. Латынь я ещё могу вынести, римское право, вероятно, тоже, если преподаватели окажутся достаточно терпеливы. Но университетские распорядки, бесконечные диспуты и необходимость ежедневно слушать молодых господ, которые считают себя наследниками Цицерона, способны довести до отчаяния даже человека с моим кротким нравом. К тому же я представляю себе лицо мастера Картера, когда он узнает, что принц Тайбернский намерен сделаться законником. Он, несомненно, потребует, чтобы я прежде научился соблюдать законы, которые уже существуют, и лишь после этого приступал к их толкованию. А когда выяснится, что я предпочитаю входить в библиотеку через окно, потому что так ближе, он окончательно убедится в пагубности вашего влияния.
– Вот именно поэтому тебе и следует учиться, – возразила Ю, лениво протягивая руку за последней засахаренной сливой. – Ты умеешь входить через окно и потому считаешь дверь досадным излишеством. Но есть двери, которые открывают перед принцем без всякой просьбы, и было бы глупо не пользоваться ими только ради удовольствия доказать, что Ловец снов по-прежнему способен взобраться по стене. Тебе незачем отказываться от того, чему ты научился. Я предлагаю приобрести то, чего у тебя пока нет. И подумай ещё вот о чём, Джек. Братве порой нужен не ловкий вор, не человек с дагой и даже не тот, кто сумеет вытащить товарища из тюрьмы через окно. Им нужен защитник. Умный, образованный, красноречивый, способный спорить с судьёй, читать долговые письма и находить в законе то, чего не заметил обвинитель. Человек, который знает, какой свидетель вправе давать показания, какая бумага не имеет силы, где кончаются полномочия констебля и с какого слова обвинение начинает противоречить самому себе. Ты ведь прекрасно знаешь, что закон подобен дышлу: куда его повернут, туда он зачастую и выходит. Так отчего же поворачивать его всегда должны чужие руки? У богатых купцов есть свои поверенные, у знатных семейств – свои законники, у короны – целое войско людей, способных доказать что угодно, если им достаточно заплатят. А кто защищает наших людей, когда их обвиняют в том, чего они не совершали? Кто станет разбирать подложную расписку, искать настоящего свидетеля или возражать судье, который уже решил, кого отправит на виселицу? Ты можешь вытащить одного человека из темницы, Джек, но если сумеешь добиться его освобождения по закону, тебе не придётся потом прятать его всю оставшуюся жизнь. И ещё, не пытайся уверить меня, будто ты не способен усидеть над книгой. Я видела, сколько терпения ты тратишь на куда менее достойные занятия.

Джек покосился на неё с подозрением, но Ю уже откусила сливу и выглядела совершенно довольной. Он мог бы возразить, что университетское образование вряд ли сделает его жизнь проще, однако она и не обещала простоты. Напротив, госпожа Ю предлагала ему ещё одно ремесло, ещё один способ вмешиваться в чужие дела и ещё одну возможность нажить врагов среди людей, привыкших считать собственные бумаги надёжнее чужих свидетельств. При известном старании всё это действительно могло оказаться занимательным. Особенно если Картеру однажды придётся спорить с ним не о том, как был открыт замок, а о том, имел ли констебль право за этот замок взяться.
– Что ж, госпожа, я подумаю, – произнёс Джек, допивая чай. – Но предупреждаю заранее, что если принц Тайбернский всё-таки получит учёную степень по праву, Ловец снов немедленно найдёт ей самое неподобающее применение. Я начну объяснять мастеру Картеру, почему он неправильно понимает собственные полномочия, стану требовать соблюдения всех процессуальных тонкостей и, чего доброго, возьмусь защищать перед судом тех, кого он с величайшим трудом сумел поймать. Представляете, какое несчастье вы навлечёте на английское правосудие? Боюсь, констебль явится к вам лично, чтобы потребовать прекратить моё обучение, пока я не научился причинять слишком много вреда совершенно законными средствами.
– В таком случае, – ответила Ю, улыбаясь ему поверх края чашки, – я скажу мастеру Картеру, что он сам виноват. Нечего было называть тебя хорошим человеком и великолепным бойцом. После такой похвалы ты, разумеется, решил, что должен оправдать его доверие и сделаться ещё опаснее. А если он станет жаловаться, что ты пользуешься законом против него, я напомню, что именно он первым показал тебе, какую пользу можно извлечь из правильно составленных бумаг. Впрочем, мне кажется, Джек, что вы оба получите от подобных споров немалое удовольствие. Он будет сердиться, ты станешь притворяться невинным, а между тем кто-нибудь, кого прежде повесили бы без особенных затруднений, останется жив. Ради этого, пожалуй, стоит потерпеть даже твоё красноречие.

