25 июня 1559 года. Лондон.

Пробуждение было паршивым. Таким бывает пробуждение человека, которого сначала долго били сапогами по ребрам, а потом уложили спать на облако. Перина, в которой Джек утонул накануне, теперь казалась ему не милостью божьей, а хитроумной ловушкой. Она была слишком мягкой, слишком податливой — как обещания шлюхи или совесть коменданта Ньюгейта. Она обволакивала избитое тело, не давая нащупать опору, и Джеку на мгновение показалось, что он всё еще в том сером киселе, где-то между бредом от лихорадки и реальностью пыточной. Солнечный луч, наглый и беспардонный, как сборщик налогов, пробивался сквозь щель в тяжелых бархатных портьерах. Он вонзался прямо в заплывший левый глаз Джека, заставляя глухо, по-звериному рыкнуть. Джек попытался пошевелиться, и мир тут же напомнил о себе канонадой боли. Ребра отозвались сухим, колючим треском, а предплечье, где затаился Иуда, пульсировало нудным, тошнотворным холодом. Паразит спал, но Джек чувствовал его вес — лишнюю унцию чужеродной плоти, которая теперь была частью его собственного естества.

Он сел, сбрасывая тонкую льняную простыню. Ткань была такой белой, что на ней отчетливо виднелись бурые пятна сукровицы, просочившейся сквозь повязки. Джек брезгливо скривился. Чистота этого места оскорбляла его не меньше, чем вонь камеры. Здесь пахло лавандой и тем самым неуловимым ароматом больших денег, который всегда идет рука об руку с большой кровью.
— Пятьдесят семь тысяч шестьсот двенадцать, — вздохнул он, восстанавливая сбившийся ритм внутреннего маятника. — Именно столько времени мне понадобилось, чтобы превратиться из почетного гостя виселицы в комнатную собачку.
Взгляд его упал на тяжелое резное кресло у изножья кровати, и Джек замер, озадаченно приподняв бровь. На сиденье, аккуратно сложенная, лежала одежда, от которой за версту разило благополучием и нелепым дворянским пафосом. Это был не его старый, пропитанный потом и дорожной пылью колет, знавший вкус лондонских сточных канав.
На кресле покоился добротный жилет из тяжелой, превосходно выделанной коричневой кожи, матово поблескивающий в лучах утреннего солнца. Под ним белела рубаха из тончайшего полотна с высоким воротом-стойкой, прикрывавшим шею — фасон, который Джек всегда презирал за то, что он мешает быстро крутить головой, когда кто-то подкрадывается сзади. Плотные суконные рукава цвета запекшейся крови дополняли этот наряд, делая его обладателя похожим скорее на зажиточного купца или гвардейского офицера в отставке, чем на ночного ходока. Особенное внимание Джека привлекли штаны. Это были не обычные шоссы, которые нужно битый час шнуровать к дублету, проклиная всё на свете, а нечто куда более практичное. Черные, сшитые из плотной, лоснящейся кожи, они выглядели так, будто предназначались для того, чтобы сливаться с тенями в узких переулках. По швам шел грубый, надежный стежок, а колени были дополнительно усилены — деталь, которую по достоинству оценит любой, кому доводилось часами ползать по карнизам. Поверх штанов лежал массивный кожаный пояс с круглым латунным кольцом вместо пряжки — просто, надежно и ни единого лишнего выступа, который мог бы зацепиться за черепицу в самый неподходящий момент.
Но под ворохом верхней одежды он обнаружил и более приземленные вещи. Там лежали свежие, пахнущие чистотой льняные брэ — нижнее белье, которое в Ньюгейте казалось такой же недостижимой роскошью, как помилование от королевы. Ткань была мягкой и прохладной, а не грубой и кусачей, как то тряпье, что он носил последние недели.

— Ну надо же, — пробормотал Джек, разглядывая белье. — Они даже о моих чреслах позаботились. Видать, Райн всерьез опасается, что если я буду чесаться от вшей в самый ответственный момент, мир полетит в тартарары. Что ж, спасибо за заботу о государственном достоинстве, господа.
Рядом с креслом на полу стояли сапоги. Джек присвистнул. Это были не тяжелые солдатские говнодавы, способные разбудить целый квартал своим грохотом. Высокие, из превосходной коричневой кожи, они имели мягкую, гибкую подошву — идеальную для того, чтобы бесшумно ступать по черепице или балкам потолка. Голенища были широкими, присобранными мягкими складками, а сверху венчались массивными отворотами-раструбами, которые при желании можно было поднять выше колена. Кожа была напитана жиром и дегтем — такая не промокнет в первом же лондонском тумане.

С трудом поднявшись, он начал облачаться, ожидая, что обновки скованностью движений доканают его израненное тело. Но, к его изумлению, кожа жилета оказалась мягкой, словно вторая кожа, и при этом невероятно плотной. Когда он затянул широкий пояс с массивной пряжкой, Джек замер, прислушиваясь к ощущениям. Плотный корсет из кожи внезапно и надежно сдавил его грудь, фиксируя сломанные ребра. Боль, до этого острая и колючая, сменилась тупой, вполне терпимой пульсацией. Жилет держал его корпус крепче, чем любые бинты коновала. Но по-настоящему он оценил сапоги. Когда Джек сунул в них ноги, он почувствовал, как кожа плотно, но нежно обхватывает лодыжку. Это были сапоги мастера — легкие, как туфли танцора, но прочные, как доспех.
— Надо же, — хмыкнул он, пробуя присесть и отмечая, как мягко пружинит подошва сапог. — У швеца, который это тачал, совести явно больше, чем у всех законников Лондона. В таких можно пройти по спящему королю и не разбудить даже его любовницу под одеялом. Ребрам уютно, ногам вольно — я начинаю подозревать, что меня готовят к очень долгому забегу.
Но не удобство одежды заставило его сердце пропустить удар. В тени под креслом он заметил нечто знакомое. Джек наклонился — осторожно, проверяя надежность своего нового кожаного панциря — и вытянул на свет их. Свои даги. Тяжелые, привычные, с рукоятями, обмотанными потемневшей от его собственного пота кожей. Сталь тускло поблескивала в лучах солнца, и Джек готов был поклясться, что чувствует исходящий от них холодный зов. Те самые клинки, которые у него отобрали в переулке Чипсайда, которые должны были сгнить в сундуке какого-нибудь стражника или быть переплавлены на подковы.
Он схватил их, чувствуя, как пальцы сами ложатся в знакомые выемки. Вес был идеальным. Баланс — безупречным. Джек ощутил, как по телу пробежала волна почти чувственного наслаждения.

— Вернули зубы бешеному псу, — Джек криво ухмыльнулся своему отражению в небольшом зеркале на стене. — Либо они беспросветные идиоты, либо я действительно им нужен настолько, что они готовы рискнуть собственной глоткой.
Дверь скрипнула. На пороге возник Хэмиш. Горец выглядел так, будто проглотил дубовую сваю: плечи в версту, взгляд тяжелый, как надгробная плита.
— Очухался, костолом? — пробасил шотландец, скептически оглядывая Джека. — Вижу, ты уже примерил обновки. Выглядишь почти как человек, если не смотреть на твою воровскую рожу. Хотя штаны из дохлой коровы тебе идут — видать, родственные души. Райн велел передать, что завтрак стынет. Живее.
Джек медленно поднялся, нарочито лениво заправляя даги за новый пояс. Благодаря жилету движение вышло плавным и быстрым, без привычного стона боли.
— Передай своему Райну, — Джек пожал плечами. Боли почти не было. — Что если он так жаждет моего общества, он мог бы прислать мне не тебя, а какую-нибудь девку с руками чуть менее мозолистыми, чем у твоей матушки. Впрочем,  боюсь, у вас там девки и матушки — это одно и то же лицо, только бороды разной длины.
Хэмиш лишь сузил глаза, и в их глубине на мгновение мелькнула сталь.
— Я бы на твоем месте не шутил про бороды, Джек Стоун. У нас в горах за такие слова вырезают язык и скармливают его овцам. Иди за мной. И не вздумай лапать гобелены своими чистыми руками — они стоят больше, чем вся твоя никчемная жизнь.
— О, поверь, — Джек поправил ворот рубахи, наслаждаясь чистотой и тем, как плотный жилет поддерживает его спину, а кожаные штаны не шуршат при шаге, — твои гобелены в безопасности. Не люблю вышивку. Хотя... если там есть золотая нить, я не гарантирую, что она не решит переехать в мой карман. Веди, пастушок.

Они шли по бесконечным, как кишки Левиафана, коридорам посольства, и Джек методично, почти машинально отмечал каждый поворот, каждую нишу, где мог бы затаиться арбалетчик, и каждое окно, сулящее спасение. Привычка — вторая натура, а для человека его ремесла — единственный способ дожить до седых волос, которых у Джека становилось всё больше с каждой секундой его внутреннего хронометра. Он чувствовал, как за его спиной тяжело, по-медвежьи топает Хэмиш, и этот звук ввинчивался в затылок почище тюремной лихорадки. Ритм шагов горца был предсказуем и груб, он буквально втаптывал тишину в ворс дорогих ковров. Джека это раздражало до зуда под лопатками. Ему нужно было пространство, ему нужны были крыши Лондона, пахнущие гарью и свободой, а не эти золоченые клетки, где даже воздух казался просеянным сквозь мелкое сито этикета. Стены вокруг сочились вызывающим, непристойным богатством. Огромные дубовые панели, отполированные до зеркального блеска, отражали его побитую физиономию, делая её еще более чужеродной в этом царстве изысканности. На стенах висели гобелены такой плотной и тонкой выделки, что изображенные на них сцены охоты казались Джеку более живыми, чем комендант Ньюгейта. Золоченые канделябры, пузатые и тяжелые, как епископы на пиру, замерли в ожидании вечера, когда их зажгут, чтобы разогнать тени, в которых Джек привык растворяться.
— Семьдесят две тысячи девятьсот сорок две, — едва слышно шепнул он, когда они миновали очередную арку, украшенную резьбой в виде виноградных лоз.
Это была всё та же тюрьма. Джек чувствовал это нутром, тем самым чутьем вора, которое никогда не обманывало. Разница была лишь в том, что здесь вместо зловонной соломы была мягкая перина, вместо крыс — вышколенные слуги, а вместо кандалов — этот чертов паразит под кожей и обязательства. Но суть оставалась неизменной: стены были крепкими, стража — бдительной, а его воля больше не принадлежала ему самому. Золото на потолках не слепило его, оно лишь напоминало о том, сколько стоит его голова в этой новой игре. В Ньюгейте его хотели просто сгноить, здесь же его собирались использовать, как заточенную дагу, которую после дела либо спрячут в ножны, либо сломают за ненадобностью.

— Гляди под ноги, вор, — подал голос Хэмиш, заметив, как Джек засмотрелся на массивную вазу из китайского фарфора. — Эта безделушка стоит больше, чем ты выручил за все свои кражи. Разобьешь — и твоя жизнь станет еще короче, чем совесть твоего отца.
Джек остановился на мгновение, не оборачиваясь, и уголок его рта дернулся в недоброй ухмылке.
— Знаешь, пастушок, — голос Джека был тихим, вкрадчивым, как шорох стали по шелку. — В Ньюгейте стены тоже были из камня, только пахли они мочой и отчаянием. Здесь пахнет лавандой и воском, но камни всё такие же холодные. А насчет вазы... я бы на твоем месте больше беспокоился о своих коленных чашечках. Они тоже довольно хрупкие, и, в отличие от этой фарфоровой дуры, их нельзя склеить даже по указу королевы. Веди дальше, я уже начинаю тосковать по запаху дерьма — он хотя бы честнее этой вашей роскоши.
Они вышли к дверям залы, и Джек напоследок коснулся рукой тяжелой портьеры. Ткань была холодной. Ему до смерти хотелось вырваться наружу, запрыгнуть на ближайший карниз и бежать, пока легкие не загорятся огнем, но Иуда в предплечье отозвался предупреждающей пульсацией, напоминая, кто здесь настоящий хозяин.

Зала, где был накрыт завтрак, тонула в утреннем свете, который, проходя сквозь высокие витражные окна, расцвечивал тяжелые дубовые панели пола кроваво-красными и лазурными пятнами. Пахло жареным беконом, свежим хлебом и едва уловимым ароматом старого воска — запахом, который в воображении Джека всегда шел рука об руку с пыльными архивами и тихими убийствами. Стены были затянуты тисненой кожей, золоченый узор на которой сплетался в сложные, почти пугающие своей правильностью фигуры.
Райн сидел во главе стола. В его позе не было ни капли той напряженности, что Джек привык видеть у стражников или наемников. Горец казался расслабленным, но Джек, наметанным глазом привыкший подмечать детали, видел, как взгляд Райна — спокойный и ровный — постоянно оглядывает помещение. Райн не просто смотрел, он словно вписывал каждый предмет в невидимую сеть, вычисляя углы, дистанции и кратчайшие пути. Будто в его голове комната была не набором мебели, а сложной геометрической задачей, где любая точка могла стать либо опорой, либо смертельной ловушкой. Но говорил он при этом просто, без всяких заумных красивостей.
— Доброе утро, Джек. Присаживайся. Как ребра? — Райн жестом указал на блюдо с окороком, не отрываясь от своей тарелки. — Вижу, жилет сел как влитой. Хорошая кожа, она держит тело не хуже доброго щита.
Джек опустился на стул, стараясь не кряхтеть. К его удивлению, плотный кожаный корсет действительно сотворил чудо, ноющая боль в боку превратилась в глухое, почти незаметное ворчание. Он чувствовал себя собранным, словно взведенный арбалет.
— Ребра в порядке, Райн, — Джек выложил свои даги на скатерть, подальше от тарелки, но так, чтобы рука могла накрыть их в одно мгновение. — Жилет и правда хорош. Не жмет, не шуршит. А сапоги... в таких можно пройти по спящей кошке, и она даже ухом не поведет. Спасибо, лэрд. Не думал, что в этом гадюшнике знают толк в снаряжении для приличных людей.
Райн бросил короткий взгляд на его клинки и задумчиво кивнул.
— Добрые ножи. Сбалансированы под узкий хват. Видно, что хозяин предпочитает бить наверняка, без лишнего шума и звона стали.

— Узкая сталь — это честный ответ на сложные вопросы, — Джек отрезал кусок мяса изящным серебряным ножом. — Пока ты там, в своих горах, размахиваешь мечом величиной с коровью ногу, я успею трижды извиниться перед покойником за причиненные неудобства. Короткое лезвие не врет. Оно либо в горле, либо в ножнах. Голая правда жизни.
— Правда у каждого своя, Джек, — спокойно ответил Райн, отламывая горбушку хлеба. — Но я ценю твой подход. Эффективность выше эстетики. Хотя, признаться, я удивлен, что человек с такими... практическими интересами находит время для чтения. Торн упоминал, что ты не просто грамотен, но и питаешь слабость к печатному слову.
Семьдесят пять тысяч восемьсот сорок три секунды. Столько времени прошло с тех пор, как он перестал быть просто уличным псом и научился скалиться с изяществом придворного кобеля. Все началось, когда Джеку было двенадцать, а мир пах паленой шерстью и страхом. Его отец, Томас Стоун, умел только тесать камень и молиться Богу без посредников в расшитых сутанах, за что и получил пеньковый галстук в Тайберне. Джек тогда остался один, с пустым желудком и наследством в виде умения отличать гранит от известняка. Его счастливым билетом стал сэр Эдмунд Уайт — старый, выживший из ума чернокнижник и коллекционер редкостей, чей особняк в Холборне напоминал склад забытых богами артефактов. Джек залез туда через дымоход, рассчитывая на серебряные ложки, но наткнулся на хозяина, который в это время пытался вызвать духа через латынь, больше похожую на кашель умирающего тюленя.
— Ты пришел за моей душой, демон? — спросил тогда старик, глядя на чумазого мальчишку в саже.
— Я пришел за твоим серебром, дед, — огрызнулся Джек, вытирая нос грязным рукавом. — Душа твоя на рынке и ломаного гроша не стоит, а вот ложки — дело другое.
Старик, вместо того чтобы звать стражу, рассмеялся. Ему нужен был подавальщик инструментов и кто-то, чьи маленькие пальцы могли пролезть в узкие щели его алхимических механизмов. Три года Джек жил в этом доме-склепе. Уайт был педантом и тираном. Он бил Джека по пальцам тяжелой линейкой за каждую кляксу на пергаменте и заставлял по сто раз переписывать трактаты Аристотеля.
— Слово — это ключ, щенок, — шипел старик, брызгая слюной. — Если ты не умеешь читать замок, ты его не вскроешь. Если ты не умеешь читать человека, ты — просто мясо для виселицы. Вор, который не умеет расписаться в протоколе собственного допроса, — это позор для ремесла.
Манеры пришли позже, вместе с осознанием того, что в богатые дома проще заходить через парадную дверь, чем лезть через нужник. Уайт, когда-то вращавшийся при дворе, учил его держать спину так, будто в нее вбит железный шкворень, и кланяться так, чтобы в поклоне читалось не смирение, а скрытая угроза.
— Ешь так, будто ты презираешь эту еду, Джек, — наставлял он, заставляя  орудовать ножом и вилкой над куском черствого хлеба. — Говори так, будто каждое твое слово стоит десять золотых соверенов. Дворяне — это те же воры, только они крадут у целых графств и называют это налогами. Хочешь грабить их? Стань одним из них. Будь зеркалом, в котором они увидят свое отражение, и они сами отдадут тебе ключи от сейфа.
Джек научился. Он глотал латынь вместе с пылью библиотеки, он заучивал манеры, как заучивают шаги в танце на краю пропасти. Он узнал, что если назвать шлюху миледью и подать ей руку с видом испанского гранда, она расскажет тебе больше тайн своего хозяина, чем под пытками.
— Семьдесят пять тысяч восемьсот девяносто, — пробормотал Джек, возвращаясь в реальность. — Старый ублюдок Уайт давно кормит червей, а его линейка до сих пор жжет мне пальцы, стоит мне только увидеть книгу.

Он замер, и его глаза блеснули. Да, Джек умел читать. Умел писать. И умел хамить лордам на их собственном языке, что доставляло ему больше удовольствия, чем удачная кража.
— А, старая ищейка пронюхала... Да, люблю почитать на досуге, чего уж там. Знаешь, лэрд, в домах, куда я захожу без приглашения, обычно полно золота и серебра, но самые интересные вещи часто пылятся в библиотеках. Я не ворую книги ради наживы. Это, если хочешь, акт спасения. Когда какой-нибудь жирный барон использует фолиант Платона как подставку под графин с кислятиной, моё сердце обливается кровью. Я забираю их, читаю, а потом... ну, иногда сжигаю, когда холодно, но это уже совсем другая история.
Райн тихо рассмеялся. Его смех был искренним, без тени высокомерия, которое так раздражало Джека в лондонских дворянах.
— Спаситель мудрости, значит? Благородно. Главное — не пытайся спасти что-нибудь из библиотеки Ди. Боюсь, тамошние книги могут откусить тебе руку быстрее, чем ты успеешь перевернуть страницу.
— Я вор, Райн, а не безумец, — Джек приложился к кубку с вином. — Хотя после встречи с нашей московитской подругой я уже ни в чем не уверен. Что скажешь о ней? Катерина... Она ведь не просто так здесь ошивается. От неё веет холодом посильнее, чем от твоего шотландского тумана.
Райн на мгновение задумался, глядя в окно, где по небу ползли тяжелые, серые тучи.
— Катриона... — медленно произнес он. — Она как ледяная скала в море. С виду неподвижна и величественна, но горе тому кораблю, что решит проверить её на прочность. У неё в голове не мысли, Джек, а расчеты. Она видит мир как шахматную доску, где мы с тобой — фигуры не самого высокого ранга.
— Ледяная скала, говоришь? — Джек криво ухмыльнулся, пригубливая недурное вино. — По мне, так она больше похожа на ту самую старую ведьму из сказок, только молодую и чертовски дорогую. Красивая, зараза, но я бы не советовал поворачиваться к ней спиной, даже если она обещает тебе царство небесное. У таких баб вместо сердца — кусок заточенного гранита.
Джек замолчал и впился зубами в сочный, источающий медовый аромат бок окорока с такой страстью, с какой истомленный монах припадает к запретным писаниям. После Ньюгейта, где из еды предлагалась лишь водянистая жижа с привкусом крысиного помета и надежды на скорую казнь, это мясо казалось даром самих небес. Розовая плоть, пронизанная тонкими прожилками жира, таяла на языке, а гвоздика и перец взрывались во рту маленькими триумфальными залпами.

Семьдесят семь тысяч четыреста двадцать восемь секунд. Время потекло чуть медленнее, когда желудок перестал сжиматься в спазме, похожем на кулак ростовщика. Джек ел быстро, но с тем пугающим его самого изяществом, которому его учил старый Уайт – спина прямая, локти прижаты, нож работает четко, словно скальпель хирурга, отделяя идеальные ломтики. Райну, должно быть, казалось странным, что уличный обрубок, еще вчера вонявший тюремной соломой, орудует серебром так, будто родился с ним во рту.
— Не спеши, Джек, — негромко проговорил горец, и голос его звучал как рокот далекого прибоя, без единой колючей ноты. — Окорок не убежит.
Он пододвинул Джеку кубок с вином, густым и темным, как кровь поверженного врага.
— Скажи мне,— Райн чуть подался вперед, положив удивительно изящные руки на стол. Такими руками только кошели срезать, да по карманам шарить. Но шотландец, судя по сбитым костяшкам и мозолям, использовал руки для гораздо более приземленных целей. — Ты ведь мастер вскрывать не только замки, но и чужие тайны. Если бы тебе в руки попало нечто... из ряда вон выходящее. Скажем, обсидиановое зеркало. Разбитое на тысячи черных игл, пахнущее застарелым безумием и шепчущее на языках, от которых у честных клириков волосы дыбом встают. Где бы ты искал того безумца, что рискнет обменять золото на такие осколки?
Джек замер, не донеся до рта очередной кусок божественного мяса. Он медленно прожевал, чувствуя, как тепло вина разливается по жилам, и только потом поднял взгляд на Райна. Улыбка его была кривой и острой, как обломок даги.
— Зеркало, значит? Осколки Ада, за которыми черти в кости играют? — Джек хмыкнул и решительно вонзил нож в деревянную столешницу рядом с тарелкой. Клинок мелко завибрировал. — Послушай, Райн... Ты парень вроде неплохой, и плед у тебя нарядный, но я тебе скажу честно: такой тухлый геморрой — а по-другому я эту дрянь не назову, и пусть Господь простит мне отсутствие латыни — я бы даже через тройную бычью кожу не тронул. Красть такое — это всё равно что пытаться вынести из горящего публичного дома бочку пороха, зажав ее в зубах. Тут дело не в замках, тут дело в том, что от такой добычи за милю несет костром, на котором тебя поджарят быстрее, чем ты успеешь покаяться.

Он отхлебнул вина, жмурясь от удовольствия, и продолжил уже тише:
— Но раз уж мы с тобой теперь вроде как в одной упряжке... Если бы я окончательно выжил из ума и решил, что мне мало обычных проблем с виселицей, я бы подался к реке. В Уайтчепеле, среди вони кожевенных чанов и криков портовых девок, есть лавки фламандских ювелиров. Эти крысы с берегов Шельды скупают всё, что слишком горячо для Лондона. У них есть связи с пражскими алхимиками и полоумными курфюрстами, которые верят, что если собрать такое зеркало, можно подсмотреть за купанием самой Луны. Им плевать на проклятия, они верят только в те печати, что стоят на банковских векселях.
Джек снова принялся за мясо, но движения его стали более хищными, сосредоточенными.
— И есть еще один старый хрыч в Саутуорке по кличке Лекарь. Он живет в подвале и собирает неправильные вещи: кости святых, зубы утопленников и... осколки зеркал. Говорят, он пытается собрать карту Преисподней по таким фрагментам. Если зеркало Ди действительно разбито, он — первый, кто начнет пускать слюни на эти осколки.
Семьдесят семь тысяч четыреста сорок две секунды. Ритм жизни восстанавливался, приобретая приятную тяжесть внизу живота.
— Еще…, пожалуй, это Бермондси. Городишко, где на каждом шагу пахнет кожей, квасцами и нечистой совестью. Там осела всякая публика, которой не нашлось места в Сити. Тайные паписты, которые молятся на латыни под одеялом, мавры с их непонятными склянками, и.. аптекари, что ищут философский деготь в каждой куче мусора. Там есть один еврей, Исаак, он живет за кожевенными мастерскими. Старик не боится ни бога, ни черта, ни испанской инквизиции. Если осколок зеркала может послужить для приготовления какой-нибудь целебной мази от дурной болезни или эликсира бессмертия — он его купит. Но даст сущие гроши, сокрушаясь, что товар-де проклят и разорит его дотла.
Джек криво ухмыльнулся, вспомнив свои визиты в те края.
— Но если тебе нужно сбыть не один осколок, то нам дорога на Гленголл. Это в доках. Грязная, слизистая улочка, где даже туман кажется густым, как деготь. Там стоит таверна. Это не просто кабак, Райн, это парадные ворота в империю Мясника.

Джек сделал паузу, многозначительно подняв палец.
— Барнаби — сынок старого Рика, того самого Стального Рика, который держал за глотку половину контрабандистов Темзы, пока не встретил свою смерть. Но не Барнаби там главный мозг. У него под боком сидит Ю Ликиу — старая китаянка, которая там заправляла еще при его папаше. Говорят, она умеет читать по звездам и по внутренностям тех, кто решил обмануть семью Рика. Она собирает редкости. Всё, что странно блестит, шепчет или убивает на расстоянии, оседает в её сундуках. Если зеркало Джона Ди разбито, она об этом уже знает. И, поверь мне, она захочет собрать этот узор.
Ранульф медленно кивнул, и на его лице появилось выражение спокойного интереса, какое бывает у игрока, получившего хорошую карту.
— Бермондси или Гленголл, — эхом повторил горец. — Значит, либо аптекари с их ретортами, либо наследник портового короля с китайской тенью за плечом. Что скажешь, Джек? Куда твой внутренний маятник качнется первым?
— Мой маятник говорит, что в Бермондси нас могут просто отравить во имя спасения наших душ. А вот у Мясника мы можем хотя бы поторговаться, если они не решат пустить нас на корм рыбам сразу у входа. К тому же, в таверне подают отвратный эль, но там всегда можно встретить тех, кто знает, в какую сторону дует ветер из преисподней.

Джек хмыкнул, и последний кусок великолепного, тающего во рту окорока вдруг показался ему сухим и пресным, словно кусок вываренной в щелоке мешковины. Он медленно отложил нож, глядя на свои пальцы — длинные, чуткие пальцы вора, которые сейчас казались ему чужими. В голове привычно щелкнул внутренний хронометр.  Семьдесят семь тысяч пятьсот десять секунд. Время не просто шло, оно утекало сквозь пальцы вместе с его честью, которой он, видит Бог, дорожил куда меньше, чем своими дагами, но всё же не привык разбрасываться.
«Что ж ты творишь, Джек? — ядовито прошептал внутренний голос, подозрительно похожий на скрипучий тон покойного сэра Эдмунда Уайта. — Совсем размяк от посольских ковров и дармовой жратвы? Выложил всё. Имена, адреса, явки... Раскололся, как дешевая шлюха под пьяным матросом. И кому? Горцу, которого видишь второй час и у которого на морде написано, что он сожрёт твою печень, если того потребует его клан"».
Чувство было гадкое, липкое, как грязь на дне лондонской канавы. Джек всегда гордился тем, что его язык — это замок с секретом, который не под силу вскрыть ни одному инквизитору. А тут — стоило шотландцу проявить каплю дружелюбия и не тыкать ему в морду пистолетом, как Ловец Снов превратился в Ловца Сплетен. Ссучился. Скурвился. Стал ищейкой на поводке, услужливо виляющей хвостом и указывающей на норы, где прячутся те, кто еще вчера считал его своим.

— Ну и рожа у тебя сейчас, дружище, — Райн усмехнулся, и в этой усмешке не было злорадства, только спокойное понимание охотника, наблюдающего за мечущейся в силках дичью. — Словно ты только что проглотил живую лягушку вместо этого прекрасного мяса. Что, совесть проснулась?
Джек криво дернул губой, пытаясь вернуть лицу привычную маску наглого безразличия. Он залпом осушил кубок, надеясь, что вино смоет этот привкус предательства.
— Совесть? — переспросил он, и в его голосе прорезалось то самое «балагурство висельника», которое всегда служило ему щитом. — Помилуй, лэрд. Моя совесть умерла от истощения еще в тот год, когда твоему королю Якову вздумалось воевать с нашими. Просто я сейчас сообразил, что продаю тебе людей, которые знают такие способы убийства, о которых в твоих горах даже легенды складывать боятся. Если Барнаби Рик узнает, что это я привел к нему королевских псов, он не просто меня прирежет. Он сделает из моей кожи новые ножны для своей сабли, а Ю Ликиу проследит, чтобы я при этом оставался в сознании и читал ей сонеты на латыни.
Он шумно выдохнул, поправляя воротник.
— Я ведь всегда был одиночкой, Райн. Сам себе закон, сам себе замок. А теперь... Теперь я похож на старую сплетницу из Чипсайда, которая за лишний шиллинг готова рассказать, кто из соседок грешит с мясником. Тьфу, пропасть! Если мой отец сейчас видит меня из своего небесного карьера, он, верно, уже заготовил для меня самый тяжелый булыжник.

Райн поднялся, его огромная тень накрыла стол, на мгновение погрузив Джека во тьму.
— Не вини себя, Джек. Мир меняется. Раньше воры воровали, а короли правили. Теперь всё смешалось. Воры спасают корону, а короли по локоть в крови и колдовстве. Ты не ссучился. Ты просто выбрал сторону, где у тебя есть шанс дожить до завтрашнего утра. А в нашем деле это — самая дорогая монета.
— Дожить до утра, чтобы сдохнуть в обед, — буркнул Джек, провожая его взглядом. — Благородная цель, ничего не скажешь.
Он сидел, откинувшись на спинку стула, и чувствовал, как по телу разливается забытая, почти постыдная нега. Это было не то тупое оцепенение, что приходит после литра дешевого эля в притоне, а тонкое, щекочущее удовольствие выздоравливающего зверя. Чистота — вот что оказалось самым сильным приворотным зельем. Свежая полотняная рубаха не кусала кожу вшами, не воняла кислым потом и тюремным гноем,  она ласкала тело, напоминая о том, что он всё еще человек, а не кусок мяса, брошенный в яму на потеху крысам. Сытость тяжелым, теплым камнем легла в желудок, утихомирив вечный, зудящий голод вора. Джек прислушался к себе. Внутренний маятник, обычно лихорадочно отсчитывавший секунды до возможной опасности, замедлил свой ход. Семьдесят семь тысяч восемьсот сорок... или около того. Он сбился. Впервые за долгое время ему было всё равно.
— Райн, — Джек лениво повел рукой, едва не опрокинув пустой кубок. — Твои речи о спасении короны — это, конечно, высокая материя, достойная сонетов. Но прямо сейчас я чувствую, что если не приму горизонтальное положение, то моя душа просто вытечет через подошвы этих великолепных сапог.
Райн посмотрел на него со спокойной, почти отеческой улыбкой, которая пугала и притягивала одновременно.
— Спи, Джек. Сад при посольстве закрыт от лишних глаз. Я велел Хэмишу устроить тебе место.

Сад встретил Джека запахом сырой земли, пробуждающихся почек и какой-то весенней свежести, которая казалась неуместной в этом городе греха. Между двумя старыми дубами, чьи ветви переплетались, словно пальцы влюбленных, был натянут гамак. Джек с сомнением покосился на плетеную сетку, но, стоило ему забраться внутрь и завернуться в тяжелый, пахнущий овечьей шерстью и торфяным дымом плед, как мир окончательно перестал быть враждебным.
Он выудил из складок пледа книгу — «Придворный» Бальдассаре Кастильоне, ту самую, что стибрил по пути сюда.
— Ну что, синьор Бальдассаре, — пробормотал Джек, перелистывая страницы, пахнущие старым пергаментом. — Поучи меня изяществу, пока я не превратился в окончательного ублюдка. Расскажи мне, как должен вести себя истинный кавалер, когда у него под кожей живет алхимический червь, а за спиной стоит шотландский шкаф с пистолетами.
Он прочитал три страницы. Строчки о грации и непринужденности расплывались перед глазами, превращаясь в причудливые узоры. Буквы танцевали бранль, латынь смешивалась с английским матом, а голос Кастильоне в его голове постепенно сменился мерным шумом листвы. Книга скользнула на грудь, придавив Джека своим весом. Он закрыл глаза, чувствуя, как проваливается в сон — глубокий, бездонный, без теней и обсидиановых осколков. В этот момент Ловец Снов наконец-то поймал свой собственный сон, и в нем не было ни королей, ни предателей. Только тишина и семьдесят восемь тысяч секунд абсолютного, не заслуженного, но такого необходимого покоя.

Сон — это единственное бесплатное сокровище в Лондоне, но даже его у Джека попытались украсть. Он плыл в вязком, сером мареве, где не было ни сырости Ньюгейта, ни жжения алхимического червя под кожей. Только покой. Ровно до того мгновения, пока мир не перевернулся.
Мир не просто качнулся — он совершил предательское сальто. Джек почувствовал, как опора исчезла, и жесткая сетка гамака выплюнула его, словно залежалый кусок солонины. Гравитация — сука, которую не подкупишь, — потащила его вниз, к холодным камням посольского дворика.
«Сорок семь тысяч сто двенадцать...» — машинально щелкнул внутренний счетчик.

Он приземлился не как мешок с костями, а как старый уличный кот, у которого за плечами не одна дюжина встреч с собаками и пьяными матросами. Удар пришелся на бок, перекат, инерция вынесла тело в сторону, разрывая дистанцию. Разум еще не успел прочухаться от сонных паров, а рука уже сама, повинуясь старой, вбитой в сухожилия привычке, рванула из-за пояса тяжелую дагу. Сталь хищно блеснула в утреннем свете, застыв в паре дюймов от колена того, кто посмел прервать его отдых.
— Еще раз так пошутишь, горец, — голос Джека прозвучал тихо и сухо, как треск ломающейся кости. Сонливости как не бывало, в глазах осталась только холодная, расчетливая злоба. — И ты получишь эту сталь в горло на сорок первой секунде. Раньше, чем успеешь не то что чихнуть, а даже подумать о своем святом Андрее.
Он медленно поднялся, не сводя глаз с Райна. Шотландец сменил свои павлиньи наряды на что-то более практичное — синяя вышивка, тяжелые складки пледа. Выглядел он теперь не как придворный щеголь, а как матерый вожак стаи, решивший выйти на охоту.

— Вижу, ты решил сменить павлиньи перья на волчью шкуру? — Джек выдохнул, позволяя себе на мгновение расслабиться и убирая дагу в ножны. — Похвально. В этом тряпье тебя хотя бы не так слышно будет.
Но Райн не собирался ограничиваться  приветствием. Его кривая ухмылка не сулила ничего доброго.
— Слишком много слов для покойника, Джек, — бросил горец.
И тут началось то, что Джек любил и ненавидел одновременно. Райн не танцевал, не красовался, как те заносчивые фехтовальщики из учебников, которых цитировал старый чернокнижник Уайт. Он работал. Жестко, экономно, по-собачьи. Выпад в колено, удар ладонью в лицо, чтобы ослепить — грязно, эффективно, почти честно.
Джек почувствовал, как внутри него проснулся азарт. Он словно лишился костей, пропуская удар мимо и идя на сближение. Он подвернулся под массивную тушу Райна, используя его же вес против него самого. Это была не геометрия, это была текучесть воды, в которую бросили булыжник. Они повалились в лондонскую грязь, свиваясь в один шипящий клубок из льна, потной кожи и ярости.

Оказавшись снизу, Джек лишь крепче стиснул зубы. Его ноги обвились вокруг бедра горца — стальной рычаг, заставивший суставы Райна протестующе затрещать. В ответ прилетела очередная ласка  — резкий удар лбом в переносицу. В глазах на миг вспыхнули звезды, хватка ослабла, и в этот просвет нырнуло лезвие скин ду.
Холодная сталь чиркнула по щеке, оставляя длинную жгучую нить. Джек глухо рыкнул. Благородство? Оставьте его для королей. Он использовал тяжелое лезвие своей даги как рычаг, вывернул кисть, и его клинок, соскользнув по блоку, нашел плоть — край уха Райна.
Они разошлись так же внезапно, как и сцепились. Пять шагов. Две секунды и еще половинка. Тяжелое дыхание, пар из ртов и два зверя, припавших к земле. По щеке Джека медленно ползла теплая струйка крови, капая на воротник, но он этого почти не чувствовал. Только дикий, первобытный восторг от того, что он всё еще жив и всё еще кусается.

— Неплохо, — выдохнул Райн, вытирая окровавленное ухо. — У тебя странная манера падать. Словно ты сделан из ивовых прутьев, а не из костей.
— А ты дерешься как бешеный пес в тесной клетке, — отозвался Джек, улыбнувшись. — Никакой геометрии, Райн. Только грязь и желание сломать хребет. Мне нравится. Это честнее, чем твои книжки.
Хэмиш, стоявший поодаль, сплюнул под ноги, прерывая их идиллию.
— Ну что, обменялись любезностями? Теперь вы оба помечены, как бараны перед стрижкой. Один — с дыркой в ухе, другой — с лишним шрамом на роже.

Райн сделал шаг вперед, пошатываясь. Джек уже приготовился к новому выпаду, но вместо ножа на его плечи обрушилась тяжелая, медвежья лапища. Это было не объятие дружков из таверны. Это было столкновение двух кусков закаленного железа, которые наконец-то признали друг в друге одну и ту же марку стали. От горца пахло сосной, старым металлом и тем самым душком смерти, к которому Джек привык с детства.
— Добро пожаловать в клан Бойдов, недомерок, — прошептал Райн, обжигая дыханием его щеку. — Теперь ты официально меченый. И если нас всё-таки вздернут, я прослежу, чтобы на твоей надгробной плите выбили: «Здесь лежит человек, который знал цену секундам, но так и не научился беречь свою шкуру».
Джек коротко хохотнул, всадив ладонь в спину Райна так, чтобы у того вылетел воздух из легких.
— А я попрошу, чтобы тебе на шею надели самую толстую веревку, Райн. Чтобы твоя тяжелая шотландская голова не оторвалась раньше времени. Ты мне еще должен показать тот фокус с проворотом кисти, прежде чем мы отправимся в ад. Там, говорят, не очень любят геометрию, но ценят хорошую драку.
Недоверие, которое до этого момента душило их обоих, лопнуло, как перетянутая струна. Джек чувствовал, как внутри у него что-то меняется. Он всё еще был вором, всё еще был смертником с «Иудой» под кожей, но теперь у него была компания. И, черт возьми, эта компания была ему по душе.

Джек подошел к лохани с водой, стоявшей в углу двора. Вода была холодной, подернутой тонкой пленкой утренней пыли, но сейчас она казалась ему слаще лучшего эля. Он зачерпнул пригоршню, плеснул в лицо, смывая липкую смесь пота, лондонской копоти и свежей крови из пореза на щеке.
«Восемьдесят две тысячи сто сорок...» — счет продолжался, отмеряя время его новой, сомнительной свободы.
Он стянул через голову пропотевшую рубаху и замер, глядя на свое отражение в неровном зеркале воды. Тело Джека было похоже на старую карту, на которой сама жизнь чертила маршруты своих ударов. Каждый рубец имел свой голос, свою историю, которую он помнил до последней секунды.
Вот этот, рваный и белесый на левом плече — память о встрече с «кошкой» на верфях Бермондси. Тогда он не рассчитал прыжок, и железный крюк впился в мясо, едва не лишив его руки. Джек тогда висел над черной жижей Темзы, слушая, как рвутся его собственные связки, и считал секунды до того, как стража пройдет мимо. Выжил. Выгрыз себя у смерти.

Ниже, под ребрами, тонкая, почти незаметная нить от стилета. Тот щеголь в маске думал, что он быстрее уличного крысенка из Лондона. Джек тогда узнал две вещи: итальянская сталь очень острая, а итальянское вино отлично смывает кровь с мостовой, если прирезать обидчика прямо над его же бокалом.
Но самый свежий шрам — не на коже, а под ней. Джек коснулся предплечья, где едва заметно бугрился «Иуда». Алхимический паразит, подарок Торна. При мысли о нем во рту стало горько, как от желчи. Этот шрам не заживет, он будет расти вместе с его ненавистью, пока один из них не сожрет другого.
— Хватит любоваться собой, Нарцисс из сточной канавы, — проворчал Хэмиш, бросая на скамью сверток. — Одевайся. Тебе подобрали гардероб под стать твоей новой компании. Чтобы и в толпе не заметили, и в приличный кабак пустили, не перекрестившись.

Джек развернул одежду, и его брови невольно поползли вверх. Поверх стеганой куртки лег тяжелый, пахнущий хорошим дегтем и мастерской выделкой полукафтан насыщенного каштанового цвета. Ткань была плотной, способной сбить дыхание при ударе дубинкой, но при этом податливой. Джек повел плечами — крой не сковывал движений, а это было важнее всех золотых пуговиц мира.
— Решили сделать из меня мишень для всех воров Сити? — проворчал Джек, затягивая массивные кожаные ремни, перекрещивающиеся на груди. — Эта сбруя так и кричит: «Эй, ребята, у этого парня точно есть в кошельке пара лишних ноблей!». Вы мной в куклы играете, что ли?
Особое привлекли наручи. Глубокого черного цвета, скрепленные надежными латунными пряжками, они закрывали предплечья почти до самых локтей. Идеальная защита, если нужно принять удар ножа на блок. Но главным украшением был наплечник на правом плече — жесткая кожа, украшенная тиснением и укрепленная заклепками. Он сидел как влитой, защищая сустав. Джек набросил на голову широкий, песочного цвета капюшон, который мягкими складками лег на плечи. Мир вокруг сразу сузился до линии взгляда, лица почти не было видно в глубокой тени. Теперь он чувствовал себя по-настоящему дома.
— Ну что за взгляд, — хмыкнул Хэмиш, наблюдая, как Джек проверяет, легко ли выходят даги из новых кожаных петель на поясе. — Ты сейчас похож на ангела мщения, который только что ограбил ювелирную лавку и очень этим доволен.
Джек скорчил гримасу, которую за капюшоном было не разглядеть. Он поправил массивную пряжку, чувствуя приятную одежды для человека, который собирается долго идти по следу и не намерен умирать от случайного тычка в подворотне.
— Ладно, — Джек коротко кивнул своему отражению. — По крайней мере, теперь я умру в красивом тряпье. Это важно, когда тебя вздёргивают на Тайберне.

Джек сидел в глубоком кресле библиотеки шотландского посольства, закинув ноги на массивный дубовый стол, инкрустированный потемневшей от времени костью. В помещении пахло старым пергаментом и пылью веков, но для Джека этот запах был слаще любого кабачного перегара. На коленях у него покоился тяжелый фолиант — свежий перевод «Илиады» Гомера на английский, сокровище, которое он выудил из пыльных недр стеллажей с той же ловкостью, с какой обычно выуживал кошели у зазевавшихся купцов.
Он бережно переворачивали страницы, пахнущие чужим умом и великими безумствами. На скуле горела жгучая нить от скин ду Райна Бойда, а ребра после их утренних ласк поскуливали на каждый глубокий вздох, но Джек лишь криво ухмылялся, вчитываясь в гекзаметры.
«Гнев, богиня, воспой Ахиллеса, Пелеева сына...» — беззвучно шевелил он губами.
— Гнев, значит? — пробормотал Джек, потирая ноющее плечо. — Ну, этого добра у нас в избытке. У Ахилла — гнев, у меня — заноза в предплечье. Каждому свой олимп, чтоб его черти драли.
Он откинулся на спинку, глядя в высокое окно, за которым Лондон привычно кутался в серые лохмотья тумана. Драка с Райном оставила странное послевкусие. Это не было похоже на обычную поножовщину в подворотне, где победа пахнет чужими кишками и быстрым бегом. В этом северном медведе была какая-то гранитная правда, от которой у Джека, привыкшего всю жизнь извиваться вьюном, до сих пор зудело под лопатками.
«Клан Бойдов... — Джек хмыкнул, и в этом звуке было больше горечи, чем насмешки. — Приняли в стаю облезлого кота и думают, что он начнет мурлыкать по-ихнему. Ну уж нет, господа горцы. Джек Стоун гуляет сам по себе, даже если на нем кафтан с вашего плеча и паразит от вашего благодетеля».

Мысли его, подобно юрким крысам, вновь перекинулись на сэра Николаса Торна. В памяти всплыло его бледное, маслянистое лицо и запах гвоздики, от которого Джека до сих пор подташнивало.
«Трахаешь сейчас фрейлин, небось, сэр Николас, на своих накрахмаленных простынях, — зло подумал Джек. — Думаешь, раз вставил мне в руку эту алхимическую дрянь, так я теперь твоя верная ищейка? Хрен тебе в дышло. Ты мне должен за каждый синяк, за каждую вошь в Ньюгейте и за каждую секунду моего позора в той яме. Пятьсот соверенов за голову — это красиво на бумаге, а в жизни... В жизни я сам возьму свое жалованье. Твои сундуки в Холборне, Торн, — это мой честный аванс. И ты узнаешь, что тебя обнесли, далеко не сразу. Будешь пить свой херес и думать, какой ты великий кукловод, пока Ловец Снов будет греть руки твоим золотом».
Джек перевернул страницу, где Гектор прощался с Андромахой, но перед глазами стояла совсем другая картина: вонючий, осевший в землю подвал в Уайтчепеле и Карп, восседающий на своем горбатом троне.
«Золото Торна — это ключ, — размышлял он, и его глаза хищно сузились. — Старый Карп за соверены расскажет даже то, что ангелы на ухо шепчут. Если это обсидиановое дерьмо действительно бродит по рукам в Лондоне, Карп не может об этом не знать. Он как паук — чувствует каждое шевеление паутины. Надо наведаться к нему, подогреть общак и вытрясти из старика всё про этот зазеркальный навоз. Карп знает, кому жмет такая добыча и у кого из барыг в Саутварке хватит безумия прикоснуться к этим черным иглам».
Джек снова уткнулся в книгу, жадно впитывая слова о героях и богах. В этом был свой, особый цинизм: сидеть в роскошной библиотеке, пахнуть лавандой и дорогим мылом, читать Гомера и одновременно планировать кражу у собственного нанимателя и визит в самую зловонную клоаку города.

- Мистер Ловец. Рада встречать вас в более приятном месте. Рада увидеть, что тюремное битьё не было так серьёзнее, чем мне думать вчера. Но если что не так лучше - знаете, babka хорошо научить меня говорить... zagovarivat' кости.
Джек чувствовал, как внутри него мерно ворочается Иуда — алхимическая дрянь под кожей предплечья словно прислушивалась к голосу московитки, пульсируя в такт его собственному сердцу. Пятьдесят две тысячи... а, к черту счёт.

— Простите моё невежество, госпожа, я не уверен, что до конца постиг тонкости вашего... наречия. Но в одном вы правы: в Ньюгейте мастера заплечных дел бьют отнюдь не слабо. Знаете, это ведь искусство. Там работают люди широкой души, истинные любители своего ремесла. Они не просто машут дубинками, они вкладывают в каждый удар частичку своего черного сердца, стремясь достучаться до самой сути твоих ребер. Получают, так сказать, извращенное удовольствие от хруста человеческого естества.
Он осторожно поправил ворот новой рубахи, наслаждаясь тем, как плотная кожа жилета держит тело.
— За вашу заботу я благодарен безмерно, — Джек склонил голову, и в этом жесте было больше искренности, чем он сам от себя ожидал. — И, признаться, я чувствую себя последним ублюдком за то, как встретил вас в той зловонной яме. Понимаете, тюремный этикет предписывает плеваться и хамить всем, кто пахнет лавандой и носит целые зубы — просто чтобы не потерять лицо перед крысами. Ваше намерение подарить мне свободу... оно стоит дорого. Очень дорого. В наши смутные времена за такие подарки обычно просят душу в залог или, на худой конец, голову на блюде. То, что вы сделали, я ценю выше, чем всё серебро Уайтхолла.
Джек обвел взглядом сад, где тени удлинялись, превращая кусты жасмина в причудливых чудовищ.
— И еще одна вещь, госпожа Екатерина, — Джек снова ухмыльнулся, на этот раз более ядовито. — Я обязан извиниться за нашего юного друга, мистера Лейси. Парнишка, видать, совсем занемог от избытка благородных помыслов и тяжести собственной судьбы. Он проявил прискорбную, поистине вопиющую невежливость, утопал спать, не выполнив прямого приказа Райна дожидаться его, и — что куда более прискорбно — не дождавшись вашего присутствия. Видимо, убийство старших братьев и нарисованные на груди вороны крайне дурно сказываются на манерах.
Он сделал полшага вперед, гася блеск в глазах, который заставлял менял Чипсайда крепче сжимать свои кошели.
— Но вы не серчайте на щенка. А сейчас, раз уж вы сами предложили... не сочтите за дерзость, но ваш заговор — он поможет, если у человека под кожей затаился червь, который мечтает пообедать его внутренностями?
Катерина плавно, точно лебедушка, провела ладонью над его рукой.  Джек следил за движениями Катерины с тем же прищуром, с каким старый лис наблюдает за силками - вроде и любопытно, а шею совать не хочется. Когда она запела — по-своему, на странном, певучем наречии, от которого веяло не то древним лесом, не то могильным холодом, — внутри у него что-то екнуло. Магический паразит, этот проклятый Иуда, отозвался на заговор не как больной на лекарство, а как потревоженная гадюка. Боль полоснула по нервам, заставив Джека на мгновение ослепнуть, и в этой темноте он отчетливо услышал сухой, костяной скрежет внутри собственного предплечья.

«Двенадцать секунд». 
Вид пожухлой травы, на которую Катерина стряхнула остатки невысказанного заклятия, радости не прибавлял. Джек перевел взгляд с мертвой зелени на безмятежное лицо женщины. За такие фокусы на рыночных площадях обычно разводили костры побольше, но здесь и сейчас эта московитка была его единственным билетом в мир без пульсирующей дряни под кожей. Вмешательство Райна заставило Джека окончательно помрачнеть. Слова о неуверенности и исчезновении в туманах ударили по самолюбию точнее, чем любой заговор. Джек не любил, когда его считали привязанным на короткий поводок, даже если этот поводок был сплетен из магического гноя. Он медленно поднял руку, демонстрируя Райну средний палец с такой торжественностью, словно это был фамильный скипетр Тюдоров и хотел было съязвить колкость, но вместо этого картинно щелкнул пальцами второй руки, и из воздуха — а на самом деле из рукава — появилось румяное яблоко. С коротким поклоном, больше похожим на издевательский реверанс, Джек протянул плод Катерине.
- Ладно, - проворчал он. – И какие же у нас планы? Признаться, мне надо бы отлучиться в малину… То есть, в притон страшных разбойников, госпожа. Узнать, может из братвы кто чего слышал-видел. А завтра, ежели ночь переживу, то прогуляюсь по наводкам.

Шестьдесят секунд назад Катерина начала вертеть в руках яблоко. Слишком долго для простого фрукта. Джек слушал её речь, и перед глазами поневоле всплывали образы: её тонкие запястья, блеск жемчуга. Все это было мишенью. В этом городе за меньшее перерезали глотки, не дожидаясь, пока жертва договорит молитву. Катерина говорила о зеркалах, ангелах, а в глазах её горело то самое опасное любопытство, которое в этих краях доводит либо до эшафота, либо до долговой ямы. Когда же она упомянула, что ей «на страшный разбойник тоже посмотреть интересно», Джек почувствовал, как в груди шевельнулось нечто похожее на симпатию. Глупое чувство, опасное, как надтреснутый клинок, но в этот раз он позволил ему быть.
— Очень страшных разбойников не обещаю, — произнес он, и в его обычно сухом голосе проскользнула непривычная мягкость, — почти одновременно с улыбнувшимся Райном. — Но погулять… Почему бы нет? Только вот…
Джек поднял бровь, снова оглядывая её наряд: расшитую кику, туфельки, платье — всё это было слишком чистым, слишком дорогим для города, который пожирает чужестранцев на завтрак.
— В таком наряде мы с вами долго не прогуляем. Я либо устану объяснять, что вы — не моя маруха, либо буду вынужден с этим согласиться, либо нас зарежут в первом же переулке. Прилично ли вам будет надеть… нечто более мужское? Скажем, завтра с утра пораньше?
Он видел, как на её лице отразилось замешательство. Одиннадцать секунд на раздумья.

— Не прилично, но я мочь надеть, что нужно. Но — маруха? — спросила Катерина, хмуря брови. — "Doksi"? Что это? Учение? Религия? Это что-то английское? Если я — ортодокси, то всё хорошо, а если ты объясняешь, что нет, то я — гетеродокси, и тогда могут прийти ортодокси, и?..
Джек криво усмехнулся. Ему нравилась эта девица — в её непонимании было больше жизни, чем во всех благородных леди, которых он когда-либо лишал кошельков.
— Понимаете ли, — Джек подался вперед, чтобы она почувствовала запах стали, исходящий от него. — В наших краях, где солнце видит только тот, кто залез на шпиль собора, марухой кличут боевую подругу вора или налетчика. Это та, что будет греть твою койку в вонючей ночлежке, пока ты не попадешься, и та, что первой побежит сдавать тебя страже за три шиллинга, когда прижмет. Она — и жена, и подельница, и проклятие. Она умеет прятать краденое в таких складках своего тела, о которых вы, при всем вашем воображении, даже не догадываетесь.
Катерина моргнула.

Три секунды тишины.

Джек видел, как она пытается переварить этот кусок реальности, не подавившись. Райн, на лице которого читалась лёгкая озадаченность, поспешил вмешаться, стараясь сгладить углы.
— Джек имеет в виду, что вам будет совсем неприлично, если ему, для вашей же безопасности, придется признать, что вы… хм… его любовница или почти жена. Поэтому он просит, чтобы вы выглядели, как можно менее привлекательно, что будет сложно. Скрывать-то такую красоту! И как можно более – мальчиком. Чтобы не привлекать лишнего внимания. Ортодоксы и прочие евреи тут не причём.
Джек только хмыкнул на комплименты Райна. Для него безопасность была важнее красоты, а острый нож под ребрами — плохой платой за эффектный вырез платья.
— Я могу одеться, как можно более мальчиком. Завтра с утра, — наконец вымолвила она.
Джек не стал отвечать. Время вышло. Метроном в его голове ударил в колокол. Он поднялся — одним слитным движением, не опираясь на руки, точно взведенная пружина. Внутренний голос нашептывал, что завтрашняя прогулка станет либо величайшей глупостью, либо единственным светлым пятном в его серой биографии. Но сейчас город звал его.
Он молча откланялся — короткий, резкий кивок, — и скользнул в дверной проем. Туман тут же обнял его, проникая под одежду липкими пальцами. Джек не оборачивался. Его подошвы ступали бесшумно, а пальцы уже привычно проверяли, на месте ли отмычки. Впереди был ночной Лондон.

Лондонское небо к ночи окончательно уподобилось брюху дохлой рыбины — такое же мутное, серое и сочащееся липкой сыростью, от которой не спасали ни лучшие шерстяные пледы, ни камины посольства. Джек, чьи внутренние часы только что отсчитали сто две тысячи четыреста двенадцать секунд с момента его позорного пленения, замер на коньке крыши, припав к холодной, скользкой черепице. Новый кожаный жилет, подаренный шотландцами, стягивал ребра надежнее, чем объятия портовой девки, и Джек готов был признать, что в этом мире есть вещи приятнее мести — например, возможность дышать, не чувствуя, как обломки костей впиваются в легкие.
Дом сэра Николаса Торна стоял в Холборне, окруженный тем самым надменным молчанием, которое бывает только у зданий, чьи хозяева привыкли распоряжаться чужими жизнями в тишине кабинетов. От особняка несло гвоздикой, лавандой и застарелым запахом казенной жестокости — вонью, которую Джек научился различать еще до того, как у него прорезались первые усы. Он скользнул вниз по водосточному желобу, бесшумно, точно капля дегтя. Новые сапоги оправдывали каждый пенни своей запредельной цены, подошва липла к камню, не издавая ни единого звука, даже когда Джек перемахнул через карниз второго этажа. Внутренние часы отсчитали восемьдесят две тысячи девятьсот секунд. Джек замер на краю фронтона, балансируя над бездной. Он не стал спускаться по лестницам — это для стражников. Джек просто качнулся вперед, перехватил рукой выступ барельефа и, описав телом короткую, стремительную дугу, бесшумно, по-кошачьи ввалился в открытое окно мезонина.

Кабинет Торна встретил его тишиной и удушливым ароматом гвоздики. Джек замер в тенях, и его взгляд хищно прошелся по обстановке. Здесь всё дышало самой тяжелой, маслянистой роскошью, от которой у него сводило челюсти. Массивные дубовые панели, отполированные до зеркального блеска, отражали неровный свет углей в камине. Стены были затянуты тисненой кожей из Кордовы, на которой золоченая нить сплеталась в узоры, напоминающие Джеку не то вены гигантского зверя, не то петли виселицы. Тяжелые бархатные портьеры цвета бычьей крови свисали до самого пола, поглощая звуки города.
«Пошлость, — подумал Джек, кривя губы в беззвучной усмешке. — Каменная, неповоротливая пошлость людей, которые думают, что золото на стенах сделает их души чище, а власть — вечной. Торн живет в этом склепе из шелка и дерева, и я... черт бы меня побрал, я ведь теперь сплю в такой же золоченой клетке посольства. Утопаю в перинах, пахну лавандой и жру с серебра, точно породистый кобель, которого пустили в барские покои. Разница лишь в том, что у него замок на двери, а у меня — этот Иуда под кожей. Мы оба — рабы этих проклятых декораций».

Иуда под кожей предплечья недовольно шевельнулся, отозвавшись ледяным уколом. Джек замер, пережидая пульсацию.
— Спи, малявка, — проворчал он. — Я просто пришел забрать жалованье. Называть это кражей было бы верхом неблагодарности. Это, если хочешь, принудительное авансирование. Пятьсот золотых за голову — таков был уговор. Я уже нашел двоих, так что дважды пятьсот... Впрочем, я не жадный. Возьму пока то, что влезет в карманы.
В углу кабинета, прикованный тяжелыми цепями к вмурованным в стену кольцам, стоял массивный ларь из мореного дуба, наглухо закованный в перекрещивающиеся полосы кованого железа. Это была настоящая крепость в миниатюре, предназначенная для хранения тайн и золота короны. Джек опустился перед ним на одно колено, и его движения обрели сосредоточенную текучесть. Из потайного отделения на поясе он извлек узкий кожаный сверток. Внутри, тускло мерцая вороненой сталью, покоились его певчие птицы  — отмычки.
Скважина замка была защищена хитрой заслонкой в виде львиной морды. Джек осторожно отвел её в сторону. Пальцы, длинные и чуткие, задвигались с точностью часового мастера. Он выбрал «змеиный язык» — инструмент с двойным изгибом — и ввел его в нутро механизма.
— Поговори со мной, крошка, — шепнул он, прикрыв глаза и полностью полагаясь на слух. — Расскажи мне, сколько стоит верность слуги короны.
Внутри ларя что-то глухо лязгнуло. Джек немедленно сменил отмычку на тонкий рычаг, приподнимая внутренний стопор. Это был танец стали внутри стали, борьба разума с неповоротливым железом. Второй щелчок, глубокий и сочный, возвестил о капитуляции механизма. Крышка ларя, весившая добрых два пуда, отошла с тяжелым, маслянистым вздохом. Внутри, среди пачек пергамента и долговых расписок, лежали два пузатых кожаных мешочка. Джек взвесил один на ладони. Плотная, тяжелая правда жизни. Золото не просто звякнуло — оно пропело гимн его свободе.
Он снова окинул взглядом кабинет. Ему вдруг стало тошно от этой застывшей роскоши, от сознания того, что вернется в такую же обстановку в посольстве. Там его ждет горячая ванна, но за это придется платить своей сутью. Джек рывком запрыгнул на подоконник, на мгновение замер и прыгнул в темноту. Рука в полете зацепилась за кованый кронштейн фонаря, тело описало оборот, и через секунду он уже сидел на крыше соседнего дома.
Джек заскользил по хребтам лондонских крыш. Соленый ветер с Темзы хлестал в лицо, выбивая из глаз слезы, которые тут же высыхали, смешиваясь с сажей и копотью. Мягкие сапоги липли к мокрой черепице, словно лапы огромного паука. Прыжок через узкий проулок, кувырок по скату, фиксация пальцев на кованом карнизе — и снова ввысь, туда, где небо пахло свободой и дешевым углем.

— Восемьдесят пять тысяч восемьсот двенадцать, — выдохнул он, чувствуя, как мешочки с золотом Торна бьют его по ребрам в такт рваному дыханию. — Пора скинуть хвост и заглянуть в хату к честному люду. Не всё же мне сэрам сапоги полировать своим красноречием.
Малина располагалась в самом чреве Уайтчепела, в доме, который, казалось, держался лишь на честном слове и многослойной грязи. Джек соскользнул в темный зев чердачного окна и через мгновение уже спускался по скрипучей лестнице, ведущей в подвал. Внизу пахло кислым элем и застарелым потом. В тусклом свете сальных свечей копошились тени — обрывки человеческих существ, чьи биографии были написаны клеймами на плечах и шрамами от плетей. Тут были все, от щипачей, чьи пальцы никогда не знали покоя, до костоломов, способных превратить человека в мешок с требухой за пару медных грошей.
В самом углу, за массивным столом, сбитым из корабельных досок, сидел он — Карп, смотрящий за этим районом. Он был похож на старого, облезлого коршуна, которому жизнь изрядно помяла перья. Тяжелый горб на спине заставлял его голову всегда быть чуть наклоненной вперед, отчего взгляд из-под кустистых бровей казался особенно тяжелым и пронизывающим. Карп сидел неподвижно, сложив на столе огромные, узловатые руки, и только его глаза, холодные и бдительные, следили за каждым движением в комнате.
— Глядите-ка, честная братия, — проскрипел Карп, и его голос напомнил Джеку скрежет дверной петли в склепе. — Какой фраер нарядный к нам на огонек заглянул. Кожа блестит, сапоги не кашляют... Ты, Джекки, видать, в посольских палатах совсем берега попутал? Или решил, что если тебя шотландская шлюха за ушком почесала, так ты теперь и перед нами можешь павлином ходить? Обидно мне, Джекки. Я ведь тебя как сына любил, а ты... в шелка нарядился.
Джек небрежно прислонился к косяку, скрестив руки на груди. Внутренний хронометр продолжал свой бег, но внешне он был спокоен, как змея перед обедом.
— Слышь, Карп, ты мне тут горбатого не лепи, я не на исповеди у епископа, — Джек сплюнул на гнилую солому под ногами, и в его голосе прорезалась злая, простуженная хрипотца подворотни. — Масть свою я знаю, и в шелка нарядился не ради форсу, а дела для. Ты мне лучше скажи, чего твои бакланы так зенки пучат? Или золота никогда не видели?
Он выудил из кармана один из мешочков, тот, что потяжелее, и легонько подбросил его на ладони. Сухой, весомый звон заставил присутствующих затаить дыхание. С ловкостью жонглёра Джек швырнул мешочек на стол прямо перед Карпом.
— Это доля в общак, папаша. Ловец Снов своих не забывает. Взял у одного жирного борова в Холборне, пока тот свои сны про государственную важность смотрел. Тут чистоган, без подляны. Так что не надо мне тут про сыновние чувства тереть. Я свой интерес помню, и общак подогреть — дело святое.
Карп медленно, почти любовно, положил ладонь на мешочек. Он не знал о сделке с Торном, не знал об Иуде, грызущем Джека изнутри, и о пятистах соверенах за голову. Для него это была просто удачная кража фартового пацана.

— Ладно, малина, разойдись! — гаркнул Карп на притихших бандитов, и в его голосе прорезалась властная сталь. — Дай нам с Джекки за жизнь покалякать. А ты, Ловец, садись к огню. Потолкуем за твои дела. Коли долю занес — значит, разговор будет честный.
Джек сел у стола. Он ощущал себя чужим -  одетым в эту накрахмаленную чистоту, но среди обносков и вшей.
Однако именно этот контраст — запах лаванды от рубахи, смешивающийся со смрадом гнилой соломы — пьянил его сильнее, чем эль. Карп молчал, положив свои узловатые, похожие на корни старого дуба лапы на мешочек с золотом. Его глаза, подернутые мутной пленкой, но острые, как бритва цирюльника, не отрывались от лица Джека.
— Красиво зашел, Ловец. Масть нарядная, гонор лордский, — проскрипел Карп, и в его голосе Джеку почудился скрежет железного засова. — Долю занес, общак подогрел — это по-людски. Мы, волки старые, такое ценим. Только вот нутро мне шепчет, Джекки, что золото это не с молитвы прилетело. Гляжу я на тебя и вижу — не просто ты в Холборне форточку выставил. От тебя за версту несет не то канцелярией, не то костром, на котором еретиков жарят. Ты мне скажи, сынок, не привел ли ты за собой на хвосте ищеек? Нам тут лишние дырки в шкурах ни к чему, у нас тут тишина — залог долгой жизни.
Джек криво ухмыльнулся и подался вперед. Иуда в предплечье кольнул льдом, словно предупреждая: «Не зарывайся, парень». Но Джек лишь сильнее сжал зубы.
— Слышь, папаша, ты мне тут за ищеек не зачесывай, — голос Джека еще глубже упал в опасную, вязкую хрипотцу, которой разговаривал только лондонский низ, не знавший ни латыни, ни пощады. — Я свою деляну знаю и за базар в ответе. Если б за мной хвост тянулся, я б к тебе не с золотом зашел, а с молитвой. А то, что мылом пахну — так это чтобы фраера на улицах нос не воротили, пока я у них кошели подрезаю.
Он замолчал, обвел взглядом притихших щипачей, жадно ловивших каждое слово. Потом Джек понизил голос до вкрадчивого шепота.
— Ты мне вот что растолкуй, старый... — Джек постучал пальцем по дубовой доске. — Слыхал ли ты, чтобы кто из наших или залетных толкал на рынках товар странный? Куски обсидиана черного, до блеска зеркального полированные. Гадость такая, что от одного взгляда зенки вытекают, а воняет от них не то серой, не то застарелым чернокнижием, от которого у клириков волосы в паху дыбом встают. Гнилой товар, Карп. Тяжелый. За такой в Тауэр без очереди пускают. Кто таким барыжит? И где вообще в нашем славном вертепе такую чертовщину сбыть можно, чтоб не на костер угодить, а со звонкой монетой остаться?

Карп медленно, со стоном, выпрямил спину, насколько позволял горб. Лицо его превратилось в маску из глубоких морщин, в которых, казалось, скопилась вся сажа Лондона.
— Обсидиан, говоришь? Зеркала черные? — Карп прищурился, и в его единственном здоровом глазу отразилось пламя сальной свечи. — Ты, Джекки, в опасные игры решил поиграть. Это тебе не ложки у вдовы тырить. Таким товаром только те интересуются, у кого вместо совести — пустота, а вместо сердца — уголь. Куда тебя тянет? В петлю или в золото?
Джек чувствовал, как Иуда под кожей предплечья зашевелился — тонкий, ледяной укол напомнил, что время не просто тикает, оно выедает его изнутри. Новый кожаный жилет, плотно охвативший ребра, казался сейчас не милостью Райна, а панцирем, отделяющим его, Джека, от этой привычной, родной грязи, в которой он внезапно почувствовал себя чужаком.
— Слышь, Карп, ты мне эти терки про ищеек завязывай.  Я свою масть не менял и под мусоров ложиться не обучен. Если на мне рубаха чистая, так это не значит, что совесть у меня побелела. Я вор честный, живу по закону нашему, и общак подогрел по совести. А на зеркала эти твои черные, на чернокнижников и на самого дьявола с его рогами я срать хотел с самой высокой колокольни собора Святого Павла. Мне этот обсидиан — что собаке пятая нога, только проблем от него больше, чем вшей в Ньюгейте.
Он подался вперед, так что свет оплывшей свечи выхватил его разбитое, всё ещё опухшее лицо, на котором застыла хищная, дерзкая ухмылка.

— Но базар мне нужен, папаша. И поскольку я долю занес и перед братвой чист, ты мне колись, слыхал ли чего? Кто такие камни полированные, что зазеркальем воняют, по рукам пускает? Кому они жмут, а кому — в радость? Ты в этом вертепе как паук на паутине, мимо тебя даже муха без пошлины не пролетит. Так что давай, калякай, не томи душу. Где такое добро нынче сбыть можно, чтоб не сразу на костер, а в кабак?
Карп долго молчал, перебирая узловатыми пальцами край мешочка с золотом. Его горб отбрасывал на стену уродливую, ломаную тень, похожую на затаившуюся жабу. Старый вор тяжело вздохнул, и этот звук напомнил Джеку хрип пробитых легких.
— Сказать, чтоб кто-то за обсидиан тер — так нет, Джекки. Такое добро — оно как чума: если кто и подобрал, так сидит тише мыши под веником, боится, что за такие камушки его не просто вздернут, а в смоле живьем сварят. Но если ты меня спрашиваешь, где в нашем славном Лондоне, под боком у королевы Бесс, такое дерьмо пристроить можно... — Карп прищурился, и его единственный глаз блеснул маслянистым огнем. — Тут места знать надо.
Карп подался вперед, и его уродливая тень накрыла стол, превратив мешочки с золотом в невнятные бугры.
- Про таверну в Гленголл ты знаешь. Михаилиты такое за дорого купят, ежели знать, к кому подойти. Да вот еще… Флит-дич. Там, под мостом, где вода черная и воняет так, что демоны слепнут, живет Старуха в Капюшоне. У неё нет имени, нет дома, только старая лодка, вросшая в ил. Говорят, она — последняя из тех, кто помнит Лондон еще до того, как его римляне в камень заковали. Она берет такое и платит честным золотом и воспоминаниями. Чёрт его знает, откуда кругляши берет, но расчет всегда честь по чести. А еще… спроси-ка ты у Марго-Королевы, уж больно довольная ходит.

Карп замолчал, и в этой тишине было слышно, как в углах подвала шуршат жирные крысы, деля обрывки чьего-то несвежего обеда. Старик потянулся к мешочку с золотом, но его рука замерла, когда из тени, словно соткавшись из табачного дыма и перегара, выплыла девица. Она была слишком яркой для этого склепа, точно павлин, затесавшийся в стаю сточных ворон. Золотистые волосы, выбивающиеся из-под грязного чепца, сияли в свете огарков, а глаза — огромные, цвета подпорченного изумруда — смотрели на мир с той смесью невинности и порока, от которой у Джека всегда начинало зудеть под лопатками. Она бесшумно приблизилась и, не спрашивая дозволения, опустилась на колено Джека, обдав его ароматом дешевой пудры и горького миндаля.
— Ох, Анжелика, егоза... — прохрипел Карп, криво усмехаясь. — Опять ты на самое острое лезешь. Смотри, этот вор — не из тех, кто за поцелуй соверены разбрасывает. Он Ловец Снов, он за сны спрашивает строго.
Девица лишь капризно надула губы, и её пальчики, тонкие и цепкие, как у молодой куницы, пробежались по кожаному жилету Джека, задержавшись у воротника.
— Ловец Снов, значит? — промурлыкала она, и голос её был как патока, в которую подмешали толченое стекло. — А по мне, так он просто парень, который слишком долго не видел неба, кроме того, что в решетку пролазит. Ты не бойся меня, Джекки.
Восемьдесят восемь тысяч пятьсот шестьдесят одна. Джек чувствовал, как под штанами из добротной кожи, еще пахнущей мастерской посольского скорняка, предательски просыпается плоть. Проклятое тело было глухо к доводам рассудка. Оно, изголодавшееся в каменных мешках Ньюгейта по теплу и мягкости, алчно откликалось на близость этой девицы, на её горьковатый миндальный дух и тяжесть бедра. Кровь прилила к паху, разгоняя застоявшуюся тюремную хмарь, и на мгновение Джеку захотелось запустить пятерню в эти золотистые кудри, притянуть Анжелику к себе и забыть о червях, зеркалах и короне. Но разум, этот холодный и безжалостный страж, уже рисовал перед глазами иную картину ­­— гноящиеся язвы, нестерпимый жар и ртутные притирки, от которых выпадают зубы и мутится рассудок. Уайтчепельские прелестницы были щедры на подобные подарки, а французская болезнь не делала различий между лордом и щипачом.
Джек медленно, почти нежно, обхватил пальцы девицы, замершие у его воротника. Его хватка была мягкой, как шелк, но неоспоримой, как приговор. Он осторожно пересадил её с колена на край щербатого стола.
— Ты права, милая, — голос Джека был тихим, в нем сквозила злая, вкрадчивая ласка. — Я действительно слишком долго не видел неба. И так привык к его чистоте, что боюсь запачкаться об этот ваш уют. Ты — конфета, Анжелика, право слово. Но я нынче пощусь.
Он поднялся, поправив жилет, и отвесил шутовской, но безупречный поклон, коснувшись пальцами воображаемых полей шляпы.
— Бывайте, почтенные. Анжелика... не скучай обо мне.
Джек развернулся и, не дожидаясь ответа, нырнул в густую тень за бочками. Подвал выплюнул его в узкий коридор, где вонь была уже привычной — родной и безопасной. Он не пошел к двери, где могли дежурить лишние уши. Его путь лежал наверх. Лестница на чердак скрипела под его шагами не громче, чем сухая ветка под лапой кота. Внутренний хронометр отсчитывал секунды: восемьдесят восемь тысяч шестьсот сорок. Сбросив задвижку, Джек толкнул тяжелую раму чердачного окна. В лицо ударил ночной воздух — колючий, пропитанный дымом угольных жаровен и речной сыростью, но такой желанный.
Он легко выскользнул наружу, перекатившись по скату крыши. Под ногами была верная черепица, осклизлая от тумана, но державшая его крепче любого фундамента. Лондон лежал под ним, раскинувшись черным зверем, мерцая редкими огнями фонарей. Возбуждение в паху медленно остывало, сменяясь привычной сосредоточенностью хищника. Джек выпрямился, вдохнул полной грудью и растворился в лондонском тумане, оставив позади и золото, и девицу, и смрад Уайтчепела.

Ночь обнимала Лондон за плечи липкими пальцами тумана, и Джек, примостившись на коньке крыши церкви Святого Ботольфа, чувствовал, как внутри него происходит нечто куда более скверное, чем шевеление алхимического червя. Это было медленное, тягучее, как патока в мороз, брожение в самых потаенных углах его пропащей души.
Девяносто одна тысяча четыреста двадцать две секунды.
Он смотрел вниз, на кривые, изломанные улочки Уайтчепела, которые еще вчера казались ему единственно верным миром, единственной честной правдой. Там, внизу, всё было просто ­- либо ты режешь подметки, либо тебе режут глотку. Но теперь, после бадьи с горячей водой, после чистого полотна, ласкавшего кожу, и — будь он проклят — после бесед с этим долговязым шотландцем, старый мир начал смердеть. И смердел он не просто нечистотами, а какой-то запредельной, безнадежной низостью.
«Раньше ты бы и глазом не моргнул, Стоун», — ядовито нашептывал внутренний голос, пока Джек вытирал дагу о штанину, хоть сталь и была чистой.
«Раньше ты бы сидел с Карпом, пил это кислое пойло, которое они называют элем, и считал бы себя королем сточных канав. А теперь что? Почувствовал вкус жизни без вшей и решил, что ты из другого теста?».
В памяти всплыла физиономия Райна Бойда — этакая гранитная скала с белым мхом, невозмутимая и колючая. В этом горце, несмотря на его дикарскую юбку и повадки наемного убийцы, было нечто, чего Джек не встречал в переулках Саутварка. Какая-то сухая, дисциплинированная уверенность. Райн не крысятничал, не заискивал и не пытался казаться более значимым, чем был на самом деле. Он просто... был. И рядом с ним Джек, привыкший всю жизнь извиваться вьюном, вдруг почувствовал себя грязным.
— Проклятый северный медведь, — пробормотал Джек, сплевывая на мокрую черепицу. — Пришел, наследил своими сапогами в моей голове, а мне теперь разгребай.
Его бесило, что он начал сравнивать. Сравнивать запах посольской кухни с вонью варева для бедняков. Сравнивать спокойную, почти скучную силу Бойда с суетливой жестокостью Карпа. Прежде Джек и помыслить не мог, что мир может быть чем-то иным, кроме как стеной, в которую нужно биться лбом или за которой нужно прятаться. А теперь эта стена обрела лицо — и лицо это не вызывало привычного желания плюнуть.

— Знаешь что, Ловец, — сказал он себе, глядя на то, как Луна, серая и немощная, пытается пробиться сквозь смог. — Ты превращаешься в изнеженную девку. Еще пара таких завтраков с Райном, и ты начнешь рассуждать о чести, совести и прочей чепухе, за которую в Тайберне вешают без очереди. Честь не набьет брюхо, когда червь начнет жрать кишки.
Он вспомнил Анжелику. Одно воспоминание о её липком взгляде вызывало лишь глухое раздражение. Это была не просто боязнь подцепить дурную болезнь. Это было нечто новое — брезгливость к самому себе, к той части Джека Стоуна, которая была плотью от плоти этих трущоб. Бойд, сам того не ведая, вытащил Джека из выгребной ямы, но не просто отмыл его тело, а показал, что снаружи есть другой воздух. Холодный, опасный, чужой, но... чистый. И этот холод манил Джека куда сильнее, чем привычное тепло воровского притона.
— Совсем сдурел, — Джек резко поднялся, чувствуя, как хрустят суставы. — Иди уже, рыцарь сточных канав. Пора возвращаться в стойло, пока твой шотландский пастух не решил, что ты окончательно пустился в бега.
Он в последний раз взглянул на спящий Уайтчепел, на эту клоаку, которая раньше была ему домом, и почувствовал, как в груди разливается странная, горькая пустота. Мир отверженных, такой понятный и родной, потихоньку ускользал, оставляя его одного на крышах, между небом, которого он боялся, и землей, которую он начал презирать. Впрочем, оставалось еще одно, очень важное, дело.

Джек скользил по коньку крыши, чувствуя подошвами податливую черепицу, которая под легким дождем стала скользкой, точно намыленная спина портовой девки. Ветер с Темзы бесцеремонно лез под куртку, напоминая о недавних побоях в Ньюгейте, но Джек лишь стиснул зубы. Перед глазами стоял его внутренний циферблат: он знал, что стража на углу Флит-стрит сейчас греет руки у жаровни, и у него есть ровно три минуты, прежде чем их взгляды лениво скользнут вверх. Спрыгнув на балкон, Джек приземлился мягко, как сытый кот, и едва слышно поскребся в раму. Окно распахнулось почти мгновенно, обдав его теплом обжитого дома, запахом печеного хлеба и сушеной мяты.
Скай стояла перед ним, кутаясь в тяжелую шаль поверх простого домашнего платья. Свет единственной свечи золотил ее растрепанные волосы, которые облаком пушились вокруг лица, выбиваясь из-под чепца. Она смотрела на него широко открытыми, васильковыми глазами, в которых не было ни капли страха — только нескрываемая, горькая радость.
— Джек... — выдохнула она, и в этом коротком звуке было больше тепла, чем во всех каминах посольства. — Пресвятая Дева, ты живой. Я уж думала, тебя на Тайберне высушили, как старую воблу.

26 июня 1559 г.

Рассвет над Лондоном только загорался и выдался сырым и бесцветным, точно разбавленный эль в придорожной канаве. Клейкий туман, приползший со стороны Темзы, лениво переваливался через высокие стены сада шотландского посольства, путаясь в ветвях старых вязов и оседая тяжелой росой на подстриженном дерне. Воздух пах мокрым камнем, проснувшейся землей и тем особым ароматом застарелой тревоги, что всегда витает над столицей, где виселицы никогда не пустуют слишком долго. Джек стоял на гравиевой дорожке, чувствуя, как холодный туман лижет его лицо, но под доброй одеждой, плотно облегавшей торс, было тепло и даже почти уютно.  В воздухе, словно три маленьких солнца, ритмично взлетали и падали наливные яблоки, украденные Джеком с посольской кухни с той же непринужденностью, с какой клирик ворует десятину. Его пальцы двигались с неуловимой быстротой, едва касаясь шероховатой кожицы плодов. Джек жонглировал, и в этом движении была скрыта та же текучесть, что и в его походке по ночным карнизам. Он видел, как поодаль замер Хэмиш. Огромный шотландец, похожий на неотесанную гранитную глыбу, задрапированную в клетчатую шерсть, застыл, приоткрыв рот, отчего его и без того не обремененное излишней думой лицо стало совсем уж простоватым. Джек подбросил яблоки выше, и его голос, хриплый, прокуренный лондонскими туманами и просоленный тюремной желчью, зазвучал под сводами сада, вплетаясь в шорох листвы:
— Надоело нам на дело свои перышки таскать! Мамы, папы, прячьте девок, мы идем любовь искать! — Джек подмигнул Хэмишу, и в тот же миг одно из яблок, едва коснувшись ладони, словно растворилось в воздухе, нырнув в широкий рукав куртки. — Надоело нам волыны маслом мазать день-деньской, отпусти, маманя, сына, сын сегодня холостой!

Второе и третье яблоко последовали за первым с такой сверхъестественной скоростью, что Хэмиш невольно протер глаза. Джек стоял перед ними с пустыми руками, широко и нагло ухмыляясь.
— Клянусь бородой святого Андрея... — пробасил Хэмиш, делая шаг вперед и подозрительно оглядывая Джека, словно тот мог спрятать в рукавах не только плоды, но и целого поросенка. — Куда ты их дел, шельма? Только что они летали здесь, как перепуганные воробьи, а теперь — пшик! Ты что, с фейри в долю вошел, недомерок?
Джек хохотнул, и в этом смехе было больше яда, чем в зубе гадюки.
— Какие фейри, Хэмиш? — Джек картинно развел руками, демонстрируя пустые ладони. — Это называется «ловкость рук и никакого мошенства», хотя мошенство здесь — главная приправа. В Лондоне, дружище, если ты не умеешь заставить вещь исчезнуть быстрее, чем стражник вспомнит имя своей матушки, ты долго не протянешь.
Он чувствовал, как азарт — этот старый, въедливый спутник, похлеще любого Иуды — вскипает в жилах, требуя выхода. Джек плавно, точно перекатывающаяся ртуть, скользнул к Хэмишу. Шотландец даже не успел моргнуть своими воловьими глазами, как тонкие, сухие пальцы Джека уже мелькнули у самого его лица.
— Погоди-ка, пастушок, — вкрадчиво прошептал Джек, и в его голосе послышался сухой шелест змеиной чешуи. — У тебя тут... шотландское наследство из ноздри лезет. Негоже такому суровому воину ходить с таким непотребством.

Хэмиш дернулся, инстинктивно вскидывая лапищу, но Джек уже отпрянул. Между его указательным и средним пальцами, ярко и нагло сверкая в луче света, застыл золотой соверен. Одновременно с этим движением левая рука, словно жившая собственной жизнью, совершила короткий, хлесткий посыл. Последнее яблоко, до этого покоившееся в рукаве, со свистом рассекло воздух и врезалось точно в ладонь опешившего шотландца.
— Лови, рыжий! — хохотнул Джек, делая стремительный шаг назад, разрывая дистанцию. — Тебе полезно, а то физиономия бледная, как у девственницы после первого причастия.
Не давая ему опомниться, Джек совершил невозможное. Еще когда он стоял рядом с Хэмишем, его пальцы — эти проклятые «певчие птицы», не знавшие ни страха, ни преград — успели наведаться к его поясу. В воздухе, описывая сверкающую дугу, взлетел тяжелый нож, а следом за ним — тощий кожаный кошель, звякнувший своим благородным нутром.

Джек принялся жонглировать. Сталь ножа хищно поблескивала, перерезая лучи солнца, а кошель описывал мерные, тяжелые круги. Джек двигался в рваном, лихорадочном ритме своего внутреннего хронометра. Девяносто пять тысяч восемьсот двенадцать... Тринадцать...
— Какая досада! — Джек перекидывал нож из руки в руку, едва касаясь рукояти, так что лезвие проходило в волоске от его ладони. — Ты так дорожишь своим железом, что не замечаешь, как оно гуляет само по себе. И так печешься о своем золоте, что оно само прыгает ко мне в руки, лишь бы не слушать кислые речи.
Хэмиш, наконец осознав потерю, взревел, точно раненый тур, и его лицо приобрело цвет переспелой свеклы.
— Ах ты, выкидыш виселицы! — рявкнул горец, хлопая себя по пустому бедру. — А ну верни нож, пока я не сделал из твоих кишок волынку!
Джек лишь зашелся в коротком, лающем хохоте, ни на миг не сбивая ритма жонглирования. Нож Хэмиша крутанулся в воздухе безумной серебряной вертушкой, а кошель тяжело бухнул в ладонь, словно подтверждая весомость его слов.

— «Выкидыш виселицы»? Ох, Хэмиш, дружище, ты прямо в сердце метишь! — Джек весело прищурился, и в его взгляде не было ни капли обиды, лишь привычная злая искра. — Красиво завернул, по-нашенски, по-лондонски! Только вот незадача, матушка-петля меня, видать, недолюбливает — всё время пытается выплюнуть обратно. Говорит: «Джекки, сынок, ты слишком жилист и горек, от тебя у честных палачей изжога начинается, иди-ка ты лучше еще потопчи крыши, пока Англия окончательно не протухла».
Он подбросил кошель особенно лихо, заставив монеты внутри взвыть на разные голоса.
— Так что ты прав, пастушок! Я — законнорожденное дитя пенькового галстука, единственный наследник Тайберна, который сумел сбежать с собственного крещения! И пока я здесь, пока я дышу этим кислым туманом, я буду напоминать вам, благородным господам, что мир — это не только ваши молитвы и флаги, но и ловкие пальцы в ваших карманах.
Джек внезапно прекратил жонглировать. Кошель исчез в недрах его кафтана с быстротой молнии, а нож Хэмиша он перехватил за лезвие и, картинно щелкнув каблуками, протянул рукоятью к груди шотландца.
— Держи свою зубочистку, Хэмиш. И не серчай. Если бы я на каждое такое ласковое слово обижался, мне бы пришлось перерезать пол-Лондона, а я, как ты заметил, человек крайне миролюбивый и даже, можно сказать, кроткий.

Внутренние часы Джека щелкнули: девяносто семь тысяч ровно.

Лондонское небо теперь походило на несвежую холстину, которую долго волочили по конюшне, а потом безуспешно пытались выстирать в мутной воде Флит-дич. Серое, набухшее сыростью и угольной гарью, оно низко нависало над шпилями, словно собиралось окончательно придавить этот муравейник к земле. Джек сидел на самом коньке высокой крутой крыши, под которой жили московитские послы, и чувствовал, что мир, вопреки всем стараниям королей и алхимиков, всё-таки имеет свои светлые пятна.
Одним из таких пятен была тишина. Здесь, наверху, вопли уличных торговцев, грохот ломовых телег и бесконечный гомон толпы превращались в невнятный гул, похожий на жужжание мух в запечатанном горшке. Джек подтянул колено к подбородку, любуясь тем, как тусклый свет играет на крышах.
— Ах, море — зелье приворотное, — вполголоса, едва шевеля губами, замурлыкал он, глядя, как внизу, в глубоком колодце двора, крошечные фигурки стражников в меховых шапках переминаются с ноги на ногу. — Кипит, изменою дыша... Гуляй, гуляй, моя залётная, гуляй, жиганская душа!

Голос его, обычно сухой и колючий, сейчас лился легко, без привычной хрипоты Ньюгейта. Внутренний хронометр, эта проклятая пружина в мозгу, работала плавно, без сбоев и лязга. Секунды капали в бездну времени, как дорогое вино в кубок — мерно, весомо, принося странное, почти забытое чувство покоя. Джек прислушался к своему предплечью. Иуда молчал. Тварь затаилась, убаюканная ритмом его сердца и сытостью желудка, и не напоминала о себе ни ледяным уколом, ни тошнотворной пульсацией. Джек откинулся назад, опираясь на локти, и подставил лицо влажному ветру. Ветер пах солью с Темзы и немного — жасмином из посольского сада, но по большей части — всё тем же родным лондонским дегтем. Он чувствовал себя почти кавалером из книжки Кастильоне, если, конечно, допустить, что истинные кавалеры проводят досуг, балансируя задом на черепице в компании алхимического глиста.
— Ишь, как вытянулись, медведушки, — прошептал Джек, глядя на московитов. — Стоят, копьями небо подпирают. Думают, небось, что если их царь Иван Грозный, то и смерть к ним побоится подступиться без челобитной. Глупые вы, пацаны. Смерть — она как щипач в толпе: заходит со спины, когда ты громче всех орешь псалмы или грозишь кулаком соседу.

Он зажмурился, наслаждаясь тем, как по телу разливается ленивое тепло. Боли не было, есть не хотелось, спать тоже. Мир вокруг был огромен, опасен и полон дерьма, но прямо сейчас, на этой высоте, Джек Стоун был его единственным и полноправным хозяином. Ему не нужно было вскрывать замки, чтобы попасть сюда. Ему не нужно было кланяться сэру Николасу или терпеть отеческие поучения Райна.
— Хорошо-то как, — выдохнул он, чувствуя, как губы сами собой растягиваются в довольной, почти искренней ухмылке. — Живем, Иуда. Покуда не повесили — живем. А там, глядишь, и верёвка окажется гнилой, и палач — пьяным в стельку. Удача — она ведь как баба: любит тех, кто её не просит, а берет силой.
Он вновь замурлыкал песенку, и этот нехитрый мотив казался ему сейчас куда более важным, чем все пророчества и разбитые зеркала Джона Ди. В голове было пусто и ясно, как в соборе после службы, и даже мысль о грядущем визите в злачные места не портила этого хрупкого, как первый лед, мгновения.
Джек потянулся, чувствуя, как суставы отзываются сухим, довольным хрустом. Он лениво перевел взгляд на слуховое окно мезонина, за которым, как он знал, скрывались покои Катерины Волковой. Мысль о «миссис Волковой» всплыла в голове сама собой, вязкая и тягучая, как та патока, что он давеча пробовал на кухне.
— Катерина... — прошептал он, пробуя имя на вкус, словно сомнительную монету. —Или как там тебя величают в твоих лесах, где медведи вместо лакеев?

Он вспомнил её там, в вонючем коридоре Ньюгейта. Среди липкого смрада, среди теней, пахнущих гнилыми зубами и безнадегой, она казалась не просто лишней — она выглядела как бред, порожденный горячкой и ударами стражников. В шелках, которые стоили больше, чем весь этот каменный мешок вместе с его обитателями, с этим взглядом, в котором лед из арктических морей перемешивался с расчетливостью старой ростовщицы.
— Ужасть какая странная баба, — Джек покачал головой, ухмыляясь своим мыслям. — Идет по тюрьме, морщит носик, будто ей в собор подали тухлую рыбу, и при этом — глядите-ка! — благодетельница. Милостыню раздает, тряпицей влажной в рожу тычет. Ангел во плоти, не иначе.
Он хмыкнул, и в этом звуке было больше цинизма, чем в судебном протоколе. Джек не верил в ангелов, особенно в тех, что носят соболя и жемчуга. В его мире за каждым благородным порывом всегда пряталась либо заточенная сталь, либо вексель на предъявителя. Катерина не была исключением. Он кожей чувствовал это её своекорыстие — оно сквозило в каждом движении, в том, как она склоняла голову, слушая вранье коменданта, в том, как её пальцы касались подола, избегая грязи. В том, как она предлагала помощь с исцелением и слушала занудство Райна.

— Ищет выгоду, стерва, — резюмировал Джек, жмурясь на тусклое солнце. — Вписана в квадрат Ди, значит, ищет свой кусок зеркала. И плевать ей на Джека Стоуна, на Райна Бойда и на всю Англию вместе взятую. Продаст по сходной цене, если за это предложат лишний мешок соболей.
Он замолчал, восстанавливая ритм счета. Семьдесят восемь тысяч двести двенадцать. Перед глазами снова возник её образ. Cтатная, с кожей белой, как взбитые сливки, и этими глазами... черт бы их побрал, изумрудами подпорченными.
— Но ведь хороша, зараза, — Джек невольно провел ладонью по лицу, вспоминая близость её служанки и саму Катерину. — Мордаха миленькая, спору нет. Глазки такие, что хочется либо влюбиться, либо кошелек спрятать поглубже, а лучше — и то, и другое сразу. Смотришь на неё — и забываешь, что внутри у такой крали наверняка вместо сердца кусок того самого обсидиана, холодный и острый.
Он рассмеялся, коротко и зло.
— А впрочем, Джекки, кто ты такой, чтобы судить об ангельских крыльях? — спросил он у пустоты. — Сам-то небось не из собора Святого Павла на крышу попал. В тебе святости столько же, сколько в портовом борделе молитвенников. Ты вор, убийца и лжец, и если Катерина — ведьма со своим интересом, то вы с ней, считай, из одного помета. Только она пахнет мускусом, а от тебя до сих пор несет Ньюгейтом, сколько ни мойся.
Джек уселся поудобнее, чувствуя, как спокойствие возвращается к нему. Мысль о том, что его окружают такие же грешники, как и он сам, только в более дорогой упаковке, странным образом грела душу. Это было понятно. Это было правильно. Мир был большой и грязной игрой, и если правила Катерины Волковой включали в себя кружева и фальшивую заботу, то Джек был готов сыграть в эту партию.

Взгляд выхватил из щели между сланцевыми плитками одинокую золотистую травинку. Соломина. Тонкая, ломкая, невесть каким ветром занесенная на эту высоту из конюшенного двора или с возов Смитфилда. Джек подхватил её и, коротко ухмыльнувшись, сунул в зубы. Горьковатый вкус сухого луга на мгновение перебил запах лондонской гари, и этот пустяк стал последним грузом на чаше весов его настроения. Пора было заканчивать с созерцанием серого неба.
Он поднялся на ноги — бесшумно, точно дым, выходящий из печной трубы. Ноги мгновенно вспомнили каждый изгиб черепицы, каждую щербину в камне.
Семьдесят восемь тысяч пятьсот...
Ритм в голове сменился с ленивого маятника на четкую чечетку бега. Джек сорвался с места. Он не просто бежал по коньку крыши, он скользил, едва касаясь поверхности, превратившись в тень. До окна русской купчихи было добрых три десятка футов. Джек пролетел их, не сбив дыхания. У самого края фронтона он резко затормозил, гася инерцию, и, не раздумывая, перевалился через карниз. Рука намертво вцепилась в деревянную резьбу. Тело послушно описало дугу, и через секунду Джек уже сидел на коньке мезонина прямо над массивным окном Катерины Волковой.