Джек не нашёлся с немедленной дерзостью, и это само по себе было достаточно необычно. Он вспомнил, как Картер потребовал показать книги в Бедламе, как назвал его настоящим именем перед людьми, уже успевшими поверить подложной записи, и как сегодня хлопнул по плечу, словно между ними никогда не было Тайберна, пыток и всех тех причин, по которым Джек когда-то предпочёл бы скорее прыгнуть в Темзу, чем добровольно обратиться к констеблю за помощью. Ю говорила о праве, но, кажется, понимала нечто более важное: человек, которому однажды удалось вырваться из-под власти чужого приговора, способен научиться пользоваться законом, не забывая, что тот может сделать с беззащитным. И если подобное знание действительно удастся приобрести в Кембридже, то оно, возможно, окажется не самым бесполезным из его будущих занятий. Он поставил чашку на столик, поднялся и поклонился хозяйке. Ю не удерживала его. Она лишь проводила взглядом, когда он поправил пояс, проверил крепление даг и направился к занавеси, за которой начинался коридор.
– И всё-таки, Джек, – окликнула она его, когда он уже собирался выйти, – если ты отправишься в Кембридж, постарайся хотя бы первые несколько дней пользоваться дверями. Мне было бы досадно узнать, что принц Тайбернский сломал себе шею, пытаясь проникнуть в собственную комнату через крышу.
Джек обернулся и поклонился ещё раз, на сей раз с той безукоризненной учтивостью, которой обычно пользовался, намереваясь сказать что-нибудь совершенно непочтительное.
– Боюсь, госпожа, я не могу дать вам такого обещания. Прежде мне придётся лично осмотреть университетские здания. Вдруг окажется, что окна там расположены значительно удобнее дверей? Было бы преступным расточительством пренебрегать столь очевидным преимуществом архитектуры. Но я непременно постараюсь не ломать шею. В конце концов, если вы намерены сделать из меня учёного законника, кому-то ведь придётся дожить до того дня, когда мастер Картер пожалеет, что вообще научил меня читать судебные бумаги.

Он вышел под её тихий смех и лишь за занавесью позволил улыбке исчезнуть. Левая рука больше не болела, однако разговор не избавил его от вопросов, с которыми он пришёл. Казнённый посыльный, подложное имя, Бедлам и человек, распорядившийся поставить ему клеймо, оставались частями истории, которую госпожа Ю предпочла не рассказывать. Джек не собирался требовать её доверия силой, но и оставлять собственное похищение без ответа не намеревался. Сегодня он узнал достаточно, чтобы не искать виновника среди её приказов. Остальное придётся выяснять самому. И всё же, проходя через тихие комнаты к выходу, он поймал себя на том, что думает не только о Бедламе. Кембридж, право, старший констебль Картер, вынужденный терпеть его учёные возражения... Мысль была настолько соблазнительной в своей непристойности, что Джек невольно усмехнулся и решил при случае непременно поделиться ею с мастером Картером. Лучше всего за ужином, когда тот уже успеет выпить немного эля и не сможет немедленно выставить его за дверь.

К Блэкфрайерс он добрался уже затемно, когда в окнах богатых домов зажглись свечи, а улицы опустели настолько, что шаги редких прохожих становились слышны издалека. Над рекой висела сырая вечерняя мгла, пахло водорослями, мокрым деревом и дымом очагов. После дневной жары каменные стены ещё отдавали накопленное тепло, и черепица под подошвами оставалась приятно тёплой. Знакомый путь не требовал особенного внимания: ноги сами находили нужные выступы, карнизы и переходы, позволяя мыслям блуждать далеко от лондонских крыш. Внизу, за оградами, слышались голоса прислуги, где-то бранились из-за незапертых ворот, а в одном из дворов мужчина с отчаянием человека, окончательно утратившего власть над собственным хозяйством, пытался загнать в сарай двух гусей. Зрелище заслуживало внимания. Остановившись на краю крыши, Джек некоторое время с искренним сочувствием наблюдал за неравной борьбой, однако вмешиваться не стал. Сегодня принц Тайбернский уже оказал английскому обществу достаточно услуг, а гуси, судя по всему, не нуждались ни в его защите, ни в содействии старшего констебля Картера.