Лавка «Сияние Ориона» притаилась на самой границе Сити, там, где золото буржуа пахло уже не честным потом, а изысканным парфюмом и большой кровью. Внутри было прохладно, пахло сандалом и той особенной, металлической сухостью, которую источает только чистая сталь и очень дорогие камни. За прилавком, вполоборота к вошедшим, замерла женщина. На её плечи был наброшен тончайший шелк цвета переспелой вишни, а копна медовых кудрей казалась короной, венчающей её бледное, дьявольски красивое лицо.
— Кат, прикрой хлеборезку и стой у двери, изображай гаргулью, — вполголоса бросил Джек.
Марго повернулась медленно, с той самой вкрадчивой грацией кобры, в глазах которой плясали искорки безумия и неземного кокетства. Тонкая рука, унизанная кольцами, коснулась губ, и на лицо её выползла улыбка, от которой у любого приличного дворянина подкосились бы ноги, а у Джека лишь сладко заныло под лопатками.
— Ой, вы посмотрите, кто к нам притарахтел на своих двоих! — голос её был низким, с хрипотцой, в которой мешались шелка Уайтхолла и хрип висельников. — Никак сам Ловец решил осквернить мою хату своим палево-нарядным прикидом? Джекки, радость моя, ты в этой коже такой дерзкий, что у меня аж сердце зашлось, как у фраера перед шмоном.
Она грациозно перегнулась через прилавок, так что аромат её духов — дурманящий, с нотками яда — ударил Джеку в нос. Глаза её впились в него с нескрываемым вызовом.
Краем глаза Джек поймал движение. Кат с презрением истинно уличного мальца оглядела гобелены на стенах и с оттяжкой, звучно высморкалась на пол.
— Слышь, Марго, ты мне тут зенки не маслюй, — Джек оскалился, давя смех. Голос его стал лающим, наглым. — Я к тебе не за фасоном зашел и не за тем, чтобы твои кудри пересчитывать. Есть делюга на миллион, а ты всё кобенишься, как целка на сеновале. Кончай этот цирк с конями, давай тереть за интерес.
Марго капризно надула губы, и в этом жесте было столько же грации, сколько и скрытой угрозы. Она протянула руку и кончиками пальцев мазнула Джека по щеке, прямо по свежей царапине, оставленной Райном.
— Какая муха тебя укусила, колючий ты мой? — промурлыкала она, не сводя с него обволакивающего взгляда. — Такой нарядный пацан, а базаришь, как последний баклан в Ньюгейте. Видишь, какие камушки у меня тут блестят? Это всё для тебя, чтобы ты не просто по крышам скакал, а как король ходил. Хочешь, я тебе шею помассирую? А то ты весь как неродной.
— Завязывай хамить, Марго! — Джек перехватил её кисть, ощущая холод камней и жар кожи. — Я в завязке по части нежностей. Мне нужны концы по обсидиану, и чтоб без гнилого базара.
Марго резко выдернула руку, и её взгляд на мгновение стал холодным, как лезвие гильотины, но тут же снова подернулся манящей дымкой. Она рассмеялась — звонко, с надрывом, закинув голову так, что стала видна пульсирующая жилка на шее.
— Обсидиан... — она выдохнула это слово прямо в губы Джеку, обдав его горьковатым миндалем. — Ой, Джекки!  Но ты такой фартовый, что я прямо не могу тебе отказать. Подойди ближе, не бойся, я не кусаюсь... ну, если только ты сам не попросишь.
— Не томи, Марго, — прорычал Джек, придвигаясь вплотную. — Коли знаешь, кто за обсидиановые осколки мазу держит — выкладывай. У меня время тикает, как в жопе фитиль.
Марго на мгновение замерла, и в её глазах, зеленых и мутных, как прибрежные воды Темзы, полыхнуло истинное, неразбавленное безумие. Она резко подалась вперед, обвив шею Джека руками, унизанными холодным серебром. Её губы, влажные и пахнущие горьким миндалем, впились в его рот с яростью голодной рыси. Это не был поцелуй любви — это был вызов, клеймо, попытка выпить саму суть. Джек не шелохнулся, застыв как гранитное изваяние. Он чувствовал, как Иуда под кожей предплечья зашелся в ледяном восторге, словно приветствуя родственную тьму. Когда Марго отстранилась, на её губах играла торжествующая, дьявольская усмешка. Она медленно облизала нижнюю губу, не сводя с него своего обволакивающего взгляда.
— Фу, какой ты невкусный стал, Джекки, — проворковала она, и её голос стал похож на шелест шелка по гробовой доске. — Мятой воняешь. Видать, твоя совесть совсем протухла в этих посольских альковах.
Она грациозно отступила к массивному сейфу, скрытому за тяжелой портьерой, и с тихим щелчком извлекла на свет крохотную шкатулку из черного дерева. Марго открыла её, и в тусклом свете лавки блеснуло нечто... неправильное.
— Смотри, фартовый ты мой, — шепнула она, и в её глазах снова заплясали бесенята. — Это не просто камень. Это обсидиан, тонкий, как лезвие бритвы, и колючий, как игла в пальце праведника.
Джек прищурился, чувствуя, как внутри всё сжимается от нехорошего предчувствия. Черный осколок казался дырой в пространстве, высасывающей свет.
— Почем товар, Марго? — хрипло спросил он, не отрывая взгляда от камня.
Марго залилась звонким, издевательским смехом. Она прижала шкатулку к груди, как самое дорогое сокровище.
— Ой, я вас умоляю! — она всплеснула руками, едва не выронив шкатулку. — Джекки, радость моя, ты таки решил, что твои золотые, слямзенные у какого-нибудь жирного борова, могут купить то, за что короли свои души закладывают? Тут твоих медяков не хватит даже на то, чтобы подышать рядом с этой прелестью. У тебя кишка тонка такой гешефт провернуть.
Она подошла к нему вплотную, обдав жаром своего тела, и её глаза хищно сузились.
— Украсть? — она хмыкнула, и в этом звуке было столько же презрения, сколько и кокетства. — Даже не пытайся, Ловец. Мои замки ковали те, кто чертей за хвосты дергает. Ты скорее свои чуткие пальчики обломаешь, чем эту крышку откинешь без моего слова. А самое забавное, Джекки... — она провела пальцем по его паху, и её улыбка стала совсем уж плотоядной. — Ты за этот камешек даже штаны свои нарядные не снимешь. Уж я-то тебя знаю. Ты слишком гордый вор, чтобы за обсидиановый шепот подстилкой работать. Так что иди, гуляй, пацан. Твое золото тут — как мусор под ногами, а твоя удача нынче пахнет дешевым элем и скорой петлей.
Джек оскалился, перехватывая её руку. Признаваться самому себе, что его затошнило от прикосновений, сейчас не стоило. После, когда отмоется.
— Слышь, Марго, — процедил он, и в его голосе зазвучал скрежет стали по камню. — Ты мне тут за гордость не втирай. Я вор, и моё ремесло — брать то, что плохо лежит. А то, что лежит хорошо — я всё равно возьму, просто времени уйдет на пару секунд больше. Кончай этот цирк. Если этот кусок чертовщины у тебя — значит, есть и тот, кто за него уже заплатил. Чьё это добро? Кому ты его впарить решила, лахудра благородная?
Марго на мгновение замерла, и её лицо, еще секунду назад лучившееся блудливым задором, вдруг окаменело, превратившись в бледную маску, исполненную суеверного почтения. Она прижала палец к своим влажным губам, призывая Джека к молчанию, и глаза её испуганно метнулись к окну, за которым Лондон продолжал свою суетливую, вонючую жизнь.
— Тсс, Джекки... — выдохнула она, и в её хриплом шепоте Джеку почудился шелест крыльев ангела смерти. — Не ори так, а то небеса разверзнутся и в твой пустой котелок прилетит молния чистого негодования. Есть тут один... господин. Из тех, что молятся так истово, будто хотят вытрясти из Бога персональную индульгенцию на резню.
Она придвинулась к самому уху Джека, обжигая его горьковатым дыханием, и её голос упал до едва различимого вибрирующего рокота.
— Слыхал за Гидеона Харта-Пьюрифайда? — Марго криво усмехнулась, и в этой усмешке прорезалась злая, почти инквизиторская радость. — Чистый фанатик, клянусь своей невинностью, коей у меня не больше, чем правды в словах тюремщика. Он протестант такой ярости, что гугеноты в Ла-Рошели по сравнению с ним — просто детишки в песочнице. Красив, подлец, как херувим с заточкой, говорит изысканно, цитирует псалмы на латыни так, что у девок юбки сами развязываются, а под шелковым камзолом у него — сталь и ледяное сердце.
Она отстранилась, и её взгляд стал мечтательным, подернутым дымкой странного, порочного восторга. А потом Марго рассмеялась — сухо, надтреснуто, как ломается сухая дранка под сапогом костолома. Она игриво поправила воротник Джека, и её пальцы коснулись его кадыка.
— Ищи его там, где запах ладана мешается с запахом свежей крови, Ловец. В Саутуорке, в заброшенном аббатстве, он нынче грехи замаливает и к походу готовится. Но, Джекки... — она снова впилась в него своим обволакивающим, безумным взглядом. — Он не любит, когда его молитву прерывают такие грешники, как ты. Смотри, чтобы твоё внутреннее время не остановилось на сорок первой секунде вашего знакомства. Это будет очень... поэтичный конец для такого баклана, как ты.
Джек резко перехватил её руку и с силой оттолкнул. Иуда под кожей предплечья запульсировал — лихорадочно, предупреждающе.
— Поэзия — это для фраеров, Марго, — процедил он, направляясь к выходу. — А для меня — это просто работа. Кат, кончай столбом стоять, пошли.
За спиной послышался звук бьющейся посуды и шмыганье носом. Катерина Волкова выразила своё мнение о лондонской торговле обсидианом.

Лондонское небо к обеду окончательно загноилось, превратившись в полотно цвета залежалой печенки, по которому жирными мазками расползалась угольная копоть. Джек сидел на ступенях чьего-то помпезного особняка в Холборне — из тех зданий, что смотрят на прохожих свысока своими узкими окнами, точно затянутые в корсеты старые девы на воскресной мессе. Камень под седалищем был холодным и равнодушным, он сосал тепло из костей, напоминая, что мир вообще не склонен проявлять сочувствие к ворам. Джек поморщился, чувствуя, как в предплечье привычно и нудно ворочается Иуда. Алхимическая тварь явно была недовольна отсутствием действий, она пульсировала в ритме его сердца, напоминая о том, что время — это не просто цифры в его голове, а обратный отсчет до момента, когда его кишки станут чьим-то обедом. Кат растревожила червя своей ворожбой, когда изгоняла дурман духов Марго.
— Девяносто восемь тысяч четыреста двенадцать секунд, — пробурчал Джек, сплевывая вязкую слюну на безупречно подметенную мостовую. — Столько времени я валандаюсь с этим зеркальным дерьмом, а воз и ныне там.
Мысли его вновь вернулись к Марго. Женщина, чей взгляд режет острее даги, а копна золотистых локонов кажется короной, которую она носит с вызывающим изяществом хищницы.
«Не для тебя ягодка росла, Джекки. Ядовитая больно».

Как не старался Джек, вспомнить лицо этого Гидеона не мог. Наверняка, это был протестант-фанатик с физиономией, высеченной из мороженой репы, и взглядом, в котором горели все костры инквизиции разом. Такие люди не просто верят в Бога — они пытаются диктовать Ему условия, забивая свои кишки псалмами и ненавистью ко всему, что смеет дышать без их дозволения. Если этот святоша доберется до зеркала Ди, Лондон превратится в одну большую пыточную, где грешников будут вычислять по запаху чистого белья.
— Гидеон Харт-Пьюрифайд... — Джек криво ухмыльнулся, потирая ноющее плечо. — Даже имя его звучит так, будто он пытается выкашлять кусок засохшей просвиры. Очищенное сердце, матерь божья... В таком сердце только желчь и старая ржавчина.
Проблема была не в Гидеоне. Проблема была в замках Марго. Эта сирена в кружевах всегда баловалась всякой магической дрянью. В прошлый раз по её сундукам ползали тени, живые и маслянистые, а скважина шептала на языках, от которых у честных людей волосы в паху дыбом встают. Обычная отмычка там сдохнет быстрее, чем Джек успеет сказать «аминь», а пальцы превратятся в гнилые обрубки раньше, чем первый штифт поддастся.

Он полез во внутренний карман куртки и извлек на свет божий узкий сверток из черной замши. Развернув его, Джек уставился на свое самое нелюбимое приобретение, которым почти не пользовался — пару странных игл, которые он выменял у одного спившегося алхимика из Флит-дич за три золотых соверена и обещание не вскрывать ему глотку в ближайший месяц. Это были «Глушители». Механизм их действия был прост и жуток одновременно, как и вся. Основа иглы была выкована из «мёртвого серебра» — металла, который трижды окунали в кровь утопленника и закаливали в парах серной кислоты. Вдоль всего стержня тянулся едва заметный желобок, заполненный пастой из тертого антимонита и порошка холодного железа.
— Понимаешь, Джекки, — вспоминал он хриплый шепот алхимика, — магия — это ведь тоже ритм. Дыхание бездны. А эти малютки... они немые. Они создают вокруг себя зону абсолютной тишины. Когда ты вводишь такую иглу в магический замок, паста начинает поглощать резонанс заклятия. Она всасывает в себя чужую волю, как губка — пролитый эль. Замок слепнет. Он перестает понимать, что его вскрывают. Для него мир на мгновение замирает, и в этот миг сталь делает свое дело.
Джек осторожно коснулся кончика иглы. Кожу мгновенно обожгло холодом — не тем, что идет от льда, а тем, что веет из могильной ямы. «Глушители» не просто взламывали механизм, они душили саму суть чар. Но была и цена. Если не успеть за сорок секунд — паста насытится, и накопленная энергия выплеснется обратно. И тогда вора найдут по ошметкам плоти, приваренным к крышке ларя.
— Сорок секунд... — Джек вздохнул, глядя на то, как последние лучи солнца тонут в Темзе. — Всего сорок ударов сердца, чтобы обмануть магию и не оставить свои кишки на память Марго. Какое изысканное самоубийство, Кат.
Он представил, как будет вводить иглу в скважину. Как тени на ларе начнут корчиться, теряя силу, как магический гул сменится гробовой тишиной. Ему нужно будет чувствовать каждый миг, каждое сопротивление штифта, не отвлекаясь на шепот в ушах и жжение в предплечье.
- Почему самоубийство? - Кат хмурилась, пиная камешки носком сапожка, отправляя их в канаву один за другим. - Если никто не зайдёт, если эту змеюку подколодную отвлечь... Не успеть?

Внутри него снова заворочался «Иуда». Тварь была недовольна. Она чувствовала его намерения, его жадное желание вскрыть замки Марго и забрать то, что принадлежало им по праву сильного.
— Иуда, — коротко бросил Джек, морщась от резкой боли, похожей на укол раскаленной иглой. — Стоит мне только подумать о том, чтобы обнести Марго, как он вгрызается в руку. Будто назло.
Кат остановилась, шмыгнула носом и вытерла его рукавом, прежде чем мрачно покоситься на Джека. В её глазах, зеленых и глубоких, как стоячая вода лесного пруда, читалось нечто среднее между жалостью и профессиональным интересом мясника.
— Нужен лекарь, — отрезала она. — И то. По честноку хочешь? Если я его выдеру, то скорее всего сегодня ты уже ничего воровать не будешь. Глубоко сидит. Значит, усыплять. Убеждать. Но ты от боли двинешься, пока я колыбельные пою, и фьють — нету больше Ловца. Значит, кто-то должен держать, а у меня под рукой... Разве что Аниска. Что умеет, то умеет.
Джек одобрительно кивнул, хотя от мысли об Аниске по спине почему-то пробежал холодок, не имеющий отношения к прохладе. Corruptio optimi pessima. Искажение лучшего — худшее из зол. Он был лучшим верхолазом, а теперь стал рабом червя.
— Нет ничего честнее чеснока, — отозвался он, стараясь придать голосу злую дерзость, которая всегда служила ему щитом. — И я по чесноку, ребята, заявляю, что я гуляю, если не стреляю. А коль стреляю, то наверняка. Речь у вас, мадам... Я порой сам не разберу, кто из нас двоих вор. Моя... подруга, Скай, она лекарь. И идти к ней ближе, чем в твой медвежий угол. Вот только Райна бы уведомить. Скажем, вон тем вороном, который мечтал оттяпать мне кусок печени?
Катерина отсутствующе кивнула, глядя куда-то сквозь Джека, в сторону нависающих над улицей вторых этажей домов.
— Уже летит. Знаешь, мне совсем не нравится этот камень. И эта змеюка Марго. И тот заказчик тоже не нравится. В поход он собрался. На кого, хотелось бы знать? — Она помедлила, пнула очередной камешек особенно злобно, так что тот со свистом улетел в кучу навоза. — Поэзия, верняк, для фраеров, но будешь смеяться — мне ночью стишок подкинули. Поклонник, видать. И главное, как раз всё про грешников, алтари, писанье и всё прочее, что прилагается.
— Хэмиш рычал, что Райну тоже какой-то сонет ветром надуло, — рассеянно заметил Джек, с силой прихлопывая ладонью расшалившегося Иуду, который начал выписывать под кожей восьмерки. — Знаешь, Кат... Ты, конечно, ведьма. Но твоего мужа я отчетливо понимаю. Ох, как же тебе к лицу эта злоба. Марго — не змеюка, она дешёвая... миледь. И ты не могла бы утаить от Скай, что эта шмара меня целовала? Пожалуйста?
— Змеюка. Подколодная и ядовитая, — уверенно ответила Кат, кивая на его пальцы, которые Джек судорожно сжимал, пытаясь удержать ускользающее время.
Джек мельком глянул на свои руки. Под ногтями, там, где должна была быть живая розовая плоть, поползла отчетливая, мертвенная синева. Яд. Старая добрая вытяжка из абрикосовых косточек — классика отравителей, пахнущая горьким миндалем и скорой встречей с создателем. Впрочем, Марго была предсказуема, как похмелье после дешевого эля. За годы ремесла Джек приучил свой желудок и кровь к таким десертам, принимая малые дозы отравы по утрам вместо молитвы. Но этот поцелуй... этот поцелуй определенно горчил больше, чем обычно.
Он посмотрел на Катерину, которая все еще свирепо сверлила взглядом его пальцы, и криво усмехнулся.
— Ну, по крайней мере, теперь мои руки подходят к твоему настроению, Кат, — Джек пошевелил синеющими пальцами, словно пробуя воздух на ощупь. — Не зуди. Эта змеюка просто хотела оставить о себе память поглубже, чем обычная помада. Глупая баба — она забыла, что я закусываю такими ядами по четвергам, чтобы просто не спать.

Дорога до Уайтчапела была сомнительным удовольствием даже для того, кто привык мерить жизнь шагами по скользким балкам. Удушливое марево Лондона здесь, ближе к восточным окраинам, становилось почти осязаемым — смесью из запахов кожевенных мастерских, коптилен и той специфической вони, которую испускает человеческая теснота. Джек шел, чувствуя, как внутри него разыгрывается настоящая битва. Иуда, отведав порцию миндального яда Марго, взбесился. Червь судорожно сокращался, выписывая под кожей предплечья безумные зигзаги.
— Черт бы побрал эту суку с её абрикосовыми нежностями, — прохрипел Джек, прижимая локоть к ребрам. — Кат, если я начну выплевывать куски собственного рассудка, просто дай мне затрещину. Ритм сбивается... триста двенадцать, триста тринадцать... Черт, потерял секунду.

Они свернули в один из немногих проулков, где грязь под ногами была чуть суше, а дома не пытались сомкнуться над головой, словно челюсти капкана. Здесь, среди хаоса трущоб, дом Скай стоял маленьким бастионом здравого смысла. Добротный двухэтажный особняк из серого камня, чей фундамент помнил, верно, еще времена, когда латынь на этих улицах звучала из уст легионеров.
На первом этаже располагалась аптека. Над дверью покачивалась тяжелая вывеска с изображением ступки и пестика — чистая, без единого пятнышка ржавчины, что в этих краях было само по себе чудом. Окна, застекленные дорогими бычьими пузырями, а не просто затянутые промасленной ветошью, светились мягким, уютным светом. За ними угадывались стройные ряды темных аптекарских шкафов, на полках которых теснились пузатые реторты и фаянсовые банки с надписями, понятными лишь посвященным. Здесь пахло не Лондоном. Здесь пахло сушеной мятой, шалфеем, тертой серой и чем-то неуловимо домашним, от чего у Джека каждый раз щемило где-то под ребрами.
— Пришли, — Джек остановился у порога, на мгновение зажмурившись. — Кат… Скай, она знает, что я вор, но в глубине души надеется, что честный малый, который просто иногда... неудачно падает с лестниц.
Он толкнул дверь, и над головой звякнул колокольчик — звук был чистым и тонким, как девичьий смех, совершенно неуместный в этом городе грешников.

Колокольчик еще не затих, а из глубины аптеки, из-за тяжелой бархатной занавеси, отделявшей торговый зал от жилых комнат, уже выпорхнула она. Для Джека Скай всегда была единственным чистым пятном на этой засаленной карте Лондона. Она пахла не гарью и не смертью, а сухим вереском, старой бумагой и тем спокойствием, которое он безуспешно пытался высчитать в своих секундах. Её лицо — светлое, обрамленное золотистыми прядями, выбившимися из-под чепца, — просияло так, будто в душную аптеку внезапно ворвался прохладный морской бриз.
— Джек! — её голос был мягким, как бархат, и в нем не было ни тени упрека.
Она подлетела к нему, не обращая внимания на прохожих, Кат, запахи лавки Марго и крепко обняла. Джек на мгновение замер, чувствуя, как его хронометр — этот проклятый дерганый механизм — вдруг замедлил свой бег, подстраиваясь под её ровное, спокойное дыхание. Он осторожно приобнял её в ответ, стараясь не касаться её светлого платья своими синеющими пальцами, и в этом жесте было столько нежности, сколько вряд ли можно было ожидать от человека, чей основной доход составляли предсмертные хрипы аристократов. Столько, сколько Джек не ждал сам от себя.
— Ну-ну, Скай, тише, — он шутливо взъерошил ей волосы на затылке, шмыгнув носом. — Ты так меня стиснешь, что я забуду, как дышать. А я ведь пришел за лекарством, а не за тем, чтобы испустить дух в твоих объятиях. Хотя, признаться, смерть была бы завидная.
Когда она отстранилась и её ладони легли на его щеки, Джек заставил себя не отвести взгляд. Это была пытка — смотреть в её чистые глаза, зная, что в его собственной крови сейчас плавает яд шлюхи-перекупщицы.
«Она видит синеву, — пронеслось в голове, — девятьсот двадцать одна... Она видит смерть, которую я притащил в её дом на подошвах сапог».
— Ты бледный, Джек. Бледный и... какой-то синий, — она кокетливо склонила голову набок, и в этом жесте было столько нежной власти, что Джек на мгновение ощутил себя просто нашкодившим подмастерьем. — Неужели ты решил, что синева под глазами и ногтями тебе к лицу?
Джек почувствовал себя если не странно, то около того. Ситуация была забавной в этой самой странности. Он стоял между двумя женщинами, скрывая за шуточками тот факт, что его левая рука уже почти ничего не чувствует, кроме огненного зуда Иуды. Джек широко улыбнулся, и эта улыбка была самой честной ложью в его жизни.
— Считай, что я просто решил приобщиться к аристократии. У них же кровь голубая? Вот я и пробую на вкус их привилегии. Горьковато, правда, и отдает миндалем, но ради статуса чего не стерпишь.
Скай, нахмурив брови, смерила Джека взглядом, в котором нежность боролась с желанием хорошенько его встряхнуть. На его слова об аристократической синеве она ответила не словом, а делом — звонкий подзатыльник прилетел точно в затылок.
— Остряк, — фыркнула она, и в этом звуке было больше любви, чем в ином сонете. — Кровь у него голубая... Пошли в дом. Госпожа, не обращайте внимания на этого дурня, он постоянно путает браваду с благоразумием.

Она провела их через торговый зал во внутренние покои, где воздух был пропитан не аптечной стерильностью, а ароматом домашнего уюта. На просторной кухне, где натертая до блеска медная посуда отражала блики солнца, уже стояло блюдо с пирожками. Они были пухлыми, румяными, и от них исходил такой густой запах печеных яблок с корицей, что у Джека на мгновение помутилось в голове.
Тысяча сто двенадцать, тысяча сто тринадцать...
Ритм продолжал тикать, но здесь, под этой крышей, он казался не таким зловещим. Скай быстро засуетилась у плиты, и вскоре на столе появились чашки с дымящимся чаем из ромашки и мяты.
— Попробуйте, госпожа, еще теплые, — Скай ласково подтолкнула блюдо Кат, а затем обернулась к Джеку. В её глазах затеплилась робкая надежда, которую он боялся больше всего на свете. — Джек... ты ведь останешься до ужина? Я запеку ту утку, что привезли из деревни.
Джек почувствовал, как сердце предательски екнуло. Ему хотелось остаться. Хотелось забыть про обсидиановое зеркало, про Марго и про ту зябкую тьму, что ждала его на крышах. Но Иуда под кожей сделал резкий рывок, напомнив о себе обжигающей болью.
— Птичка... — Джек взял пирожок синеющими пальцами. — Я бы с радостью съел и утку, и тебя вместе с ней, но у нас сегодня дело менее аппетитное. Мне нужна твоя помощь.
Он посмотрел на Кат, затем медленно, с усилием, закатал рукав рубахи. Под кожей предплечья, окруженный сеткой посиневших вен, пульсировал отчетливый, омерзительный бугор. Алхимический червь, опьяненный ядом Марго, выгибался, словно пытаясь прогрызть себе путь наружу.
— Нужно его вынуть, — отрывисто бросил Джек. — Кат знает, как. Но мне нужно... уснуть. По-настоящему. Чтобы я не перерезал вам обеим глотки, когда эта тварь начнет сопротивляться.
Он перевел взгляд на Скай, и в его глазах читалась мольба.
— Только, заклинаю тебя всеми святыми, птичка, обойдемся без твоего любимого метода с ударом по темени. У меня и так в голове звон, как на колокольне святого Павла. Твои сонные капли, самый крепкий состав. И твои руки.  Чтобы я ушел в тени и не возвращался, пока всё не закончится. Сможешь?
Скай побледнела, глядя на шевелящегося под кожей паразита, но лишь крепче сжала край фартука и кивнула Кат.
Тысяча сто восемьдесят четыре... пять... Внутренний хронометр сбивался, ритм становился рваным, как дыхание загнанного зверя.

Операционная встретила их запахом уксуса, жженой полыни и холодного камня. Здесь всё было иначе: ни уютных занавесок, ни запаха корицы. В центре комнаты стояло тяжелое кресло из темного дуба, обитое кожей, потемневшей от времени и бесчисленных притираний. Рядом на столике, покрытом чистым холстом, уже ждали своего часа инструменты — тонкие скальпели, зажимы и иглы, блестевшие в свете ламп холодным, равнодушным блеском. Скай подошла к Джеку и, не говоря ни слова, взяла его за руку. Её пальцы, тонкие и теплые, обжигали ледяную кожу. Она осторожно повернула его предплечье, разглядывая бугор под кожей, который теперь пульсировал ядовитым багрянцем.
— Раздевайся, Джек, — тихо сказала она.
Он начал расстегивать пуговицы, и его пальцы, обычно такие ловкие при вскрытии замков, сейчас не слушались. Синева доползла уже до середины кисти. Джек сбросил рубашку на пол, оставшись в одних штанах. Его тело, жилистое, покрытое сетью старых шрамов — памятью о падениях с крыш и стычках в переулках — в этой стерильной комнате выглядело как инструмент, который слишком долго и нещадно использовали. Очень хотелось устыдиться этого, но не получалось
Скай усадила его в кресло. Джек почувствовал, как прохладная кожа спинки прильнула к его лопаткам.
— Откинься назад.
Он подчинился, чувствуя, как мир начинает медленно крениться. Скай уверенными движениями затянула кожаные ремни на его запястьях и щиколотках. Щелчки пряжек отозвались в ушах Джека как удары молота по наковальне.
— Это чтобы ты не дернулся и не испортил работу госпоже, — пояснила она, хотя Джек и так всё понимал. Скай поднесла к его губам чашу. Белое, густое молоко, сдобренное вытяжкой из мака и сонных трав, пахло тяжелым, душным покоем.
— Пей. Всё до капли.
Джек глотал, чувствуя, как тяжесть разливается по жилам, пытаясь подавить пожар, разожженный Иудой. Когда чаша опустела, Скай встала позади него. Её прохладные ладони легли ему на виски, пальцы мягко надавили на нужные точки.
— Спи, мой бродяга, — прошептала она прямо ему в макушку. — Уходи в тени. Там нет времени, нет секунд, нет боли. Только тишина.
Джек почувствовал, как его внутренний хронометр в последний раз выдал четкое тысяча двести сорок два... и рассыпался. Цифры превратились в серый пепел. Его веки отяжелели, становясь пудовыми плитами. Последнее, что он увидел перед тем, как тьма окончательно поглотила его, было сосредоточенное лицо Скай.
«Только не промахнись, ведьма...» — была его последняя, ленивая мысль, прежде чем сознание окончательно провалилось в бездонный колодец сна.

Тьма, нахлынувшая на Джека, не была пустой. Она вспенилась, забурлила и выплюнула его в мир, который мог породить только разум, отравленный абрикосовой синилью и убаюканный маковой вытяжкой.
Ему снилось, что он стоит на лугу, столь зеленом, будто его выкрасили ядовитым купоросом. Но вместо привычных лондонских нищих и суровых стражников его окружали девицы... весьма сомнительного, хоть и ослепительного вида.
— Клянусь костями святого Георгия, — пробормотал во сне Джек, — что за диковинный вертеп?
Девиц было пятеро. На них были наряды столь короткие и нескромные, что любая пуританская община Тондала сожгла бы их на костре еще до заката. Корсеты их сияли ярче, чем доспехи испанского гранда, а за спинами трепетали прозрачные крылья, подобные тем, что бывают у стрекоз или у самых пакостных фейри.
Самая рыжая из них, чьи волосы горели ярче, чем костры инквизиции, взмахнула руками, и из её ладоней вырвалось настоящее колдовское пламя. Но это был не тот очищающий огонь, к которому привык Джек, а слепящее розовое сияние.
— Магия Чармикс! — вскричала она голосом, звонким, как серебряный колокольчик.
Джек во сне попытался нащупать дагу, но вместо стали его рука наткнулась на... гигантский розовый цветок.

27 июня 1559 г.

Пробуждение было похоже на падение в глубокий колодец, наполненный ватой и битым стеклом. Джек всплывал из беспамятства медленно, неохотно, цепляясь сознанием за обрывки лихорадочного бреда, в котором обсидиановые иглы сшивали небо с землей, а сэр Николас Торн смеялся голосом голодной крысы. В голове гудело так, словно по черепу изнутри били кузнечными молотами, а во рту поселился целый полк ландскнехтов, которые не только не разулись, но и устроили там попойку с использованием самого скверного, прокисшего эля. Жажда была не просто желанием испить воды — это была сухая, яростная пустыня, выжигающая нутро, как после недельного беспробудного запоя в самых смрадных притонах Саутуорка.
Он разомкнул веки, и первое, что увидел, был балдахин. Тяжелая ткань цвета переспелой сливы нависала над ним, точно свод какого-то матерчатого склепа. Резьба на дубовых столбиках кровати — причудливые завитки, изображавшие не то виноградную лозу, не то змей, впивающихся в собственный хвост, — плыла перед глазами, отказываясь замирать в неподвижности. Джек моргнул, пытаясь сфокусировать взгляд на этом узоре, который Скай наверняка вытирала от пыли с тем самым педантизмом, что так забавлял его раньше.

Джек попытался пошевелиться, но тело отозвалось такой чудовищной, свинцовой слабостью, будто его кости заменили на трухлявое дерево.  Мир, едва успевший обрести подобие равновесия, снова пустился в пляс. Свинцовая тяжесть в мышцах внезапно сменилась гнилой рыхлостью; казалось, вместо костей у него теперь пропитанная дождем солома. Джек стиснул зубы так, что в челюсти что-то хрустнуло, и, упершись здоровой рукой в матрас, попытался оторвать спину от этой облачной, невыносимо мягкой перины.
Тщетно. Перед глазами поплыли багровые пятна, а в висках застучал пульс — ровный, методичный, как капель в подвалах Ньюгейта. Шестеренки в голове провернулись с лязгом.
«Девяносто восемь тысяч четыреста двенадцать...» — или около того. Джек сбился.
— Скай... — позвал он.
Голос был чужим, тусклым, лишенным той привычной язвительной стали, которой он привык резать пространство. Это был шепот побитого пса, забившегося под крыльцо, и от осознания этого Джеку захотелось плюнуть, но во рту было сухо, как в сундуке скупца.
— Скай, — повторил он чуть громче, — явись, видение... Не то я решу, что окончательно подох и этот балдахин — всё, что мне полагается в качестве райских кущ. Признаться, я ожидал больше херувимов.

Она появилась не из двери, а словно соткалась из полумрака комнаты, бесшумно, как тень на стене библиотеки Уайта. Джек даже не услышал скрипа половиц — Скай умела двигаться так, что заставила бы покраснеть от зависти лучших верхолазов банды «Черных Дроздов». В ее руках была небольшая фаянсовая чашка, от которой поднимался тонкий завиток пара, пахнущий свежестью и легкой горечью.
— Тише, Джек, — прошептала она, присаживаясь на край кровати. — Твое упрямство когда-нибудь станет причиной того, что мне придется зашивать тебя по частям, и, видит бог, у меня может не хватить ниток.
Она осторожно просунула ладонь под его затылок, приподнимая голову. Джек почувствовал тепло ее кожи — живое, настоящее, не имеющее ничего общего с тем мертвенным холодом, что исходил от Иуды. Скай поднесла чашку к его губам, и в нос ударил резкий, пронзительный аромат мяты, чабреца и чего-то еще, неуловимо напоминающего лесную подстилку после грозы. Отвар был горячим и удивительно вкусным. Он обжег язык, но, стекая внутрь, принес с собой странное онемение, гасящее пожар. Джек пил жадно, мелкими глотками, чувствуя, как дикое биение сердца в груди замедляется, подстраиваясь под мягкий ритм дыхания Скай.
Когда чашка опустела, она не ушла. Ее пальцы, тонкие и прохладные, мягко коснулись его лба, а затем ласково, почти невесомо пригладили растрепанные волосы. Это было движение настолько интимное и искреннее, что Джек забыл все свои заготовленные колкости. Он просто лежал, глядя в ее глаза, в которых сейчас не было ни тени лекарской строгости — только глубокая, тихая нежность.
— Ты здесь, Джек, — тихо сказала она, от чего у него заныло под ребрами сильнее, чем от любого удара стражника. — Ты здесь, со мной. И я так рада этому...

Джек не стал усмехаться, не стал прятаться за привычную язвительность, которая годами служила ему единственным доспехом. Он осторожно накрыл ладонью ее пальцы, замершие на его лбу.
— Скай... — голос его прозвучал тихо, лишенный всякого балагурства, лишь с глубоким, искренним надрывом. — Если бы не ты, я бы окончательно забыл, каков на вкус чистый воздух. Ты — единственное, что во мне осталось настоящего. Прости, что приношу в твой дом только кровь и тени. Я не заслужил твоей радости, но... видит Бог, она — это всё, ради чего я еще хочу просыпаться.
Скай не ответила, лишь продолжала гладить его по голове, пока окружающий мир не начал медленно растворяться в мятном тумане, унося Джека в сон, где была только тишина и тепло ее рук.

Второе пробуждение было иным — лишенным вязкого тумана лихорадки и свинцовой немощи. Джек открыл глаза и не услышал привычного скрежета внутренних шестеренок; его хронометр работал четко, отбивая секунды чистого, как промытое дождем стекло, времени. Боль в предплечье превратилась в тупое, почти домашнее нытье, а в теле проснулась та самая пружинистая сила, которая позволяла ему танцевать на коньках лондонских крыш.
Он сел на кровати, и на этот раз мир не попытался перевернуться. В комнате было тихо, лишь золотистые пылинки плясали в косом луче заходящего солнца. Джек выудил из-под подушки свои даги — холодная сталь привычно легла в ладонь, возвращая чувство контроля над собственной судьбой. Он убрал их в ножны, висевшие на спинке стула, и принялся одеваться.
Скай позаботилась обо всем. Его рубаха исчезла. Вместо нее на кресле лежала новая — из тонкого, невероятно мягкого полотна цвета глубоких сумерек. Ткань ласкала кожу, не кусаясь и не сковывая движений. Джек натянул свои верные штаны из лоснящейся черной кожи, затянул пояс с массивной пряжкой и обулся в сапоги. Мягкая подошва едва слышно коснулась досок пола — он снова был Ловцом Снов, хищником, вернувшим себе зубы и когти. Он осторожно пошевелил левой рукой. Паразит ушел. Джек представил, как эта склизкая дрянь корчится в миске с солью, и его губы сами собой растянулись в хищном оскале.

— Пятьдесят две секунды на осознание того, что я снова один в собственном теле, — вздохнул он.
Скай в доме не было. Видимо, ушла на рынок, чтобы купить мазей или, что более вероятно, заказать поминальную мессу на случай, если его хваленая живучесть даст сбой. Постель пахла ею — медом и сушеной лавандой, — и на мгновение Джеку захотелось просто лечь обратно, уткнуться носом в подушку и дождаться ее возвращения. Но Лондон за окном уже вовсю ревел своим многоголосым чревом, а время — его единственный господин и палач — неумолимо отсчитывало мгновения его свободы. Затянув пояс и проверив, легко ли выходят даги, Джек подошел к окну.
— Прости, птичка, — шепнул он пустой комнате. — Но Ловец Снов не создан для уютных альковов. От твоего розмарина я окончательно размякну, и тогда первый же щипач в Саутварке вскроет мне брюхо просто из любопытства.
Окно поддалось со знакомым вздохом. Джек выскользнул наружу, и прохладный утренний воздух, перемешанный с гарью угольных жаровен, ударил в лицо, выбивая остатки сонного марева. Он двигался неспешно, пробуя крыши на вкус.  Уайтчапел оставался позади, сменяясь более строгими и надменными очертаниями богатых кварталов. Здесь дома стояли плотно, точно гвардейцы на параде, выставляя напоказ свои эркеры и флюгеры.

Джек перемахивал через узкие проулки, балансировал на карнизах и скользил в тенях дымоходов, чувствуя, как с каждым шагом к нему возвращается та самая легкость, которую не купить за все золото Торна. Наконец он выбрался на конек одного из самых высоких особняков, чья крыша возвышалась над городом, точно хребет уснувшего левиафана. Джек сел, свесив ноги в бездну, и достал из кармана яблоко, найденное на столе у Скай.
— Сто две тысячи сорок восемь секунд, — пробормотал он, глядя на то, как солнце пытается пробиться сквозь вечный лондонский смог. — И ни одной живой твари в моих жилах. Чистая математика, Джекки.
Он посмотрел в сторону доков, где мачты кораблей кололи небо, точно тысячи игл. Там, за горизонтом, была Франция. Там был берег, где никто не знал Джека Стоуна, где не было ни Николаса Торна, ни Тайберна, ни пророчеств старого Ди. Он мог бы просто уйти. Спуститься вниз, срезать пару кошельков для дорожных расходов и исчезнуть в утреннем тумане, оставив шотландца и ведьму разгребать ту кучу дерьма, в которую влипли.
«Ты ведь так и сделал бы раньше, — ядовито нашептывал внутренний голос, подозрительно похожий на скрип виселичной петли. — Раньше ты бы еще и серебро из посольства прихватил, просто чтобы окупить страдания».

Джек задумчиво повертел в руках дагу. Сталь была безупречной. Он вспомнил Райна Бойда, его тяжелую руку на своем плече и тот дикий, честный азарт их утренней драки. Вспомнил Кат Волкову с ее ледяным взглядом. Вспомнил даже Хэмиша
— Черт бы вас всех побрал с вашим благородством, — Джек сплюнул вниз, наблюдая, как слюна летит добрых сорок футов. — Вы меня испортили. Видать, чистые рубахи и впрямь дурно влияют на воровскую смекалку.
Он понял, что не может уйти. Не потому, что боялся погони — от них он ушел бы в два счета. Просто Джек Стоун уже не мог платить за спасение ядом. Это было... непрофессионально. Это было мелко. А он, Ловец Снов, всегда гордился тем, что берет только свое. И сейчас его «своим» был этот безумный, пахнущий серой и зазеркальем узел, который завязал старик Ди. 
— Семьдесят восемь секунд на то, чтобы окончательно признать себя идиотом, — Джек поднялся, отряхивая штаны. Он накинул капюшон, превращаясь в неясную тень на фоне серого неба, и одним длинным, выверенным прыжком исчез в лабиринте лондонских крыш.

Уайтхолл был так высок, что воздух казался разреженным, как в горах. Джек замер на самом хребте королевского дворца. Это было оно — чувство полета, от которого сладко ныло под ложечкой и хотелось оскалиться в лицо самому Богу. Под его сапогами разверзалась бездна, а далеко внизу, сквозь клочья тумана, проглядывали королевские сады. С этой верхотуры они казались нелепой забавой - крошечные лабиринты из тиса, спящие мраморные нимфы и дорожки, вычерченные так ровно, будто у садовника вместо рук были циркули.
«Смотри-ка, — подумал Джек, щурясь на бледный диск солнца. — Нагородили красоты, а под каждой статуей, небось, кости чьи-то зарыты. В этом городе по-другому не бывает».
Он вспомнил слова Райна о фрейлине Отем Уэстморленд. Шотландец говорил, что эта девка прибрала к рукам вещички московитки. Кат Волкова вытащила из Джека червя, а долги, как говаривал старый Уайт, — это те же кандалы, только не звенят.
Джек замер на покатой сланцевой кровле Уайтхолла, вжавшись в холодный камень рядом с массивной химерой, чья морда была изъедена временем и копотью лондонских каминов. Внутренний маятник методично отсчитывал секунды: сто семь тысяч четыреста… сто семь тысяч пятьсот… Время тянулось, как густая патока на морозе. Ему нужно было имя. Одно чертово имя, брошенное в утреннюю сырость двора, чтобы вычислить нужную нору. Лондон под ним медленно просыпался, кашляя угольным дымом и громыхая засовами. Слуги внизу сновали, точно муравьи, чью кучу разворотили сапогом. Джек сидел неподвижно, превратившись в еще один кусок безжизненного декора дворца. Прошел час. Затем второй. Ветер с Темзы стал злее, он забирался под куртку, напоминая, что для акробатики на высоте пятидесяти футов неплохо бы позавтракать.
— Триста двадцать четыре минуты, — прошептал Джек, когда солнце окончательно вытравило туман из узких переулков. — Отем… Уэстморленд… Ну же, подайте голос, сучкины дети, иначе я сам начну выть на это серое небо.

И тут ему повезло. Дверь в мезонине, прямо под его карнизом, со скрипом отворилась. Снизу, из внутреннего дворика, какая-то горничная с голосом, напоминающим скрежет ржавой пилы, проорала:
— Мисс Уэстморленд! Поторопитесь, королева уже требует утренний шоколад!
Из темного проема окна донеслось недовольное, сонное ворчание. Джек бесшумно сместился к самому краю, свесив голову вниз. В паре футов от него, опершись о подоконник, стояла та самая девица. Она выглядела… обычно. Настолько обычно, что это даже оскорбляло воровское чутье Джека. Круглое, чуть бледное лицо, прямой, решительный нос и волосы, уложенные в тугие, правильные пучки, — типичная дочь какого-нибудь обедневшего эсквайра, решившая, что ее добродетель стоит дороже в лондонских коридорах, чем в деревенской глуши. Но глаза… Глаза у нее были темные и внимательные, даже в этой утренней дреме. В них не было сияния васильков Скай или холодной бездны Катерины. В них была лишь скучная, приземленная жадность — та самая, что заставляет людей подбирать всё, что плохо лежит. Она обернулась вглубь комнаты, и Джек увидел ее наряд. Девушка уже натягивала платье из тяжелого, темно-красного сукна, цвета запекшейся крови. Плотный лиф с высоким воротником-стойкой, странные защипы на плечах — она казалась закованной в этот алый футляр, точно какой-то диковинный жук.
— Иду я, иду, старая ты карга! — огрызнулась Отем, застегивая последнюю пуговицу.

Лондон за стенами Тауэра дышал Джеку в лицо сыростью и гнилой капустой, но после сна о Садовнике этот смрад казался благословением. Джек скользил по крышам Уайтчепела, словно тень, отброшенная пролетающим вороном. Внутренний хронометр отщелкивал ритм: сто двенадцать тысяч триста семь. Пора было приниматься за дело. Он приземлился на карниз соседнего склада бесшумно, точно хлопковая нить. Лавка Марго внизу скалилась закрытыми ставнями. Прелестной, но очень ядовитой, дамы не было дома.
— Ну, посмотрим, старуха, насколько глубоки твои карманы и крепки засовы, — прошептал Джек, выуживая из рукава «козью ножку» — тонкий стальной щуп.
Он сорвался вниз, зацепился за вывеску с изображением облезлой короны и мягко опустился на узкое крыльцо. Ставни. Тяжелый дуб, обитый полосами закаленного железа. Джек приложил ухо к дереву.
— Пять секунд на задвижку, — пробормотал он. — Но это для профанов.
Он провел чуткими пальцами по краю рамы. Вот оно. Маленькое отверстие, замаскированное под дыру от древоточца. Скрытый штифт. Марго была чертовски опаслива, а опасливые — лучшие клиенты для таких, как Джек. Если нажать здесь и одновременно потянуть снизу... Щелк. Тихий, сухой, как хруст колена в пыточной. Заслонка отошла. Дверь была испытанием посерьезнее. Замок системы «фламандская роза». Семь сувальд, и каждая — с характером капризной герцогини. Джек извлек отмычки. Металл был холодным, но в его руках он словно оживал. Он ввел «змеиный язык» в скважину, закрыл глаза и превратился в слух.

— Давай, милая, не строй из себя недотрогу, — шептал он, чувствуя, как внутри замка перекатываются стальные диски. — Мы же оба знаем, что ты хочешь открыться.
Внутренний маятник качнулся трижды. Четвертая сувальда поддалась с коротким вздохом. Пятая... шестая... Седьмая заартачилась. Джек замер. Через секунду мимо лавки прогрохотал патруль ночной стражи. Грохот алебард по мостовой казался в тишине канонадой. Когда звуки затихли, Джек дожал последнюю пружину. Дверь приоткрылась, выдыхая в лицо запах лаванды, старой пыли и... гвоздики?
Джек замер на пороге. Гвоздика. Запах Торна.
— Старая сука Марго, ты всё-таки легла под канцелярию, — прошипел он, проскальзывая внутрь.
В лавке царил хаос, который Марго называла порядком. Сундуки громоздились друг на друге. Джек подошел к самому массивному — из черного дерева, с замком в виде сплетенных змей. Это был «мертвый захват». Если повернуть ключ не в ту сторону, из пазов вылетали иглы, смазанные соком аконита.
Джек опустился на колени. Он не собирался вскрывать его сейчас. Он изучал. Его пальцы скользили по резьбе, запоминая каждый выступ, каждую ловушку. Он считывал геометрию этого сундука так, как Райн считывал поле боя.
— Знаешь, Марго, — прошептал Джек в пустоту комнаты, — твои змеи выглядят грозно, но у них есть изъян. Правая нижняя чешуйка чуть потерта. Значит, ты часто на неё нажимаешь, прежде чем вставить ключ. Глупо. Очень глупо для королевы.
Он поднялся, чувствуя, как время начинает поджимать. Сто двенадцать тысяч девятьсот. Пора уходить. Джек уже знал достаточно: три замка на дверях, скрытый механизм на ставнях и ядовитый сундук. Это была не просто лавка, это был узел. Он скользнул к выходу, вернув все засовы в исходное положение с точностью часового мастера.

Когда он соскользнул с карниза в уютный дворик шотландского посольства, мир не взорвался приветственными фанфарами. Вместо этого его встретил Хэмиш, который подпирал массивную дубовую дверь с видом человека, чей любимый конунг только что приказал ему выпить море эля, а эль оказался прокисшим. Горец был мрачнее грозовой тучи , и даже его рыжая шевелюра, казалось, топорщилась от недобрых предчувствий.
— Ну и где ты шлялся, ночной ходок? — пробасил Хэмиш, едва Джек ступил в круг света от факела. — Опять проверял, насколько крепки запоры у лондонских вдовушек? Гляди, однажды твой внутренний хронометр собьется, и ты проснешься с чужим мечом в печенке.
— Не ворчи, пастушок, — Джек небрежно стряхнул с плеча капли дождя и криво ухмыльнулся, поправляя пояс с дагами. — Я просто гулял, дышал целебным воздухом Уайтчепела. Говорят, он очень полезен. А где наш главный геометр? Неужто заперся в библиотеке и пытается вычислить квадратный корень из божьего милосердия?
Хэмиш сплюнул, и в этом звуке было больше тревоги, чем в сухом треске ломающегося кинжала.
— Райн не возвращался. Как ушел с утра к сэру Фрэнсису, так и поминай как звали. И эта ... московитская купчиха с ним была. И с тех пор — тишина, будто их болота Хайленда поглотили.
Джек замер, и его внутренние часы, обычно тикающие мерно и безупречно, дали осечку. Прошло одиннадцать тысяч двести секунд с того момента, как солнце перевалило за зенит, а Райн Бойд не был тем человеком, который задерживается на аудиенциях дольше, чем того требует этикет.
— Значит, ледяная леди и наш гордый орел решили устроить себе свидание под присмотром главного паука королевы? — Джек задумчиво почесал щёку. — Любопытно.
— Ты зубы-то не скаль, вор, — Хэмиш шагнул вперед, нависая над Джеком своей массивной тушей. — Райн — это сталь. Но сталь тоже ломается, если её перекалить.
— Спокойно, Хэмиш. У стали есть одно преимущество — она не гниет, в отличие от политики, — Джек накинул капюшон, вновь превращаясь в бесплотную тень. — Я наведаюсь в русское посольство. Посмотрю, не варит ли наша Кат суп из шотландских лэрдов.
Путь до дома, где обосновались московиты, занял меньше времени, чем Джек потратил на раздумья. Он двигался по карнизам, избегая стражи, которая лениво бродила по улицам, оглашая тишину пьяными выкриками и звоном алебард. Русское посольство встретило его массивными стенами и какой-то особенной суетой .
Джек выбрал знакомое окно в мезонине и замер у рамы.  Он легонько, ритмично постучал костяшками пальцев по стеклу — три коротких удара, пауза, и еще один, едва слышный.

Кат толкнула створку аккуратно. Она улыбалась — то ли была рада, то ли для разнообразия решила быть любезной.
— Джек! Какой ветер принёс тебя сегодня? Ты не от Райна ли?
Джек посмотрел на неё, чувствуя, как усталость свинцом наливает веки. Ему хотелось состряпать привычное шутовское лицо, выдать какую-нибудь колкость, способную заставить покраснеть даже портовую девку, но лицо не слушалось. Оно казалось маской, высеченной из подмокшего песчаника.
— А что, Кат, ты его еще не доела? Хотя понимаю, большой, жилистый, прожевать непросто, — выдавил он из себя, и голос его прозвучал сухо, как треск ломающейся кости. Джек вздохнул и продолжил. — Не вернулся он. Хэмиш последние камни от тоски по вождю догрызает.
Кат не отвела взгляда. В её глазах, глубоких и опасных, как омут в лесу, блеснула ироничная искра.
— Руссийские ведьмы могут прожевать всё, — в тон ответила Катенька, — в отличие от ведьм германских, которые предпочитают только сладненьких пухленьких детей. Но Райна я в последний раз видела утром, у сэра Френсиса Уолсингема, когда ругалась из-за утреннего нападения. Когда уходила, сэр Френсис попросил — велел ему остаться. А сейчас я его нигде не вижу, он во тьме для меня.
Джек угрюмо кивнул. Уолсингем, Сто одна тысяча восемьсот двенадцать секунд... Время утекало, как кровь из рваной раны.
— Днём в Тауэр кого-то привезли. Вряд ли, конечно, шотландца удостоят королевской плахи, но... Надо по тюрьмам поискать, Кат.

Других вариантов не было. Райн был слишком ответственным, чтобы пропасть и слишком ценным, чтобы его казнили. А власти, как известно, все самое ценное предпочитали прятать за стенами потолще.
Катенька подалась вперед, и свет единственной свечи выхватил её лицо из теней мезонина.
— Джек, а ты мог бы где-нибудь украсть почтового голубя?
Джек замер, глядя на неё в упор. В его голове, привыкшей к весу даги и скрежету отмычек, эта просьба прозвучала как форменное безумие, достойное самого Джона Ди в его худшие дни. Но в глазах ведьмы не было безумия — там был холодный, хирургический расчет. Поэтому Джек только кивнул и шмыгнул по крыше. Где взять голубей, он знал.
Внутренний маятник методично отсчитывал сто две тысячи сорок восемь секунд и этот ритм помогал не слышать собственного сердца, колотившегося о ребра.
Испанцы. Эти фанатики даже голубятню выстроили так, будто это Эскориал — массивная башня с узкими бойницами, затянутыми мелкой сеткой. Джек замер в тени дымохода, втягивая ноздрями воздух. Пахло пометом, старым пером и тем особым, маслянистым духом сытости, какой бывает только у птиц, принадлежащих тем, кто правит миром.

— Ну что, Джекки— прошептал он себе под нос, проверяя, легко ли ходят даги в ножнах. — Раньше ты воровал фамильное серебро и государственные тайны, а теперь лезешь в курятник по просьбе московитской ведьмы. Какое изысканное падение. Еще немного, и я начну тырить сушки у слепых нищих.
Он перемахнул через пролет, зацепился пальцами за кованый карниз и, описав телом короткую дугу, бесшумно приземлился на узкий выступ голубятни. Сетка поддалась под змеиным языком отмычки с тихим, едва слышным стоном перекушенной проволоки. Джек нырнул внутрь. В нос ударил густой, приторный запах птичника. Голуби заволновались, послышалось сонное воркование и шорох крыльев — звук, который в ночной тишине казался громче канонады в Тауэре.
— Тише, курвы пернатые, — прохрипел Джек, выуживая из-за пазухи заранее приготовленный мешок из мягкого холста. — Я вам не лиса, я — шанс на внеочередной отпуск.
Первый голубь — жирный, холеный мерин от мира птиц — попытался было возмутиться, но пальцы Джека, привыкшие вскрывать замки в полной темноте, сомкнулись на его шее мягко, но неоспоримо. Птица исчезла за пазухой прежде, чем успела понять, что ее комфортная жизнь при дворе испанского короля закончилась.
Второй. Третий. Четвертый. Джек работал споро, точно казначей, пересчитывающий золото в подвалах Сесила. Когда пятый голубь, самый вертлявый и, судя по всему, обладавший зачатками испанской гордости, попытался клюнуть его в палец, Джек лишь криво ухмыльнулся.

— И ты иди сюда, дон Педро. Будешь служить русской правде, раз испанская ложь тебе надоела.
Прижав рукой копошившихся птиц, Джек прислушался. Внизу, на мостовой, послышался мерный топот стражи — испанские терции любили порядок даже в караулах. Сто две тысячи сто двенадцать секунд. Время выходить.
Он выскользнул из голубятни так же бесшумно, как и вошел. С рубахой, которя подозрительно шевелилась на груди и приглушенно ворковала, Джек чувствовал себя нелепо.
Его внутренний маятник едва успел отсчитать шестьсот ударов, когда Джек возник из сумеречных теней Холборна, пахнущий дождем и птичьим пометом, и принялся, точно ярмарочный циркач перед неблагодарной публикой, доставать из-за пазухи голубей. Птицы появлялись одна за другой, хлопая крыльями и внося в уют мезонина дух посольской голубятни: белый, сизый, крапчатый, чёрный и рыжий.
— Что мне делать с пятью птицами?.. — Кат смотрела на это подношение с видом человека, которому вместо меча вручили пучок укропа.
Пока голуби смирно уселись на стол, глядя на Кат тупыми, ничего не выражающими глазами, она подала руку, чтобы провести в дом. Джек замер. Прикосновение обожгло его сильнее, чем клеймо палача. Говорить в окно становилось очень уж неудобно, но сама мысль о том, что породистая дама тянет руку вору, казалась Джеку вопиющим нарушением мирового порядка.

— Может, Уолсингем разозлился из-за того, что пришлось подарить мне дом. Или на то, что я порвала документы. Те, что не утащила. Или за секретаря — мне кажется, к концу беседы он хотел уволиться... но зачем нам пять птиц?.. Хорошо, одну пошлём к Райну, вторую можно отправить сэру Френсису, а ещё три? — рассуждала Катерина, увлекая его внутрь.
— Из природной склонности к воровству, — пояснил Джек, чувствуя, как внутри него просыпается привычное ядовитое балагурство. — Они буквально умоляли, чтоб я их взял. Но, признаться, необычное ощущение. Впервые дама подаёт мне руку. Должно быть наоборот.
— Теперь можно будет и наоборот, — рассеянно заметила Катенька, хмурясь на голубей, которые начали гадить на её полированный стол. — Но на первый раз... не стоит. Я нынче нервная. Ладно. Ро?
Здесь пахло апельсинами — вызывающе дорогой, заморский аромат, который пытался, но не мог до конца передушить тяжелую вонь жженого воска и чего-то еще... какого-то особого, ведьмовского настоя, от которого на корне языка оседал привкус меди. Джек замер, не сводя глаз с Катеньки, но его инстинкты, отточенные годами лазания по чужим спальням, уже вопили о смертельной опасности. Для обычного человека это был просто богатый мезонин, но для вора комната дышала и шевелилась. Каждое волокно ковра под сапогами казалось не ворсом, а живыми усиками, готовыми в любой миг оплести лодыжки и держать до прихода стражи. Тяжелые гобелены на стенах не просто висели — они прислушивались. Джек кожей чувствовал, что стоит ему сделать одно неверное, движение, и эти расшитые полотна сорвутся с петель, чтобы обнять его, ловя и задыхая в пыльных складках, точно муху в паутине. Защитные заговоры плавали в воздухе густым маревом, искажая геометрию пространства. Джек хмыкнул: войти сюда без приглашения было бы равносильно попытке погладить спящего льва против шерсти.

Взгляд его скользнул по кровати. Постель была смята, простыни свились в беспорядочные узлы, словно на них только что спали, причем сон этот явно не был мирным. Занавеси на окнах были отдернуты в стороны с какой-то лихорадочной решимостью, впуская в комнату серый лондонский свет, который здесь казался лишним.
И, наконец, зеркало. Совершенно новое, чистое до звона, оно стояло у стены, точно провал в иную реальность. Перед ним замер пустой подсвечник — одинокий медный палец, на котором еще не застыла слеза воска.
«Уютно у тебя, Кат, — подумал он, не двигаясь с места, чтобы не спровоцировать пол на попытку его задержать. — Только вот кажется мне, что если я решу здесь чихнуть без твоего дозволения, твои занавески меня просто придушат из чистой вежливости. И зеркало это... Ты в него смотришься, чтобы причесаться, или чтобы проверить, не пора ли нам всем заказывать гробы?»
— Это, в клетке — дневник Ди. Сама ещё не смотрела. Тоже часть военной добычи после визита к сэру Френсису. А пока что — погоди... — Кат склонила голову, шепча что-то сизому голубю. Джек наблюдал за этим магическим рукоделием, припоминая сон и аромат гвоздики в лавке Марго. Дневник Ди его мало волновал, хотя бы потому, что в мистических бреднях он так и не удосужился разобраться.
— Мне стихи снились, — рассеянно сообщил он, чувствуя, как во рту появляется металлический привкус. — А ещё я был в лавке Марго. И там пахнет Торном.
Катенька выпустила голубя, и Джек проводил его взглядом, пока тот не растворился в лондонском тумане.
— Торн? Мы, кажется, не знакомы. Кто это?
Джек вздохнул, чувствуя, как внутри ворочается ледяная ненависть к человеку в накрахмаленном воротнике.
— Повелитель глистов.

— Это он их создал? Алхимик, ворожей? — Катерина обернулась к нему, и в её глазах Джек увидел отражение того самого пламени, которое рано или поздно сожжет этот город дотла.
Внутренний маятник Джека методично отстучал сто сорок две тысячи секунд. Он рискнул сделать шаг, два и наконец медленно закружил по комнате, чувствуя подошвами сапог ворс дорогого ковра, но в затылок ему ввинчивался не уют, а липкий, приторный взгляд. Аниса следовала за ним тенью, извиваясь всем телом и делая вид, что просто дышит тем же воздухом. Джек чувствовал её взгляд, и это раздражало его больше, чем зуд от ньюгейтских вшей. Кат отвлеклась от размышлений о письме Уолсингему, обернулась и нахмурилась. Ей хватило одного мимолетного движения брови, чтобы призвать свою кошку к порядку.
— Сэр Николас Торн... — голос Джека упал до хриплого рокота, в котором мешались желчь и старая ненависть. — Если бы у дьявола был личный писарь, который записывает, сколько дров уходит на поджаривание праведников, это был бы Торн. Этот выкидыш канцелярии, эта гнида в накрахмаленном воротнике — он не человек. Он — слизь, что остается на пергаменте после того, как на нем выведут смертный приговор. Он служит короне так, как цепной пес служит кости: без любви, но с готовностью перегрызть глотку любому по первому свистку.
Джек дернул плечом, негодующе глядя на замершую у дверей Анису, которая теперь выглядела тише воды, но глаза её по-прежнему блестели алчным огнем.
— А червяк этот... — Джек коснулся предплечья, где под кожей предплечья больше не было Иуды. — Торн говорит, что это подарок из Нового Света, доведенный до ума алхимиками, у которых вместо совести — пустые реторты. И скажи на милость, что от меня хочет эта твоя кошечка? Елозит, как голодная вошь по свежему трупу.
— У Анисы есть свои потребности, — туманно пояснила Кат. — Но она больше не будет. Так. Пожалуй, для Уолсингема будет вот так.

Она отрезала тонкую полоску бумаги и взяла перо в левую руку. Джек замер, наблюдая, как она начинает выводить буквы. Сто пятьдесят тысяч секунд его жизни, потраченных на то, чтобы в итоге стать свидетелем того, как ведьмы переписываются с пауками.
— «Иду. Жди. Целую. Твоя тьма», — пробормотал он, кривя губы в усмешке, в которой не было ни грамма веселья.
Кат аккуратно свернула послание, ее пальцы двигались с той пугающей точностью, какая бывает у палачей при затягивании узла.
— Только этого голубя лучше бы выпустить где-нибудь подальше. И погадостнее. Потемнее даже, — добавила она, глядя в окно на серый, сочащийся сыростью Холборн.
Джек лишь презрительно фыркнул.
— Ну, этого добра в Лондоне завались. У нас тут каждый второй переулок — филиал преисподней, а под Флит-бридж воняет так, что даже крысы ходят в обморок. Главное, чтобы  голубь не сдох, прежде чем доставит этот твой поцелуй Уолсингему. К слову... Не хочешь навестить старину Гидеона? Познакомиться, так сказать, поближе?
- Хочу, - признала Кат, но уточнила: - А можно пока познакомиться так, чтобы знакомить... знакомство вышло не обоюдным? К слову. Райн - в Маршалси.
"Д-дьявол".
Джек прислонился плечом к косяку, стараясь не делать резких движений. Внутренний маятник частил, сбиваясь с ритма — комната Катерины не просто жила, она охотилась. Ожившие тени в углах примеривались к его горлу, и он кожей чувствовал, как заговоры, вплетенные в ворс ковра и складки гобеленов, ждут лишь одного хищного жеста, чтобы скрутить, выжать воздух и превратить в безвольную куклу. Он покосился на смятую постель — этот беспорядок казался ему единственной честной вещью здесь, — затем на чертово зеркало, в чьей пустоте зудела сама смерть, и наконец перевел взгляд на ведьму.

— Маршалси, Кат? — Джек выдавил звук, застрявший где-то между смешком и предсмертным хрипом чахоточного. В животе шевельнулся холодный ком — старая память, которую не вытравить ни элем, ни временем. — Если ты думаешь, что Ньюгейт — это дно, то ты просто не видела, как гниют заживо в Саутварке. Маршалси — это не просто тюрьма. Это выгребная яма, которую Господь забыл прикрыть крышкой, а дьяволу просто лень там прибираться.
Он выдержал паузу, прислушиваясь к тому, как за окном поет ветер. Ему чудилось, что в ворковании голубей слышится эхо тех самых криков, что когда-то снились ему по ночам.
—Там пахнет старой мочой, прогорклым жиром и отчаянием, которое можно резать ножом. Это место для должников, для отребья и для тех, на кого короне жалко тратить хорошую пеньковую веревку. В Маршалси есть одиночки, но есть и колледжи — вонючие катухи, где люди набиты, как сельди в бочке. Если у тебя нет в кармане лишнего пенни для тюремщика, ты будешь жрать крыс, которые доедают твоих соседей. А если есть — ну, тогда ты сможешь купить себе право сдохнуть на неделю позже. Очень холодно. Холод такой, что будто ножом по костям режут.
Джек непроизвольно поскреб затылок. Казалось, будто в руке всё еще жил Иуда и ползали тюрьмные вши.
— Главное правило там простое: не спи с открытым ртом и не поворачивайся спиной к гарнизону. Это такие же бедолаги, которые продадут твою печень за кружку кислого эля. И попечители... О, эти господа знают толк в геометрии боли. У них есть железные воротники, которые впиваются в кость быстрее, чем ты успеешь сказать «помилуйте». Если Райн попал туда, а не в Тауэр, то это либо чья-то очень злая шутка, либо его решили стереть из памяти мира без лишнего шума. Потому что из Маршалси выходят либо через задние ворота на кладбище для бедных, либо превратившись в тень, которая боится собственного отражения.
Он снова взглянул на зеркало, и увидел, что в его глазах отразилась не просто решимость, а та самая сухая, выветренная годами жестокость волка, которого когда-то загнали в угол. Джек опустил взгляд на свои руки — сильные, ловкие, покрытые бледным лондонским загаром, с застарелыми шрамами на костяшках. Глядя на них, он тщетно пытался вспомнить те, прежние ладони — тонкие, почти девичьи, которые еще не знали веса стали и хруста чужих кадыков.

Джек снова почесался, отдернул руку и вздохнул.
— А еще там кормят один раз в день, на заутрене. Он там уже голодает.
Кат кивнула.
- Райн - один, в тесной каменной клетке. Отправлю еду с Ро. Много он не унесёт, но - достаточно. А ты... там был? И - сбегают ли оттуда?
—  Мне тогда едва пятнадцать стукнуло, — выдохнул он так тихо, что слова едва не утонули в тяжелом шелесте гобеленов. Внутренний маятник на мгновение запнулся, будто споткнувшись о камень, вывороченный из мостовой тринадцать лет назад.  —  Месяц чалился в колледже, жрал серую плесень со стен и учился спать стоя, чтобы не проснуться без штанов или без горла.
Он криво ухмыльнулся, видя в зеркале человека, смотревшего в бездну через тюремную решетку.
— В юности я был... смазлив. — Джек сжал кулаки так, что побелели костяшки. — Один из надзирателей, жирная скотина по фамилии Биллс, приметил меня. Решил, видать, что нашел себе  домашнюю зверушку для ласки в долгие дежурства. Пригласил к себе в каморку. Обещал корок хлебных и эля.
Джек коснулся шеи, проверяя, не затянулась ли на ней невидимая петля прошлого.
— Только вот вместо ласки он получил мой подарок. Когда эта мразь расстегнула свой тяжелый кожаный ремень и полезла ко мне. Я просто оказался быстрее. Накинул этот самый ремень ему на кадык и тянул до тех пор, пока у него глаза не вылезли из орбит, а лицо не стало цвета перезрелой сливы. Придушил его, как бродячую собаку, и ушел через выгребную яму, пока стража заливала глотки в таверне через дорогу.
Он на мгновение зажмурился, и под веками промелькнуло то самое лицо Биллса — сизое, с лопнувшими сосудами.
—С тех пор я больше не попадался. До тех пор, пока Торн не решил, что я ему зачем-то надобен. Так что Маршалси я знаю не по книжкам. Я знаю её на вкус — и это вкус дерьма.
Он поднял глаза на Катерину, и в них не было ни тени раскаяния — только сухая, выветренная годами жестокость человека, который научился убивать раньше, чем по-настоящему полюбил.

— Гляди-ка, Кат, — Джек выдохнул этот воздух, ставший вдруг слишком тесным, и его голос проскрежетал по тишине комнаты, как несмазанная петля виселицы. — Настоящий ангелочек, а? Только крылья, видать, в ломбард заложил за корку черствого хлеба. Видишь эту рожу? Это я. Ровно через триста двенадцать секунд после того, как мой отец, лучший каменщик во всем Сити, перестал дрыгать ногами в воздухе и окончательно доверился воле Господней. Ну, или той её части, что заведует пеньковыми галстуками.
Внутренний хронометр Джека, будто издеваясь, щелкнул на очередной секунде, вбивая гвоздь в это воспоминание. Катенька мотнула головой, разбивая наваждение.
— Кто-то очень любит шутить, — зло бросила она, и Джеку почудилось в её словах едва скрытое сострадание. — Ро почти тут. Аниса!.. А, пожалуй, нет. Сама за болиголовом схожу. Сейчас. Я быстро.
Она развернулась, шелестя тяжелым платьем, и скрылась за дверью, оставив Джека наедине с зеркалом и призраком мальчишки, который всё никак не хотел исчезать. Джек коснулся рукояти даги — сталь была привычно холодной, напоминая, что сентиментальность — это роскошь, которую Ловец Снов не может себе позволить, даже если его собственное детство решило заглянуть на огонек. И тяжело вздохнул, поймав взгляд Анисы. В этом взоре не было ни грана женского кокетства, ни тени того плотского желания. Всё было куда паршивее.

Она разглядывала его серьёзно, взвешенно, точно заправский мясник, прикидывающий, сколько чистого веса выйдет из этой поджарой туши и не слишком ли много в ней костей да жил. И было по её поджатым губам видно, что этот самый вес — со всеми его грехами, шрамами и воровским прошлым — ей, мягко говоря, не по вкусу. Джек чувствовал себя как мешок с фальшивой монетой, который проверяют на зубок: обман вскроется с секунды на секунду, и тогда пощады не жди. Внутренний хронометр Джека, будто почуяв неладное, выдал нервную дробь: триста сорок две... триста сорок три... сорок четыре...
- Ты её сгубишь.
Слова Анисы упали в тишину комнаты, как тяжелые капли дегтя в чашу с молоком. В ее голосе не было злобы — только сухая, вымороженная уверенность человека, который видит покойника раньше, чем тот перестает дышать. Она смотрела на Джека, и в этом взгляде читался приговор, не подлежащий обжалованию у земных судей.
Внутренний счетовод равнодушно щелкнул: триста шестьдесят два.
Вместо оправданий или ответной брани, губы Джека медленно раздвинулись в широкой, по-волчьи злой усмешке, обнажившей зубы. Это был оскал существа, которое давно привыкло к тому, что его присутствие сравнивают с чумой или пожаром в сухой конюшне. Он медленно, с театральной небрежностью, поднял руку. Пальцы, привыкшие к тонкой работе с замками и чужими глотками, сжались в кулак, из центра которого, словно штык, выпрямился средний палец. Джек продемонстрировал его Анисе с видом истинного ценителя, чуть наклонив голову набок, будто любуясь безупречностью своего жеста. Прислуга закатила глаза и умолкла.

Джек остановился у старого фонтана, где вместо воды была лишь прелая листва. До визита к фрейлине оставалось еще добрых два часа. Идти сейчас было бессмысленно. Отем Уэстморленд наверняка еще дрыхла в своих покоях, пропитанных вонью прогорклых духов, застоявшегося пота и ночных горшков, которые слуги не успели вынести. Высший свет Лондона по утрам пах совсем не розами, и Джек слишком хорошо знал этот запах гниения под слоем пудры.
«Спи, леди, спи», — подумал он, глядя на то, как серые тени ползут по стене посольства. — «Скоро к тебе придет благочестивый господин с серебряным крестом и черными помыслами. И да помогут тебе твои небесные женихи, потому что земные уже давно ни на что не годны».
Джек прикрыл глаза, вызывая в памяти её образ. Бледная, почти прозрачная кожа, на которой любая эмоция проступала красными пятнами, словно ожоги. Тонкие, вечно сжатые губы, готовые либо впиться в край чаши, либо выплюнуть проклятие. Она была похожа на перетянутую струну, которая вот-вот лопнет и хлестнет по глазам любого, кто окажется рядом.
«Нет, — подумал Джек, и уголок его рта дернулся в брезгливой усмешке. — Совсем не мой вкус».
Ему всегда претили такие женщины — иссушенные фанатизмом, с глазами, полными мутной религиозной неги. В них не было жизни, только лихорадочный жар и пустота, которую они пытались заткнуть молитвами и ночными стонами под распятием. Джеку по душе были те, в ком чувствовался хребет, земная сила и капля яда, как в Cкай, а не эта вонючая смесь ладана и застоявшейся женской истерии. Отем напоминала ему дорогую, но треснувшую вазу, в которой вода давно протухла, а цветы превратились в труху.
— Слишком много святости для одного грешного Лондона, — пробормотал он под нос. — От такой бабы ждешь не поцелуя, а удара мизерикордией в спину во время молитвы.
Чтобы отогнать навязчивое видение извивающейся фрейлины, Джек опустился на каменную скамью, тронутую зеленоватым налетом мха, и раскрыл книгу, которую прихватил с собой еще до того, как спуститься. Тяжелый переплет из свиной кожи неохотно поддался. Джек перевернул несколько страниц, пробегая глазами по латыни, перемежающейся с вульгарным английским. Это был какой-то старый компендиум по естествознанию, сдобренный сомнительными нравоучениями.
— «Ибо праведность без разума есть лишь удобная личина для беса, а истинная вера не кричит на площадях, но шепчет в тишине», — прочитал он вполголоса, и кривая усмешка сама собой тронула его губы. — Слышала бы ты это, Отем. Твой бес на вчерашней мессе не просто кричал, он прямо-таки выл от восторга.
Он поправил на груди серебряный крест. Массивное распятие холодом прижигало кожу сквозь тонкий лен рубахи. Джек чувствовал себя странно: этот строгий черный колет, эта бородка, эта книга в руках — всё это было слишком правильно. Слишком чисто. Пальцы, привыкшие к шершавости кирпича и холоду стали, осторожно переворачивали хрупкие страницы. В голове снова всплыла Отем Уэстморленд. Глядя на рисунок в книге, изображающий какую-то ядовитую луковичную лилию, он невольно сравнил её с этой фрейлиной. Такая же бледная и такая же одуряюще вонючая.
«Не во вкусе, — окончательно решил Джек, перелистывая страницу. — Совсем не во вкусе. С такой бабой заснешь лордом, а проснешься грешником, которого уже ведут на костер».
Он поудобнее вытянул ноги, радуясь, что Хэмиш нашел штаны, не превращающие каждое движение в пытку. Сад медленно наполнялся звуками: где-то за стеной прогрохотала телега, в ветвях тиса завозилась какая-то птаха. Джек читал, впитывая слова о строении небесных сфер, но думал о земных кругах.
Где-то там, в вонючей и тесной комнате дворца, мисс Уэстморленд наверняка уже открыла свои лихорадочные глаза, готовясь снова призывать своего небесного жениха. Она еще не знала, что вместо ангела к ней явится Джек — в черном сукне, с серебром на шее и с душой, которую не отмолить ни одной мессой в этом проклятом городе.

Сады Уайтхолла встретили Джека буйством красок, от которого у привыкшего к серости тюремных стен вора едва не заломило в висках. Это было не просто место для прогулок — это была витрина тщеславия, где каждый куст был подстрижен с жестокостью инквизитора, а дорожки посыпаны речным песком так ровно, словно по ним никогда не ступала нога грешника.
Фрейлины, эти пестрые бабочки двора, порхали между клумбами, шелестя шелками и атласом. Их смех, тонкий и фальшивый, сливался с гомоном птиц, создавая иллюзию райского сада, в котором, однако, змей было куда больше, чем яблок. Джек шел медленно, с достоинством, подобающим человеку, чьи помыслы устремлены к небесам, а взор — в землю, подальше от соблазнов плоти. Черное сукно его колета поглощало солнечный свет, выделяя его среди этой аляповатой толпы, как грозовую тучу на фоне заката.
Отем Уэстморленд он заметил издалека. Она сидела на каменной скамье, и её платье — цвета свежей, еще не потемневшей крови — кричало на фоне изумрудной зелени. В руках она сжимала молитвенник, но пальцы её подрагивали, а взгляд блуждал, словно она искала в толпе не бога, а того, кто утолит её внутренний голод. Джек остановился в трех шагах, отвесил глубокий, степенный поклон и прижал ладонь к серебряному кресту на груди.
— Да пребудет с вами мир, миледи, — произнес он голосом низким и мягким, в котором смирение боролось с благородной печалью. — Прошу простить мою дерзость, что посмел прервать ваши раздумья. Видеть столь юную душу, обращенную к слову Божьему среди суеты этого мира — истинное утешение для скромного паломника.

Отем вскинула голову. Её лицо, бледное и острое, как осколок льда, на мгновение исказилось от удивления, но, разглядев его суровый наряд и массивное распятие, она чуть расслабилась.
— Паломника? — её голос был ломким, с той самой лихорадочной ноткой, которую Джек слышал на мессе. — Вы не похожи на тех, кто обычно ищет здесь уединения, сэр.
— Имя моё — Джек, — он снова склонил голову, едва заметно коснувшись пальцами бородки, — и я лишь смиренный искатель истины, волею судеб оказавшийся в этих чертогах. Я видел вас вчера в храме, миледи. Ваше рвение... оно коснулось моего сердца. В наше время так редко встретишь женщину, чья душа пылает столь чистым, хоть и терзающим огнем.
Он присел на самый край скамьи, сохраняя почтительную дистанцию, словно опасаясь осквернить её чистоту своим присутствием.
— Скажите, — Джек понизил голос до доверительного шепота, — не кажется ли вам, что всё это великолепие вокруг — лишь прах и тлен? Лишь пестрая завеса, скрывающая от нас истинный лик жениха, которого вы столь страстно призывали? Мы ведь с вами знаем, что за этими цветами прячется бездна, и только вера — такая крепкая, как это серебро, — может удержать нас от падения.
Он посмотрел ей прямо в глаза, и в его взгляде не было ни капли вора — только ледяная, фанатичная серьезность пуританина, за которой скрывался расчет хищника, выслеживающего свою жертву. Отем смотрела на него мгновение, которое показалось вечностью, отсчитанной внутренним маятником Джека. Ее зрачки, расширенные и темные, задрожали. В этом саду, среди фальшивого щебетания, суровая чернота Джека и его слова о бездне подействовали на нее как глоток крепкого вина на пустой желудок.
— Истинный лик... — выдохнула она, и ее тонкие пальцы с силой впились в переплет молитвенника. — Вы единственный, сэр Джек, кто не отвел глаз. Остальные видят лишь платье, лишь долг фрейлины, лишь... безумие. Они называют моё рвение болезнью, но как можно не кричать, когда душа горит?
Джек сокрушенно покачал годовой, издав тихий, сочувственный вздох.
— Люди боятся огня, миледи, ибо сами они — лишь холодная зола. Они не понимают, что страдание — это кузница, в которой закаляется дух. Но я вижу, что ваша ноша тяжела не только из-за веры. В вашем взоре затаилась печаль, которую не закрасить белилами. Поделитесь ею. Иногда признание перед братом по духу облегчает путь к свету.

Отем вдруг обмякла. Весь ее лихорадочный пафос, вся эта натянутая, как струна, спина — всё рухнуло. Она опустила голову, и Джек увидел, как на ее бледной щеке проступило красное пятно — не от стыда, а от той самой внутренней лихорадки.
— Вы говорите о свете, но мой путь начался во тьме, — шепнула она, и ее голос стал похож на шелест сухой травы. — Все эти бабочки вокруг... они рождены в шелках. А я? Я здесь лишь тень, милостиво допущенная к столу. Мой отец оставил мне лишь имя, которое в Лондоне не стоит и кварты эля. Я сирота, сэр Джек. Бесприданница, чье единственное сокровище — этот молитвенник.
Она подняла на него глаза, полные горькой, сухой надежды.
— У меня нет ни пенни за душой, только долги покойного родителя и страх, что завтра меня вышвырнут из дворца в ту самую грязь, из которой меня вытащили. Поэтому я молюсь. Поэтому я взываю к Жениху. Ибо кто еще возьмет в жены ту, у которой в приданом лишь пустота и разбитое сердце?
Джек почувствовал, как внутри него шевельнулось нечто, похожее на сочувствие, но он тут же придушил это чувство холодным расчетом. Одинокая, напуганная, фанатичная — идеальная глина.
— Сирота... — медленно повторил он, придавая голосу вибрацию искренней боли. — В этом мире нет судьбы более возвышенной и более жестокой. Вы — истинная невеста Христова, ибо у вас нет земных оков, кроме этой нужды. Но не бойтесь. Господь иногда посылает тех, кто умеет находить сокровища там, где другие видят лишь прах. Ваша честность... она драгоценнее золота Уайтхолла.
Он осторожно, едва касаясь, накрыл ее дрожащую руку своей ладонью.

— Расскажите мне всё, Отем. О вашей нужде, о тех, кто притесняет сироту. В этом городе много волков, но и у овец бывают защитники, чьи клыки острее, чем кажется на первый взгляд. Кто те люди, что заставили вас искать утешения в таком отчаянии?
Отем подняла на Джека взгляд, и в глубине её карих глаз, тёмных и бездонных, он увидел то самое вечное ожидание, о котором когда-то вполголоса рассуждали высокие господа в тенистых кабинетах. Она заговорила, и каждое слово падало в тишину сада, словно тяжёлая капля крови на сухой пергамент.
— Правда о моём рождении, сэр Джек, — это яд, который я пью с первым вздохом каждого утра. Мой отец, сэр Гилберт... — она запнулась, и её пальцы судорожно сжались на переплёте молитвенника. — Он пропал в Ирландии, пытаясь найти вход в холмы сидов. Он искал магию там, где другие находят лишь смерть в болотах. А мать... мать была дочерью прорицательницы из Уэльса, которую сожгли на костре за её видения.
Она горько усмехнулась, и в этой усмешке было больше льда, чем в московитских снегах, о которых порой вспоминала Катерина.
— Я родилась в час волка, когда время замирает, а небо становится цвета старой меди. Я — сирота при живом призраке отца и сожжённой памяти матери. Всё моё наследство — это проклятая кровь и фамильное кольцо, которое мне пришлось заложить, чтобы купить своё первое придворное платье. Представляете ли вы этот позор, сэр? Стоять среди этих павлинов в шелках, зная, что твоя единственная ценность — это тряпьё на плечах, купленное ценой последней памяти о роде?
Она подалась к нему, и запах ладана, исходящий от её кожи, стал почти удушающим.
— Я… чувствую. Я чувствую тяжесть чужих вещей, которые прилипают ко мне, словно я — магнит для железных опилок.
Она вдруг замолчала, испуганно оглянувшись на пёстрых бабочек-фрейлин, порхающих вдалеке.

Джек слушал, и в его голове, привыкшей к чёткому ритму секунд, начал выстраиваться новый образ. Отем не была кокеткой из сада. Она была запертой в себе вещью — опасной, немой и бесконечно одинокой в своей прозрачности. Девка была природным живым „вертышом“, к которому сами липли ценности.
— Проклятая кровь, — повторил Джек, и голос его прозвучал глубоко, как гул колокола в туманное утро. — В этом мире, Отем, всё, что выделяет нас из серой толпы, люди склонны называть проклятием. Но в глазах Всевышнего это лишь испытание. Сиротство — горькая чаша, я сам испил её до дна и знаю, как щиплет горло эта желчь.
Он чуть подался вперед, имитируя участие, но при этом четко замеряя расстояние до её рук — на случай, если девица вдруг решит впасть в очередной припадок святости.

«Слишком хрупкая, — оценивал Джек, глядя на её тонкие запястья. — Сломается от одного резкого слова, но если нажать правильно — выложит всё. Она ищет опору, и я подставлю ей своё плечо, даже если под черным сукном спрятан нож. Бесприданница с талантом выуживать чужое из пустоты... Какая ирония. Мы с ней одной масти, только я знаю, как этим пользоваться, а она — лишь сосуд, который наполняют чужой волей».
Отем прерывисто вздохнула, её карие глаза наполнились влагой, которая вот-вот готова была пролиться дождем на красное сукно платья.
— Порой, — она прижала ладонь к груди, там, где под тканью билось её испуганное сердце. — Порой мне кажется, что вещи в моей комнате начинают перешептываться. Вчера, когда я вернулась с мессы, шкатулка была такой тяжелой, будто в неё насыпали свинцовой дроби. Но там лишь пара колец, старая брошь и... и странный костяной гребень. Я боюсь открывать её, сэр Джек. Мне кажется, если я загляну внутрь, я увижу не украшения, а чьи-то вырванные глаза.

Отем подалась вперед, и расстояние между ними сократилось до того опасного предела, за которым духовное наставничество неизбежно превращается в нечто приземленное и греховное. Она смотрела ему прямо в глаза, и в её зрачках, расширенных от лихорадочного возбуждения, Джек видел собственное отражение — строгого господина в черном, своего рода суррогатного ангела. Её губы, бледные и сухие, чуть приоткрылись и сложились в мягкий, призывный изгиб, словно она надеялась вдохнуть ту святость, которую он так усердно изображал. Джек отметил этот маневр с холодным бесстрастием ювелира, оценивающего трещину в дешевом камне. Птичка решила, что нашла не просто брата во Христе, а того самого небесного жениха, только из плоти и крови. Начала путать религиозный экстаз с обыкновенной течкой, а это было чревато лишним шумом.
Когда она выдохнула, его нос резанул резкий, неприятный запах. От Отем пахло не только ладаном, но и несвежим дыханием человека, который забывает о еде ради молитв и чье чрево переполнено желчью и пустотой. Это был запах болезни, застоявшейся слюны и пренебрежения к бренному телу.

«Твою мать, Отем, — поморщился он внутренне, сохраняя на лице маску каменного смирения. — Тебе бы не поцелуи раздавать, а зубы мятной корой натирать да похлебку горячую есть. От твоего духовного порыва мухи на лету дохнут, а ты туда же — в негу. Не во вкусе. Определенно и бесповоротно — не в моем вкусе. Я бы скорее поцеловал дверную ручку в Ньюгейте, она хотя бы честно пахнет железом и ржавчиной».
Чтобы избежать поцелуев, Джек еще сильнее выпрямил спину, превращаясь в живое воплощение пуританской морали. Он слегка отстранился, придавая своему лицу выражение кроткого укора, смешанного с глубоким состраданием, и вновь коснулся массивного креста, словно возводя между ними серебряную преграду.
— Моя леди, — произнес он голосом, в котором вибрировала суровая чистота, — ваша душа столь истосковалась по утешению, что плоть ваша трепещет, путая небесное с земным. Но не здесь, не среди этого тщеславного сада, мы должны искать единения. Ибо сказано: «Бдите и молитесь, да не внидете в напасть».
Он опустил веки, пряча в их тени насмешливый блеск глаз.

— Но сердце моё не находит покоя, зная, в каком смятении пребывает ваш дух. Оставить вас сейчас — значило бы бросить ягненка среди волков. Скажите, — он поднял на неё взгляд, в котором фанатичная преданность делу боролась с мягкостью, — позволит ли леди Отем смиренному страннику навещать её время от времени? Не ради светской суеты, упаси Господь, но ради того, чтобы вместе искать путь к свету и, быть может, вместе заглянуть в ту самую шкатулку, что так тяготит вашу совесть?
«Ну же, подписывай приговор своему спокойствию, — подгонял он её про себя. — Дай мне ключ от своих дверей, и я избавлю тебя от всего лишнего. От амулетов, от гребней и от иллюзий, что ты кому-то здесь нужна, кроме старого паука в Уайтхолле и вора, которому просто нужен твой скарб».
Отем вздрогнула, её губы дрогнули, а в глазах промелькнуло разочарование, тут же сменившееся благоговейным трепетом перед такой непоколебимой добродетелью.
— Навещать? О, сэр Джек... Это было бы величайшей милостью, — прошептала она, прижимая руки к груди. — Приходите. Прошу вас, приходите. Я... я велю слугам впускать вас под видом моего нового исповедника. Никто не посмеет задавать вопросы человеку с таким лицом и таким крестом.
Джек запечатлел на тыльной стороне её ладони краткий, холодный поцелуй. Его губы едва коснулись бледной, пахнущей пылью и потом кожи, и это касание было лишено даже тени страсти — чистое, выверенное движение хищника, помечающего добычу. Он ощутил, как её пальцы мелко задрожали, а сама она затаила дыхание, ожидая продолжения, которого не последовало.

Джек плавно выпрямился, и в его голове с сухим щелчком провернулся воображаемый замок. Первый засов был вскрыт, птичка поймалась на крючок благочестия. Теперь она будет ждать его с тем же нетерпением, с каким грешник ждет отпущения, а голодный — куска хлеба. Она пустит Джека в свои покои, откроет все шкатулки и, если повезет, сама выложит на стол всё, что наворовала. И не только.  Он сделал полшага назад, вновь обретая маску суровой отстраненности. Внутренний голос Джека, обычно язвительный и трезвый, сейчас просто орал от брезгливости, поминая то самое несвежее дыхание и мутный взгляд фрейлины.
«Но вот тут мы и подходим к главному, — продолжал он размышлять, пока Отем, затаив дыхание, провожала его взглядом. — Если дело дойдет до того, чтобы ублажать эту „невесту Христову“ не только молитвами, но и телом, я умываю руки. Увольте. Я вор и убийца, но я не мученик. Чтобы ложиться в одну постель с этим ходячим припадком и вдыхать аромат её гнилого поста? Нет, такие жертвы не прописаны ни в одном контракте, даже с самой короной».

Джек невольно вспомнил Райна Бойда. Райн — парень простой, как удар дубиной, и выносливый, как полковой мул. Ему не привыкать к тяготам службы. Пусть он окучивает эту клумбу, когда придет время.
— До встречи, леди Отем, — произнес он вслух, и в его голосе прозвучало нечто, похожее на обещание рая. — Молитесь. И ждите. Я приду, когда тени станут длинными, а истина — близкой.
Джек развернулся и пошел по дорожке, ни разу не обернувшись. Он чувствовал себя так, будто только что прошел по канату над сточной канавой: не сорвался, но сапоги всё равно стоило бы почистить. Был и другой путь.  Отем живет в мире видений и экстазов, она путала молитву с лихорадкой, а собственные сны — с откровениями. Такую птичку необязательно по-настоящему объезжать, чтобы она поверила, будто скакала во весь опор. Подумать внимательно, поговорить с Кат, подобрать какой-нибудь сонный порошок или настойку, от которой память сворачивается в трубочку, оставляя после себя лишь блаженную пустоту и тяжесть в чреслах.
Пара капель в вечернее вино или в ту самую чашу, из которой она причащается своему жениху, — и дело в шляпе. Отем проснется с растрепанными волосами, саднящим горлом от собственных криков и абсолютной уверенностью, что небеса посетили её опочивальню в облике сурового брата во Христе. Можно будет даже не утруждать Райна... хотя нет, пусть Бойд будет на подхвате. Если она окажется крепче, чем кажется, и зелье её не свалит, шотландцу всё равно придется идти на абордаж.
Джек прищурился, глядя на проезжающую мимо карету. В его голове уже выстраивалась идеальная мизансцена: полумрак, запах ладана, бесчувственное тело фрейлины на измятых простынях и он, роющийся в бумагах и шкатулках, пока жертва видит десятый сон о рае. Сказать ей потом, что „всё было“, — это даже милосердно. Она получит свою порцию греховного восторга, не испорченного реальностью. Никакой потной возни. Только чистый расчет, немного химии и много, очень много вранья. Именно так и строится великая политика, если присмотреться к ней без пудры и париков. Поебень, но хотя бы изящная.

Джек, щурясь от наглого июньского солнца, которое палило так, словно вознамерилось поджарить грешников еще при жизни, скользнул в полуоткрытое окно дома Скай. Внутренний маятник привычно отсчитал сто четырнадцать тысяч секунд с момента его последнего визита, но сегодня ритм был сбитым, рваным, как дыхание загнанного зверя.
За спиной остался Уайтхолл и эта невозможная, тошнотворная Отем Уэстморленд. Воспоминание о ней вызывало у Джека зуд в самых труднодоступных местах — фрейлина не просто пахла несвежим бельем и застарелым луком, она смердела той особой, сальной скукой, которая липнет к человеку хуже тюремных вшей. Джек поморщился, стараясь вытряхнуть из головы воспоминание о её приторном парфюме, за которым пряталось полное пренебрежение к чистоплотности.

В комнате Скай царил благословенный полумрак и пахло тем, что Джек ценил превыше всех сокровищ Тауэра — покоем, сушеной ромашкой и чистым женским телом. Скай стояла у окна, рассматривая на свет прозрачный флакон с какой-то настойкой. Солнечный луч, пробившийся сквозь щель в ставнях, золотил её волосы, превращая их в подобие нимба, который совершенно не шел этой земной и удивительно сильной женщине.
Услышав мягкий шорох сапог, Скай обернулась. Она явно ожидала увидеть своего вора — лохматого, пахнущего тюрьмой и пылью дорог, вечно настороженного и колючего.
— Пресвятые угодники, — выдохнула она, и флакон в её руках опасно качнулся. — Джек? Джек?! Это… это правда ты? Или королева прислала ко мне своего самого нарядного племянника, чтобы тот украл моё сердце и запасы наперстянки?
Джек замер, чувствуя себя чертовски неуютно под её ясным, проницательным взглядом. Он небрежно стянул капюшон, открывая коротко остриженную голову и аккуратную, по-военному лаконичную бородку.
— Не пугайся, птичка, — Джек криво ухмыльнулся, и в этой усмешке, несмотря на нарядный вид, промелькнула всё та же злая и нежная искра. — Это по-прежнему я, просто из меня сделали приличное чучело для услады взоров при дворе. Как видишь, парикмахер не дрогнул, а я выжил, хоть и лишился части своего природного очарования вместе с кудрями. Тебе не кажется, что теперь я подозрительно похож на человека, которому можно доверить хотя бы серебряную ложку?

Скай медленно, почти благоговейно, подошла к нему. Её ладони, всегда теплые и пахнущие травами, легли на его щеки. Она изучала его новое лицо с таким вниманием, словно это был редкий пергамент с рецептом вечной жизни.
— Джек... — прошептала она, и её губы тронула мягкая, кокетливая улыбка. — Да ты, оказывается, красавец. Кто бы мог подумать, что под всеми этими колючками пряталось такое... благородное лицо. Тебе очень идет. Бородка делает тебя похожим на капитана корабля, который только что вернулся из Индий, а не на парня, который только что вылез из нужника.
— Капитан корабля, значит? — Джек накрыл её ладонь своей, чувствуя, как внутри наконец-то замолкает лихорадочный бег секунд. — Надеюсь, на этом корабле не везут рабов, иначе я подам в отставку. Но признаю, Скай, твоя похвала слаще, чем французское вино. Хоть мне и кажется, что я больше похож на накрахмаленного епископа.
Скай тихо рассмеялась — звук, который в голове Джека всегда отзывался звоном чистого серебра. Она прижалась лбом к его подбородку, легонько оцарапавшись о новую щетину.
— Епископ из тебя вышел бы паршивый, Джек Стоун. Слишком уж глаза у тебя грешные.  И мне нравится, что я могу видеть твои глаза, не продираясь сквозь копну волос. Скажи мне, о принц в изгнании, ты голоден? Или тебя кормили там лебедями в сахаре?
— Лебеди в сахаре — это для тех, у кого нет зубов и совести, — Джек нежно коснулся губами её лба, закрывая глаза. — Я бы отдал все банкеты Уайтхолла за твой хлеб и кувшин воды. Там, при дворе, так много слов и так мало правды, что я едва не задохнулся. А здесь... здесь я наконец-то могу не считать время. Хотя, если честно, я бы не отказался от того, чтобы эти мгновения длились вечно.
Скай ласково погладила его по затылку, заставляя его окончательно расслабиться.
— Ну, вечность я тебе не обещаю, — промурлыкала она, увлекая его вглубь комнаты, — но час тишины и миску горячей похлебки — вполне. Садись, мой нарядный вор. Расскажешь мне, как тебе удается сохранять такой честный вид, когда в кармане у тебя наверняка запрятана пара чужих тайн.
— Всего лишь пара? — Джек картинно вздохнул, опускаясь в кресло. — Ты меня недооцениваешь, птичка. Я принес тебе столько новостей, что нам понадобится весь эль Лондона, чтобы их переварить. Но сначала... просто посиди со мной. У меня такое чувство, что если я сейчас закрою глаза, то проснусь снова в кандалах.

Он медленно выдохнул, позволяя своим рукам сомкнуться на талии Скай. Он притянул её к себе, уткнувшись носом в изгиб шеи, где пульсировала жилка и пахло покоем и совсем немного — свежей мятой. Внутренний хронометр, обычно тикающий с яростью взведенной пружины, внезапно затих, точно захлебнувшись в этом золотистом июньском тепле.
— Знаешь, птичка, — прошептал он, и голос его, лишенный привычной площадной хрипоты, звучал почти как признание на исповеди, — если бы мир состоял только из этого запаха, я бы, верно, переквалифицировался в святоши и начал бы всерьез рассуждать о спасении души.
Скай нежно погладила его по остриженному затылку, её ладони были прохладными и целительными. Джек прикрыл глаза, чувствуя, как уходит ломота из плеч, и перед мысленным взором, вопреки его воле, всплыла недавняя месса у Гидеона — полная противоположность этой тишине.
— Я наведался к Гидеону, — начал он тише, наслаждаясь тем, как Скай замерла, прислушиваясь. — Старый хрыч возомнил себя сосудом для высших истин, но на деле оказался лишь дырявым кувшином с прокисшим вином. Я пробрался туда, когда их священнодействие только набирало обороты. Пылища, смрад немытых тел и свечи из человеческого жира — всё по канонам чернокнижного притона. Но я решил, что их молитвам не хватает... искренности.
Он коротко, беззлобно усмехнулся.
— Я подбросил в светильники порошок из сушеных веселок и изрядную порцию черного сока мака. О, Скай, ты бы видела это преображение! Опиум усмирил их разум, а грибы пробудили в них такое... рвение, что месса быстро превратилась в повальное скотство.  В его тайниках было столько оккультной херни, что можно было бы снарядить экспедицию в преисподнюю. Старик явно заигрался в бога, Скай.