К собственному окну пришлось подбираться с некоторой осторожностью. Левая рука после дневных приключений отзывалась неприятной тяжестью, а рассечённое предплечье напоминало о себе всякий раз, когда приходилось переносить на него вес тела. Ставни оставались прикрытыми, но незапертыми, как он и оставил их утром. Поддев створку пальцами, он приподнял её на петлях, скользнул внутрь и бесшумно опустился на пол. Комната встретила знакомым запахом чистого полотна, дерева и едва уловимых духов Скай, оставшихся на его вещах. На столе лежала недочитанная книга, возле кровати стоял дорожный сундук, а на спинке кресла висела рубашка, которую он собирался надеть ещё вчера, но так и не удосужился. Всё находилось на своих местах, и после Бедлама это обстоятельство доставило почти неприличное удовольствие. Здесь никто не называл его Джоном Стоком, не требовал подтвердить собственное имя и не собирался объяснять, что принц Тайбернский существует исключительно в его больном воображении. Можно было наконец позволить себе роскошь быть тем, кем он был, не предъявляя доказательств.

Возле двери обнаружился накрытый кувшин и записка, оставленная кем-то из прислуги. Сообщалось, что горячая вода приготовлена, ужин ожидает распоряжений, а чистое бельё находится на сундуке. Судя по всему, домашние привыкли к тому, что Джек способен появиться в спальне, минуя парадный вход, коридоры и всякое разумное представление о приличиях. За ширмой действительно стояла большая деревянная бадья, наполненная горячей водой. Над ней ещё поднимался пар, а рядом дожидались два кувшина для добавления кипятка, полотенца, мыло и чистая одежда. Проверив воду пальцами, Джек едва удержался от довольного вздоха. За сегодняшний день ему довелось побывать в таверне, где его оглушили, в Бедламе, где объявили безумцем, на нескольких крышах, где он едва не сломал себе шею, и в гостях у госпожи Ю, где разговор о похищении совершенно неожиданно завершился обсуждением университетского образования. Горячая ванна представлялась достойной наградой за столь разнообразные заслуги.

Раздеваться пришлось медленнее обычного. Прежде всего он снял пояс с дагами, проверил обе рукояти и положил оружие на сундук так, чтобы до него можно было дотянуться без особенного труда. Затем освободил предплечье от наруча со скрытым клинком, осторожно размотал повязку и осмотрел ранку. Ничего опасного, хотя края пореза неприятно разошлись, стоило пошевелить рукой. Рубашка прилипла к подсохшей крови, и её пришлось снимать, предварительно размочив ткань. Бургундский кушак отправился следом за поясом, затем настала очередь брюк и высоких сапог, с которых на пол посыпалась черепичная пыль. Последний сапог никак не желал расставаться с ногой, так что пришлось усесться на край кровати и потратить на него больше сил, чем на некоторые сегодняшние препятствия. Освободившись наконец от одежды, он придирчиво осмотрел собственное тело. Синяк на голени, ссадина на колене, ещё один кровоподтёк на боку, несколько мелких царапин и неприятная ломота между лопатками. Мастер Картер, несомненно, счёл бы подобное зрелище убедительным доказательством того, что приказ отправляться домой был отдан своевременно. К сожалению, констебль не имел возможности насладиться своей правотой, и это было едва ли не единственным утешением.

На запястье оставался браслет Скай. Пальцы невольно скользнули по его поверхности, задержались на знакомом изгибе, и усталое раздражение ненадолго уступило место нежности. Снять браслет было невозможно, но подобная возможность ему и не требовалась. В Бедламе у него отняли одежду, оружие, свободу, попытались отнять имя и оставили на пальце клеймо, однако этот подарок остался с ним. Мысль о жене потянула за собой воспоминания о Даннотаре, её голосе, улыбке и том особенном выражении, с которым она обычно встречала известия о его приключениях. Скай наверняка нашла бы несколько чрезвычайно убедительных слов относительно того, как именно следует обращаться с собственной головой, а затем принялась бы осматривать синяки и ссадины, не обращая внимания на попытки шутить. Сейчас её не было рядом, и это ощущалось гораздо сильнее, чем хотелось признавать. До пятницы оставалось ещё несколько дней. Следовало дожить до них, желательно не приобретая новых ранений.