Он снова прижал её к себе, но теперь его объятия стали более требовательными.
— Мне нужна твоя помощь, Скай. Для дела. Мне нужен декокт. Крепкий, чтобы усыпил женщину так надежно, будто её ударили обухом, но при этом... — он замялся, подбирая слова, чтобы не звучать слишком цинично, — чтобы во сне ей грезилось нечто приятное. Чтобы она проснулась с ощущением, будто провела ночь в объятиях самого искусного любовника, а не просто пускала слюни на подушку. Нам нужно, чтобы она была довольна и не задавала лишних вопросов о том, где провела эти часы.
Скай медленно отстранилась, её лицо стало серьезным, а в серо-голубых глазах промелькнула тень беспокойства. Она не спросила «зачем», она знала — у Джека всегда есть причина, даже если эта причина пахнет виселицей.
— Декокт я сделаю, Джек, — негромко ответила она, поправляя выбившуюся прядь. —  Она проспит до рассвета и будет улыбаться во сне, клянусь Галеном. Но ты... ты береги себя. Лондон стал злым, Джек. Злее, чем обычно.
Она отвела взгляд к окну, и её голос стал жестким, точно сталь ланцета.
— Вчера ко мне завалились пара грязных клаппер-дадженов из тех, что обычно клянчат милостыню у собора, а ночью режут кошели. Решили, что одинокая вдова — легкая добыча для их поборов. Орали, грозились выставить меня из дома, если не заплачу взносы их смотрящему.
Джек почувствовал, как внутри него мгновенно, словно от искры в пороховом погребе, вспыхнула ярость. Мышцы на руках перекатились буграми.
— И что? — вкрадчиво спросил он, и в этом шепоте было больше угрозы, чем в криках всей лондонской стражи.
— Ничего, — Скай грустно улыбнулась, коснувшись его щеки. — Как только я назвала твоё имя... Как только они поняли, что я — женщина Ловца Снов, их спесь испарилась быстрее тумана над Темзой. Один едва не обделался прямо у порога, пролепетал что-то о прискорбной ошибке и о том, что мастеру Ловцу ни к чему беспокоиться по таким пустякам. Съехали так быстро, что пятки сверкали.
Джек хмыкнул, чувствуя странную смесь удовлетворения и горечи. «Его женщина», — эта мысль прокатилась в сознании тяжелым, гладким слитком золота. Не трофей, не случайная добыча, вырванная у случая в пьяном угаре портового кабака, и не союз из нужды. Скай. Ему, Джеку, привыкшему, что мир — это либо враждебная стена, либо скользкий карниз, было до странного дико сознавать, что в этом огромном, смердящем и лживом Лондоне есть пара футов земли, где его не ждут с кинжалом за пазухой. Ему было почти физически приятно это чувство собственности — не той, что подтверждается долговыми расписками, а той, что пишется биением пульса под его ладонью. Он смотрел на её тонкий профиль, на веснушки, и внутри него шевелилось нечто, чему он не мог подобрать названия на кантинге. Это было похоже на сытость, но не желудочную, а какую-то более глубокую, костную. Гордость хищника, чей лог охраняет не просто самка, а истинное сокровище, смешивалась с почти детским изумлением: как эта чистая, пахнущая мятой душа могла выбрать его — Ловца Снов, чьи руки по локоть в чужих секретах и ночной копоти?
То, что уличная шваль — эти облезлые клаппер-даджены и абрахамы — съехала, едва услышав его имя, отозвалось в нем свирепым, собственническим торжеством. Ему было сладко знать, что его тень, его кровавая слава служат Скай доспехом.

Скай слегка отстранилась, но лишь для того, чтобы еще раз оглядеть его. Ее пальцы, тонкие и пахнущие свежим соком чистотела, коснулись короткого ежика волос на его затылке, а затем скользнули к аккуратной бородке. В васильковых глазах заплясали лукавые искорки — тот самый кокетливый свет, который пробивал броню Джека эффективнее любого арбалетного болта.
— Знаешь, Джек Стоун, — протянула она, и в ее голосе послышалось вкрадчивое мурлыканье, — если бы я не знала, что под этим чёрным сукном бьется сердце самого отпетого висельника Саутварка, я бы непременно сделала тебе реверанс. Ты теперь выглядишь так... благопристойно. Словно младший сын какого-нибудь обедневшего барона, который решил завязать с попойками и наконец-то наняться в приличный дом.
Она лукаво прищурилась, проходясь ладонью по его плечу, затянутому в плотную кожу.
— Даже жаль. Раньше по твоему виду сразу было ясно: вот идет человек, от которого стоит прятать и кошелек, и дочерей, и столовое серебро. А теперь? Ты же вводишь честных людей в заблуждение! Эта бородка... она придает тебе такой... благородный вид. Боюсь, теперь тебя будут путать с поэтом. Или, упаси Гален, с юристом.
Джек тихо вздохнул, перехватывая ее руку и запечатлевая быстрый, почти невесомый поцелуй на кончиках пальцев.
— Юристом? Птичка, ты бьешь ниже пояса. Я готов стерпеть сравнение с бароном-неудачником или даже с поэтом, пишущим оды под тухлой луной, но юрист... Это уже пахнет смертным приговором моему самолюбию.
Он картинно поправил воротник, скорчив на лице гримасу преувеличенной важности, от которой у любого королевского судьи случился бы удар.
— К тому же, у этого облика есть один неоспоримый плюс. Теперь я могу приходить к тебе по земле и соседи не станут шептаться, что к вдове Хауэлл зачастил дух из Ньюгейтской ямы. Они подумают, что у тебя появился очень... очень состоятельный и перспективный поклонник. И знаешь что? Мне чертовски нравится поддерживать это заблуждение. Хотя бы потому, что  я могу обнимать тебя, не опасаясь, что из моих обносков на твоё платье перепрыгнет парочка особо голодных вшей.
Скай тихо рассмеялась, утыкаясь лбом в его плечо.
— Поклонник, значит? Что ж, господин перспективный капитан, надеюсь, ваши намерения так же благородны, как этот воротник. Иначе мне придется прописать вам декокт не для снов, а от излишней самоуверенности.
— О, мои намерения чернее ночи, — прошептал Джек, наслаждаясь моментом. — Но пока в этом доме есть ты и запах мяты, я готов притворяться приличным человеком. Ровно столько секунд, сколько потребуется, чтобы ты снова мне улыбнулась.

Джек, прикрыв глаза, позволил себе еще несколько секунд вдыхать аромат покоя, прежде чем Скай, мягко, но решительно высвободившись из его объятий, легонько подтолкнула его в сторону дубового стола.
— Хватит соловьиных трелей, капитан, — промурлыкала она, и в её голосе зазвучали те самые хозяйские нотки, которые Джек ценил дороже королевских указов. — Твои вкрадчивые речи похлебку не заменят. Садись, пока я не скормила её котам.
Она поставила перед ним дымящуюся миску, от которой исходил густой, честный дух томленого мяса и корнеплодов. Джек опустился на скамью, чувствуя, как расслабляются вечно взведенные мышцы. Скай присела напротив, подперев подбородок ладонью, и её взгляд стал серьезным, лишенным недавнего кокетства.
— Скажи мне, Джек… как там Катерина? — спросила она тихо. — После того как она вытащила из тебя ту дрянь, я часто думаю о ней. В этом городе женщине с её… особенностями… выжить труднее, чем крысе в амбаре с зерном.
Джек замер с ложкой в руке. Перед глазами тут же встала картина недавнего хаоса: холодный блеск фанатизма в глазах Стерлинга и яростный рык шотландцев.
— Кат? — он криво ухмыльнулся. — Эта московитка родилась под какой-то особенно везучей звездой, Скай. Хотя вчера её звезда едва не превратилась в уголек. На неё нацелился Иезекииль Стерлинг. Знаешь этого пса? Высокий такой, сухой, точно выбеленная кость на солнцепеке. Одет в черную шерсть, а в глазах — пустота, как в заброшенном колодце.
Скай вздрогнула, невольно перекрестившись.
— Стерлинг… О нем говорят, что он не моргает, когда смотрит на костер. Чистильщик Королевского совета. Что ей было нужно от него?
— Ей — ничего. А вот он решил, что её рогатая кика и шепотки на варварском наречии — это прямая дорога в преисподнюю. Фанатик, — Джек сплюнул на пол, тут же виновато глянув на Скай. — Извини. Этот ублюдок уже видел её на костре. Считал, что очищает Англию от восточной заразы. Если бы не Бойд и его горцы, мы бы сейчас обсуждали не её здоровье, а цвет пепла на площади. Шотландцы ввалились в это судилище с таким грохотом, будто сам дьявол решил забрать своих. Отбили московитов, помяв Стерлингу его праведные ребра.
Джек зачерпнул похлебку, задумчиво глядя в миску.
— Но знаешь, что самое забавное в этом цирке?  Райн Бойд. Этот лэрд, который обычно смотрит на мир как на мишень, при виде Кат превращается в побитого щенка.
— Неужели? — Скай приподняла бровь, и на её губах снова заиграла полуулыбка.
— О да, — Джек хмыкнул, чувствуя, как по телу разливается сытая истома. — Он к ней неровно дышит, птичка. Причем так громко, что это слышно даже сквозь лязг оружия.
Джек поднял взгляд на Скай, и его голос стал мягче.
— Так что за Кат не переживай. Пока Бойд жив, ни один Стерлинг в Лондоне не поднесет факел к её ногам. Райн скорее перегрызет глотку всему Королевскому совету, чем позволит хоть волоску упасть с её… странной шапки.
Скай задумчиво кивнула, отводя взгляд к окну.
— Любовь в такие времена — это роскошь, Джек. Или самое страшное проклятие.
— Ну, — Джек доел похлебку и отодвинул миску, — в нашем случае это, скорее, хороший повод для Бойда почаще чистить свои доспехи.

В комнате воцарилась тишина, нарушаемая лишь уютным ворчанием котелка над огнем и мерным стуком гранитной ступки. Скай, закатав рукава своего платья, сосредоточенно растирала корень мандрагоры. Она двигалась с той выверенной грацией, которая всегда заставляла Джека забывать о секундах, но сейчас в её жестах чувствовалась едва уловимая строгость.
— И не надейся, что твои басни о шотландских рыцарях избавят тебя от порции ворчания, Джек Стоун, — не оборачиваясь, проговорила она. — Для начала: еще раз увижу, что ты сплевываешь на мой чистый пол, и в следующий раз вместо макового молока я подмешаю тебе в похлебку слабительное из коры жостера. Будешь считать секунды до ближайшего нужника.
Джек виновато хмыкнул и потер подбородок.
— Понял, птичка. Старые привычки... они как вши: вроде и вытравил, а всё равно за ухом чешется.
— Привычки — это твоя беда, Джек, — Скай обернулась, держа в руках пучок подсушенного шафрана. Её взгляд, ясный и строгий, пригвоздил его к скамье надежнее любого арбалетного болта. — И я говорю не только о плевках. Твой язык... это же сущий вертеп! Этот твой кантинг, эти марухи, базары и волыны...
Она осторожно высыпала золотистые нити шафрана в кипящий отвар. По комнате поплыл густой, пряный аромат, от которого у Джека сладко заныло в висках.
— Говори чище, — продолжала она, возвращаясь к работе. — Ты ведь знаешь латынь, ты читал классиков. Почему же при первой возможности ты скатываешься в говор канавных воров?
Джек откинулся на спинку стула, наблюдая за тем, как пар окутывает её фигуру.
— Знаешь, Скай, — проговорил он с мягкой, почти нежной иронией, — говорить правильно для меня — всё равно что ходить по натянутому канату. Одно неверное движение, и ты летишь вниз. В кантинге нет лжи, в нем каждое слово бьет в цель, как кинжал под ребро. А эти дворцовые речи... они как патока, в которой вязнут мысли. Но ради тебя... — он сделал паузу, любуясь тем, как солнечный луч играет на её волосах, — ради тебя я готов притвориться, что никогда не слышал, как ругаются грузчики в доках. Буду изъясняться столь изысканно, что даже королева Елизавета примет меня за заблудившегося ангела.
Скай тихо рассмеялась, снимая котел с огня. Она взяла чистый льняной лоскут и начала процеживать густую, опалесцирующую жидкость в небольшую глиняную флягу.
— Ангел из тебя выйдет разве что падший, — мягко проговорила она, закупоривая сосуд воском. — Но попытка будет засчитана. Вот твой декокт. Две капли в вино — и твоя фрейлина уснет сном праведницы, видя в грезах такие сады, о которых не писал даже твой любимый Гомер. Она будет податлива и счастлива, когда проснется. Но если ты сам попробуешь это на вкус, я за твой рассудок не ручаюсь.
Она подошла к нему и вложила теплую флягу в его ладонь.
—Держи, Джек. И постарайся сегодня не быть Ловцом. Побудь для меня хотя бы немного капитаном.
Джек спрятал эликсир во внутренний карман кафтана, чувствуя его приятную тяжесть. Он поднялся, на мгновение прижал Скай к себе, вдыхая её родной запах.
— Обещаю, птичка. Буду само красноречие. Только приготовь побольше воды к вечеру — боюсь, от этой честной речи у меня пересохнет в горле сильнее, чем от всей соли в Атлантике.

День тек лениво и густо, точно патока, забытая на солнцепеке. Для Джека, чья жизнь обычно измерялась  судорожным бегом секунд, такая бытовая тягучесть была в диковинку. Она обволакивала, усыпляла бдительность и заставляла мышцы ныть не от ран, а от непривычного, мирного труда. Внутренний хронометр привычно отсчитал три тысячи шестьсот секунд с того момента, как Скай вручила ему коромысло и ведра. Джек мерно вышагивал по пыльной улице. Тяжесть воды приятно оттягивала плечи, заставляя его спину выпрямиться. Он ловил на себе взгляды соседок и чувствовал, как в груди шевелится странное, почти забытое чувство — он не прятался.
Поход на рынок стал для него истинным испытанием воли. Рынок в Саутуорке — это не просто место торговли, это живой, бурлящий котел, где кошельки висят так соблазнительно, а руки воров сами собой складываются в привычные жесты. Джек шел за Скай, чувствуя, как внутри него просыпается старый инстинкт. Вот холеный приказчик отвернулся, оставив без присмотра связку соленой рыбы. Вот дородная матрона неосмотрительно распахнула ридикюль, блеснув серебром монет.
«Ничего не красть, Джек. Ни одной чешуйки, ни одной медной пуговицы», — приказал он себе, сжимая кулаки так, что побелели костяшки. Скай, словно чувствуя его внутреннюю борьбу, то и дело оглядывалась, награждая его такой теплой улыбкой, что вся воровская удаль Лондона казалась прахом по сравнению с этим светом.
Обратный путь дался ему тяжелее. В одной руке он тащил массивную корзину, доверху набитую колбасами, репой и зеленью, а за плечом, словно мешок с награбленным золотом, покоился пуд муки. Рубаха взмокла от пота, но Джек упрямо шагал вперед, наслаждаясь тем, как Скай идет рядом, легко и кокетливо рассказывая о том, что она приготовит из этих припасов.

Вернувшись, он не позволил себе отдыха. Двор требовал мужских рук. Джек взял тяжелый колун, и вскоре тишину дома Скай нарушил мерный, сочный хруст раскалываемого дуба. Он рубил дрова с той же точностью, с какой наносил удары кинжалом — выверенно, экономно, без лишних движений. Затем, присев на крыльцо, он принялся тесать лучину. Длинные, тонкие щепы падали к его ногам, белея в под ярким солнцем, и этот монотонный труд окончательно вытравил из его головы вонь Уайтхолла.
А потом Джек вспомнил о дверных петлях. Они скрипели так, словно в доме поселился дух старого скряги. Он вытащил из потайного кармана жилета маленькую склянку с маслом — тем самым драгоценным составом, который он обычно использовал на делюгах, чтобы капать в замки и делать свою работу бесшумной.
— Ну же, старая стерва, — прошептал он, осторожно смазывая петли. — Теперь ты будешь молчать так же надежно, как мертвец в Тауэре.
Он открыл и закрыл дверь — тишина. Идеальная, профессиональная тишина. Джек убрал масло, чувствуя, как по телу разливается благодатная усталость. Он обернулся к Скай, которая наблюдала за ним из дверного проема, и на его лице  заиграла спокойная, почти мирная улыбка.
— Ну вот, птичка. Вода в доме, дрова наколоты, а двери не выдадут нас, даже если мы решим устроить здесь пир на весь мир. Скажи, я заслужил еще одну порцию похлебки или мне пора возвращаться к роли благородного жулика?

— Посмотрите-ка на него, — пропела Скай, и в её голосе ирония мешалась с такой нежностью, что у Джека на мгновение сбился ритм его внутреннего хронометра. — Самый опасный человек в Лондоне, гроза замков и шепотов, потратил драгоценное масло, за которое любой взломщик из Саутварка отдал бы левое ухо, на то, чтобы подмаслить петли вдовьего дома.
Она подошла к нему вплотную, обнимая.
— Похлебку ты заслужил, и даже больше, — она легонько щелкнула его по кончику носа. — Ты сегодня был подозрительно похож на добропорядочного христианина. Если бы ты еще и на рынке не смотрел на чужие кошельки так, словно это твои потерянные дети, я бы и вовсе сочла это чудом. Иди сюда, мой благородный жулик.
Она быстро, по-девичьи поцеловала его в щеку и тут же отстранилась, скрываясь в доме. Вернулась она уже с небольшой плетеной корзинкой, накрытой чистым холстом, из-под которого вырывался одуряющий, грешный аромат печеных яблок, корицы и свежего теста.
— Вот, — она вложила ручку корзины в его ладонь. — Отнесешь это Кат. Бедная девочка наверняка питается одной лишь своей московитской гордостью. Скажи ей, что это от меня. И передай, что если Стерлинг снова покажет свой костлявый нос в её сторону, пусть шлет весточку. У меня найдется для него настойка, от которой он будет видеть ангелов в самых неподходящих местах.
Джек принял корзину, чувствуя её тепло сквозь плетение. В голове услужливо щелкнуло.
«Шестьдесят одна минута до заката».
Пора было уходить.
— Ну, птичка, — проговорил Джек, поправляя мешок с мукой, который он аккуратно пристроил у порога, — я ушел. Декокт при мне, пирог под защитой моей чести... или того, что от неё осталось. Постараюсь вернуться раньше, чем эти петли снова успеют заскрипеть.
Он подошел к калитке и, вопреки многолетней привычке, не бросил взгляд на крыши, прикидывая маршрут по конькам и трубам. Вместо этого он уверенно толкнул калитку и вышел на улицу.
Джек шел по земле. Твердой, пыльной земле. В одной руке у него была корзина с яблочным пирогом, в другой — хворостина, которую он выдернул из чьего-то забора. Его сапоги мерно стучали по мостовой, и прохожие — ремесленники, возвращающиеся с работы, и лавочники, запирающие ставни, — провожали его уважительными взглядами. Никто не видел в нем Ловца Снов. Для них он был господином, возвращающимся к своим делам после визита к даме сердца.
«Странно», — подумал Джек, переходя мост. — Идти вот так, открыто, не пряча лицо в тени и не считая выступы на стенах... В этом есть своя, особенная дерзость. Пожалуй, даже большая, чем в краже королевской печати».
Он шел, а за его спиной медленно догорал июньский день, пахнущий лавандой, яблоками и тихим, почти невозможным обещанием нормальной жизни.

29 июня 1559 г.

Лондонский вечер за окнами особняка задыхался в собственном тумане, густом и липком, словно овсянка в дешевой столовой Саутуорка. Но здесь, внутри, воздух был иным — он был пропитан запахом свечей, дорогой пудры и того особого, едва уловимого аромата больших денег, который всегда действовал на Джека как запах свежей крови на волка. Внутренний маятник привычно отсчитал сто двенадцать секунд с того момента, как он переступил порог.
Раз. Два. Три. Ритм был безупречен.
Джек чувствовал себя в личине принца не просто уверенно — он ощущал почти физическое, вибрирующее в жилах наслаждение, сравнимое разве что с удачным прыжком через бездну в лунную ночь. Ему нравилось, как послушно расступается перед ним воздух, как тяжелеет тишина, стоит ему лишь приподнять подбородок. Это было не просто притворство. Это было высшее торжество вора: он украл не кошелек, не кольцо с рубином, он украл саму суть власти, её надменную осанку и ледяной тон. И самое забавное — ему верили.
— Его Высочество Джейкоб фон Штайн, принц Тайбернский! — возгласил дворецкий, чей голос был так накрахмален, что, казалось, мог порезать бумагу.

Джек вошел в залу неторопливо, с той небрежной, ленивой грацией хищника, который знает, что все выходы перекрыты, а добыча уже на тарелке. Он не смотрел по сторонам, его взгляд, холодный и надменный, был устремлен вперед, поверх голов присутствующих. Принц Тайбернский... Джек едва сдержал ядовитую усмешку, представив, как бы хохотали его подельники из Ньюгейта, узнай они, что Тайберн — место, где Англия вешает своих сыновей, — вдруг обзавелось собственным принцем.
За столом уже сидели. Кат выглядела великолепно — ледяная скала, обточенная лучшими ювелирами, но в глубине её глаз Джек уловил едва заметную искорку одобрения. Он подошел к ней, и в движении его плеч не было ни грамма воровской сутулости.
— Миледи, — голос Джека прозвучал низко, с легким, едва уловимым акцентом, который мог принадлежать хоть немцу, хоть самому дьяволу.
Он взял её руку. Тонкие, чуткие пальцы коснулись кожи Кат с нарочитой нежностью. Поцелуй был коротким, формальным, но в этом жесте было много властной уверенности. Джек выпрямился и, не дожидаясь приглашения, проследовал к противоположному концу массивного дубового стола. Он опустился в кресло прямо напротив Никиты. Скрип кожи и шорох ткани в наступившей тишине прозвучали как взведение арбалета. Джек положил руки на стол — сухие, жилистые кисти человека, привыкшего к стали, а не к перьям. В ту же секунду центр тяжести в комнате сместился. Обед перестал вращаться вокруг хозяина дома; теперь осью этого мира стал человек в черном, принц Тайбернский.

— Прошу прощения за задержку, — произнес Джек, обводя присутствующих взглядом, в котором читалось бесконечное, почти физическое превосходство. — Мой хронометр утверждает, что я опоздал всего на сорок две секунды. В моём княжестве за это время успевают зачитать приговор и выбить табуретку. Надеюсь, суп еще не остыл так же безнадежно, как надежды моих врагов.
Его взгляд остановился на существе, сидевшем по правую руку от хозяина. Это был человек-гора, уже виденный Джеком ранее, воплощение греха чревоугодия, закованное в шелка и меха. Огромная туша, увенчанная головой, в которой глаза-бусины тонули в складках самодовольного жира. От него пахло старым потом, жирным соусом и сомнительной важностью. Тяжелые цепи на его шее позвякивали при каждом хриплом вздохе, а массивная печать на груди казалась якорем, удерживающим это чудовище от того, чтобы просто лопнуть.
— А это, я полагаю, украшение вашего стола? — Джек чуть приподнял бровь, глядя на толстяка с таким интересом, с каким хирург рассматривает редкую опухоль. — Скажите, сударь, ваш портной берет плату за аршин ткани или за фунт вашего неоспоримого величия? Глядя на вас, я начинаю понимать, почему в Лондоне такой дефицит бархата. Вы, должно быть, единолично поддерживаете экономику целой Фландрии, просто заказывая себе новые штаны.
Толстяк побагровел, став похожим на переспелую сливу, которую вот-вот раздавят сапогом. Джек же, не дожидаясь ответа, взял серебряную ложку для супов и принялся изучать свое отражение в её выгнутой поверхности.
— Екатерина, дорогая, — Джек бросил мимолетный взгляд на Кат, и в его голосе на мгновение прорезалось нечто, похожее на тепло, скрытое под слоем льда. — Ваш муж всегда приглашает на ужин людей, которые занимают три места сразу, или это какой-то новый алхимический опыт по превращению гусиного жира в политическое влияние?
- Ох, ваша милость, - ответила Катя с тонко выверенной долей укора в голосе. Примерно опустила взгляд на тарелку с чем-то маленьким, морским и по виду ещё только недавно живым. Вздохнула. - Разве не велел Господь наш привечать всех, не делая разбора между нищими, юродивыми и незнатными?
Жирный боров продолжал сально улыбаться, и его взгляд то и дело соскальзывал на вырез платья Кат, задерживаясь там с липким бесстыдством. Внутренний хронометр Джека щелкнул. Пять секунд. Ровно столько ему потребовалось, чтобы решить, какой именно надрез он сделает на этом раздутом самолюбии.
— Скажите, сэр, — Джек произнес это вкрадчиво, почти нежно, медленно вращая в пальцах тонкий стебель бокала с вином. — Я всё пытаюсь понять, что заставляет человека в вашем... почтенном и весьма объемном состоянии столь настойчиво пялиться на чужую жену? Это какая-то особая форма диеты, рекомендованная вашим врачом? Или вы надеетесь, что если будете смотреть достаточно долго, то часть её изящества перейдет на вас, и вы перестанете напоминать перекормленного борова, которого забыли заколоть к Рождеству?
За столом повисла тишина, такая густая, что её можно было резать ножом для мяса. Толстяк замер, его вилка с куском истекающего жиром гуся застыла на полпути к открытому рту.
— Что... что вы себе позволяете, ваша милость? — прохрипел толстяк, и его двойной подбородок затрясся от негодования. — Я — почетный член рыцарей королевы, я...

— Вы — гора плохо пахнущего мяса, завернутая в дорогой бархат, — перебил его Джек, и его голос стал холодным, как вода в Темзе в декабре. — И ваши глаза, сударь, слишком часто забывают свое место. Знаете ли, есть очень действенное средство от излишнего любопытства. Мы называем его испанский воротник. Он чертовски хорошо дисциплинирует зрение, хотя и имеет побочный эффект в виде хруста шейных позвонков. Послушайте меня внимательно, мастер... как вас там... Хотя, клянусь честью, это должен был сказать муж. Если я еще раз увижу, как ваши маслянистые глазенки ползают по плечам миледи, или если мне покажется, что ваш язык вознамерился произнести в её адрес нечто более сложное, чем просьбу передать солонку... я лично позабочусь о том, чтобы ваш следующий портной кроил вам костюм из сосновых досок.
Джек перевел взгляд на нож для птицы, лежащий рядом с тарелкой. Тонкий, идеально подходящий для вскрывания горла.
— Видите ли, — продолжил Джек, возвращаясь к своему тону светского льва, — я очень трепетно отношусь к чистоте семейных уз. И к чистоте воздуха. А ваше присутствие, сэр, изрядно портит и то, и другое. Миледи, прошу вас, скажите вашим слугам, чтобы открыли окно. Здесь пахнет несвежими амбициями и потом испуганного борова. Это мешает мне наслаждаться букетом вина.
Он снова откинулся назад, не мигая глядя на толстяка.
— Ну же, сэр, не сопите так громко. Вы портите аппетит. Ешьте своего гуся. Это, пожалуй, единственное существо в этой комнате, которое понимает вас без слов. Оно ведь тоже когда-то было шумным, жирным и невероятно глупым, пока ему не перерезали горло. Скажите, мистер Волков, как вы находите нынешние цены на сукно?

- Я... - покрасневший купец помедлил, переводя взгляд с одного гостя на другого. Хохотнул неуверенно. - Вы так славно шутите, ваша милость. Если мистер Булстроуд и позволил себе немного лишнего, то не его это вина, понимаете. А цены, - он нашарил на столе рюмку, опрокинул и оживился. - Цены высоки, ваша милость, но ведь и налоги - тоже. Плати налоги там, плати налоги здесь. Тут чиновник, там мастер порта - поневоле и поднимаешь цены-то, а иначе никак.
Джек обвел залу ленивым взглядом, и пальцы его при этом сложились в фигуру, напоминающую замок арбалета.
— Ваша жена, мистер Волков — миледи чистая, благоразумная и, как я успел заметить, до крайности благонравная. На её милость принцессу похожа. Такая женщина — это не просто украшение вашего дома, это дар божий. Разве вы не клялись перед алтарем защищать свою богоданную супругу? Не обещали ли оберегать её от всякой скверны — будь то лондонская грязь или... — Джек бросил мимолетный, полный омерзения взгляд на толстяка, — ...липкие взгляды? Или у вас, на Руси, принято выставлять жемчуг на потеху свиньям, лишь бы те громче хрюкали? Впрочем, о ценах. Сегодня утром в Уайтхолле, на приеме у моей дорогой сестры — её величества Елизаветы, да хранят её небеса, шептались о делах куда более серьезных, чем пошлины на бархат.  Испанцы взяли под контроль Багамы. Плотным кольцом. Так что галеоны с сахаром и пряностями теперь будут кормить не наши бездонные желудки, а корсаров Филиппа. Если вы думали, что налоги высоки сейчас, то скоро вы начнете продавать собственные зубы, чтобы оплатить хотя бы фунт перца.

- Я... - Волков снова замялся, а благонравная миледи одарила тарелку тенью язвительной улыбки. - Вы, конечно, ваша милость... но о благонравии жены своей мне печься, так и батюшка говорит. И кто возделывал беззаконие, пожинал зло и съел плод лжи... но оставим. Выпейте, ваша милость! Вино из подвалов, бургундское. И ешьте. Не сказано ещё никем, что из моего дома гости голодными уходили. Ешьте - а про налоги что ж, всё в руце Господней, но расскажу, не таясь: не далече как этим днём скрепил я сделку с шотландцами. Концессия - лучше не надо, на шотландскую шерсть и... какие-то их яблоки, вкусные, особенно если под виски. И главное - торговля без налогов. Нате, выкусите, испанцы! - Он хохотнул довольно, предлагая Джеку присоединиться к веселью.
Джек неторопливо поправил воротник своего аскетичного колета, глядя на Волкова с той же смесью сострадания и брезгливости, с какой смотрят на калеку, пытающегося станцевать джигу. Внутренний маятник отсчитал двенадцать ударов. Чистое золото времени, потраченное на выслушивание этой купеческой чепухи.
— Шотландская шерсть и яблоки? — Джек приподнял бровь. — Есть одна крохотная деталь, которую ваш священник, вероятно, забыл упомянуть в своих проповедях о плодах лжи. Шотландские моря так же полны каперов, как ваш Булстроуд — дурных газов. К примеру, берберийские пираты, заходящие туда за полонянками и товарами. Помните, миледи, лэрд рассказывал, как порой пограничникам приходится ночевать в мокрых скалах? К тому же, ирландские каперы шалят. Да и сами шотландские кланы…
Джек взял кусок мяса с блюда, но не стал его есть, а лишь задумчиво повертел на кончике двузубой вилки.
— Вы — истинный философ, мистер Волков. Благочестие — прекрасная вещь.
Он повернулся к Булстроуду, который всё еще выглядел так, будто его только что вытащили из петли.
— Ну а вы, мастер? Что вы скажете о шотландских концессиях? Полагаю, вы уже прикинули, сколько фунтов этой шерсти пойдет на подкладку вашего нового гроба?
— А-а… э… ну… о… ик!
— Исчерпывающе.
Джек протянул руку и коротким, почти неуловимым движением выхватил рюмку из пальцев толстяка.
— Слишком много пьете. Полагаю, вам хватит. К слову, я не помню Булстроудов ни в одном из геральдических собраний.
Джек перевернул рюмку, наблюдая, как последняя капля вина падает на скатерть, расплываясь кровавым пятном.
— Э… Ой… Да! Мне пора!

Булстроуд, чье лицо за последние несколько минут успело сменить все оттенки — от багрового заката до трупной синевы, — наконец не выдержал. Он подскочил так резко, словно под его необъятным задом внезапно разверзлись хляби преисподней. Тяжелый дубовый стул, не выдержав натиска этой горы перепуганного жира, с грохотом повалился навзничь, выбив жалобный стон из паркетных досок. В судорожной попытке обрести опору, Булстроуд взмахнул руками, похожими на плавники выброшенного на берег кита, и смахнул со стола свой массивный бокал. Тонкое венецианское стекло встретилось с серебряным блюдом и разлетелось на тысячи сверкающих осколков, забрызгав скатерть алым бургундским, которое в свете свечей выглядело пугающе похожим на настоящую кровь. Не разбирая дороги, Булстроуд бросился вон из залы. Его бег напоминал катящийся по склону мешок с камнями: неумолимый, шумный и совершенно лишенный грации. Он врезался в тяжелые двустворчатые двери с такой силой, что петли, не ожидавшие подобного предательства со стороны законов физики, издали протяжный, надрывный визг металла. Одна из створок, жалобно хрустнув деревом, перекосилась и сорвалась, оставшись висеть на одном честном слове, а Булстроуд, даже не оглянувшись, исчез в тумане коридора, оставив после себя лишь запах страха и опрокинутый стул.
Джек проводил его взглядом, в котором не было ничего, кроме холодного, брезгливого удовлетворения. Внутренний маятник отсчитал пять секунд тишины, воцарившейся в комнате после этого стихийного бедствия.
— Удивительно, — произнес Джек, медленно и аккуратно вытирая салфеткой крохотную каплю вина, попавшую на его безупречный черный манжет. — Я и не знал, что такие туши способны развивать столь значительную скорость. Мистер Волков, друг мой, вам совет: когда будете в следующий раз чинить двери, закажите петли из каленой стали. И, возможно, приглашайте гостей, которые весят чуть меньше, чем их самомнение. Это сбережет ваше имущество.
Он перевел взгляд на Кат, и улыбнулся злой, дерзкой усмешкой, которую приберегал для самых удачных своих дел.

- Это... петли - они ещё от прошлого владельца, я... ваша милость, верно, мистер Булстроуд не знатен, и пираты, конечно... но пираты - это известный риск, - Волков неуверенно улыбнулся. - Разумеется, всё это будет учтено в ценах, и есть способы риски сделать минимальными. Но вам, вероятно, скучны эти купеческие истины. Скажите, ваша милость, а как вы познакомились с моей супругой?
Джек медленно взял нож для фруктов  и принялся счищать кожуру с яблока — длинной, идеально ровной лентой, словно снимал слой за слоем с самой души Никиты Волкова. Внутренний метроном Джека бил четко: три секунды на фразу, две на паузу.
— Вы слишком доверчивы, мистер Волков. Ваш Булстроуд — плут и мошенник самого низкого пошиба. Знаете, друг мой, некоторые паразиты настолько глубоко запускают свои когти, что нужен кто-то с очень твердой рукой, чтобы избавить вас от них.  В Англии законы к таким господам суровы, как декабрьский лед. Присваивать себе титулы или чужое достоинство чревато четвертованием.
Джек поднес ломтик яблока к губам, но замер, глядя на Никиту поверх лезвия.
— А что до нашего знакомства с миледи... О, это произошло в посольстве княжества. Прекрасное, монументальное место. Пятьсот человек свиты, строгие правила, каменные стены. Там царит особая атмосфера... окончательности.
Внутри Джека всё содрогнулось от беззвучного, злого хохота. Это была шутка, достойная самого дьявола. Мысленно он видел это посольство: заплесневелые стены Ньюгейта, где единственной свитой были полчища жирных крыс и кашляющие впотьмах висельники. Пятьсот человек? О да, в общих камерах едва хватало места, чтобы не спать на чужих костях. Великое княжество Тайберн — королевство цепей, где корона сделана из пеньки, а скипетр — из дубинки надзирателя. Там он действительно познакомился с Кат: среди вони нечистот, стонов пытаемых и ледяного дыхания смерти. Прекрасное место, чтобы разглядеть истинную суть человека под слоем тюремной грязи. Он представил, как Никита, надувшись от важности, пытается вообразить позолоченные залы, в то время как Джек вспоминал вкус прогорклой похлебки и тяжесть кандалов.
— Мы умеем принимать гостей, — продолжил Джек вслух, и его голос был сух, как пергамент. — Каждого встречаем с таким вниманием, что человек часто забывает, кем он был до входа.

- Незабываемый приём, - еле слышно пробормотала Кат.
- А простите, где это княжество находится? - Никита Волков говорил теперь быстрее, увереннее. - Если позволите, чем торгует, с кем граничит?
Джек медленно отложил нож, и на его лице отразилось нечто среднее между глубоким сочувствием и искренним изумлением, какое бывает у взрослого, когда ребенок спрашивает, почему луна не падает на землю. Он посмотрел на Никиту так, словно тот только что признался в неумении пользоваться ложкой.
— В Вестфалии, на границе с Липпе, — отрезал Джек, и его голос обрел ту плотность, с которой захлопывается крышка саркофага. — В землях, где туманы такие густые, что в них можно спрятать целую армию, а камни помнят еще шаги легионов Вара.
Он обвел присутствующих взглядом, в котором сквозило вековое утомление. Внутренний метроном отсчитал двенадцать ударов. В этот момент Джек окончательно сросся с ролью: он больше не притворялся, он стал этим принцем, чья родословная была длиннее, чем список грехов всех присутствующих.
— Род фон Штайнов ведет свое начало от самого Генриха Птицелова. Когда ваши предки еще спорили с медведями за право обладания берлогой, мой пращур уже ковал границы мечом и верой. Мы те, кто стоит на рубеже, когда империям суждено рухнуть. Окончательность — это наш фамильный девиз. Это значит, что если фон Штайн ставит свою печать, то решение не изменит даже Господь. Если мы объявляем войну — города превращаются в пепел. Если мы даруем защиту — даже дьявол отступает. Мы торгуем тем, что нельзя купить за золото: гарантией того, что завтрашний день наступит... или не наступит вовсе. Это очень закрытый рынок. Монополия, если хотите.
Джек криво улыбнулся, и в этой улыбке прорезалась вся злая дерзость вора, возведенная в ранг монаршей милости.
— Мои предки усмиряли германские леса, когда те еще шептали на языках древних богов, — продолжил Джек с аристократическим безумием. — Мы — Штайны.  Незыблемость в мире, который течет, как мутные воды Эмса в половодье.
Он резко подался вперед, так что кончики его пальцев коснулись края тарелки Никиты.
— Концессии приходят и уходят. Короли сменяют друг друга на плахе. Но фон Штайны остаются.

Кат прикрыла ладонью висок, и этот жест, изящный и мимолетный, как взмах крыла ночной бабочки, стал для Джека долгожданным сигналом к завершению этого фарса. Внутренний хронометр щелкнул: шестьдесят восемь минут притворства — лимит для одного вечера даже для принца из сточной канавы.
— О, — Джек мгновенно поднялся. — Простите мою черствость, мистер Волков. Я, в своем увлечении рассказами о родине, совершенно позабыл, что миледи не столь привычна к ночным бдениям, как наша с вами закалённая попойками натура. Усталость дамы — это закон, более суровый, чем указы королевы.
Он отвесил Никите короткий, едва заметный поклон, в котором надменности было больше, чем во всей Империи.
— Благодарю за бургундское. Оно было почти так же содержательно, как ваши мечты о шотландской шерсти. Мы еще вернемся к разговору. Спокойной ночи, миледи.
Джек вышел в сырую лондонскую ночь с той же уверенной миной, с какой покидают тронный зал. У ворот стоял гнедой мерин — судя по богатой упряжи, какой-то бедолага приехал в соседский особняк. Джек вскочил в седло, не тратя времени на церемонии.
— Ну же, конина, покажи, на что ты годен, — прошипел он, вонзая пятки в бока животного.
Он проскакал три квартала, наслаждаясь тем, как ветер выветривает из легких запах жареного гуся и купеческого раболепия. За углом Грейсчерч-стрит Джек соскочил на мостовую, хлопнул лошадь по крупу, отправляя её в самостоятельное путешествие по переулкам, и мгновенно растворился в тени.
Принц Джейкоб фон Штайн исчез. Остался Джек.
Он привычно взлетел на водосточную трубу, чувствуя, как дорогое сукно колета опасно натягивается на плечах. «Черт бы побрал этот пуританский шик, пять фунтов за локоть, а лезть в нем на крышу — всё равно что в рыцарских доспехах за девками бегать», — зло подумал он, перемахивая через конек. Его подошвы беззвучно коснулись черепицы. Путь назад, к Кат, лежал через лабиринт дымоходов и кошачьих троп. Ему нужно было сбросить эту шкуру, прежде чем она прирастет к нему намертво.
Через десять минут он уже скользнул в открытое окно её гардеробной.

- Прости, что пришлось менять планы, - извинилась Кат, расправляя тёмно-серую юбку с некоторым сомнением. - Для меня это всё тоже стало сюрпризом, а оставлять их наедине не хотелось. Кто знает, что их этого вышло бы, да и приваживать этого мистера к дому не хотелось ещё больше. Спасибо тебе. Надеюсь, второй раз не сунется.
Джек сбросил колет на кушетку с таким остервенением, будто снимал с себя чужую, содранную заживо кожу. Под тонкой сорочкой его плечи облегченно расправились, и он привычно коснулся руки — там, где еще недавно пульсировала дрянь Торна.
— Не сунется? — Джек издал короткий, сухой смешок, в котором не было ни капли веселья. — Кат, сестра, после того, как я пообещал пустить его на подкладку для гроба, этот Булстроуд будет обходить твой дом по такой дуге, что окажется в другом приходе. Он сейчас занят тем, что меняет штаны и молится всем святым, чтобы принц Тайбернский не вспомнил о его существовании к завтраку.
Он подошел к зеркалу, стаскивая с шеи крахмальный воротник, и посмотрел на свое отражение. В глазах всё еще дрожал тот самый надменный холод, который он нацепил вместе с титулом фон Штайнов.
— Ты правильно сделала, что позвала меня. Оставлять Никиту с этим боровом — всё равно что доверять овце присматривать за волком, который к тому же подавился собственной жадностью. Твой муж... — Джек запнулся, подбирая слова помягче. — Наедине они бы договорились до того, что Булстроуд сожрал бы и твоего Никиту, и его концессии, а на десерт принялся бы за тебя. Мошенники вроде него чуют слабость за милю. Я уверен, что он читает мысли. А теперь у них есть легенда о вестфальском принце, который не любит, когда в его присутствии громко дышат. Это даст время.
Джек выудил из складок брошенной одежды свою привычную дагу и любовно проверил остроту лезвия большим пальцем.
— Спасибо в карман не положишь, Кат, но видеть, как этот боров выносит дверные петли — лучшая плата за вечер. А теперь скажи мне честно, что это за шотландская авантюра? Твой ведь не просто так запел про торговлю без налогов. Кто-то очень умный вложил ему в уши эту песню, и я сомневаюсь, что это был ваш капеллан.

Кат поморщилась.
- Дядя Райна. Не знаю, почему Никита на это польстился. Купец-то он всё же был неплохой. И такого мистера раньше тоже раскусил бы - а вот нет, промашка вышла. Странное время. Надо всё же, с этим что-то сделать, но это, наверное. моя забота. Найти бы время... насколько страшные там разбойники, в ягодах этих?
Джек затянул ремень, проверяя, как сидит дага — привычная тяжесть металла действовала на него лучше любого успокоительного.
— Не страшнее меня. А я, как ты успела заметить за ужином, существо вполне светское, если меня не злить и вовремя кормить. Парни с большой дороги — это просто волки, они кусают, когда голодны.
Он посерьезнел, и внутренний метроном отсчитал три тяжелых удара.
— Но есть там один человек, Кат. Карп. Вот его бойся так, как не боялась бы самого дьявола. Он — смотрящий. Уважать его надо не меньше, чем главу купеческой Гильдии в Сити. Для воров Карп и есть закон, суд и плаха в одном лице. В глаза ему не смотри. Для Карпа прямой взгляд от женщины — это либо вызов, либо непочтение, а он не прощает ни того, ни другого. Мне — можно, мне масть позволяет. А ты... ты держись скромно. Первой не заговаривай, словно ты тень на стене. Но если он сам соизволит к тебе обратиться — отвечай вежливо, четко и без спеси. Карп чует ложь и гордыню за версту, как пес чует старую кровь.
— Что бы ни спросил?
— Что бы ни спросил, Кат, — повторил Джек, и его голос прозвучал глухо, перекрываемый далеким звоном колокола на куполе собора. — Карп не станет спрашивать о погоде или о том, как поживает твой батюшка. Если он заговорит, то будет бить в самую суть. О делах, о золоте, о том, кто стоит за твоей спиной. Он будет прощупывать тебя, искать ту самую трещину в камне, куда можно вбить клин.
Внутренний маятник Джека отсчитал ровно три удара. Пауза была тяжелой, как свинец. Джек уселся на подоконник, готовясь выйти на крышу.
— Главное — не ври ему. Карп — это старая, мудрая щука в мутной воде. Он знает правду еще до того, как ты откроешь рот, он просто хочет увидеть, хватит ли у тебя дурости попытаться его обмануть. Если спросит, кто я тебе — говори правду: брат по Ньюгейту. Это слово в малине весит больше, чем все твои купеческие грамоты. Оно означает, что мы вместе пойдем на виселицу, если придется. Это он поймет. Это он оценит.
Джек криво улыбнулся, и в этой улыбке горечь человека, который вырос среди тех, кого общество называло отбросами.
— И не бойся. Пока я дышу, ни одна чешуйка этого Карпа не коснется твоей тени. Просто помни: в малине нет лордов и леди, там есть хищники и добыча. Будь спокойна, как сталь в ножнах. Сталь не кланяется, но и не дерзит без нужды. Она просто ждет своего часа.
Он коротко кивнул, словно ставя точку в их негласном договоре, и беззвучно канул в сырую бездну лондонской ночи.

Лондонская ночь в Саутуорке не просто пахла — она душила. Зловоние гнилой рыбы, нечистот и застоявшегося эля впитывалось в поры, словно проклятие, от которого не отмыться ни одним мылом. Джек шел впереди, уверенно разрезая густую завесу тумана, и каждый его шаг по склизким булыжникам был бесшумным, словно у призрака
— Сюда, Кат, — вполголоса бросил он, придерживая тяжелую, обитую ржавым железом дверь в полуподвал, над которым висела покосившаяся вывеска с нечитаемым гербом. — Держись поближе и постарайся не слишком морщить нос.
— В Ньюгейте не морщила, — спокойно согласилась Кат, проплывая внутрь так, словно на голове была рогатая шапка.
Внутри малина встретила их жаром камина, копотью сальных свечей и тишиной, которая внезапно воцарилась в прокуренном зале. Десятки глаз — мутных, хитрых, налитых кровью — уставились на пришельцев. Джек проигнорировал их всех. Он вел Кат вглубь, туда, где за низким дубовым столом, в тени массивного очага, сидел человек, чей силуэт напоминал причудливо изогнутый корень старого вяза. Карп, положенец этих мест, сидел ссутулившись, так что его горб казался еще больше под тяжелой меховой накидкой. Он медленно жевал корку черствого хлеба, запивая её чем-то из потемневшего оловянного кубка. Когда Джек остановился перед ним, Карп не поднял глаз, лишь его хриплое, простуженное дыхание нарушало тишину.
— Пришел, значит... — проскрежетал Карп. Голос его напоминал звук пилы, наткнувшейся на сук.
Карп наконец поднял голову. Лицо его было изрезано морщинами, как старая карта, а глаза, маленькие и острые, впились в Джека.
— Гляньте на него, братцы, — Карп обвел рукой притихших обитателей малины. — Стриженный, холеный, мылом за версту несет, как от девки в публичном доме. Джекки, ты ли это? Что-то я не припомню, чтобы воровская доля требовала от человека выглядеть так, будто он завтра собирается на аудиенцию к королеве.
Джек усмехнулся, заложив большие пальцы за широкий кожаный пояс.
— Масть у меня такая, Карп. Высокая. Базарили ж уже за шмот, завязывай.
— Ты, Джекки, человек уважаемый, слов нет. — Карп криво ухмыльнулся, обнажив редкие желтые зубы. – И дело свое знаешь туго. Но ты с этим не заигрывайся. Мы здесь воры, а не павлины. Если вор начинает пахнуть как лорд, он начинает и думать как лорд. А лорды, как известно, плохо кончают, когда дело доходит до настоящей стали. Блеск золота на пальцах — это одно, а блеск рожи после бани — это уже подозрительно. Мужики не поймут. Подумают, соскочил ты, Джекки. Захотел чистых простыней и сладкого вина.
Карп перевел взгляд на Екатерину, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на хищное любопытство.
— И бабу привел... Величавая, словно лебедь в сточной канаве. Чую, Джек, ты не просто так пришел.
Джек сделал шаг вперед, загораживая Кат своим плечом. А потом вальяжно отодвинул ногой тяжелую табуретку и жестом пригласил её сесть, словно они были не в вертепе среди висельников, а в лучшей зале «Белого оленя». Сам он остался стоять, положив ладонь на её плечо — жест собственнический и предупреждающий одновременно.
— Карп, кончай скрипеть, — Джек выложил на стол два увесистых кожаных кошеля. Звук упавшего золота был сочным, тяжелым, в тишине малины он прозвучал как удар церковного колокола. — Здесь подогрев в общак. За меня — по праву масти, и за неё — по праву крови. Знакомься, старик. Это Екатерина. Моя названая сестра. И если у кого-то вдруг зачешутся руки при виде неё самоё, её лавок или дома... советую эти руки сразу засунуть в кипящее масло.
По малине пронесся неясный шепот. Карп медленно, словно нехотя, протянул узловатую руку и коснулся кошелей. Он взвесил их на ладони, поочередно подбрасывая, и его глаза-щелочки заблестели.
— Сестра, говоришь? — Карп криво ухмыльнулся, пробуя один из золотых на зуб. — Богато берешь, Джекки. За такую сумму можно пол-Лондона отлучить от церкви. Но ты же знаешь закон... Семья у вора — это те, кто с ним пайку делит и на стреме стоит. А тут — купчиха. Красиво стелешь, да не жестко ли спать будет?
Карп кочевряжился добрых пять минут. Он то открывал кошели, рассматривая чеканку, то снова начинал причитать о том, что «традиции гибнут», что «чистые воротнички доведут до цугундера», и что Братство не любит, когда мирских под крыло берут. Он демонстративно пересчитывал монеты, шевеля губами, и каждый раз, когда его палец касался золота, недовольство на его лице чуть-чуть угасало.
— Ладно, — наконец выдохнул положенец, пряча кошели под столешницу. — Раз ты, Джекки, своим словом и своей долей за неё вписался — быть по-твоему. Отныне её добро — это наше добро, в смысле, под нашей защитой. Кто лапу протянет к её лавкам — тот со мной будет калякать. А я, сам знаешь, на ухо туговат, сразу за нож хватаюсь. Уговор в силе. Слово положенца.
Карп внезапно затих и в упор посмотрел на Екатерину. Его взгляд, мутный и цепкий, прошелся по её лицу, задерживаясь на спокойных, холодных глазах.
— Одно мне скажи, милая, — просипел он, подаваясь вперед так, что горб его едва не коснулся свечи. — Как же тебе, такой статной да правильной, удалось себе такого братца приобрести? Джекки ведь у нас — парень с норовом, он к людям не льнет, скорее горло перегрызет, чем в семью позовет. Чем ты его прикормила?
- А тем, что за жизнь возвёрнутую ничего не спросила.
Карп криво ухмыльнулся, и его редкие зубы блеснули в свете огарка.
— Что ж ты так продешевила, милая? За такое дело иного барона можно до нитки обобрать, заставить в ногах валяться, пока подошвы не сотрет. А ты?  Ни сундука с золотом выспорила, ни клятвы на крови. Неужто в тени вора так сладко жить? Отчего ж ты такая нежадная, Екатерина? Или ты из тех святош, что думают, будто на том свете им за доброту лишнее полено в костер не подкинут?
Джек почувствовал, как внутри него закипает холодная ярость, но он не шелохнулся. Он ждал, что ответит Кат. В малине нельзя было отвечать за других — это значило признать их слабость. Он лишь чуть сильнее сжал её локоть, передавая ей свою уверенность.
— Продешевила, - повторила Кат, словно пробуя слово на вкус. — Не всерьёз ты это спрашиваешь, и сам, думаю, в вопрос не веришь. Подначиваешь, хочешь узнать, есть ли там скрытое, ценное. Не осуждаю. И воля твоя, отвечу как знаю: жадность - тварь изменчивая, и тебе это тоже ведомо. Может, когда-то и согласилась бы, на барона или сундук с золотом. А сейчас — другое ценнее.
Карп прищурился,  в его взгляде мелькнуло что-то похожее на искреннее, звериное любопытство.
— В нашем деле, девка, за просто так только петлю на шею вешают. А когда за жизнь ничего не просят — это либо великая мудрость, от которой у меня зубы ломит, либо ты затеяла игру, в которой ставка куда выше, чем жизнь одного Ловца Снов. Расскажи старику Карпу... чего ждешь? Когда Джекки сам тебе долг принесет, или когда он тебе в спину дагу загонит, чтоб свидетелей его позора не осталось?
«Разрази меня гром на Тайбернском дереве! Чтоб мне век висеть в железной деве без глотка эля! Грести мне ушами на галерах до самой Вест-Индии!»
Кат вскинула брови.
— Так ведь он уже принёс. Корзинка с апельсинами на подоконник, с утра, когда ничего больше так не хотелось. И не жду больше ничего, и не требую. Знаю, говорили: не хуже прочих ты правду от лжи отличаешь — так вот, смотри, как есть отвечаю.
Девица разбитного вида принесла Карпу миску с похлебкой, и тот уткнулся в неё.
— Слушай сюда, Ловец, — проскрипел Карп, от чего вокруг их стола мгновенно образовалась тишина. — Масть ты справил, рыжье в общак заслал, это по понятиям. Масть подтверждаю. Пусть и девка под ней ходит, раз такая смелая. Но тут к тебе делюга привалила.
Карп подался вперед, обдав Джека запахом несвежего лука и застарелой злобы.
«Ну вот, Кат, — подумал Джек, чувствуя, как внутренний маятник возвращается к спокойному ритму. — Теперь ты официально в реестре теней. Две тысячи золотом за право дышать этим смрадом. Дешево отделались, учитывая, что Карп сегодня был в добром расположении духа».
— Приходила тут давеча одна фифа... Приметная: рыжая, как лиса в курятнике, шкурка на ней темно-синяя, из дорогого шёлка. Обитает в Блэкфрайерс, у вдовы приютилась. Гонору в ней — на три Тауэра хватит, бакланит так, будто она сама из принцесс крови, не меньше. Только Ловца ей подавай, заладила, как сойка. Мол, только он такое дело сдюжит.
Горбун криво ухмыльнулся, похлопав костлявой ладонью по кошельку с золотом.
— Мы ей выставили счет — пенни с процентом, как наше сообчество за такие подгоны берет. Так что, Джекки, не вздумай перед ней хвост пушить и задешево подписываться. Коли она к тебе с таким прогибом — значит, дело пахнет не только серой, но и тяжелыми сундуками. Не продешеви, Ловец. Сообчество за тобой смотрит, и свою долю мы с этого куша спросим по всей строгости.
Джек почувствовал, как внутренний метроном выдал тревожную дробь. Рыжая. Блэкфрайерс. В Лондоне такие совпадения случались редко. К тому же Кат повела плечами, то ли заскучав, то ли соглашаясь с совпадениями.
— Понял тебя, Карп, — Джек коротко кивнул, не сводя глаз с горбуна. — Разузнаю, что за птица и какие песни поет. Лишнего не возьму, своего не отдам.

Карп заскрипел ложкой в тарелке, выуживая со дна миски какой-то неопознанный хрящ. Он замер, не донеся его до рта, и вперился в Джека взглядом, от которого даже у бывалых душегубов в малине чесались лопатки.
— И вот еще что, сынок, — просипел горбун, и голос его стал похож на шелест сухой змеиной кожи. — Деваха эта, рыжая, за клиентку свою бакланить наотрез отказалась. Я её и так, и эдак прощупывал — молчит, как зашитая. Словно имя той, другой, каленым железом из памяти выжгли.
Он наконец проглотил хрящ, громко хрустнув челюстью.
— Странно это. Не по-людски. Обычно те, кто к нам заглядывают, либо скулят от страха, либо гордость свою в кулаке жмут. А эта — кремень. Поэтому ты, Джекки, поаккуратнее там, в Блэкфрайерс-то. Когда баба молчит вот так, значит, там либо корона на кону, либо плаха на двоих. Не ровен час, вляпаешься в такое, чего джигой на палке закончится.
Внутренний маятник замер на отметке ноль. Когда Карп называл кого-то сынком и советовал осторожничать, это означало, что за углом уже поджидает не просто стража с алебардами, а сама костлявая с наточенной косой.
— Благодарствую на добром слове, Карп.
Джек развернулся, увлекая Кат за собой к выходу. Спиной он чувствовал на себе взгляды десятков глаз — алчных, завистливых, мертвых. Малина жила своей жизнью, пережевывая чужие судьбы вместе с прогорклой кашей.
Выйдя в проулок, где туман уже окончательно поглотил очертания домов, Джек глубоко вдохнул сырой, пахнущий дегтем и рекой воздух.
— Хватит месить грязь, Кат, — негромко бросил Джек. — Пора сменить масть на птичью.
Он резко обхватил её за талию, присел, пружинисто толкнулся и, используя выступ каменной кладки, буквально закинул её на низкий навес над входом в лавку кожевника. Джек взлетел по стене с ловкостью ящерицы, подхватил её под руку и рывком вытянул выше, на плоскую крышу пристройки. Спустя минуту они уже сидели на коньке высокой двускатной крыши, скрытые от мира густой пеленой лондонского смога и частоколом дымоходов. Здесь, наверху, мир казался чище, а люди внизу — всего лишь тенями, копошащимися в собственной гордыне. Джек уселся на черепицу, вытянув одну ногу. Внутренний метроном отсчитал десять секунд покоя.
— Карп прав в одном, Кат, — произнес он, не глядя на неё, а всматриваясь в сторону Блэкфрайерс. — Люди ничего не делают даром. И то, что ты не спросила с меня цену за Иуду... это пугает его больше, чем если бы ты потребовала сундук золота. Непонятный долг для таких, как он — это петля, которая затягивается сама собой. Но он не знает, что у нас с тобой своё княжество. Свои границы и свои налоги.
Кат вздохнула.
- Ему нужна была правда - и я дала ему правду такой, какой она была. А новая, где вовсе нет места счёту - напугала бы его ещё больше. Возможно, слишком.
Кат помедлила, потом продолжила - о другом.
— Жасмин Линдли, - она обронила имя сухо, словно его было сложно прожевать. — Новая рыжая соседка, с которой давеча мы с Райном завтракали, и которую после сопроводили три шотландца. Странно, я думала, там тюрьма скорее, чем пансионат, но раз она по Лондону бродит - видно, ошиблась. Жасмин. Копировальщица Уильяма Сесила, лично видела, как Джон Ди рисовал кровью на полу, сука, прости, просто редкостная. Еле удержалась, чтобы не проклясть прямо у себя в доме, за своим столом. А ещё — помнишь ту девку из подворотни после мессы Гидеона? Тоже Жасмин. Только денег у неё тогда не водилось, — она помедлила, внезапно фыркнула. — Разве что подаренными расплачиваться собралась, но там, помнится мне, даже на ноготь твой не хватит.
— Чтоб я сдох на пеньковом кукане, если она не решила меня на понт взять. Вляпаться в мокруху на ровном месте, да еще под соусом басен — это ж надо было так лохануться!
Джек осёкся, припоминая, что Скай просила Кат лупить его хворостиной за кантинг. Но на крыше хворостины не было, а Кат теперь всё равно была той же масти, что и он сам.

- Скай пожалуюсь, - отстранённо заметила Кат. - А что теперь будет? Ну, у тебя с Жасмин? Или у нас? Каюсь, хочу я послушать тот разговор, даже готова ещё раз переодеться... а что значит масть, и почему я под ней?
— Смилуйся, я ж не смогу тебе за масть пояснить, — взмолился Джек, усмехаясь угрозе. — Нет в приличном языке таких слов!  Масть  —  это твой чин. Вот я — Ловец Снов. Моя масть двойная — мастер-вор, одиночка, за которым право слова и право стали. И мастер-тень, убийца.  Это значит, что когда я вхожу в малину, мне не нужно кланяться каждому встречному. Моя масть позволяет мне сидеть за столом со смотрящим и не ждать, пока он разрешит мне рот открыть. Это — как дворянский титул, только заработанный не предками в крестовых походах, а собственными пальцами в чужих карманах и шрамами на ребрах. Ниже меня в первом случае ныряльщики, кейты, хуккеры, раффлеры и так далее, вплоть до лалли-прагеров. Во втором — головорезы и мокроделы.  Когда я сказал Карпу, что ты под моей мастью, я, считай, надел на тебя свой плащ. Теперь для всей воровской братии ты — не просто миледь с запахом фиалок, а человек Ловца. Если кто-то решит тебя обидеть или обчистить, он не тебя заденет — он мою масть оскорбит. А за такое в нашем кругу спрашивают по-особому: либо кошельком, либо кровью. Масть — это поручительство. Ты можешь зайти в любой притон от Саутуорка до Уайтчепела, сказать: «Я от Ловца», и тебе не перережут горло в первом же переулке. Но помни, Кат: масть — штука хрупкая. Если ты струсишь или сдашь своих, тень падет и на меня. В нашем деле честное слово вора — это единственный закон, который не купишь у судьи за фунт золота.
Он выпрямился, всматриваясь в крыши.
— Поняла? Ты теперь не сама по себе. Ты — часть моей тени. И пока я чист перед общаком, ты в Лондоне под защитой, которой не даст тебе ни один законник. А у меня с этой Жасмин сначала будет разговор. И переодеваться не надо, я не спускаюсь к дельцам так, как к тебе. Они слышат голос, но меня не видят.

Всю дорогу до Блэкфрайерс Джек разливался соловьем, отвечая на бесконечные вопросы Кат. Рассказывал о лалли-праггерах, что крадут мокрое белье с заборов и грошовые оловянные ложки у нищих. Их в малине даже за стол не сажали, разве что пинка могли дать под зад, чтобы не портили воздух своим присутствием. Чуть выше стояли нипы и кнаклеры. Молокососы, которые умели только резать кошельки ножом, производя шума больше, чем пользы. Если такой лопух попадался страже, он пел быстрее, чем соловей в мае.  Потом шла пехота — раффлеры и праггеры. Бывшие солдаты, дезертиры, конокрады. У этих была сила в руках и пустота в головах. Мастер-вор, вроде Джека, использовал их как дрова для костра: они горели ярко, когда нужно устроить заварушку, но проку от них в тонком деле — как от козла в огороде. А вот элита... Ныряльщики-фойсты, чьи пальцы чутче, чем у скрипача, и кейты — мастера замков. Этих уважали.

После Джек вещал о касте утешителей, у которых есть своя гордость и своя цена. И куда ему повезло попасть благодаря Матео. На самом верху сидели те, кого называли тенями. Это были не просто мастера — это были художники тишины. Тень не бегает по переулкам с окровавленным ножом, потея от страха. Он входит во дворец через парадную дверь, кивает страже, делает свое дело за долю секунды и исчезает, оставив после себя лишь холодный труп и полное отсутствие улик. О нем не шепчутся в кабаках, его имя знают лишь такие, как Карп, да и те произносят его, предварительно перекрестившись. Для тени смерть — это хирургия. Никакой ненависти, никакой злобы, только чистый, стерильный финал. Ниже стояли головорезы. Это были костоломы с зачатками разума. Бывшие наемники, ветераны войн, те, кто умеет вскрыть кирасу так же легко, как жестянку с соленой сельдью. Работали они грубее — засада в темном углу, арбалетный болт, пуля. Их уважали за верную руку, но в них было той окончательности теней, о которой Джек говорил мужу Кат. Они оставляли следы и запах страха. Это были ремесленники, которые берут за работу звонким золотом, но за их спинами всегда маячит тень виселицы, потому что они слишком часто надеются на силу, а не на разум. И наконец — мокроделы. Падальщики, которые убивают за лишний пенни или за обноски с плеча покойника. У них нет масти, у них есть только голод и безумие. В малине их презирали, потому что они как паршивые овцы приносили с собой вонь и ищеек Сити.

Наконец, Джек замер на самом краю покатого карниза вдовьего дома, чувствуя, как ветер облизывает его лицо. Он уселся на холодную, влажную черепицу, сливаясь с темнотой дымохода. Внутренний метроном отсчитал: раз, два, три. Тишина внизу была слишком густой, пропитанной ароматом лаванды и чем-то еще — едким, едва уловимым запахом алхимических чернил.
— Посмотрим, какая принцесса прячется в этой башне, — прошептал Джек, извлекая из потайного кармана медный пенни.
Он взвесил монету на пальце. Придирчиво оценил расстояние и угол. Напротив окна чердака возвышалась глухая кирпичная стена соседнего особняка. Джек прищурился. Это был ювелирный расчет: нужно было бросить монетку блинчиком так, чтобы она, чиркнув по шершавому кирпичу, срикошетила точно внутрь комнаты. Резкое, короткое движение кистью — и медяк ушел в темноту. Раздался едва слышный, сухой «клац» о кирпич, и монета, изменив траекторию, со звоном влетела в открытое окно этой Жасмин, запрыгав по деревянному полу. Джек замер, превратившись в камень. Его рука легла на рукоять даги. Он ждал реакции.
В комнате на мгновение воцарилась мертвая тишина, а затем до него донесся шорох ткани — тяжелого, дорогого шелка. Жасмин Линдли не была из тех, кто пугается случайного звука.
— Кто здесь? — голос Жасмин дрогнул, но мгновенно обрел надменную, ледяную остроту. — Кто смеет швыряться медью в окна честной вдовы? Обнаружите себя, или я позову стражу!
Джек криво усмехнулся, глядя в звездное небо. Его забавляла эта попытка сохранить лицо, когда под ногами уже разверзлась бездна.
— Тише, миледи, — произнес Джек, и его голос, низкий и хриплый, казалось, исходил из самих камней крыши. — Если вы решите позвать стражу, то первое, что они увидят — это ваш хладный труп и мои подошвы в паре миль отсюда. А пенни... считайте это моим взносом за право войти без приглашения. Говорят, что звон меди отпугивает злых духов, а судя по запаху в вашей комнате, они уже выстроились в очередь у вашей двери.
Судя по звукам, Жасмин замерла.
— Вы говорите загадками, незнакомец, — она высунулась в окно. — Если вы пришли убить меня — делайте это. Сесил уже забрал всё, что мне было дорого.
Джек почувствовал, как внутренний маятник качнулся. Раз. Два. Пора менять масть.
— Сесил? — Джек хохотнул, и в этом звуке было больше яда, чем во всех чернилах, которыми остро несло из комнаты. — Якорь мне в глотку, если я стану марать руки за золото этого старого бородавочника. Я пришел потому, что мне шепнули о рыжей лисице, которая ищет тишины.
Он медленно, по-пластунски, перевалился через край слухового окна, всё еще оставаясь в тени, так что Жасмин видела лишь очертания мужской фигуры в черном.
— Позвольте представиться, миледи. Я — Ловец, которого вы так неосторожно искали через третьи руки. Скажите мне прямо: у кого вы хотите украсть сны? Кому из сильных мира сего пришла пора увидеть окончательную темноту без права на пробуждение?

— Мне не нужна ничья жизнь. Смерть в этом городе — товар дешевый, её можно купить на каждом углу за пару шиллингов и доброе слово палачу. Я искала не нож. Я искала Ловца. Я видела схему Джона Ди, — прошептала девица. — В ту ночь в Мортлейке, когда зеркало разлетелось вдребезги, я была в соседнем покое. Я видела четыре угла мира, начертанные на полу обсерватории. Там были имена: Лейси, Бойд, Волкова... но четвертый угол пустовал. Там стоял знак вопроса и слово, которое Ди вывел дрожащей рукой: «Ловец». Ди зашифровал в своем дневнике не просто пророчества, он создал карту катастрофы. Там говорится о руне Ансуз и о человеке под знаком Близнецов, который должен замкнуть квадрат, иначе Тьма сотрет Альбион, как неудачный набросок. Вы — Парадокс. Вы — тот, кто может войти в Лабиринт и не запачкаться. Сесил охотится за мной, потому что я — единственная, кто может прочесть пробелы между словами в его записях. Ди писал о Золотом алгоритме и о Тринадцатой игле, спрятанной в саду. Он зашифровал вопросы, на которые у меня нет ответов, но которые касаются вашей жизни... и вашей смерти. «Ловец считает сорок две черты», так сказано в его стихах. Помогите мне решить его загадки. Сколько я готова заплатить? Я плачу вам будущим. Тем самым, которое Ди видел в обсидиане — с железными птицами и городами из стекла.
Джек медленно поднялся на край, и каждое его движение было пропитано той вязкой, опасной ленивостью, которая предшествует удару змеи.  Внутренний метроном отсчитал три удара. Раз. Два. Три. Злиться было нельзя. Но очень хотелось. Эта коза продавала ему сейчас тухлое гнильё Ди, которое он и так знал. Проклятье, да она могла встретиться с Ловцом, просто мило побеседовав с Кат! В конце концов, ни Кат, ни Райн его в мешке не прятали.
— Красиво звонишь, рыжая, — выдохнул он. — С чувством бакланишь, со слезой. Я бы даже поверил во всю эту замуту с зеркалами и железными птицами, если бы не одна маленькая деталь. За ложный вызов полагается неустойка. Полная цена заказа, мисс Линдли. Без скидок на фарфоровую кожу и древние гербы. Ты у Карпа набазарила на целую принцессу крови. Ребята в малине уже губы раскатали на сундуки с королевским золотом, а ты мне тут втираешь про геометрию Тьмы и бесплатную помощь в разгадывании ребусов старого Ди? Жасмин, ты либо считаешь меня фраером ушастым, либо ты окончательно лишилась рассудка в этом своем вдовьем приюте.

— О, — Жасмин издала короткий, сухой и ядовитый смешок, в котором было больше яда, чем в её летучих чернилах. — Вы решили поговорить о неустойках, господин Ловец? О пенни с процентом? Как это трогательно и... как по-рыночному мелочно. Ты, кажется, не расслышал меня через свой капюшон, вор. Я не собираюсь платить за отсутствие услуги. В моем мире золото платят за работу, а ты пока только нагнал холоду и испортил мне подоконник своей грязной медяшкой. Ты хочешь рыжья? Хочешь долю?  И хватит строить из себя наемного мясника! Если бы тебе нужен был заказ на жмурика, ты бы остался в своей вонючей норе и ждал, пока какой-нибудь купец закажет соседа за фунт ветчины. Но ты здесь. И ты пришел ко мне не за пенни, а потому что твоя собственная шкура начала зудеть от шепота Ди. Ты думаешь, это я нуждаюсь в тебе? Очнись, Ловец. Это тебе нужно решить квадраты Ди. Это твоё имя вписано в четвертый угол под руной Ансуз. Это за тобой придет Тьма, если круг не замкнется. Ты — деталь механизма, который уже запущен, и без моих знаний ты — просто кусок стали, который выбросят в плавильную печь истории вместе с остальным хламом. Так что прикуси свой воровской язык. Я не обязана оплачивать твое спасение из собственного кармана. Если хочешь золото — иди и грабь кареты. А если хочешь дожить до июля и понять, какого черта твои сорок две черты пульсируют у тебя в жилах — садись и слушай. Ибо неустойку за этот ложный вызов будешь платить ты. И ценой будет не пенни, а твоё право называться человеком, а не марионеткой в руках Сесила или Аббадона.
Джек медленно, почти лениво, сплюнул вниз, и этот простой жест в его исполнении выглядел как подписание смертного приговора
— Браво, миледи, — вкрадчиво произнес он. — Ваша наглость почти так же безупречна, как ваш профиль. Вы так уверенно распоряжаетесь чужими жизнями и пророчествами, будто сами держите за бороду того самого Аббадона, о котором шепчете. Но позвольте мне, простому вору, напомнить вам одну истину. Вы говорите, что я — деталь механизма? Возможно. Но я — та деталь, которая решает, будет ли этот механизм тикать или превратится в груду ржавого лома под вашими ногами. Вы ищете помощь, Жасмин, но забываете, что она не приходит по вызову, как дворовая девка. Вы не обязаны платить за отсутствие услуги? Золотые слова. Я тоже не обязан тратить свое время на девицу, которая путает тень с бесплатным приложением к своим ночным кошмарам. Сидите в своем вдовьем приюте, Жасмин. Пересчитывайте свои руны. Надеюсь, когда ищейки Сесила вышибут эту дверь — а они вышибут её раньше, чем ваша свеча догорит, — они оценят вашу иронию так же высоко, как я.
Джек соскользнул в темноту, растворившись в тумане Блэкфрайерс прежде, чем Жасмин успела выдохнуть ответное оскорбление.
- Интересно, - заметила Кат, когда они отошли подальше. - С нами она тоже говорила именно так. Сидела в моём доме, пила моё вино - и оскорбляла меня, игнорировала меня... пыталась соблазнить Райна. Интересно то, что я даже не могу сказать, что не верю, но то, как она доносит эту свою правду вызывает желание то ли придушить, то ли проклясть... а что теперь с ней будет? С неустойкой этой?
Джек вздохнул. Это была самая неприятная часть его ремесла.
— Я сообщу Карпу, что это была наколка, а не делюга. Ей выставят счёт по высшей планке. Тысячи три или пять. Не оплатит за тридцать дней — включится счётчик, будут капать проценты. И ей придётся либо умереть, либо платить собой.
- Собой... пять тысяч, - тихо повторила Кат, вздрогнула. - И... часто так вот приходится?
— Впервые.
Ветер на крышах Блэкфрайерс стал колючим, пропитанным едкой солью и безнадегой. В голове складывались слова для Карпа. В малине не прощали пустых базаров, а рыжая лиса набазарила на целое состояние. Её было жаль. Глупая, гордая птица... Она думала, что её узлы и алгоритмы защитят её от воровского закона, но не понимала, что в этом городе масть бьет любую принцессу, а долг общаку — это петля, которую нельзя ослабить никаким заклинанием. Она могла бы получить защиту за каплю почтения к Кат, а теперь... теперь она в реестре должников. А из этого списка вычеркивают только вместе с жизнью.
- Мне жаль, что тебе придётся сообщить Карпу, - негромко признала Кат и коснулась его руки. - И эту... дуру тоже жаль.
Джек на мгновение замер. Он не отстранился, но всё тело напряглось. Внутренний метроном отсчитал: раз, два, три. Четкая, беспощадная дробь.
— Мне тоже жаль, — прошептал он так тихо, что звук почти затерялся в свисте ветра. — Жаль, что она выбрала гонор вместо жизни. Карп не прощает наколок, Кат. Для него это не просто пустой вызов, это дыра в бюджете и плевок в сторону сообщества. Если я промолчу, он решит, что Ловец Снов размяк, что масть моя стала дешевле шотландской шерсти. А это значит — смерть уже для нас двоих.
Он осторожно, почти бережно, убрал руку Кат со своего плеча и отвернулся, глядя на черепичное море Лондона.
— Пять тысяч соверенов, — Джек выплюнул цифру, словно горькую косточку. — Через месяц проценты сожрут её саму, её синий шелк и её хваленую гордость. И когда она приползет в малину, Карп посмотрит на неё своими рыбьими глазами и спросит: «Где моё рыжье, дочка?». И некому будет вписаться за неё. Станет подстилкой для Карпа или живым товаром в портах. Там, в том месте, где мы были с тобой, есть девица. Анжелика. Красивая, чертовка. И видно, что родилась не в канаве. А по мне ёрзала, как будто шлюха из рода шлюх. Вот и эта такой же будет. Ладно. Забудь про рыжую, сестра, забудь про Карпа. Пусть этот день останется за семью замками. Завтра будет новая игра, и нам понадобятся чистые головы. Давай отведем тебя домой. Тебе надо поспать.

Дождь сменился ледяной моросью, которая оседала на сукне колета миллионами крохотных игл.  Путь через полгорода до шотландского посольства был долгим и скверным. Джек скользил тенями, перепрыгивая через провалы между домами, а в голове набатом звучали слова Жасмин.
«Дура. Редкая, породистая дура».
Ему было тошно. В груди ворочалось нечто, похожее на старую занозу, которую он никак не мог вытащить. Жасмин Линдли с её фарфоровой кожей и гонором принцессы была уже мертва — она просто еще дышала. Карп не отступится. Через тридцать дней от этой гордости не останется и следа, только грязь и неоплатный долг. Джек видел сотни таких финалов, но почему-то именно этот отдавал во рту медью и горечью. Она могла бы стать ключом, а станет всего лишь строчкой в долговой книге общака. Нелепая, бессмысленная гибель таланта, который сожрала собственная спесь.
— Подначивать она меня вздумала... — пробормотал он, замирая на крыше напротив шотландского посольства. — Квадраты решать... Лучше бы она себе саван шила, быстрее бы вышло.
Здание посольства высилось впереди угрюмой глыбой. Джек скользнул по крутому скату крыши, привычно зацепился пальцами за выступ каменной горгульи и одним текучим движением перемахнул через подоконник своих покоев. Здесь, за тяжелыми бархатными портьерами, мир воровских казался дурным сном.
Джек прошел к массивному столу. Руки всё еще подрагивали — не от холода, а от той нелепой, сосущей боли совести. Перед глазами стояла Жасмин со своим флаконом чернил. Гордая, как породистая кобыла перед плахой. Дура. Беспросветная, утонченная дура, решившая, что жизнь — это шарада, которую можно решить, не запачкав манжет.

Джек вытянул лист пергамента и обмакнул перо в чернильницу. Почерк его, обычно четкий и острый, сейчас выходил рваным, словно он не писал, а наносил удары стилетом, излагая события для Райна.  Он запечатал записку каплей черного воска  и оставил на видном месте. Теперь — тишина.
Ванна была упоительно, почти болезненно горячей. Джек погрузился в воду, чувствуя, как тепло медленно вымывает из мышц напряжение крыш, а из души — Карпа и надменность Линдли. Пар поднимался к потолку, рисуя причудливые узоры, в которых ему то и дело мерещились сорок две черты.
— Пять тысяч... — пробормотал он, закрывая глаза. — Пропала девка. Ни за грош пропала.
Смыв с себя грязь Лондона и шелк Вестфалии, Джек рухнул в постель. Простыни были прохладными и чистыми, но даже в полусне его внутренний метроном продолжал свой беспощадный отсчет. Раз. Два. Три. Тридцать дней до того, как рыжая лиса поймет, что окончательность — это не теорема, а холодная вода Темзы, смывающая долги вместе с именами. Джек заснул тяжело, без сновидений, словно сам Ди запечатал его разум одной из своих проклятых рун, оставив место лишь для тяжелого, восстанавливающего забытья.

Сон едва успел разнежить Джека, когда в стекло требовательно и резко постучали. Джек вскочил, рука сама собой нащупала дагу под подушкой — инстинкт «посольского» жильца сработал быстрее, чем разум. На карнизе, топорща иссиня-черные перья, сидел Ро. Личный ворон Кат смотрел на него глазом-бусиной, в котором отражалось всё коварство лондонских небес. Джек сорвал записку с лапки птицы. Ро коротко каркнул, словно осуждая его за медлительность, и сорвался вниз, растворяясь в тумане.
«Райн почти убился о каких-то типов. Был вылечен, будет поправляться. Хэмиш тоже попал под раздачу, но вытянули. Оба живы».
Сон слетел, как сухая чешуя. Джек почувствовал, как внутри с лязгом провернулись шестерни его метронома.
Раз. Два. Удар в висок.
Он не стал тратить время на парадные выходы. Окно, карниз, прыжок на соседнюю крышу. Ветер бил в лицо, выметая остатки сонной одури. Джек летел над Лондоном, словно черная стрела, выпущенная из арбалета самой судьбы. Его подошвы едва касались черепицы; он знал каждую щербину на этих дымоходах, каждый шаткий кирпич. Блэкфрайерс встретил его тишиной, которая была подозрительнее предсмертного хрипа. Особняк Кат высился во тьме угрюмой громадой. Джек не стал стучаться в окно. Он устроился на крыше заброшенной голубятни напротив, в тени массивной каменной трубы. Отсюда фасад дома Кат был виден как на ладони. Джек замер, сливаясь с камнем. Его взгляд, холодный и расчетливый, ощупывал каждый вход, каждое окно. Внутренний маятник отсчитывал ритм: раз, два, три... сорок два. Он чувствовал только ярость. Жалость к Жасмин сменилась ледяной тревогой за своих.

Над Блэкфрайерс пошел дождь, колючий, словно удары плетью. Джек замер в тени дымохода, превратившись в безмолвное изваяние. Внутренний метроном отсчитывал ритм — медленный, вязкий, как кровь, остывающая на камнях.
Он увидел их почти сразу. Две тени, бледные, словно вымоченные в щелоке, скользнули вдоль ограды особняка Кат. Те же мертвенные лица, тот же пустой взгляд, какой он уже видел у того, которого отправил к праотцам раньше. Зато становилось понятно, куда Райн наведался в гости нынче ночью. К Варфоломею-святому, мать его всей галерой да через колено. Бледнолицые двигались слаженно, беззвучно, как гончие, почуявшие след. Один направился к черному входу, другой, помедлив, начал карабкаться по плющу к окнам второго этажа.
Джек скользнул по скату крыши вниз, не издав ни звука. Его движения были текучими, лишенными веса. Первый — тот, что лез по плющу — замер на мгновение, выбирая опору. Это была его последняя ошибка. Джек спрыгнул сверху, обрушиваясь на него всей тяжестью своей ненависти. Колено в спину, левая рука накрывает рот, лишая возможности даже выдохнуть, а правая… правая делает то, что Джек умел лучше всего. Тонкое лезвие вошло точно под основание черепа, разрывая связь с жизнью прежде, чем мозг успел осознать боль. Бледный обмяк, и Джек аккуратно опустил его на мягкий дерн клумбы, прикрыв ветками жасмина. Без шума. Без лишних слов. Второй уже возился у двери черного хода. Он был осторожен, то и дело оглядывался, но его напарник молчал, и это давало ему ложное чувство безопасности. Джек тенью просочился сквозь кусты роз. Его внутренний маятник замер на отметке сорок два.
Он возник за спиной бледного в тот момент, когда замок поддался с тихим щелчком. Джек не стал использовать сталь. Он обхватил голову врага, прижал к плечу и резким, коротким движением свернул шею. Сухой хруст потонул в раскате далекого грома. Тело обмякло в его руках. Перекинув мертвеца через плечо, Джек прислушался — в доме Кат было тихо. Через десять минут он уже был у забора соседнего особняка, принадлежавшего толстяку Булстроуду. Джек знал, что сэр Томас после вчерашнего ужина спит чутко, вздрагивая от каждого шороха. С тихим, глухим звуком бледные тела перелетели через ограду и приземлилось точно посреди ухоженного розария Булстроуда, раздавив пару сортовых кустов. Джек криво усмехнулся, представляя, какой визг поднимет боров утром, обнаружив в своих цветах этот привет.

Дождь сгустился, превращая сад в декорации для театра теней. Джек, затаившийся на карнизе второго этажа, почувствовал движение воздуха. Трое. Эти двигались иначе — не как гончие, а как пауки, медленно стягивающие паутину. Снова бледные, снова с той же пугающей целеустремленностью в пустых зрачках. Один замер у фонтана, двое других начали обходить дом с флангов, прижимаясь к каменной кладке.
— Ну надо же, — едва слышно прошелестел Джек, поудобнее перехватывая дагу. — Какое завидное упорство. Полагаю, в их краях бледность — это признак не только дурной крови, но и отсутствия желания самосохранения.
Он скользнул вниз по водосточной трубе, бесшумно, словно капля масла. Первый гость, замерший у фонтана, слишком увлекся созерцанием водной глади. Джек возник из темноты за его спиной. Один короткий, почти ласковый жест — и сталь нырнула под левое ребро, прямиком в сердце, которое, судя по всему, и так билось через раз. Джек придержал тело, не давая ему упасть в воду.
— Тсс... — шепнул он покойнику на ухо, аккуратно укладывая его в густую тень живой изгороди. — Вода нынче холодная, простудитесь.
Второй обнаружился у окна библиотеки. Он уже достал инструмент для вскрытия рам — тонкую, изящную пилку. Джек опустился на него сверху, с козырька. Хруст шейных позвонков прозвучал не громче, чем треск сухой ветки под ногой кошки. Джек мягко спружинил на землю, прижимая обмякшее тело к себе.
— Мастерская работа, — оценил он зажатый в мертвых пальцах инструмент. — Моё будет.
Третий, самый осторожный, почуял неладное. Он замер у кустов сирени, выхватив из-под плаща длинный, узкий стилет. Его голова дергалась из стороны в сторону. Джек не стал играть в прятки. Он вышел из тени открыто, медленно, с той самой убийственной надменностью, которую он заимствовал у фон Штайнов.
Бледный метнулся вперед, целя в горло, но Джек просто сместился в сторону — одно экономное движение, одно касание. Убийца захлебнулся собственным криком, который так и не вырвался наружу. Джек подхватил его, не давая крови окропить безупречно подстриженный газон.
Через четверть часа во дворе Булстроуда стало на три тела теснее. Джек аккуратно сложил их в ряд под окном спальни сэра Томаса, придав им позы глубокого, безмятежного сна.
— Надеюсь, Томас, — прошептал Джек, поправляя воротник, — четверка бледных джентльменов в ваших цветах вдохновит вас на пересмотр торговых отношений с Волковыми. А то ведь места на клумбах скоро совсем не останется.

Пятое тело Джек подхватил под мышки с той же небрежной ловкостью, с какой портовый грузчик перекидывает тюк с подмоченной шерстью. Этот бледный оказался на редкость легким — кости, обтянутые пергаментной кожей, словно он при жизни питался лишь туманом и злобой.
— Ну что, приятель, — прошептал Джек, закидывая мертвеца на плечо, — ты так стремился к звездам, что я просто обязан помочь тебе подняться чуть выше.
Джек скользил над просыпающимся городом, балансируя с ношей на плече, словно жуткая пародия на святого Николая. Особняк вдовы встретил его той же лавандовой тишиной, которая так раздражала его пару часов назад. Окно Жасмин было плотно закрыто, но тонкая полоска света всё еще пробивалась сквозь щели старых рам. Она не спала. Ирония судьбы: хранительница слов искала защиты от теней, пока тени буквально падали на её голову. Джек  взобрался на крутой скат крыши, венчающей вдовий приют. Массивный кирпичный дымоход, к которому примыкало окно чердака, высился как обгорелый палец. Джек аккуратно уложил пятого бледного прямо на широкую верхушку трубы, закрепив его руки за выступы кладки так, чтобы тело не соскользнуло вниз.

Джек снова скользнул обратно на крышу особняка Кат. Пятеро бледных были пристроены в хорошие руки: четверо — в розарии к Булстроуду, чтобы у толстяка был повод для утренней молитвы, и один — на трубу Жасмин, в качестве наглядного пособия по теме «Окончательность для начинающих». Он устроился в глубокой нише между дымоходом и парапетом, где ветер не так яростно хлестал в лицо. Внутренний метроном, до этого частивший, словно барабанная дробь перед казнью, наконец замедлил свой бег. Раз... два... три...
Джек вытянул ноги, чувствуя, как приятная тяжесть разливается по мышцам. Сталь даги, спрятанная в ножнах, холодила бедро, даря то самое обманчивое чувство безопасности, которое только и может позволить себе вор в городе, полном ищеек. Он прикрыл глаза, подложив под голову свернутый плащ.
Остаток ночи прошел в звенящей, почти сверхъестественной тишине. Ни шороха шагов по черепице, ни скрипа открываемого окна. Блэкфрайерс замер, словно затаив дыхание перед грядущим днем. Джеку удалось провалиться в сон — не в тот вязкий, душный кошмар, что преследовал его в Ньюгейте, а в глубокое, восстанавливающее забытье, какое бывает у хищника после удачной охоты. Ему даже не снились сорок две черты или рыжие волосы Жасмин. Только шум ветра и далекий, едва слышный звон серебра. Когда первые лучи бледного лондонского солнца пробились сквозь смог, Джек открыл глаза. Он был бодр и собран, словно и не провел полночи, таская трупы по крышам. Внизу, в доме Кат, послышались первые звуки пробуждающейся жизни: звяканье посуды, шаги слуг, хлопанье дверей.
— Ну что ж, — прошептал Джек, потягиваясь до хруста в суставах и глядя на просыпающийся город. — Утро в Блэкфрайерс обещает быть крайне... познавательным. Особенно для тех, кто решит сегодня заглянуть в свои сады или прочистить дымоходы.
Он поднялся, по-собачьи стряхивая с себя ночную росу.  Лондонское солнце, тусклое и немощное, словно разбавленный эль, едва пробивалось сквозь плотный саван тумана, когда особняк Булстроуда взорвался звуком, который Джек определил, как визг недорезанного борова, обнаружившего в корыте вместо отрубей каленый свинец.

1 июля 1559 г.

Сон без сновидений оборвался внезапно, словно натянутая струна. Джек открыл глаза и не сразу понял, почему вместо осклизлых норманнских плит Белой башни и желтого оскала Гарри его окружает тяжелый бархат балдахина, а из окон струится мягкий, полуденный свет, пахнущий не портовой гарью, а благородным воском и лавандой.
Память возвращалась неохотно, крупицами. Поздняя ночь. Шотландское посольство, куда он, едва переставляя ноги, притащился после всех своих злоключений. Огромная медная лохань, до краев налитая исходящей паром, обжигающей водой, которая пахла целебными солями и напрочь смыла с его кожи клинковую грязь, кровь и вонь болотной жижи. Он заснул прямо там, в теплой воде. Кто-то из слуг — да благословит Господь их молчаливую исполнительность — перетащил его, сонного и разомлевшего, в огромную, пуховую постель шотландских покоев.
Джек откинул шелковое одеяло и поднялся. Внутренний хронометр, наконец-то полностью пришедший в норму, четко отстукал время. Полдень. Самое время для благородного господина, но никак не для него.
Он подошел к серебряному тазу, плеснул в лицо студеной колодезной воды, прогоняя остатки тяжелой дремоты. Левый глаз почти полностью сошел — осталась лишь едва заметная, бледная желтизна у самого века. Взяв костяной гребень, Джек тщательно, прядь за прядью, причесал свои короткие темные волосы, аккуратно подправил усы и остроконечную воровскую бородку. Зеркало отразило прежнего Джека — подтянутого, опасного прагматика с умным, пронзительным взглядом светлых глаз, в которых не осталось и следа от вчерашнего тюремного позора.
Натянув чистую, хрустящую полотняную рубаху с тонким воротом и свежие суконные штаны, Джек толкнул тяжелую дубовую дверь своих покоев и уверенным  шагом вышел на длинную, залитую солнцем анфиладу посольства. Мраморный пол мягко отражал его шаги.
Он успел сделать всего три шага, когда на него стремительной тенью вылетела Кат. Джек не успел даже выставить вперед правую руку, как она со всего размаху, на полной скорости буквально впечаталась в его грудь. Ее тонкие, но удивительно сильные руки намертво обвили его талию. Кат прижалась к нему так крепко, словно пыталась убедиться, что этот умытый, причесанный и пахнущий чистым льном вор — не очередное зазеркальное видение или алхимический морок.
Джек на мгновение опешил, и его безупречные внутренние часы впервые за день дали сбой, пропустив пару ударов. Но уже в следующую секунду он обнял её в ответ. Он прижал Кат к себе, чувствуя, как уходит последнее, затаившееся под кожей напряжение этой безумной ночи.
— Надо же, какая честь, — негромко проговорил Джек ей в ухо. — Сама миледи баронесса изволит обниматься.
- Дурак, - тихо же заметила Катя. - Во-первых, тебя обнимает сестра младшая названая. Во-вторых - словно это баронство, удача эта слепая могли в нас что-то изменить. Как ты? По-настоящему если, по-честноку?
Джек вздохнул. Шестеренки в его голове, готовые выдать очередную злую дерзость или сомнительную шуточку про клинковую похлебку, наткнулись на её взгляд и заклинили. Он привык, что мир вокруг него состоит из сделок, долгов, ножей под ребра и расчета. Но сейчас, в залитой солнцем анфиладе шотландского посольства, перед ним стояла женщина, которую по-настоящему заботило то, сколько жизни осталось в его теле.
— Если по-настоящему, Кат, то некоему Ловцу Снов крайне, очень не нравится две вещи в этой жизни: сидеть в тюрьме и ходить в долгах. Первое со мной в последнее время случается так часто, что мне скоро придётся кресты на груди бить. А вот второе… Второе меня злит куда сильнее.
Он чуть крепче сжал ее пальцы.
— Мои долги к тебе, сестра, растут с такой скоростью, будто я беру соверены под проценты у самого прижимистого ростовщика в Сити. Я привык платить по счетам секунда в секунду, Кат. Но сейчас мне нечем отдавать тебе долг, кроме своей верности.
- С первым не помогу, а вот второе, - Кат глянула него странно, вздохнула, а там усмехнулась, вскинула брови. - Во сколько оценишь ту жуть высоченную, через которую тащил меня на вершину Белой башни? Объяснения слов ваших странных? По шиллингу за штуку, по десятку за заговор, особняк за исправление головы? Не отвечай, это я просто для абсурда паясничаю. Умничаю, как положено сестре. Нет между нами счетов, нет долгов. Какие счёты между назваными братом и сестрой? Между родными - ещё поняла бы, всякое случается - хотя и там надо порядком напортачить, чтобы случилось, - но мы? Не считается оно, в книги счетоводские не заносится, оно - просто есть. Мы - просто есть. Привыкай, братец.
Внутренний хронометр Джека ходко, уверенно отстукал очередную сотню секунд покоя. Джек сделал короткий шаг назад, мягко взял Кат за тонкие пальцы и, чуть склонив голову, с чувством, медленно поцеловал её ладонь.
— Ну ладно, ладно, убедила, сестрица, — Джек отпустил её руку, отступил на полшага и окинул Кат оценивающим, взглядом, подмечая каждую деталь её нового облика. Его усы дернулись в лукавой ухмылке. —Тебе идет это клетчатое одеяло, Кат. Истинный крест, идет. Настоящая московитская шотландская женщина. Если тебя в таком виде увидит какой-нибудь горский клан из Абердина, они немедленно изберут тебя своей королевой.
- Русийская баронесса английской короны в шотландском тартане, - кисло подтвердила Кат. - Правда убедила? Даже без прялки?.. И не королевой, а царицей. Требую царицу. И пирог. Нет. Два пирога, а лучше три. Хотя я уже собралась было обратно в особняк, но давай... хм, проинспектируем кухню? Вдруг там что-нибудь готовят.
Джек невольно хмыкнул, чувствуя, как его безупречный внутренний хронометр отстукивает секунды законного, честно заработанного голода. После клинковой жижи, ледяной воды  и бешеной гонки по черепичным крышам мысль о горячем пироге показалась ему самой здравой за все эти безумные сутки.
— Инспекция кухни — дело государственной важности, моя царица, — Джек шутовски поклонился, ведя рукой в сторону темных дубовых дверей, за которыми располагались служебные переходы посольства. — Идём. Ты выглядишь так, будто полгода питалась только святым духом.
- А если Карп мёртв, и замены пока нет, то что будет с Жасмин? Поверишь, Уолсингем передал её мне на воспитание. Наверное в наказание за грехи будущие, потому что в этот визит я вела себя как примерная русийская зайка.
Джек резко замер, и его правая ладонь сама собой легла на резные перила лестницы. Внутренний хронометр в голове испуганно щелкнул, сбившись с ритма на три драгоценных такта. Кулинарный шпионаж и мысли о горячих пирогах с капустой мгновенно вылетели из головы.
— Жасмин? — Джек медленно повернулся к Кат. — Уолсингем отдал её тебе? На воспитание?! Разрази меня гром, Кат.
Он яростно потер лоб рукой.
— Если Карп мертв, а сходка воров еще не назначила нового смотрящего, добрая половина Лондона превратится в кипящий котел с дерьмом, — голос Джека опустился до жесткого, сухого шепота. — Дела приостанавливаются, пока новый положенец не примет их под свою руку. После — ничего не меняется.
- Выходит, отсрочка, - Катя кивнула, ведя его за собой дальше. - Что же, и хорошо, и плохо, но скорее хорошо. Будет время оценить, прикинуть, как её, да сохранят нас горы, воспитывать. Потому что по всему получается: просто так верить ей нельзя. Навредить она может, и мне - и вам. Залог нужен, или чародейный, или иной, а лучше оба. Есть у меня мысли про первое, есть и про второе, хоть эти, вторые, мне не нравятся. Но поживём - увидим.

Путь от шотландского посольства до особняка Кат выдался на редкость суматошным. Новоиспеченная баронесca английской короны чинно правила конем по раскисшей лондонской грязи, кутаясь в свой клетчатый тартан, а Джек привычно шел верхом — по конькам крыш, балкам стропил и скользким карнизам. Внутренний хронометр вора работал без сучка и задоринки: он то и дело обгонял неспешную кобылу Кат, замирая серой тенью на трубах Чипсайда и поджидая её у следующего перекрестка. Проводив названую сестру до самых ворот, Джек круто развернулся на пятках. Его ждали дела куда более скорбные.
Поздним вечером, когда над Темзой поднялся густой, пахнущий тухлой рыбой и селитрой туман, Джек скользнул в подвал таверны «Свинья и Протазан», что притаилась в самом гнилом углу Банксайда. Именно здесь, под закопченными дубовыми сводами, где сальные свечи чадили в пустых пивных кружках, сошлась вся воровская общественность Саутварка. Смерть Карпа оставила район без хозяина, и сейчас здесь решалось, кому отойдут портовые склады, бордели и, главное, право собирать дань с контрабандистов.
Джек бесшумно прошел в самый дальний угол, привалился спиной к сырой каменной кладке и натянул капюшон пониже. Он не собирался открывать рот. За длинным, залитым элем столом уже вовсю гремела сходка. Девять воровских тузов, представлявших самые разные касты криминального Лондона, исходили пеной в яростном споре.