Горячая вода приняла его с таким блаженным радушием, что на несколько мгновений исчезли и Бедлам, и госпожа Ю, и Ричард Вейл со своими подложными обязательствами. Опустившись в бадью почти по плечи, он вытянул ноги, устроил затылок на сложенном полотенце и прикрыл глаза. Тепло постепенно проникало в уставшие мышцы, заставляя их отпускать напряжение, которое он носил в себе с самого утра. От плеч к пояснице разливалась приятная тяжесть, руки переставали ныть, даже ушибленная голова, казалось, решила на время прекратить свои жалобы. Счёт секунд продолжался где-то на краю сознания, ровный, привычный, почти незаметный. Несколько минут можно было никуда не торопиться, никого не преследовать, не спорить с констеблем и не искать подвоха в чужих приглашениях. По крайней мере, до тех пор, пока собственные мысли не вздумают испортить ему удовольствие.

Бедлам. Одного названия оказалось достаточно, чтобы приятная расслабленность отступила. Перед глазами вновь возникла низкая грязная комната, солома на полу, тяжёлый запах пота и нечистот, грубые голоса служителей и книга, в которой чужая рука аккуратно записала чужое имя. Джон Сток. Каменщик. Саутварк. Воровство, бродяжничество, буйство. Несколько слов, выведенных чернилами, оказались способны перечеркнуть двадцать семь лет жизни. Он мог сколько угодно утверждать, что его зовут Джеком Стоуном, что у него есть дом, жена, сестра, друзья и люди, готовые подтвердить каждое слово, но служители только переглядывались бы. Им уже сообщили, кто перед ними находится, и всякое возражение стало бы новым свидетельством того, что больной не понимает собственного положения. В этом заключалась самая отвратительная сторона ловушки. Обычного пленника можно было заставить выслушать угрозу, можно было потребовать назвать того, кто распорядился его схватить. Здесь же никто не считал нужным даже объясняться.

И всё-таки, если целью было убийство, способ выбрали на редкость неразумный. В таверне он находился без сознания. Достаточно было одного удара ножом, верёвки на шее или камня, привязанного к ногам, чтобы навсегда избавить Лондон от принца Тайбернского. Темза принимала подобные подарки без лишних вопросов. Даже если заказчик опасался последующего расследования, мёртвое тело можно было спрятать значительно надёжнее, чем живого человека, способного рано или поздно назвать своих похитителей. Между тем кто-то потратил время на составление подложных бумаг, поиск людей, готовых принять их за настоящие, и устройство целого представления, в котором Джеку отводилась роль безумного каменщика. Это требовало денег, связей и определённой предусмотрительности. А главное, предполагало, что жертва должна остаться живой.

Он открыл глаза и поднял над водой левую руку. Большой палец выглядел совершенно здоровым. Не осталось ни рубца, ни красноты, ни малейшего следа буквы, выжженной раскалённым железом. Ю избавила его от клейма так легко, словно смахнула пылинку, и теперь, разглядывая гладкую кожу, он с некоторым раздражением обнаружил, что отсутствие следа ничуть не облегчает воспоминаний. Для чего вообще понадобилось клеймить человека, которого уже приняли в Бедлам? В записи говорилось о воровстве, бродяжничестве и буйстве, но подобные обвинения вполне могли существовать без всякого телесного подтверждения. Клеймо делало вымышленного Джона Стока убедительнее. Человек с буквой на пальце не мог без труда выдать себя за добропорядочного горожанина, а уж тем более за принца. Если бы его выпустили на улицу, он всё равно носил бы на себе знак чужой истории. Достаточно было предъявить руку, чтобы всякое утверждение о собственном происхождении стало выглядеть сомнительным.

Но почему именно Джон Сток? Почему каменщик из Саутварка? Он медленно погрузил руку обратно в воду, стараясь восстановить в памяти каждую строку записи. Имя было слишком похоже на настоящее, ремесло совпадало с ремеслом отца, место происхождения тоже выбрали не случайно. Кто-то знал о нём достаточно, чтобы составить правдоподобную ложь, и в то же время намеренно изменил самые важные подробности. Не просто выдумал человека, а изготовил его из обломков настоящего Джека Стоуна. Подобная аккуратность заслуживала внимания. Если бы похитители собирались держать его взаперти до смерти, можно было назвать его хоть Томасом Брауном из Нориджа. Никто из служителей не стал бы проверять происхождение каждого безумца, которого доставляют к воротам. Но выбранное имя, вероятно, должно было выдержать хотя бы поверхностную проверку. Возможно, кто-то заранее рассчитывал, что его станут искать, и подготовил объяснение на случай, если поиски приведут в Бедлам.