— Карп подох, и его склады в Гленголле теперь ничьи! — рявкнул первый, Мясник Флинт, огромный, пахнущий тухлым салом старшой над портовыми костоломами, с грохотом опустив на стол тяжелый тесак. — Мои парняги грудью стояли против ищеек шерифа! Нам и забирать! Кто против — пусть прямо сейчас примерит мой фартук!
— Придержи язык, Флинт, твои костоломы только быкам хвосты крутить годны, — лениво процедил Барнаби Рик державший под собой всех скупщиков краденого в Доках. — Если порты встанут из-за твоей тупости, шелк и индийские пряности уйдут в Бристоль. Нам нужен человек с головой, который умеет договариваться со, а не просто махать железкой. Мое слово — ставить надо Гилберта.
— Гилберта?! Этого казначея паршивого? — взвился третий, Рваный Том, предводитель нищих и фальшивых калек, промышлявших на Чипсайде. Он потряс костылем с вбитым на конце гвоздем. — Да он за каждый шиллинг удавится! Мои побирушки всю ночь под стенами Клинка караулили, высматривали, куда стража девает сундуки Карпа! Мы долю свою кровную требуем, а Гилберт нас со свету сживет учетными книгами!
— Заткнись, калека, пока я тебе вторую ногу не укоротил! — огрыкнулся четвертый, Гилберт Счетовод, бледный, похожий на чумного доктора писарь, тайно ведший черную бухгалтерию гильдии. — Без моих книг вы все через неделю будете жрать навоз в Ньюгейте. Нам нужен порядок. Карпа сдали, малину выжгли алхимической дрянью. Тут пахнет большой игрой Тайного совета. Нам нужен положенец, который знает, как устроен Уайтхолл!
— Уайтхолл? Да плевал я на их палаты! — прохрипел пятый, Черный Джим, угрюмый контрабандист с обветренным лицом и золотой серьгой в ухе, представлявший касту речных пиратов. — Мои баркасы шныряют под самым носом у королевских таможенников. Если новый смотрящий не будет знать течения Темзы и тайных ходов под мостами, я лично пущу его на корм речным ракам. Нам нужен верхолаз, призрак, который может пройти сквозь любую стену!

— Истину говорит Джим! — подала голос шестая, Мэгги-Вырви-Глаз, старая, беззубая содержательница сети саутваркских притонов и борделей. Она сплюнула на пол жевательный табак. — Карпа сгубили крысы изнутри. Стража не нашла бы подвал без точной наводки. Нам нужен тот, кто сам как крыса — везде пролезет, всё услышит, но при этом кодекс воровской чтит свято. Тот, кто этой ночью из самого Клинка умудрился выскользнуть, пока вертухаи ключами хлопали!
— Постойте-ка… — подался вперед седьмой, Саймон-Гвоздь, старшой над кастой лондонских карманников и срезателей кошельков. Он хитро прищурился, оглядывая собрание. — А ведь Мэгги дело говорит.
— Вы это про Ловца Снов, что ли? — подал голос восьмой, Гарри-Гробовщик, коренастый копатель из касты осквернителей могил и торговцев медицинскими трупами. Он мрачно усмехнулся. — Ну, парень он фартовый, спору нет. Я его работу видел — чисто работает. Но захочет ли Джек марать руки о наш портовый навоз? Он же у нас одиночка, вольный стрелок.
— Захочет — не захочет, а кодекс обязывает, — веско произнес девятый, Старый Мартин, патриарх воровского мира, сосланный когда-то на каторгу и вернувшийся седым, но авторитетным старцем. Он поднял сухую, покрытую шрамами ладонь, призывая притихнуть даже Мясника. — Слушайте меня, обчество. Нам нужен не мясник и не счетовод. Джек Ловец Снов — идеальный положенец. Он не из наших каст, а значит, никого выделять не будет. Он станет судьей.
Джек сидел в своей тени, и его внутренний хронометр выдал серию коротких, удивленных щелчков.
«Разрази меня гром, — подумал он. — Вот так сходил за пирогами. Решили, значит, повесить на меня весь вертеп. Положением править… Да я эту воровскую романтику в гробу видал, рядом с Гарри».
Из самого темного угла подвала, куда не долетал даже чадный дым сальных свечей, донеслось сухое, отчетливое шуршание шелка. Сходка мгновенно притихла, и даже Мясник Флинт поспешно убрал свой тяжелый тесак со стола. Из тени медленно вышла фигура, заставившая Старого Мартина почтительно склонить седую голову.

Это была Ю Ликиу. И она не была портовым купцом, как думали многие глупцы в Сити. Ю Ликиу была женщиной. Китаянка семидесяти лет, она умудрялась сохранять ту безупречную, опасную красоту, какую имеют лишь породистые хищницы из далеких восточных земель. Ее лицо, гладкое, словно точеный из кости веер, не знало морщин, а бодрая, пружинистая осанка заставляла молодых костоломов стыдливо отводить глаза. Глаза ее, узкие и черные, как капли алхимической туши, смотрели на сходку с леденящим превосходством. Она держала под своим сыном всех скупщиков краденого от Гленголла до Бермондси, и каждый в этом подвале знал: под шелковым халатом у этой моложавой старухи всегда припрятана пара тонких игл, смазанных редким ядом.
Рядом с ней, опираясь на узловатую клюку, из темноты вылез Самуэль Безухий — дед настолько древний, что он, казалось, помнил еще времена, когда Лондонский мост был деревянным, а короли не носили накрахмаленных воротников. Его кожа походила на пергамент, изъеденный книжным червем, а изо рта при каждом вздохе вырывался сухой свист.
— Погодите голосить, портовые бакланы, — проскрипел старик, и его дребезжащий голос заставил Саймона-Гвоздя вобрать голову в плечи. — Обчество совсем разум растеряло от страхов своих. Традиция у нас какая? Общак воровской завсегда держат старшие воры, тут спору нет. Но положенцем… Положенцем на малину традиционно ставят того, кто сам уже на дело пойти не сможет. Того, чей век воровской к закату клонится, кто свое отбегал по крышам да отсидел по ямам казенным. Положенец должен судить да рядить, на месте сидя, а не в окна к богатым боровам лазить.
Старик повернул свою слепую, покрытую бельмами харю в сторону Джека, точно по запаху чуя чистый лён рубахи.
— А Джек у нас еще молод. Кровь в нем горячая, пальцы замки уайтхолльские как масло режут. Он фартовый, он Ловец Снов. Его масть — ночная работа. Он обчеству больше пользы принесет своими вылазками да кражами дерзкими, чем если мы его тут, в подвале, судейские бумаги марать посадим. Негоже золотым мечом навоз ковырять.
Старый Самуэль стукнул клюкой по осклизлым плитам пола, и этот звук прозвучал веско, как приговор Тайного совета.

— Посему мое слово, и слово воров в законе: положенцем на Банксайд надо ставить Ю Ликиу. Она у нас баба тертая. Ей из подвала вылезать без надобности, у нее для дел целая армия парней имеется. Она и судить будет, и общак Карпа сохранит. А Джек пусть гуляет на воле. Его дело — крысу найти, что малину дымом зеленым вытравила.
Джек в своей тени тихо, облегченно выдохнул через нос. Внутренний хронометр в его голове мгновенно выдал радостную, ровную дробь. Шестеренки снова встали в пазы. Сидеть на воровском троне и разбирать поножовщину портовых пьяниц — такая перспектива ему улыбалась меньше всего. А вот Ю Ликиу на этом месте была идеальным щитом.
Китаянка медленно обвела сходку своим опасным, моложавым взглядом, задержав его на Джеке чуть дольше обычного. На ее фарфоровом лице промелькнула едва заметная, змеиная усмешка. Она медленно положила свою узкую, гладкую ладонь с невероятно длинными, ухоженными ногтями на дубовую плаху стола, аккурат рядом с зазубренным тесаком Мясника. Мясник Флинт, этот портовый громила, весивший добрых триста фунтов, невольно подобрал брюхо и убрал локти.
А затем заговорила. Голос ее был на удивление чистым, но Ю Ликиу с явным изяществом напустила в свою речь густой, утрированный восточный акцент, словно намеренно дразня этих лондонских блатарей своей чужеродностью. Хотя каждому в этом подвале было ясно: если потребуется, эта старуха сможет изъясняться на латыни или чистом английском слоге не хуже самого Гилберта Счетовода.
— Твоя говорить «надо воевать», твоя говорить «надо книги писать», — Ю Ликиу качнула точеной головой, и в ее узких черных глазах заплясали издевательские, змеиные огоньки. — Глупый портовый баклан много кричать, мало думать. Моя смотреть на этот стол — моя видеть куча навоза. Карп пойти на корм речной рыба, потому что у Карпа в голове быть сухой овес, а не умный мысль. Если твоя хотеть резать друг друга за портовый склад, королевский шериф делать из твоя шкура новый сапог. Скоро. Очень скоро.
Джек в своей тени чуть прищурил глаза. Его внутренний хронометр выдал серию ровных, одобрительных щелчков — семь тысяч восемьсот сорок.

«А ведь карга чертовски права. Послушать этих недоносков, так Банксайд надо просто сжечь к чертям ради их воровской гордости. Ю Ликиу их сейчас в бараний рог скрутит, и правильно сделает.».
— Моя соглашаться со старый Самуэль, — продолжала китаянка, и ее акцент стал еще более подчеркнутым, почти издевательским. — Джек — молодой майчик, фартовый Ловец Снов. Зачем портить хорошая отмычка? Пускай Джек бегать по крышам, пускай Джек искать та крыса, которая пустить зеленый вонючий дым на малина Карпа. Моя старый женщина, моя сидеть на жопа ровно, моя держать общак, моя считать шелк и пряности в доках Гленголла. Моя говорить со шкипер, моя давать шиллинг кому надо. Кто против — пускай говорить сейчас. Моя слушать. Очень внимательно слушать.
Она мягко, без малейшего усилия повела пальцами, и между ее безупречно чистых ногтей на миг блеснуло тонкое, как волосок, жало стальной иглы.
Подвал таверны «Свинья и Протазан» накрыло такой мертвой, звенящей тишиной, что было слышно, как в углу капает осклизлая речная вода сквозь каменные плиты свода. Даже Черный Барнаби, речной пират, привыкший орать на мачтах во время шторма, лишь молча сглотнул слюну и отвел взгляд в сторону чадящей сальной свечи. Сходка сделала свой выбор. Венец положенца Банксайда без единого выстрела лег на фарфоровую голову семидесятилетней хищницы.
«Ну и славно. Положением она править будет исправно,  псы Мясника у нее из ладоней черствые корки жрать станут. А у Ловца Снов руки развязаны».
Джек уже перенес вес тела на правую ногу, намереваясь одним бесшумным, текучим движением раствориться в сыром тумане у лестничного пролета, когда тишину подвала разрезал новый звук.
— Погоди бежать, Ловец Снов. Нам нужно побеседовать.
Этот голос не имел ничего общего с тем издевательским, ломаным говором, которым китаянка только что потчевала сходку. Он прозвучал чисто, серебристо и глубоко, словно дорогой колокольный металл, отлитый в лучших мастерских Антверпена. Без малейшего признака восточного акцента, на безупречном, изысканном английском языке, какому учили разве что при дворе покойного короля Генриха.
Джек замер. Внутренний хронометр в его черепе испуганно выдал короткую сухую дробь — восемь тысяч пятьдесят секунд с момента его пробуждения в посольстве.
Остальные воры, сообразив, что новоявленный положенец желает остаться наедине с лучшим верхолазом Сити, начали спешно, без лишнего шума валить к выходу. Мясник Флинт убрал свое железо, Гилберт Счетовод аккуратно сгреб в охапку пергаменты, а Старый Мартин лишь понимающе кивнул Джеку на прощание. Через минуту подвал «Свиньи и Протазана» опустел. Остались лишь чадящие сальные свечи, запах прокисшего эля и они двое.

Ю Ликиу медленно повернулась к нему. В тусклом свете ее фарфоровое лицо казалось маской, вырезанной из дорогого нефрита. Она грациозно опустилась на тяжелый дубовый стул  и плавным движением длинных пальцев указала Джеку на свободное место напротив.
— Садись, Джек. В ногах правды нет, особенно в тех, что всю ночь бегали по крышам, — Ю Ликиу едва заметно улыбнулась, и эта улыбка была обманчиво мягкой, бабьей, но глаза оставались холодными, как замерзшая Темза. — Сходка — она глупая, ей нужна сказка про дикую старуху с Востока, которая не умеет связать двух слов, но умеет пускать кровь. Им так понятнее. А мы с тобой люди умные. Мы понимаем, что зеленый дым на малине — это не просто каприз стражников шерифа.
Джек медленно отлепился от сырой стены, скинул капюшон на плечи и бесшумно сел на предложенный стул.
— Я слушаю тебя, Ю Ликиу, — ровно ответил Джек, возвращая своему голосу дерзость. — Или теперь мне следует звать тебя «миледи Положенец»? Твой серебряный слог делает честь любому университету Оксфорда, но давай ближе к делу.
Ю Ликиу откинулась на спину, и тяжелые дубовые стропила стула глухо скрипнули под ее тонким телом. Она лениво провела кончиком безупречно длинного ногтя по кромке стола, оставляя на засаленном дереве глубокую, ровную борозду.
— Ты думаешь, Джек, что если Карп отправился на корм речным ракам, то все его счетные книги сгорели вместе с малиной? — ее серебристый голос прозвучал мягко, почти ласково, но от этого тона у вора под колетом пробежал знакомый ледяной шевель. — За девчонкой, за Жасмин Линдли, числится долг. Большой долг, Ловец Снов. Теперь общак держу я. А я не люблю, когда малолетние кошки крадут у меня.
Джек внешне оставался недвижим, словно изваяние на норманнском склепе, но его внутренний хронометр мгновенно отстукал серию тревожных, рваных тактов. «Чертова карга. Знает. Всё знает. У нее уши во всех доках Лондона, а глаза видят сквозь стены».
— Но девка — это чепуха, — Ю Ликиу изящно взмахнула ладонью, отметая тему Жасмин как докучливую муху. Ее черные, как капли туши, глаза сузились, впиваясь в лицо Джека с пронзительной, хирургической точностью. — Поговорим о твоей масти, Ловец Снов. Ты — вольный стрелок, верхолаз, хирург ночного Сити. Твоя масть — чистая работа без лишней крови. И под этой же мастью, как мне донесли мои люди в Уайтхолле, теперь ходит твоя названая сестрица. Екатерина Волкова. Я подтверждаю договорённости с Карпом. Мне плевать, в какие игры ты играешь с этой женщиной.  Но мне не плевать, когда королевские ищейки начинают выжигать мои малины алхимической отравой. Сэр Николас Торн. Этот напыщенный индюк из Тайного совета зашел слишком далеко. Это его люди притащили зеленый дым в Банксайд. Торн должен сдохнуть, Джек. Тихо,  во сне — так, как умеешь только ты. Это мой первый заказ тебе.
Китаянка замолчала, и в подвале «Свиньи и Протазана» снова повисла мертвая, звенящая тишина. Свеча исходила сальным чадом, заливая стол мутными желтыми слезами. Ю Ликиу медленно положила обе руки на дубовую плаху и уставилась в упор.

— А теперь ответь мне, Ловец Снов, — тихо, но веско спросила она. — Признаешь ли ты мою власть на Банксайде? Признаешь ли ты меня своим положенцем?
Джек посидел мгновение, глядя на ее длинные, ухоженные ногти. В его голове шестеренки провернулись, выдавая единственный верный результат. Спорить с Ю Ликиу прямо сейчас было бы верхом безумия. Чтобы выжить в этом мире, нужно было уметь гнуть спину перед теми, кто держит в руках воровской общак.
Джек медленно, с чувством глубокого, но вынужденного почтения склонил голову перед семидесятилетней китаянкой, признавая ее верховенство.
— Я признаю твою власть, Ю Ликиу, — ровно, без прежней  дерзости ответил он, глядя на осклизлые плиты пола. — Банксайд твой. И заказ на Торна будет исполнен секунда в секунду.

Лондонский туман выползал из Темзы неохотно, жирный, липкий, пропитанный удушливой гарью угольных печей, гнилой капустой и миазмами прибрежных скотобоен. Он окутывал Вестминстер саваном, скрадывая углы и превращая роскошные особняки королевских сановников в серые, размытые замки призраков. Джек сидел на кованом навершии фонарного столба, подтянув колени к подбородку, точно уродливое каменное изваяние со сводов старого собора.
Внутренние часы в его черепе мерно отсчитывали мгновения. Восемь тысяч восемьсот сорок. Время в тумане тянулось медленно, словно остывающий деготь. Джек умел ждать. Ремесло верхолаза вообще приучало к созерцательному цинизму: сидишь часами, как сыч на перекладине, и наблюдаешь, как вельможные индюки прячут по сундукам то, что им давно не принадлежит. Прямо напротив, за широким решетчатым окном второго этажа, залитым мягким, приторно-желтым светом дорогих восковых свечей, расхаживал сэр Николас Торн. На сановнике был тяжелый бархатный халат цвета спелой брусники, подпоясанный крученым шелковым шнуром с золотыми кистями. Торн двигался сыто, вальяжно, то и дело прикладываясь к кубку с рейнским вином. На его холеной физиономии застыла брезгливая, высокомерная мина.

«Погляди-ка на этого павлина, — язвительно размышлял Джек, сузив глаза и почти не мигая глядя сквозь стекло. — Какая стать, какие благородные манеры. Чистокровный дворянин, чтоб его черти в заду у Люцифера кочергой щекотали. Пьет сладкое вино, а руки-то по самые локти в зеленой алхимической сукровице».
Торн тем временем со стуком поставил кубок на стол и подошел к тяжелому дубовому секретеру испанской работы. Поворот скрытой пружины — и из фальшивой панели выскользнул ящичек, откуда вельможа извлек шкатулку из черного дерева. Даже отсюда, сквозь сырость ночи и оконные рамы, Джеку почудился едва уловимый душок селитры, тухлых яиц и жженой кости. Алхимия. Торн аккуратно, двумя пальцами, выудил из бархатного нутра шкатулки узкий стеклянный флакон. Внутри него колыхалась зеленая жижа — та самая дрянь, которая вытравила малину Карпа и едва не испортила Джеку утреннюю прическу. Сановник поднес стекло ближе к свече, любуясь зловещими изумрудными бликами, и его губы тронула самодовольная, жестокая ухмылка человека, обретшего абсолютную безнаказанность.
«А флакончик этот мы, пожалуй, изымем».

Джек осторожно, стараясь не издать ни единого звука, поправил волосы, убирая непослушную прядь со лба. Туман сгущался, и капли влаги уже собирались на его усах и короткой бородке. Внизу, на раскисшей мостовой переулка, послышался глухой, ритмичный стук кованых сапог. Городской патруль прошествовал мимо особняка Торна, лениво волоча алебарды. Ни один из этих туполобых стражников даже не подумал поднять голову к фонарному столбу, где в паре футов над их шлемами притаилась ночная погибель королевского советника. Окно в спальню Торна было предусмотрительно приоткрыто на ширину ладони — вельможа не любил тяжелого духа сгорающего воска. До смены караула у ворот оставалось ровно триста секунд. Внутренние часы Джека начали свой последний, предсмертный для сэра Николаса отсчет.
Джек плавно снялся с фонарного столба, словно сорвавшийся с карниза лоскут ночной тени. В его прыжке не было ни суеты, ни лишнего взмаха руками — тело вытянулось в струну, прорезая сырой туман без единого всплеска воздуха. намертво врезались в едва заметный стык между гранитными блоками первого яруса особняка. Толчок стопы, короткий, как удар часового молоточка, и Джек уже взвился к декоративному фризу, цепляясь за лепнину. Шаг, перехват, беззвучный подтяг на одних пальцах — и Джек уже замер на узком, шириной в три дюйма, карнизе второго этажа, аккурат у приоткрытой створки окна. Ветер шевельнул тяжелую шелковую портьеру внутри покоев, и Джек, улучив долю секунды, когда ткань взметнулась, буквально втек в образовавшуюся щель.

Сэр Николас Торн в этот момент как раз запечатывал свою черную шкатулку, тихо напевая под нос какую-то напыщенную придворную мадригаль.
— Знаете, сэр Николас, — Джек позволил себе сухой, язвительный шепот, от которого у вельможи кубок с рейнским чуть не выскользнул из холеных пальцев. — Ваше пение делает вам столько же чести, сколько вашим стражникам — умение караулить подвалы Банксайда. То есть, абсолютно никакого.
Торн резко обернулся, его лицо под накрахмаленным воротником мгновенно налилось багровой, дворянской яростью, а рука судорожно дернулась к тяжелому позолоченному колокольчику на столе.
— Ты?! — выдохнул сановник, глядя на Джека, который стоял у него за спиной, небрежно скрестив руки на груди. — Как ты… Конвой! Охрана!..
— Ой, да не орите вы так, милорд, у меня от вашего фальшивого тенора сейчас зубы заноют, — Джек криво ухмыльнулся, сделав легкий шаг вперед и перехватывая колокольчик из-под самых пальцев вельможи. — Ваша доблестная охрана внизу как раз сейчас увлеченно обсуждает достоинства новой потаскухи, так что им совершенно не до ваших вокальных упражнений. Я пришел закрыть один маленький счет. Ю Ликиу передает вам нижайший поклон. Она просила узнать, где вы заказываете этот восхитительный зеленый дым. Уж больно он хорошо освежает память.
Торн побледнел, его взгляд метнулся к шкатулке из черного дерева, а затем — к открытому окну, за которым густел лондонский туман. Джек сработал на долю секунды быстрее, чем холеные пальцы вельможи нащупали чеканную рукоять кинжала. Внутренний хронометр выдал один короткий, финальный щелчок — время Торна вышло до последнего тика. Джек рванулся вперед, текучим, бесшумным движением смазав пространство между ними, и его правая ладонь намертво впилась в подбородок сановника, дергая голову вверх и назад, чтобы отсечь даже намек на предсмертный хрип. Левая рука, скользнув к вороту брусничного халата, уже держала наготове тонкую, как волосок, стальную иглу.

С сочным, едва слышным звуком стальное жало ушло точно в основание черепа Торна, пониже затылочной кости, туда, где кончаются благородные мысли и начинается вечный покой. Вельможа лишь крупно, судорожно вздрогнул. Его глаза, залитые смертным изумлением, закатились, а холеное тело мгновенно обмякло, превратившись в груду дорогого брусничного бархата. Джек аккуратно, без лишнего шума опустил мертвеца в тяжелое дубовое кресло, усадив его так, словно сановник просто притомился от рейнского вина и придворных мадригалов.
— Ну вот и поговорили, милорд, — язвительно прошептал Джек, поправляя манжеты рубахи. — И никаких длинных речей у эшафота.
Он склонился над безжизненной рукой Торна. На указательном пальце покойника поблескивал массивный золотой перстень с тяжелым изумрудом и личной печатью Тайного совета. Джек бесцеремонно сдернул кольцо, подбросил его на ладони и спрятал в потайной карман колета — положенцы страсть как любили вещественные доказательства хорошо выполненной работы. Следом туда же отправилась шкатулка из черного дерева с флаконами зеленой алхимической гадости. Джек осторожно подошел к окну, скользнул взглядом по темному переулку и, улучив момент, когда туман полностью скрыл фонарный столб, бесшумно вытек наружу.
На душе было на удивление легко. Внутренний хронометр ходко, без сучка и задоринки отсчитывал секунды — девять тысяч четыреста. Джек снова чувствовал себя хирургом, который только что вырезал из тела Сити очень скверную, напыщенную опухоль.

Он прыгал через узкие переулки, держа путь к уже почти родному шотландскому посольству, и негромко, с чисто воровским бахвальством мурлыкал под нос странный, залихватский мотивчик:
— Эх, мальчики, да вы налетчики, кошелечки, кошельки да кошелечики... Э-эх, дела бедовые, бабки дармовые, раньше были фраера, а теперь блатные...
Пролетая мимо роскошной, застекленной по последней моде оранжереи какого-то зажиточного лорда, Джек резко затормозил, едва не соскользнув по влажному козырьку. Сквозь мутное стекло, подсвеченное изнутри сальным фонарем дежурного садовника, проглядывало нечто совершенно немыслимое для лондонской сырости — маленькие, аккуратные апельсиновые деревца в глиняных горшках, усыпанных крошечными золотистыми плодами.
Вскрыть задвижку тепличного окна было делом трех секунд. Перехватив тяжелый глиняный горшок Джек припустил в сторону Блэкфрайерса. Тащить цитрусовую рощу по крышам, балансируя на стропилах и стараясь не побить хрупкие листья, было той еще забавой, но азарт уже разжег кровь. Бесшумно, словно тень, спустившись по водосточному желобу к дому Кат Волковой, Джек замер под ее закрытым окном. Внутри особняка было тихо. Джек аккуратно опустил горшок с апельсиновым деревцем на каменный подоконник, легонько щелкнул пальцем по глиняному боку и криво улыбнулся.
— Привыкай, сестрица, — прошептал он. — Долги я не люблю, но подарки названым баронессам делать обязан. По шиллингу за штуку, как ты и просила.
Взметнувшись обратно на крышу, Джек припустил в сторону Скотленд-Ярда. Его ждали мягкая постель и утренний визит к Ю Ликиу, которой наверняка очень не терпелось примерить изумрудный перстень покойного Торна.

3 июля 1559 г.

Лондонский туман у стен Бродгейта пах особенно паршиво — застарелой мочой, гнилой соломой и тем самым сладковатым, липким душком безнадежности, от которого у Джека всегда чесались ладони. Королевская Вифлеемская больница, которую коротко и содроганием величали Бедламом, высилась перед ним среди серой хмари, точно огромный, полусгнивший зуб старого чудовища.
Внутренний хронометр Джека отстукивал ленивый, размеренный ритм — четыреста двадцать секунд с тех пор, как он закрепился на углу заброшенного кирпичного склада. Он стоял неподвижно, сложив руки на груди. Снаружи Бедлам выглядел как злая шутка безумного каменщика. Старая, щербатая кладка местами поросла бурым мхом, а из глубоких трещин в известняке сочилась мутная, серая влага. Крошечные окна второго этажа были наглухо забиты толстыми железными полосами — да так густо, что они походили не на госпиталь, а на худшие застенки Ньюгейта. Сквозь эти черные щели до улицы доносился смутный, непрекращающийся гул: утробный вой, дурацкий, захлебывающийся хохот и монотонное бряцание цепей. Обычный обыватель на этом месте поспешил бы перекреститься, плюнуть через левое плечо и прибавить шагу, но Джек лишь сузил глаза, оценивая высоту стен.
— Да уж, — тихо пробормотал Джек сквозь зубы, криво ухмыльнувшись. — Достопочтенные отцы города явно строили это место с большой любовью к ближнему. Столько железа извели на решетки... Видать, тамошние жильцы слишком уж усердно молятся по ночам, раз их приходится держать в намордниках.
Парадные ворота Бедлама, окованные потемневшими полосами железа, стерегли двое. Это были не королевские гвардейцы и даже не городская стража, а дюжие, угрюмые монастырские служители в грязных серых кафтанах, больше похожие на палаческих подмастерьев с мясного рынка в Смитфилде. У каждого на поясе болталась тяжелая дубовая дубина, гладко отполированная частым употреблением, и связка массивных латунных ключей, которые противно звякали при каждом движении. Джек скользнул взглядом выше, прикидывая уступы фасада. Передвигаться здесь по стенам было бы чертовски скверно — старый кирпич крошился под пальцами, а водосточные трубы проржавели настолько, что рухнули бы под весом кошки. Войти туда, просто прыгнув через карниз, не получится. Здесь требовался совсем иной подход.
Внутренний хронометр Джека лениво отсчитывал секунды — ровно две тысячи четыреста, сорок лондонских минут, за которые сырой туман успел окончательно пропитать его всего дегтярной вонью. Наконец, со стороны реки донеслось натужное скрипение несмазанных осей. По обледенелой, раскисшей грязи к задним хозяйственным воротам Бедлама неторопливо подкатила убогая телега прачечного подрядчика. Сверху, сиротливо прикрытые рогожей, колыхались тюки свежей соломы и грубая, серая холстина — те самые пелена, в которые здешние коновалы закручивали особо буйных страдальцев. Джек сузил глаза, провожая взглядом возницу — хмурого старика в засаленном кожаном фартуке. Тяжелая дубовая створка ворот неохотно отворилась, явив миру монастырского служителя. Тот был широк в кости, обладал лицом цвета сырого окорока и плотоядно ухмылялся. Вместо приветствия громила лишь выразительно щелкнул себя пальцем по кадыку. Возница согласно кивнул. Оба, не сговариваясь, побрели в глубь подсобных помещений — туда, где, судя по всему, исходила паром свежая бочка кислого портера.
Сто двадцать секунд.
Часы в голове Джека сорвались на частый, ровный бег. Сэр Эдмунд Уайт, говаривал, что истинный мастер берет города не тараном, а глупостью тех, кто эти города охраняет. Джек скользнул через забор беззвучно, точно упавший с карниза лоскут темноты. Под навесом прачечной сушильни, лениво раскачиваясь на веревках, висели длинные, грубые кафтаны из некрашеной вифлеемской шерсти — форменное рубище местных прислужников, заменявшее им и рясу, и доспех. Джек дернул за подол ближний, оценивая размер. Ткань пахла щелоком, дешевым мылом и застарелым потом, но выбирать не приходилось. Джек единым махом натянул безразмерный серый балахон. Тяжелые рукояти даг на поясе утонули в широких складках подола.
— Ну и фасон, — пробормотал Джек сквозь зубы, набрасывая на глаза глубокий капюшон, от которого пахнуло сыростью. — Портной, должно быть, вдохновлялся мешками для овса. Зато тепло.
Оставалось еще тридцать секунд. Джек огляделся, подхватил с земли огромную, плетеную корзину, доверху набитую грязным, заскорузлым бельем, и взвалил её на плечо. Вес был приличный, но для него это было лишь на руку — под такой тяжестью любой человек поневоле ссутулится, опустит голову и потеряет всякие намеки на благородную осанку, которой его когда-то муштровали. Низко склонив лицо, пряча глаза в густой тени капюшона, Джек уверенно зашагал мимо пустующей телеги прямо в распахнутый зев подсобной двери. Навстречу ему из полумрака коридора пахнуло таким удушливым букетом из прокисших щей, испражнений и жженой перьевой муки, что он невольно сжал зубы.
Из глубины кухни донесся пьяный хохот возницы и звон оловянных кружек. Джек прошел мимо, не прибавляя шагу. Для любого, кто мог встретиться ему в этих зловонных переходах, он теперь был всего лишь еще одной безликой серой тенью, безропотным монастырским скотом, занятым своей вечной, грязной работой. А если бы какой-нибудь излишне ретивый надсмотрщик и вздумал окликнуть его, у Джека в запасе всегда оставалось универсальное средство — прикинуться глухонемым сопливым дурачком или выдать пару заковыристых богословских ругательств на латыни.
Он сделал первый шаг по гладким, осклизлым плитам Бедлама. Проникновение завершилось чисто. Без единого сломанного замка и без единой капли крови.
Внутренние коридоры Бедлама не просто пахли людским горем — они смердели застарелой, липкой смертью, которая въелась в каменные плиты, точно жир в кухонный стол. Джек продвигался всё глубже в подземный полумрак, и его сапоги мягко шлепали по сырому полу. Корзина с грязным тряпьем на плече служила безупречным пропуском мимо редких надсмотрщиков. Безумцы за тяжелыми дубовыми дверями с железными решетками скребли ногтями дерево, выли, проклинали королеву или бормотали бессмыслицу, но внутренний хронометр в голове Джека держал свой холодный, ровный ритм.
Шестьсот секунд внутри.
Он пришел сюда не ради сумасшедших.
Он пришел за милосердием — тем самым, темным и окончательным, которое могла заказать только Кат.
Конопатая девка Аниса, попала сюда вчера или позавчера. Тварь блудливая, с на редкость мерзким и предательским характером, она в конце концов переступила край. Кат заказала её жизнь. Без полумер. Без судов. Просто чистый разрез на горле, чтобы заткнуть течь. Но когда Джек спустился в самое холодное, глухое крыло подвала — туда, где воздух от гангрены и нечистот был таким густым, что перехватывало дыхание, — он понял, что кто-то уже навестил Анису до него.
Джек остановился перед тяжелой железной решеткой, с глухим стуком опустив плетеную корзину на пол. Камера внутри была крошечной, не больше собачьей конуры, сплошь покрытая черной плесенью и застоявшейся жижей. Там, копошась в куче гнилой соломы, сидело то, что осталось от конопатой служанки. Аниса была прикована к каменной стене тяжелой, заржавевшей железной цепью, намертво обхватывавшей её шею, словно собачий ошейник. На голову девки было натянуто тяжелое, уродливое железное лекало — намордник для сварливых баб, который плоским металлическим шипом прижимал язык к небу, лишая возможности издать хоть один членораздельный звук. Из её горла могли вырваться только глухие, утробные хрипы.
Но это было далеко не самым страшным. Обе кисти рук были грубо отрублены по самые запястья. Культи почернели, бугрились рваными краями и были наглухо залиты толстым, вонючим слоем дешевой корабельной смолы, чтобы девка не подохла от потери крови раньше времени. С левой ногой проделали ту же мясницкую работу — её отсекли чуть выше колена, раздробив кость и запечатав тяжелым, запекшимся наплывом той же черной, блестящей жижи. Девка сидела прямо в грязи, переминаясь на единственном уцелевшем колене, и мерно покачивалась взад-вперед. Не имея возможности говорить, кричать или нормально плакать сквозь железную клетку на лице, она просто смотрела перед собой остекленевшим взглядом, издавая мокрые, ритмичные, хрюкающие звуки.
— Хрю... хрю... — доносилось из-под маски.
Звук мертвым эхом отдавался от мокрого камня.
Джек замер на три секунды, и его челюсть сжалась так сильно, что острая боль пронзила висок. Он видел, как ломают колесом на Смитфилде. Видел, как четвертуют изменников в Тайберне. Но это... это была методичная, тягучая злоба. Кто-то не просто наказал девку, он превратил её в кусок живого мяса, заперев в самых глубоких норах Бедлама, где её никто и никогда не догадается искать. Джек медленно, глубоко вздохнул, силой возвращая свои внутренние часы к холодному, равнодушному счету. Девка дрогнула. Она медленно задрала голову, её глаза дико закосились в глазницах, пока не поймали темный силуэт под монашеским капюшоном. Безумный, жалкий визг вырвался из-за железного намордника, и она принялась отчаянно биться о стену, отчего тяжелая цепь с грохотом загремела по камню.  Джек не стал тратить драгоценные секунды на созерцание этого мясницкого ужаса. Внутренний хронометр в его голове хладнокровно отсчитал ровно пять секунд — время сострадания вышло. Он скользнул сквозь ржавые прутья решетки легко и беззвучно. Девка в соломе задергалась сильнее, цепь на ее шее натянулась с противным, удушливым хрипом, но Джек уже опустился перед ней на одно колено. Вместо тяжелой боевой даги в его пальцах тускло блеснуло совсем иное оружие — длинная, тонкая, как рыболовный ус, стальная игла с граненым навершием. Излюбленный инструмент Ловца Снов, не оставляющий после себя ни капли крови, ни следов для тупоголовых портовых громил.
— Тихо, птичка, тихо, — почти ласково шепнул Джек, и его левая рука, обтянутая подпаленной кожей перчатки, мертвой хваткой легла на железное лекало намордника, намертво прижимая голову Анисы к каменной стене. — Ловец Снов пришел. Пора спать. Из одного сна — в другой. Больше никто тебя не тронет.
Девка замерла, остекленевшие от ужаса глаза расширились, отражая темный провал его капюшона. Джек действовал с пугающей его самого точностью, которой его когда-то муштровал старый Уайт. Накрыл её лицо платком. Пальцы безошибочно нащупали мягкую ямку у самого основания черепа, там, где заканчивалась кость и начиналась беззащитная плоть. Короткий, резкий толчок ладони. Тонкая сталь без малейшего сопротивления ушла вглубь, перерубая саму нить ее убогой, мучительной жизни. Хрюкающий звук в железной маске мгновенно оборвался, сменившись сухим, судорожным вздохом. Тело Анисы обмякло в его руках, превращаясь в бесформенный куль, но Джек не остановился. Он точным, заученным движением вогнал вторую иглу — наискось, под левое ребро, целясь точно в самую середину замершего сердца.
Ноль.
Внутренние часы зафиксировали окончание работы.
Джек поднялся, не вытаскивая игл. Аниса осталась сидеть в гнилой соломе, уткнувшись железным намордником в колени, словно просто задремала от усталости. Цепь на ее шее больше не гремела. Он аккуратно сложил платок, потом сложил еще раз, завязал в узелок и убирал за отворот сапога.  Джек скользнул обратно за решетку, подхватил плетеную корзину с грязным бельем и зашагал прочь по зловонному коридору Бедлама, возвращаясь к свету.

Лондонская ночь смердела прокисшим элем, речной гнилью и нечистотами, которые обитатели Саутварка щедро выплескивали из окон прямо на булыжную мостовую. Над узким, темным переулком нависали искривленные фасады трехэтажных домов, почти сходившиеся крышами высоко вверху, отчего небо казалось лишь узкой, грязной полосой, усыпанной тусклыми звездами. Джек скользил по конькам крыш, словно бесплотная тень, едва касаясь просмоленной дранки подошвами. Он взлетел на растрескавшуюся дубовую балку, выступавшую над стеной купеческого подворья, на секунду замер в идеальном равновесии, раскинув руки, а затем бесшумным, затяжным прыжком перемахнул через пролет, отделявший один дом от другого. Группировка в воздухе, мягкий акробатический перекат на том конце — и ни один голубь не взлетел с черепицы, ни один мелкий камушек не упал вниз.
Внутри его головы привычно и размеренно щелкал невидимый, выкованный из чистой воли метроном. Триста сорок два. Триста сорок один. Каждая секунда была тяжелым, осязаемым якорем. До смены караула у главных ворот особняка Томаса Грейвса, чье родовое имя среди лондонской бедноты ассоциировалось исключительно со вкусом земли и гробовой тишиной, оставалось ровно девять минут и четырнадцать секунд. Джек скользнул взглядом по гладкой каменной кладке господского дома. Обычный стражник увидел бы здесь неприступную стену, но для верхолаза выпирающие углы тесаных камней, кованые петли ставней и тяжелая дубовая вывеска с гербом пониже были отличной лестницей. Джек зацепился пальцами за верхний край карниза, подтянулся на одних жилах и скользнул в полуоткрытое окно третьего этажа, словно змея, заползающая в нору.

Кабинет вельможи встретил его удушливой смесью ароматов дорогого заморского мускуса, надушенной пудры и воска. Здесь было темно, лишь блеклый лунный свет падал сквозь витражное стекло, рисуя на паркете цветные пятна. Целью Джека был тяжелый кованый ларь у противоположной стены, где, по слухам, хранились долговые расписки Саутварка и пара тяжелых кошелей с золотыми монетами. Джек уже сделал два шага по мягкому ковру, как вдруг из глубокой тени за книжным шкафом донесся грубый голос:
— Гляди-ка, Бернард, никак к нам в гости сам лорд пожаловал. Да только рожа у лорда какая-то... разбойничья.
Из темноты вышли двое. На них были тяжелые кованые кирасы, тускло блеснувшие в лунном свете, и глубокие железные капелины. В руках первого, того, что был пошире в кости, покачивался тяжелый, окованный железом протазан. Второй, помоложе, уже со скрежетом вытягивал из ножен длинную, тяжелую пехотную спату.
Джек не дрогнул. Его внутренний хронометр мгновенно сбросил вялый отсчет и перешел на боевой ритм, отмеряя доли секунд со смертоносной точностью. Лицо его исказилось в наглой, издевательской усмешке, обнажая зубы.
— О, святые угодники, — театрально запричитал Джек, всплеснув руками и картинно кланяясь. — Какая досада! Я-то думал, что в столь поздний час все приличные свиньи уже спят в своих хлевах, а тут целых две... И обе в железе. Скажите, любезные, а ваши почтенные матушки знают, что их сыновья подрабатывают пугалами в барских покоях? Или вам просто нравится париться в этих жестянках, надеясь, что клопы внутри сдохнут от жары?
— Закрой пасть, рвань! — взревел широкий стражник и с глухим топотом ринулся вперед, выставляя острие протазана прямо в грудь Джеку.
Джек дождался той самой единственной секунды, когда стальное острие должно было пробить его одежду, крутанул корпусом, уклоняясь на волосок от удара, и перехватил древко оружия открытыми ладонями. Сила несущегося стражника сделала все сама. Джек резко дернул древко на себя и вбок, одновременно подставляя свое жесткое колено. Раздался глухой, свистящий выдох. Стражник, увлеченный собственным весом и тяжелой кирасой, с размаху влетел лицом в массивный дубовый косяк двери. Раздался отчетливый хруст ломающегося носа, и тяжелое тело обмякло, сползая по стене на ковер.
Второй, тот, что со спатой, оказался расторопнее. Он не стал колоть, а наотмашь рубанул по диагонали, целясь Джеку в шею. Меч со свистом рассек воздух. Джек, обладая эластичностью циркового артиста, неестественно, вопреки законам анатомии, переломился в талии назад, уходя в глубокий прогиб, почти коснувшись ладонями пола. Лезвие спаты прошло в дюйме от его подбородка, срубив лишь воротник. Прежде чем стражник успел замахнуться снова, Джек резко выбросил ногу вбок. Подбитый гвоздями сапог впечатался ребром точно в коленную чашечку противника. Железный наколенник не спас — сустав с сухим, громким щелчком выгнулся в обратную сторону. Стражник взвыл от нечеловеческой боли, роняя меч, и стал заваливаться набок. Но Джек не собирался слушать эти вопли, которые могли переполошить весь дом. Оберегая пальцы и костяшки рук, необходимые ему для отмычек, он нанес короткий, хлесткий удар основанием открытой ладони снизу-вверх, точно в челюсть падающего стражника. Зубы парня лязгнули, голова мотнулась назад, и он рухнул кулем рядом со своим товарищем, мгновенно потеряв сознание.

Джек постоял секунду, тяжело дыша и прислушиваясь к тишине особняка. Внутренний маятник мерно отсчитал: сорок две, сорок три. На весь бой ушло не больше тридцати секунд. Он брезгливо сорвал с шеи остатки разрезанного воротника, швырнул их на пол и подошел к лежащим стражникам.
— Лежите уж, — тихо пробормотал Джек, криво усмехаясь и потирая ладонь. — Доктор прописал вам крепкий сон. Денег с вас за визит не возьму, так и быть, сегодня я добрый.
Он быстрым, отточенным движением извлек из потайного кармана связку тонких отмычек и направился к кованому ларю. До смены караула оставалось еще достаточно времени, чтобы завершить эту маленькую операцию по перераспределению господских богатств.
Ларь оказался тяжелым, окованным полосами позеленевшей от сырости меди, с массивным нутряным замком, к которому вельможа явно приказал приделать парочку хитрых секретов. Джек опустился на колено, брезгливо отодвинув носком сапога руку стонущего стражника, и разложил на бархатной крышке сундука свои инструменты. Внутри его черепа маятник продолжал качаться с монотонностью могильного колокола. Четыреста двенадцать. Четыреста тринадцать. Время не ждало, а металл под пальцами казался ледяным. Джек аккуратно ввел тонкую стальную иглу в замочную скважину, чутко прислушиваясь к малейшему щелчку внутри механизма, как лекарь прислушивается к биению чахоточного сердца. Первая сувальда поддалась с едва слышным вздохом, но стоило Джеку продвинуть отмычку глубже, как пальцы уловили подозрительное натяжение скрытой пружины.

— Ах ты старый лис, — едва слышно прошептал Джек, и на его губах заиграла дерзкая, хищная усмешка. — Посадил внутрь зубастую мышеловку для чужих пальцев? Ну надо же, какая трогательная забота о господском добре. Думал, самый умный в этом Сити, да только твой мастер-замочник явно пил слишком много дешевого эля, когда ковал этот секрет.
Джек действовал без суеты, хотя пот уже начинал катиться по вискам, заставляя чесаться кожу там, где ему совсем недавно вырезали проклятого алхимического червя. Он чуть повернул ладонь, выворачивая кисть под неестественным для обычного человека углом, и вторым щупом аккуратно прижал стальную заслонку капкана, блокируя скрытое лезвие. Металл звякнул, внутри ларя что-то тяжело ухнуло, и крышка сама приоткрылась на дюйм, явив миру тусклый блеск золотых монет и плотные свитки пергамента, перевязанные шелковыми шнурами. Джек заглянул внутрь, вытаскивая тяжелый холщовый кошель, который приятно звякнул в его руке.
Вдруг за тяжелыми дубовыми дверями кабинета, где-то в глубине длинного коридора, послышались глухие шаги и приглушенный девичий смех. Какая-то служанка явно засиделась допоздна с молодым лакеем, и теперь эта парочка неспешно пробиралась мимо барских покоев. Шаги приближались, и Джек замер, превратившись в неподвижное изваяние, готовое в любую секунду раствориться в темноте. Оставлять за собой трупы невинных девок не входило в его планы, но и попадаться из-за глупой случайности он не собирался. Внутренний хронометр мгновенно выдал: тридцать две секунды до того, как они поравняются с дверью.

Джек не стал тратить драгоценные мгновения на раздумья. Он сгреб плотные свитки, запихивая их в сумку, и одним плавным, бесшумным прыжком взлетел на тяжелый карниз, скрытый в густой тени бархатных портьер. Его тело вытянулось вдоль деревянной балки, замерев в распорке между стеной и потолком на высоте четырех ярдов. Внутренний маятник замер, отсчитывая последние крохи тишины. Дверная ручка кабинета Грейвса едва заметно дрогнула, заставив Джека мысленно выругаться.
Пятьдесят четыре. Пятьдесят три. Каждая цифра падала в сознание, словно капля тяжелой ртути. Немалый рост, обычно бывший преимуществом в уличной потасовке, сейчас требовал от Джека поистине цирковой выворотности суставов. Он буквально втиснулся в густую тень, отбрасываемую тяжелыми бархатными портьерами, упираясь ребрами жестких сапог в неровности каменной кладки, а ладонями — в растрескавшееся дерево потолочного перекрытия.
Тяжелая дубовая дверь кабинета со скрипом подалась. В узкую щель ворвался колеблющийся свет сального огарка, а вместе с ним — густой запах дешевого помадного масла, нестиранного льна и лука.
— Ну же, Томас, пусти, разбитной ты малый, — раздался приглушенный, жеманный девичий смех, оборвавшийся короткой возней. — Коли старый господин прознает, что мы в его святая святых сунулись, так нам обоим кнута всыпать велят на площади. А то и вовсе со двора прогонят без гроша в кармане.
— Да брось ты, Элли, — пробасил в ответ молодой, хриплый голос лакея, в котором отчетливо слышался хмель от недопитого барского эля. — Старик Грейвс сейчас в своей спальной опочивальне так храпит, что на другом берегу Темзы слышно. А стража... эти олухи небось опять в караулке в кости режутся.
Джек прикрыл глаза. Олухи, о которых так беспечно рассуждал этот деревенский увал, сейчас лежали внизу на дорогом заморском ковре, и у одного из них коленная чашечка была вывернута в обратную сторону. Из разбитого носа второго на бархат сундука все еще цедила густая, темная кровь. Если эта сладкая парочка сделает еще три шага вглубь комнаты, они неизбежно наступят на бесчувственные тела. И тогда поднимется такой вой, что на ноги вскинется весь квартал. Внутренний хронометр Джека мгновенно выдал сухой расчет: двенадцать секунд до того, как свет от их огарка упадет на пол у кованого ларя.

Лакей, бесстыдно притирая служанку к стене у самого входа, полез к ней под чепец с поцелуями. Девка притворно охнула, выронив огарок. Свеча упала, покатилась по паркету и, к счастью для Джека, погасла, погрузив кабинет в прежний спасительный полумрак, разбавляемый лишь блеклым лунным светом.
— Ах ты, неуклюжий медведь! — зашипела Элли, слабо шлепая парня по плечу. — Все лапы свои распускаешь. Ищи теперь ее в темноте.
— Да к лешему свечу, — донесся до потолка жаркий, торопливый шепот лакея, сопровождаемый шорохом грубых юбок. — В темноте-то оно и сподручнее...
Джек понял, что это его единственный шанс. Его тело, обладавшее пластикой воздушного гимнаста, пришло в движение без единого звука. Он не просто пополз — он буквально перетек по балке, словно жидкая тень или сытая змея. Каждый сустав, каждая связка работали сейчас вопреки законам анатомии, подстраиваясь под узкое пространство между потолком и стропилами. Он перехватил руками шершавую поверхность древесины, бережно распределяя вес тела на мышцы спины, чтобы не дать старым доскам издать даже малейшего писка. Внизу, в трех ярдах под ним, лакей уже вовсю пыхтел, прижав девку к тяжелому шкафу. До Джека доносились их прерывистое дыхание, хлюпающие звуки поцелуев и глухие удары спины служанки о деревянные панели. От этой мышиной возни и запаха дешевой похоти Джека едва не потянуло сплюнуть, но он лишь крепче сжал зубы. Пальцы дюйм за дюймом продвигали его вперед, к спасительному оконному проему. Кожа на виске зудела от капель пота, но Джек не обращал на это внимания. Все его существо было сосредоточено на удержании безупречного баланса.
Девять. Восемь. Семь. Метроном в голове продолжал свой безжалостный бег.

Джек достиг края балки у самого окна. Внизу, прямо под подоконником, на ковре по-прежнему бездвижно лежали двое стражников. Служанка в темноте внезапно отстранила от себя лакея, тяжело дыша.
— Погоди, Томас... Слышишь? Будто хрипит кто-то. Там, у окна.
— Да это ветер в щелях воет, дуреха, — проворчал лакей, пытаясь снова поймать ее за талию. — Иди сюда, не ломайся, как купеческая дочка.
— Нет, право слово... Чудно как-то. Пойду гляну.
Джек не стал дожидаться, пока девка сделает роковой шаг. Он соскользнул с балки, перевернулся в воздухе и, зацепившись на долю секунды пальцами за внешний каменный карниз окна, вывалился наружу, в прохладную лондонскую ночь. И лишь оказавшись на узком карнизе соседнего трехэтажного дома, Джек позволил себе сделать один глубокий, чистый вдох, избавляясь от душного мускусного запаха барского кабинета. Он поправил на плече потяжелевшую сумку, где приятно звякнуло золото и зашуршали свитки с долговыми расписками бедняков Саутварка. Внутренний хронометр мгновенно перестроился на спокойный, размеренный ритм. Восемьсот двенадцать. Восемьсот тринадцать. До смены караула у главных ворот оставалось еще достаточно времени, чтобы раствориться в кривых, смердящих переулках туманного Сити.

Лондонское небо к полуночи окончательно налилось свинцовой тяжестью, и штормовой ветер, пришедший со стороны эстуария Темзы, принялся яростно трепать снасти кораблей, стоявших на рейде у Айл-оф-Догс. Для Джека эта буря была лучшим подарком, какой только могла преподнести слепая фортуна Сити. Ревущие порывы ветра и тяжелые капли первого дождя надежно глушили любые звуки, превращая бдительность палубной вахты «Черной Птицы» в пустую формальность.
Внутренний хронометр в голове работал без сбоев. Четыре тысячи двести десять. Четыре тысячи двести одиннадцать. Каждая цифра падала в сознание, словно ледяная крупица. Джек скользнул в черную, маслянистую воду Темзы со стороны кормового слепого пятна, едва приметный в бурлящей речной пене. Холод обжёг его мышцы сквозь плотную ткань, но он лишь крепче сжал зубы, упрямо работая ногами. Извернувшись всем телом с гибкостью речной выдры, он поймал рукой склизкое перо руля «Черной Птицы» и замер, выравнивая дыхание под кожаной маской.
Все шло в точном соответствии с его угольным рисунком на камне Тауэра. Короткий, мощный подъем на одних жилах — и вот его пальцы уже нащупали широкий деревянный карниз капитанской каюты. Джек достал из потайного чехла маленькую баночку с густым, липким медом, щедро обмазал им нижнее ромбовидное стекло и аккуратно надавил основанием ладони. Оконный переплет хрустнул, но тяжелые осколки, намертво увязшие в сладкой массе, не издали ни единого звука. Пальцы, чуткие и быстрые, за три секунды справились с внутренней задвижкой. Джек буквально перетек внутрь каюты, не оставив на сукне ковра даже мокрого следа.
Капитан судна, огромный детина в засаленном камзоле, спал вповалку на узкой койке, оглушенный дешевым портовым ромом. Его хриплый, прерывистый храп идеально маскировал шаги. Джек миновал каюту за двенадцать секунд, бесшумно приоткрыл люк в офицерский трюм и соскользнул вниз, в пахнущую плесенью и гнилой соломой темноту.

Нижний грузовой отсек встретил его мертвой, зловещей тишиной, сквозь которую пробивалось странное, едва уловимое шуршание тысячей мелких лапок. В самом центре трюма, надежно притянутый толстыми канатами к палубным бимсам, высился массивный стеклянный резервуар, окованный темным алхимическим железом. Внутри него, в мутной, слабо светящейся зеленоватой жиже, лениво шевелилась бесформенная, склизкая масса — Матерь червей. От одного взгляда на эту тварь шрам на виске Джека обожгло дикой, пульсирующей болью.
Метроном выдал сухой приказ: действовать. Джек извлек из кармана заветную склянку с  «Aqua Regia».  Щелчок отмычки — и крышка подалась. Джек ровным, точным движением вылил всю маслянистую жидкость прямо в зеленую жижу и тут же намертво закрутил вентиль назад.
Триста секунд. Отсчет пошел.
Джек не стал терять ни мгновения. Химическая реакция еще только начиналась, а его тело уже скользило обратно, минуя переборки и узкие лестницы. Вместо опасного возвращения через капитанскую каюту, он, как и планировал, пробрался к носовому люку для якорной цепи. Наружу он вывалился в тот самый миг, когда из вентиляционных отдушин трюма повалил густой, едкий смрад разлагающейся органики, а на палубе истошно завопила проснувшаяся вахта. Джек ласточкой нырнул в ледяное крошево волн Темзы, позволяя мощному течению уносить себя прочь от гибнущего судна.

Акция прошла идеально, словно по маслу. Но река, принявшая его в свои объятия, взяла страшную плату.
Уже на середине реки, борясь с набегающими волнами, Джек почувствовал, как его тело начинает предавать его. Ледяная вода Саутварка больше не казалась холодной — напротив, изнутри него внезапно вырвался яростный, пожирающий жар. Когда Джек наконец выбрался на склизкие камни берега в районе Блэкфрайерс, его уже колотило в яростном, неуправляемом ознобе. Зубы выстукивали безумную чечетку, а внутренний метроном, его вечный и верный спутник, сошел с ума — цифры путались, наслаивались друг на друга, превращаясь в сплошной, оглушительный гул. Тысяча... триста... миллион...
Каждый шаг по крышам давался ему с чудовищным, нечеловеческим трудом. Пальцы, которыми он так дорожил, онемели и не слушались, срываясь со скользкой черепицы. Сознание заволакивал плотный, багровый туман, сквозь который проступали искаженные лица утопленников и ледяной оскал скелета Гарри. Джек буквально выполз на плоскую крышу особняка Кат, оставляя за собой мокрый след от речной воды и холодного пота. Его трясло жестокой, судорожной дрожью. Огненный вихрь, бушевавший в его груди, выпил последние силы. Он попытался дотянуться рукой до слухового окна, чтобы подать знак, но пальцы лишь беспомощно царапнули по дереву. Трясясь от дикого, плавящего кости жара, Джек рухнул лицом на мокрую, холодную черепицу. Багровый туман окончательно сомкнулся над его головой, и Джек провалился в беспамятство, так и не услышав, как внутренний хронометр в его черепе затих, оборвавшись на полуслове.

5 июля 1559 г.

Солнечный луч, бесстыдный и жирный, словно капля растопленного сала, дополз до лица Джека и бесцеремонно ткнулся ему прямо в закрытые веки. Джек поморщился. В ноздри ударил густой, одуряюще сладкий аромат, в котором угадывались ноты мёда, дорогого апельсина и чего-то еще, совершенно чуждого зловонным испарениям Саутворка. Из открытого окна доносилось неистовое, едва ли не издевательское верещание каких-то пичуг, свивших гнездо в ухоженном плюще.
Он открыл глаза и тут же зажмурился от нестерпимой полуденной белизны. Мысли ворочались в голове лениво, словно сонные мухи в меду. Первым делом Джек, повинуясь многолетней привычке выживания, прислушался к собственному телу. Сердце отстукивало ровный, размеренный ритм — его внутренний хронометр, секундная стрелка разума, работал безупречно, несмотря на вынужденную передышку. Но удивительнее было другое. Ничего не болело. Не ныли натруженные сухожилия, не пекло под левой лопаткой.
«Разрази меня гром, если я не подох и не угодил в какое-нибудь из тех благочестивых мест, о которых любят завывать пьяные проповедники у Смитфилда».
Под ним зашуршал не грубый холст, набитый прелой соломой, а настоящий шелковый тюфяк. Одеяло было легким, точно лебяжий пух. Джек окончательно протрезвел умом и огляделся. Опочивальня была огромной, богатой и до тошноты добротной. Дубовые панели на стенах блестели отполированным глянцем, а в углу высился массивный резной шкаф, на котором вполне могла бы разместиться половина городского дозора. Тут до него наконец дошло. Блэкфрайерс. Особняк Кат.
— Ну и ну, — пробормотал Джек вслух. — Если эта святая женщина вздумает еще и кормить меня с серебряной ложечки, я никогда не расплачусь с ней. Хотя, признаться, от этой перины у меня уже ломит поясницу. Слишком мягко. На такой постели только брюхо отращивать да налоги с крестьян подсчитывать.
Он одним слитным, кошачьим движением соскочил на пол. Босые ступни коснулись прохладных половиц. Взгляд Джека тут же упал на невысокий стул у изголовья. Там, аккуратной стопкой, лежали его пожитки.
Джек стремительно облачился. Пальцы привычно проверили потайные места — слава Богу, пара тяжелых даг и потайной клинок лежали рядом на столике. Когда сталь привычно потяжелела в рукавах и за поясом, к нему вернулась былая уверенность. Оставаться в этой удушливой, благоухающей чистотой клетке больше не было никаких сил. Двери? Двери созданы для слуг, сборщиков податей и тех недоумков, у которых не хватает ума поднять глаза к небу.
Джек   скользнул к широкому стрельчатому окну. Рама поддалась без единого скрипа — по крайней мере, петли были смазаны на совесть. Наружу вырвался плотный поток полуденного воздуха. Здесь, на высоте, лондонский смог от сотен угольных печей смешивался со свежим бризом с Темзы, создавая ту самую привычную, едкую смесь, от которой у Джека сладостно защемило в груди.
Он перемахнул через подоконник, уцепился пальцами за выступающий каменный карниз и легко, без видимого усилия, подтянулся вверх. Секунда — и его тяжелые кожаные сапоги уже мягко ступили на черепицу крыши особняка Волкова.
Солнце ослепило его, но теперь это был его мир. Вокруг, насколько хватало глаз, простиралось гигантское черепичное море Блэкфрайерс. Дома жались друг к другу, точно перепуганные овцы, их остроконечные крыши нависали над узкими, темными щелями улиц, где внизу, в грязи и навозе, копошился город. Джек расправил широкие плечи, зажмурился от удовольствия и глубоко вдохнул полной грудью.
— Ну вот, — ухмыльнулся он, глядя на пролетавшую мимо ворону. — Здесь хотя бы пахнет честным дерьмом и гарью, а не девичьими бреднями. Сорок две секунды на пробуждение, пятнадцать на ругань, и я снова дома. Посмотрим, чем дышит эта почтенная обитель с высоты птичьего полета.

Выбрав место понадежнее, он устроился в тени массивной, сложенной из крепкого красного кирпича каминной трубы. Здесь, наверху, воздух был чище, а черепица, прогретая за долгий июльский день, приятно грела спину сквозь выстиранный камзол. Он подтянул колени к груди, обхватил их руками и прикрыл глаза, засыпая мгновенно, как спят только бродячие псы и наемные убийцы, знающие цену каждому часу сытого покоя.
Из слухового окна, расположенного парой ярдов ниже, доносились приглушенные звуки. Скай, добравшаяся-таки до особняка, вилась там внизу, точно растревоженная наседка. Джек сквозь дрему слышал ее сердитое, прерывистое ворчание, шуршание юбок и стук тяжелой деревянной бадьи.
— Ну и где этого дьявола носит? — долетал снизу ее возмущенный, звонкий голосок. — Чистую рубаху ему оставила, простыни тончайшие постелила, а он… Сбежал! Провалился сквозь землю, неблагодарный чурбан! Опять небось по своим притонам шляется. Настоящий дикарь, прости Господи, ни стыда в нем, ни совести…
Джек шевельнул ухом, поудобнее устраивая голову на кирпичном выступе, и беззвучно ухмыльнулся, не открывая глаз. Во внутреннем хронометре его разума мерно щелкали секунды. Сто сорок… Триста двадцать… Десять минут ворчания. Женская забота — штука удушливая, хуже алхимической петли на шее, но, признаться, чертовски убаюкивающая. Под это мерное, сердитое бормотание он и провалился в глубокий, сонный омут без сновидений, где не было ни мертвых отцов, ни свиста плетей, ни запаха крови.

Проснулся он резко. Глаза открылись сами собой, когда тень от трубы вытянулась через всю крышу, а вечерняя прохлада начала пробираться под куртку. Внизу, на булыжной мостовой внутреннего двора, послышался глухой, тяжелый стук копыт и заливистый лай псов. Джек бесшумно, точно потревоженная горгулья, перетек к самому краю карниза и заглянул вниз, укрывшись за резным каменным завитком.
В ворота особняка въезжала небольшая кавалькада. Райн и Кат. Кат явно устала и тревожилась, по своему обыкновению. Райн же выглядел непривычно чинным и счастливым, хотя в развороте его плеч и хищном прищуре по-прежнему угадывался человек, готовый в любую секунду пустить в ход добрую сталь. В ту же секунду из дверей особняка, как горох из дырявого мешка, посыпались домочадцы. Слуги, повара в испачканных мукой передниках, прачки и конюхи — вся эта пестрая шваль Блэкфрайерса высыпала во двор, поднимая невообразимый гвалт. Из окна первого этажа высунулась и Скай, на ходу вытирая руки о фартук и сияя улыбкой, от которой у Джека внутри что-то коротко и болезненно екнуло.
— Да здравствуют новобрачные! — гаркнул старый конюх, размахивая дырявой шапкой. — Поздравляем!  Совет да любовь!
— Батюшки мои, неужто свершилось! — запричитала толстая кухарка, утирая слезу умиления. — Какая пара, Господи, какая пара! Чтобы детки пошли крепкие, как обручи на бочках!
Двор утонул в радостных криках, поздравлениях и нестройном улюлюканье. Джек свесил голову пониже, уцепившись пальцами за водосточный желоб, и с интересом уставился на это благообразное безумие.
— Ну надо же, — негромко, так, чтобы слышали только птицы, пробормотал Джек. — Какая трогательная картина. Прямо святые угодники на ярмарке. Два волка решили свить семейное гнездышко и наплодить маленьких волчат, которые будут резать глотки еще до того, как научатся мочиться прямо.

Джек легко, словно пущенная из арбалета стрела, скользнул по черепичному скату, уцепился за кованый кронштейн и бесшумно спрыгнул в глухой, пахнущий сыростью и лошадиным потом переулок за особняком. Праздничный гвалт во дворе Кат мгновенно отдалился, сменившись привычным гулом вечернего Лондона. Внутренний хронометр Джека привычно отстукивал мгновения: солнце почти село, тени вытянулись, а значит, у него было совсем немного времени до того, как новобрачные усядутся за пиршественный стол.
Мысль о том, чтобы явиться на этот праздник жизни с пустыми руками, претила ему. Убивать аристократов — это была работа, очищение города от падали. Но красть подарки для тех, кто вытащил его из алхимического ада, Джек считал ниже своего достоинства. Слишком мелко. Слишком воняло банальной воровской малиной, к которой он испытывал глубочайшее презрение. Настоящий мастер берет то, что хочет, но за чужой труд и чистую радость платит звонкой монетой.
Он размашистым, упругим шагом направился к рыночным рядам Блэкфрайерс, где у стены старого монастыря еще досиживали свой век торговцы всякой благоухающей всячиной. Старая цветочница, укутанная в засаленную шаль, уныло перебирала увядающие стебли, когда перед ней, словно черт из табакерки, вырос высокий силуэт в безупречно чистом камзоле.
— Вечер добрый, почтенная матушка, — Джек отвесил шутовской, излишне изящный поклон, от которого старуха испуганно перекрестилась. — Не пугайся, я не за твоей душой, хотя пахнет от тебя так, будто ты уже одной ногой в могиле. Мне нужна вон та корзина. С ландышами. Да-да, с теми самыми, что белеют, как зубы у девственницы до первой брачной ночи.

Старуха только рот открыла, собираясь заломить цену в три пенса, но Джек не дал ей издать ни звука. Пальцы в тонких кожаных перчатках нырнули в потайной карман куртки. На грязную, изъеденную грибком доску прилавка с глухим, благородным стуком легли три тяжелых золотых соверена. На каждом из них гордо красовался профиль покойного короля.
— Держи, почтенная, — ухмыльнулся Джек, перехватывая плетеную ручку корзины, от которой пахнуло прохладой и лесной свежестью. — И не благодари, а то у меня от старушечьих слез чесотка начинается.
Цветочница так и осталась сидеть с разинутым ртом, судорожно сгребая золото скрюченными пальцами, а Джек уже растворился в вечерних сумерках. Внутренний ритм вел его дальше — к богатым кварталам, где за коваными изгородями прятались причуды богатеев. Оранжерея сэра Томаса, стоявшая неподалеку, была ему уже знакома так же хорошо, как собственные карманы. Теперь же Джек просто перемахнул через невысокий забор, приблизился к застекленной галерее и толкнул узкую дверь. Внутри стоял тяжелый, влажный жар. На ухоженных ветках, заботливо укрытые от лондонской копоти, висели тяжелые, налитые темно-красным соком ягоды крупной вишни. Каждая — размером с добрый мушкетный шарик.
Джек придирчиво осмотрелся, нашел сплетенный из лыка туесок и принялся методично, стараясь не помять, обрывать спелые плоды.
— Ну и ну, — бормотал он под нос, срывая очередную сочную гроздь. — Кат будет довольна.
Набрав полную корзину, Джек критически осмотрел результат. Вишни лоснились в полумраке, точно капли свежей, свернувшейся крови на зеленой траве — эстетика, которая Джеку определенно приходилась по душе. Он выпрямился, подошел к рабочему столу садовника, где лежали ножницы и горшки с землей, и вытащил из кошеля еще две золотые монеты. Он с силой вдавил их в мягкую оранжерейную грязь прямо по центру стола, чтобы хозяин дома утром не вздумал поднимать на ноги городской дозор из-за кражи века.
— Вот так-то, — Джек отряхнул перчатки и подхватил обе корзины. — Негоже дарить на свадьбу ворованное. Моя совесть чиста, как простыни в особняке. Ну, почти чиста. По крайней мере, за эти ягоды заплачено столько, что на них можно было бы купить половину этого сада вместе со всеми червями и навозными кучами. Пора возвращаться к моим голубкам.

Мадам Ю медленно опустила чашку на лакированный столик. Глаза её оставались холодными, но уголок губ едва заметно приподнялся — признак того, что шутовство вора было услышано.
— Не искушай судьбу, мистер Стоун, — пропела она. — Железо может быть крепким, но даже самый лучший клинок ломается, если им постоянно ковырять в зубах у сытого льва. Ты жив. Твоя женщина в безопасности. Я помогу ей восстановить аптеку.
Джек лениво поскрёб затылок, уставившись в расшитый драконами потолок, и демонстративно сладко зевнул, ничуть не заботясь о придворном этикете, который ему когда-то вколачивал покойный алхимик Уайт. Хронометр в черепе привычно отсчитал: сорок одна, сорок две. Жизнь определённо возвращалась в своё русло, хоть и пахла теперь дорогими восточными благовониями.
— Знаете что, мадам, — Джек со вздохом поудобнее устроился на шёлковых подушках, закинув руки за голову и краем глаза ловя сердитый, но облегчённый взгляд Скай. — Ваша магия — штука, конечно, почтенная, и рёбра мои теперь девственно чисты, как помыслы новокрещённого. Но сдаётся мне, после такой весёлой сечи моему многострадальному заду самое время залечь на тюфяки. Уж больно часто я стал ходить на делюгу. Ещё пара таких прогулок под арбалетными болтами, и городские палачи пустят меня на верёвки просто из чистого упрямства, чтобы добро не пропадало. А у меня, знаете ли, тонкая душевная организация, я от вида виселиц теряю аппетит и веру в человечество.
Скай тихонько фыркнула, потирая уставшие глаза, но спорить не стала — идея укрыть Джека в тихом месте подальше от патрулей явно приходилась ей по душе. Мадам Ю не шевельнулась. Она сидела на своём возвышении, пряча пальцы в бездонных шёлковых рукавах, и дышала так редко и незаметно, что казалась частью старинной мебели, привезённой из далёких юньнаньских лесов. Прошла ещё одна долгая, театральная пауза, во время которой серый сандаловый дым у её ног свернулся в причудливое кольцо, напомнившее Джеку петлю палача.

— Мудрая змея не выползает на мостовую, когда по ней стучат копыта королевской конницы, Джек, — её бархатный, хрипловатый голос прозвучал почти ласково, но от этой ласки по спине привычно пробежал холодок. — Ты прав. Сити сейчас похож на растревоженное осиное гнездо. Люди из Тайного совета голодны, а капитан стражи спит в кирасе. Если ты попадёшься в их лапы, даже моя шёлковая нить не вытащит тебя с эшафота. Глупо подставлять под топор голову, в которую вложено столько Ци. Иди. Залезай под свои тюфяки, пей горький чай и не отсвечивай в притонах, пока портовая грязь не осядет на дно Темзы.
Ю Ликиу медленно, с достоинством склонила голову, давая понять, что аудиенция окончена, и её невидимые тени в углах покоев едва заметно качнули тяжёлые портьеры.
Лондонский туман за порогом убежища Шёлковой Вдовы принял их в свои сырые, липкие объятия, точно старый портовый нищий, пахнущий тухлой рыбой, болотной жижей и дегтем. Воздух здесь был совсем другим — не благородный китайский сандал, а честный, приземлённый угар старой доброй Англии, где за каждым углом смердело нечистотами, а из приоткрытых дверей таверн несло кислым элем и пережаренным салом. Джек глубоко вздохнул. Никакого хрипа в лёгких, никакой тянущей боли в боку. Эта восточная карга действительно совершила чудо, но от этого чуда во рту оставался странный, металлический привкус, будто он сосал медный пенни. Магия всегда казалась Джеку сродни шулерству: честный удар тесаком оставляет честный шрам, а тут — раз, и ты снова как новенький, только должок за душой висит, тяжёлый, как судейская мантия. Скай шла рядом, кутаясь в шерстяной плащ и испуганно озираясь на каждую тень. Её пальцы, всё ещё подрагивавшие от пережитого страха, намертво вцепились в его локоть. Она привыкла лечить людей травами и тихим, золотистым теплом своих рук, отдавая собственную кровь и силы ради чужого вздоха, а тут столкнулась с мёртвыми духами, покорными воле чужеземной колдуньи.

— Джек, куда мы? — тихо, едва слышно спросила она, когда они миновали тёмный переулок, где у стены дремал пьяный матрос, обнимая пустой бочонок. — К моей аптеке теперь и близко подходить нельзя, там небось стража Тайного совета каждый кирпич караулит. Нам нужно убираться из Сити. Уехать в деревню, к старой тётке в Кент...
— В Кент мы всегда успеем, птичка моя, — Джек негромко хмыкнул, осторожно увлекая её за собой в тень под навес старого пакгауза. — В деревне скучно, пахнет коровами и законы там скудоумные. К тому же, любой деревенский староста за милю учует городского бродягу и сдаст констеблю за пару шиллингов. Нет, прятаться нужно там, где грязи больше всего. В самом сердце этого навозного кургана.
Внутренний счётчик в его черепе работал ровно и чинно, отбивая секунды с монотонным упрямством: сорок три, сорок четыре, сорок пять. Мимо, громыхая подковами по скользкой мостовой, пронёсся конный патруль. Факелы латников на миг выхватили из темноты бледное лицо Скай, но Джек успел вовремя вжать её в кирпичную кладку, прикрыв своим широким плащом. Когда стук копыт затих вдали, он повёл её дальше, к реке, туда, где над туманом мрачной серой глыбой поднимались зубчатые очертания королевской крепости. Когда перед ними выросли толстые, сочащиеся сыростью стены Тауэра, Скай резко остановилась, едва не вскрикнув. Она во все глаза глядела на массивные ворота, за которыми виднелись силуэты стражников в железных салатниках.
— Ты с ума сошёл? — зашептала она, и в её голосе послышались слёзы. — Это же Тауэр! Джек, здесь казнили твоего отца! Здесь сидят государственные преступники, здесь палачи и пыточные подвалы! Зачем ты привёл нас на плаху?
— А ты раскинь своим учёным умом, дорогая моя, — Джек обнял её за плечи, согревая своим теплом и нагло ухмыляясь в темноту. — Кто станет искать вора в королевской тюрьме, если он ещё туда не пойман? Стражники сейчас перерывают притоны Лаймхауса и шмонают каждую портовую девку в Саутварке. Им и в голову не придёт, что кто-то добровольно залезет в петлю. Белая башня — это самое безопасное место во всём проклятом христианском мире. Там наверху, под самой крышей, есть старые перекрытия, куда даже крысы не заглядывают. Там стены такой толщины, что сквозь них никакой донос не расслышать. К тому же, у меня там старые счёты с архитектурой. Я в двадцать лет облазил эти стены вдоль и поперёк, когда мы с парнями из Сити пытались спереть оттуда три бочки королевского анжуйского. Бочки мы тогда, правда, не унесли — больно тяжёлые оказались, — но лазейки я запомнил на всю жизнь.
— Но стража... — Скай всё ещё колебалась, глядя на грозную цитадель.

— Стража в Тауэре, птичка моя, сытая, ленивая и глупая, как королевские гуси, — отрезал Джек, проверяя пальцами гибкость отмычек в скрытом кармане куртки. — Они умеют стеречь только тех, кто сидит за замком. А тех, кто лезет по каменной кладке со стороны реки, они не ждут. Главное — не наступить на спящего стражника, а то от их храпа можно ненароком оглохнуть. Держись за меня, не дыши и старайся не думать о призраках. Местные призраки — ребята воспитанные, из благородных, они с глупыми разговорами не лезут.
Он увлёк её к глухому участку стены, где каменные блоки поросли мохом и имели удобные выступы. Уцепившись за кованую скобу старого водостока, он легко подтянулся, увлекая Скай за собой, вверх — в непроглядную туманную высь Белой башни, прямо в пасть к спящему льву.
А потом Джек осторожно втянул Скай внутрь, придерживая её за талию, пока она испуганно ловила ртом холодный воздух. Очутившись на твёрдом полу, она без сил опустилась на колени, кутаясь в плащ и мелко дрожа от пережитого страха.
— Ну вот мы и дома, птичка моя, — негромко, почти беззвучно шепнул Джек, снимая мокрую шляпу и отряхивая её от дождевой влаги. — Покои, конечно, не королевские, зато постояльцы не докучают глупыми расспросами о налогах.
Прежде чем развести скрытый от чужих глаз огонь в самодельном очаге, Джек подошёл к плетёной клетке, стоявшей в самом тёмном углу у каменной ниши. Там, нахохлившись от холода, дремал крупный сизый голубь, тайком украденный в испанском посольстве. Птица недовольно загулила, когда пальцы коснулись её крыла.
— Не ворчи, приятель, — пробормотал Джек, вытаскивая из тайного кармана куртки крошечный клочок пергамента и костяное стило. — Дело спешное. Кат должна знать, что в городе нынче знатная раздача люлей, а Шёлковая Вдова залатала мои рёбра своим дьявольским восточным варевом.
Он быстро, не пользуясь светом, нацарапал несколько коротких фраз: «В Саутварке резня. Бристоль кончился, Тайный совет вешает всех подряд. Меня зацепило железом, но Ю вернула долг — сосуд полон. В Белой. Скай со мной»
Свернув пергамент в плотную трубочку, он привязал его к лапке птицы, подошёл к бойнице и аккуратно подтолкнул голубя в сырую, дымную темноту ночи. Птица беззвучно растворилась в тумане, унося весть к Кат. Внутренний хронометр в голове Джека чинно отбил: двенадцать, тринадцать. Всё шло как надо. Скай, сидевшая на полу, вдруг вскрикнула и отшатнулась, прижав ладонь к губам. Из противоположного угла камеры, весело скалясь белыми зубами в тусклом свете лучины, на неё смотрел Гарри.
— Ой, не бойся ты его, Скай, — Джек тихонько рассмеялся, увлекая её к широкому ложу, которое он соорудил из тяжёлых дубовых досок, устланных толстыми шкурами лесных зверей. — Это Гарри. Он парень молчаливый, благородного звания и к дамам не пристаёт. К тому же, он отличный слушатель — ни разу не перебил меня, когда я жаловался на дороговизну лондонского эля. Ложись-ка лучше сюда, твои пальцы совсем ледяные.
Скай, всё ещё косясь на белеющие в темноте кости Гарри, осторожно забралась на шкуры. Страх, копившийся в ней с самого момента погрома аптеки, наконец прорвался, и она беззвучно заплакала, уткнувшись лицом в его плечо. Джек лёг рядом, бережно, словно хрупкую стеклянную склянку с алхимическим эликсиром, обнял её за плечи. Никакой похоти, никакой плотской близости в его мыслях не было — только нежность.
— Всё кончилось, птичка, — тихо ворчал он ей в макушку, чувствуя, как её дыхание становится ровным и глубоким. — Бристольские олухи кормят ворон, Тайный совет считает трупы, а мы здесь. Выше нас только звёзды, да и те сегодня застряли в лондонском тумане. Спи.
Скай вздохнула во сне, крепче прижимаясь к его боку и окончательно успокаиваясь. Джек лежал неподвижно, уставившись в темноту, где под пристальным, вечным взглядом скелета Гарри медленно текли секунды. Его хронометр работал безупречно, отсчитывая мгновения этого редкого, ворованного у смерти покоя. Сто четыре. Сто пять. Он улыбался в темноту, наслаждаясь тем, как мерно вздымается плечо Скай, и чувствовал себя живым человеком.

7 июля 1559 г.

Холод пробирался под ребра — настойчивый, склизкий, словно портовая девка, вытягивающая из кармана последний грош. Джек открыл глаза ровно в ту секунду, когда тяжелая серая мгла над Темзой начала наливаться цветом перезрелой сливы. Четыре часа и тридцать две минуты пополуночи. Ни мгновением позже. Его внутренний маятник работал исправно, даже когда кости ломило от сырости.
Он лежал неподвижно, прислушиваясь к шороху старой каменной кладки Белой башни. Сквозь бойницу просачивался блеклый предрассветный свет. Отсюда Лондон открывался, как на ладони. Огромный, смердящий, закопченный монстр, который только начинал ворочаться в своей грязной постели из навоза и угольной гари. Солнце еще не показалось. Его невидимое присутствие уже красило шпили соборов в зловещий, ржавый оттенок, напоминающий подсохшую кровь на сукне. Настоящий крысиный рай. Город, где праведники молятся в холодных церквях, а грешники греют руки у чужих костров. И те, и другие одинаково смердят кислым элем и немытыми телами.
Он повернул голову, и усмешка сползла с его лица, оставив лишь усталые складки у губ. На топчане, укрытая его собственным тяжелым плащом из плотной шерсти, спала Скай. Скай была слишком чистой для этого дерьма. Даже сейчас, со спутанными волосами и бледным лицом, на котором подрагивали ресницы, она казалась чужой в этой каменной норе. Настоящий цветок на куче навоза. Джек протянул руку, желая убрать прядь с её лба, но вовремя остановился. Его пальцы, привыкшие к холодной стали и отмычкам, казались ему слишком грубыми, почти оскверняющими.

— Спи, синичка, — едва слышно прошептал Джек, и в его голосе прорезалась непривычная, почти болезненная мягкость. — Пока ты спишь, этот мир хотя бы делает вид, что он не до конца прогнил.
Джек подошел к глиняному кувшину, стоявшему в углу. Зачерпнув пригоршню ледяной воды, он плеснул её себе в лицо. Дыхание перехватило. Зубы мгновенно заныли. В голове прояснилось так, словно его окатили из ушата на базарной площади. Стужа обожгла кожу, вымывая остатки липких сновидений и заставляя кровь быстрее бежать по жилам.  Он быстро проверил снаряжение. Кошель на месте. Нож в сапоге сидит плотно. Куртка застёгнута туго. Ничто не звякнет, не выдаст его присутствия. Джек подошел к бойнице, запрыгнул на узкий каменный подоконник и на секунду замер, примериваясь. Высота под ногами кружила бы голову любому честному прихожанину, но для него это была лишь очередная дорога, свободная от городской грязи и чужих глаз. Выскользнув в проем спиной вперед, он уцепился пальцами за едва заметный выступ в кладке, рванулся всем телом и через пару минут бесшумно перекатился на покатую крышу соседней пристройки.
Снизу, из узких переулков, уже потянуло дымом из первых печей и заунывным криком торговцев рыбой. Мир просыпался, и Джек был готов взять у этого дня всё, что тот попытается от него скрыть. Пожива сама себя не найдет, а уж приличный еда для женщины, которая привыкла к чистому полотну и запаху лаванды, и подавно не падает с неба. Джек скользил по конькам крыш, обходя дымящие трубы Саутварка с подветренной стороны, чтобы не пропахнуть дешевым угольным чадом. Желудок его самого уже давно распевал заунывные псалмы, но мысли были заняты совсем другим.
Аптека Скай. Ее уютное, пахнущее сушеными травами, мятой и настойками гнездышко теперь превратилось в месиво из битого стекла, растоптанных корней и пролитых масел. Бристольские боровы прошлись там, словно стадо диких свиней по ухоженному огороду. Они искали не лекарства, нет. Этим тупорылым громилам подавай золото, звонкую монету или девку посимпатичнее. Вернуть Скай туда сейчас — все равно что бросить ягненка обратно в волчью яму. Значит, дом пока потерян. Аптеку придется оставить опечатанной страхом и пеплом, по крайней мере, на пару дней, пока пена не сойдет с этой кровавой бани.

Джек спрыгнул с навеса красильни прямо в кучу прелой соломы, чудом не угодив в лужу помоев. Оправил куртку. Придал лицу выражение благообразного, сытого мещанина, у которого в жизни нет иных забот, кроме цен на шерсть. Ему нужна была еда. Настоящая еда, а не та тухлая солонина, которой пичкали матросов в портовых кабаках и от которой разило за милю. Утренний рынок у Чипсайда уже гудел. Джек лавировал между телегами, чутко прислушиваясь к крикам торговок и оценивая товар взглядом голодного коршуна. Мимо него проплыла толстая баба с корзиной свежего хлеба. Запах от нее шел такой, что слюна мгновенно наполнила рот.
— Почем опиум для народа, почтенная? — Джек состроил самую невинную из своих улыбок, преграждая ей путь. — То бишь, я хотел спросить, сколько просишь за эти пышные караваи, которые, клянусь святым Георгием, выглядят почти так же соблазнительно, как и их хозяйка?
Торговка густо покраснела, шмыгнула носом и выставила вперед локоть, защищая товар.
— Два пенса за штуку. И неча скалиться, хлеб утренний, еще горячий. Пекарь Томас мамой клялся, что мука лучшая, без крысиного помета.
— Без помета? Какая жалость, а я так надеялся на пикантную приправу, — хохотнул Джек, протягивая руку к корзине. — Ладно, держи свои два пенса. И дай мне вон тот, с хрустящей корочкой.
Пока баба ковырялась в своем фартуке в поисках сдачи, пальцы Джека, живые и незаметные, словно призрачные тени, нырнули в соседнюю корзину с лотка напротив. Хозяин лотка, унылый малый с рябым лицом, в это время увлеченно доказывал какому-то священнику, что его окорок не имеет отношения к свиньям, павшим от мора. Секунда — и под тяжелый плащ Джека перекочевал завернутый в чистую тряпицу солидный кусок запеченной телятины, пахнущей чесноком, и головка твердого овечьего сыра. Чистая работа. Ровно три секунды на все про все. Оставлять монету рябому Джек не стал — тот явно обвешивал половину прихода, так что это был акт высшей справедливости, ну или почти высшей.

Джек отошел к углу переулка, пряча добычу в глубокую сумку. Завтрак и обед для птички были добыты. Хлеб, нежное мясо, сыр. Она будет довольна. Но сытость не решит главную проблему. Ей нельзя оставаться в Белой башне вечно. Сырость этого заброшенного чердака сожрет ее легкие быстрее, чем бристольские ножи.
Возвращаться назад по скользким сланцевым скатам было куда приятнее, когда за пазухой приятно давил утренний улов, исходящий ароматом чесночной телятины и теплого пшеничного мякиша. Джек скользил над просыпающимся в чаду и суете Лондоном, словно большая серая птица, высматривающая гнездо. Поднимаясь по отвесной стене Белой башни, он привычно пересчитывал пальцами щербины в вековой кладке.
Семьдесят три движения от карниза до заветной бойницы. Ровно минута и двенадцать секунд, если не зевать и не смотреть вниз, где ленивые стражники гарнизона уже гремели алебардами, проклиная утреннюю сырость. Скай не валялась на тюфяке, предаваясь унынию или слезам по сожженному прошлому. Эта удивительная женщина ухитрилась отыскать костяной гребень и брусок старого мыла. Она уже умылась — капли чистой воды серебрились на ее бледных висках, а влажные волосы, тщательно расчесанные, тяжелой волной падали на плечи. На небольшом железном таганке уже стоял его старый помятый котелок. Из-под крышки выбивался тонкий, пронзительно-сладкий пар травяного чая.
— Ну надо же, — Джек картинно прижал руку к груди, криво усмехаясь, хотя внутри у него все странно сжалось от этого зрелища. — Я-то думал, что приютил у себя побитую бурей синичку, а ко мне в гнездо пробралась настоящая хозяйка.
Скай повернулась на его голос, слабо, но искренне улыбнувшись. На ее лице все еще лежала тень вчерашнего ужаса, под глазами залегли темные круги, но в глазах уже не было той стеклянной пустоты, которая так напугала Джека в Саутварке.
— Твой сосед, Джек, на редкость чистоплотен, раз держат в углах лавандовое мыло, — отозвалась она, помешивая чай деревянной ложкой. — И у него отличный вкус на чайную посуду, хоть этот котелок и помнит, кажется, еще крестовые походы. Где ты был?
— Занимался истинно благородным ремеслом — изымал излишки у зажравшегося мещанства, — Джек с легким поклоном, достойным королевского двора, вывалил на стол свое богатство. — Прошу откушать, чем бог послал. А бог сегодня послал нам рябого торговца из Чипсайда, который так увлекся обвешиванием местного священника, что совершенно позабыл следить за своей телятиной. Хлеб, впрочем, честно куплен на два пенса. Торговка была столь пышна, что мне стало совестно лишать ее заработка. Она уверяла, что мука без крысиного помета, но ты проверь, ты у нас по этой части специалист.

Он вытащил из сапога нож, принимаясь ловко пластать мясо на аккуратные, тонкие ломти.
— Ешь, синичка, — уже тише, без привычного паясничанья добавил он, протягивая ей лучший кусок хлеба с сыром. — Тебе нужны силы..
Скай приняла еду, и Джек заметил, как слегка дрожат ее пальцы. Этот едва заметный трепет напомнил ему, что благообразная картина — лишь хрупкий щит, которым она отгораживается от осознания катастрофы. Их тихая жизнь в Саутварке — все это превратилось в прах всего за одну ночь.
Они принялись за завтрак в молчании, прерываемом лишь тихим шуршанием ветра в бойнице и доносившимися снизу, с плаца, глухими криками командующих гарнизоном офицеров. Джек жевал медленно, глядя, как Скай мелкими глотками пьет обжигающий отвар. Его внутренние часы продолжали неумолимо тикать: пять часов и четырнадцать минут. День вступал в свои права, и этот день требовал решений.
— Нам нужно поговорить о твоем доме, Скай, — мягко, но прямо произнес Джек, откладывая нож. — И об аптеке. Туда сейчас нельзя возвращаться. Бристольское воронье еще клюет мясо на улицах, они ищут всех, кто выжил. Твои склянки разбиты, а шкафы пошли на дрова. Нам придется переждать.
Скай не стала спорить, не принялась расспрашивать и не бросилась уверять, что всё обойдется. Она лишь тихо, как-то по-детски вздохнула. Тонкие плечи под чужим шерстяным плащом судорожно дернулись, и из глаз, которые до этого держались мертвой, выжженной пустотой, хлынули слезы. Крупные, чистые капли покатились по умытым щекам, оставляя влажные дорожки, и закапали прямо в остывающий котелок с мятным чаем. Она уткнулась лицом в ладони, скрывая от него свой тихий, надрывный плач, от которого в замкнутом пространстве башни становилось тошно и тесно.

Джек замер со шматом телятины в руке. Наблюдать за женскими слезами для него всегда было худшей из пыток. Уж лучше бы на него выставили троих гвардейцев с протазанами, лучше бы Иуда снова заворочался в его жилах, выворачивая суставы наизнанку. В драке ты хотя бы знаешь, куда бить и под каким углом подставлять лезвие. А здесь… Его хваленая точность и расчет до секунды были бесполезны. Маятник внутри него отчаянно зачастил, сбиваясь с размеренного ритма.
— Ну, ну, синичка… Ну ты чего? — Джек неуклюже отложил еду и придвинулся ближе, чувствуя себя неуклюжим медведем, пытающимся починить тонкие часы. — Брось ты это. Не сыпь соль на раны, и без того солоно. Подумаешь, лавка! Подумаешь, пара сотен разбитых склянок и сушеные жабы. Да мы этих бристольских свиней на такие бабки выставим, когда дым рассеется, что ты себе целую каменную усадьбу в Вестминстере отбабахаешь. С личным садом и лебедями в пруду. Хочешь лебедей? Организую. Только не вой, ради всего святого, у меня от этого звука мозг через уши вытекает.
— Мне не нужны лебеди, Джек, — прошептала Скай сквозь слезы, шмыгая носом и пытаясь утереть лицо рукавом. — Мне жить негде. Твоя башня прекрасна, но… но здесь пахнет казненными королевами, сыростью и старой смертью. У меня ничего не осталось. Совсем ничего. Моя жизнь была в тех рецептах, в тех склянках, которые отец собирал…
— Ну, положим, не совсем ничего, — Джек криво усмехнулся, пытаясь вернуть на лицо привычную маску циничного балагура, хотя в груди у него неприятно щемило. — Голова-то твоя светлая на плечах? На месте. А рецепты твои ты наизусть помнишь лучше, чем местный викарий — катехизис. К тому же, если мне не изменяет память, ты не всё спускала на покупку редкого корня мандрагоры и венецианского стекла.
Скай подняла на него заплаканные, покрасневшие глаза, и в них промелькнула слабая искра осознания. Она судорожно вздохнула, убирая липкую прядь волос от лица.

— Ломбардец… — тихо выдохнула она, вытирая ладонью щеку. — Старый Моше из Саутварка. Ты… ты ведь помнишь те деньги, что ты приносил мне? За травы, за припарки, и… ну, те, другие, о которых ты просил не спрашивать. Я не держала их под матрасом, Джек. Я не дура. Я отнесла их Моше под проценты. Он выдал мне бумагу с печатью. Настоящую, скрепленную подписями гильдии.
Джек на секунду замер, а потом его лицо расплылось в широкой, искренней и совершенно разбойничьей улыбке. Он даже присвистнул, хлопнув себя по колену.
— Клянусь костями святого Патрика, Скай! Да ты у меня, оказывается, не просто синичка, ты настоящая акула Чипсайда! Вложить монеты к старому Моше под процент? Да этот старый лис удавится за один су, но слово свое держит крепче, чем архиепископ Кентерберийский. Если у тебя есть его бумага, значит, мы не просто не нищие, мы, считай, мелкие феодалы на доверии!
Он подался вперед, и его глаза хищно блеснули.
— Вопрос только в одном. Где эта бумага? Если она осталась в лавке под обломками шкафа, то сейчас бристольские громилы вытирают ею свои грязные зады, и Моше нам ни шиллинга не выплатит без предъявления счета. А если ты носила её с собой…
Скай молча полезла за пазуху своего платья и выудила оттуда плотный, сложенный вчетверо кусок пергамента, перевязанный суровой нитью и залитый тяжелым зеленым воском ломбардной печати. Пергамент был немного помят, но цел и сух.
Джек бережно, словно величайшую святыню или королевский указ о помиловании, взял бумагу двумя пальцами. Осмотрел печать, понюхал её и удовлетворенно хмыкнул. А потом поднялся, пряча пергамент обратно Скай в руки и осторожно сжимая её пальцы.
— Сиди тут, пей мятный веник и никуда не высовывайся. Скоро буду.

На каменном карнизе, тяжело дыша и взъерошив иссиня-черные перья, сидел Ро. Птица косила умным, совершенно человеческим глазом, а к ее лапе тонкой бечевой был прикручен тугой свиток плотной бумаги, пахнущий дорогим воском и едва уловимо — мускусом. Почерк Кат Джек узнал бы из тысячи, даже если бы его заставили читать в кромешной тьме Ньюгейтской тюрьмы. Екатерина Волкова никогда не пользовалась обычными посыльными, если дело пахло жареным или… очередным безумием. Он быстро отвязал записку, сунул птице сухую корочку сыра — ворон цапнул её с благодарным щелканьем и и развернул пергамент.
«Братец, спасай, у меня вечером бал-маскарад, и мне нужна одежда, которая сделает из меня змея. Или дракона».
Джек тихо, ругательно хмыкнул, качая головой. Кат в своем репертуаре. Одной очень знатной и очень чешуйчатой даме срочно приспичило превратиться в гадюку.  Если в этом городе и было место, где водились наряды, достойные змей, драконов и прочей придворной нечисти, то это была лавка мастера Элиаса на Чипсайде. Поставщик королевского двора, старый хвастун и скряга, шил платья для самой Елизаветы и её фрейлин. У него в подвалах хранились такие шелка и бархат, за которые любой пират отдал бы свой лучший фрегат.
Через двадцать минут Джек уже сидел на коньке крыши прямо над лавкой Элиаса. Окна первого этажа были наглухо закрыты тяжелыми дубовыми ставнями с железными полосами, но слуховое окно на чердаке поддалось после третьего щелчка его любимой тонкой отмычки. Тихо, словно пролитое масло, Джек просочился внутрь. В мастерской пахло дорогой краской, сухим сукном и лавандой. Лавируя между манекенами, которые в полутьме выглядели как безголовые призраки казненных аристократов, Джек спустился в закрытую секцию, где хранились заказы для маскарадов. Пальцы его чутко скользили по тканям. Хлопок — мимо. Парча — слишком тяжело. Бархат — глупо.
И вдруг его рука наткнулась на что-то удивительное. Это было тяжелое, струящееся платье из редкого венецианского шелка глубокого, изумрудно-черного цвета. Но главным были не нити — ткань была расшита мельчайшими, заходящими друг за друга чешуйками из шлифованного рога и темного речного жемчуга. При малейшем движении платье переливалось, словно кожа живой змеи, выползшей на солнце. К нему в комплекте шел узкий, жесткий корсет из китового уса, обтянутый той же чешуей, и легкий полуплащ, напоминающий перепончатые крылья.
— Ну, Кат, — прошептал Джек, аккуратно сворачивая этот шедевр портновского искусства в тугой, компактный узел. — Если в этом наряде ты не соблазнишь половину Тайного совета и не отравишь вторую, то я совершенно ничего не смыслю в женщинах и рептилиях.
Он оставил на столе мастера Элиаса золотую монету — исключительно ради очистки совести и чтобы старик не слишком громко выл утром перед стражей — и так же бесшумно покинул лавку через чердак.
Дом Кат в богатом квартале Блэкфрайерс охранялся получше, чем казначейство, но Джек знал все слепые зоны местных сторожей. Скользя по карнизам, он добрался до нужного окна. Джек запрыгнул на узкий каменный отлив, трижды коротко стукнул ногтем по стеклу и, стоило створке приоткрыться, ловко закинул тяжелый шелковый узел прямо к ногам Изабо.