Мысль о Картере заставила его нахмуриться. Старший констебль действительно нашёл его и сумел добиться освобождения, но каким образом? Разумеется, у Картера имелись люди, связи и полномочия, которых не было у обычного горожанина. Однако похититель не мог не понимать, что исчезновение принца Тайбернского привлечёт внимание. В Саутварке хватало людей, готовых перевернуть город ради Ловца снов, а в Блэкфрайерс нашлись бы те, кто потребовал бы объяснений от городских властей. Если замысел состоял в том, чтобы спрятать его навсегда, Бедлам представлялся слишком ненадёжным местом. Если же требовалось задержать на несколько дней, устройство с клеймом и подложными бумагами выглядело чрезмерным. Оставалось предположить, что заключение было лишь частью задуманного, а настоящая цель находилась где-то за его пределами.

Он вспомнил, как легко служители приняли чужое имя за истину. Никто не требовал особенных доказательств, никто не пытался сопоставить слова пленника с записью. Достаточно было бумаги, подписанной кем-то, кому полагалось доверять. Что произошло бы, окажись такая бумага не в руках служителей Бедлама, а перед судьёй? Перед поверенным, который ведает наследством? Перед человеком, от которого зависит признание права владеть имуществом, распоряжаться деньгами или свидетельствовать в суде? Джек Стоун, признанный безумным, представлял собой совсем не то же самое, что Джек Стоун, способный самостоятельно отвечать за свои поступки. Даже если никто не собирался объявлять его недееспособным официально, слухи о пребывании в Бедламе могли оказаться полезны людям, заинтересованным в том, чтобы его словам перестали верить.

Вода плеснула через край, когда он резко переменил положение. Раздражённо выругавшись, Джек снова устроился поудобнее и потянулся за мылом. Предположение выглядело заманчиво, но доказательств пока не имелось. Он не знал, существовали ли другие бумаги, кроме тех, которые видел в лечебнице, и не представлял, кто мог получить выгоду от его предполагаемого безумия. Собственным богатством он не располагал в таких размерах, чтобы ради него стоило устраивать подобную комедию, а его положение среди теней едва ли зависело от признания английских законников. Впрочем, речь могла идти вовсе не об имуществе. Иногда достаточно лишить человека возможности свидетельствовать, чтобы спасти от виселицы кого-то другого. Иногда нужно, чтобы его слова не приняли всерьёз в тот единственный день, когда он решится заговорить. А иногда требуется заставить друзей сомневаться, можно ли доверять его рассудку. Кто знает, сколько способов воспользоваться чужим безумием сумеет придумать достаточно изобретательный мерзавец?

Особенно неприятным оставалось участие человека из окружения Ю. Посыльного он узнал, а потому пошёл следом, не заподозрив ловушки. Не будь знакомого лица, приглашение в таверну наверняка показалось бы сомнительным. Кто-то прекрасно это понимал. Более того, рассчитывал на его привычку отвечать на зов госпожи Ю, даже если та пожелает говорить в самом неподходящем месте. Казнённый посыльный мог действовать по собственной воле, но для организации всего остального требовались сообщники. Кто подготовил бумаги? Кто доставил его в Бедлам? Кто заплатил служителям? Кто распорядился поставить клеймо? Неужели всё это успел устроить один человек, который затем оказался настолько неосторожен, что попался Ю? Или посыльный был всего лишь исполнителем, чья смерть оказалась чрезвычайно удобной для тех, кто остался в тени?

Откинув голову на полотенце, он закрыл глаза и попытался вспомнить разговор с хозяйкой. Ю предложила принести голову виновного так спокойно, словно речь шла о вещи, забытой гостем при последнем посещении. О причинах поступка она предпочла умолчать. Не сказала, что не знает их. Не сослалась на недостаток сведений. Просто отказалась говорить. Это означало, что у неё имелись основания скрывать правду, и Джек не мог решить, следует ли считать подобную скрытность проявлением заботы или предостережением. В одном он почти не сомневался: сама Ю не отдавала приказа отправить его в Бедлам. Когда ей требовалось наказать человека, она не пряталась за чужими именами. Но это ещё не означало, что ей неизвестен тот, кто придумал ловушку.