25 июня 1559 года. Лондон.

Пробуждение было паршивым. Таким бывает пробуждение человека, которого сначала долго били сапогами по ребрам, а потом уложили спать на облако. Перина, в которой Джек утонул накануне, теперь казалась ему не милостью божьей, а хитроумной ловушкой. Она была слишком мягкой, слишком податливой — как обещания шлюхи или совесть коменданта Ньюгейта. Она обволакивала избитое тело, не давая нащупать опору, и Джеку на мгновение показалось, что он всё еще в том сером киселе, где-то между бредом от лихорадки и реальностью пыточной. Солнечный луч, наглый и беспардонный, как сборщик налогов, пробивался сквозь щель в тяжелых бархатных портьерах. Он вонзался прямо в заплывший левый глаз Джека, заставляя глухо, по-звериному рыкнуть. Джек попытался пошевелиться, и мир тут же напомнил о себе канонадой боли. Ребра отозвались сухим, колючим треском, а предплечье, где затаился Иуда, пульсировало нудным, тошнотворным холодом. Паразит спал, но Джек чувствовал его вес — лишнюю унцию чужеродной плоти, которая теперь была частью его собственного естества.

Он сел, сбрасывая тонкую льняную простыню. Ткань была такой белой, что на ней отчетливо виднелись бурые пятна сукровицы, просочившейся сквозь повязки. Джек брезгливо скривился. Чистота этого места оскорбляла его не меньше, чем вонь камеры. Здесь пахло лавандой и тем самым неуловимым ароматом больших денег, который всегда идет рука об руку с большой кровью.
— Пятьдесят семь тысяч шестьсот двенадцать, — вздохнул он, восстанавливая сбившийся ритм внутреннего маятника. — Именно столько времени мне понадобилось, чтобы превратиться из почетного гостя виселицы в комнатную собачку.
Взгляд его упал на тяжелое резное кресло у изножья кровати, и Джек замер, озадаченно приподняв бровь. На сиденье, аккуратно сложенная, лежала одежда, от которой за версту разило благополучием и нелепым дворянским пафосом. Это был не его старый, пропитанный потом и дорожной пылью колет, знавший вкус лондонских сточных канав.
На кресле покоился добротный жилет из тяжелой, превосходно выделанной коричневой кожи, матово поблескивающий в лучах утреннего солнца. Под ним белела рубаха из тончайшего полотна с высоким воротом-стойкой, прикрывавшим шею — фасон, который Джек всегда презирал за то, что он мешает быстро крутить головой, когда кто-то подкрадывается сзади. Плотные суконные рукава цвета запекшейся крови дополняли этот наряд, делая его обладателя похожим скорее на зажиточного купца или гвардейского офицера в отставке, чем на ночного ходока. Особенное внимание Джека привлекли штаны. Это были не обычные шоссы, которые нужно битый час шнуровать к дублету, проклиная всё на свете, а нечто куда более практичное. Черные, сшитые из плотной, лоснящейся кожи, они выглядели так, будто предназначались для того, чтобы сливаться с тенями в узких переулках. По швам шел грубый, надежный стежок, а колени были дополнительно усилены — деталь, которую по достоинству оценит любой, кому доводилось часами ползать по карнизам. Поверх штанов лежал массивный кожаный пояс с круглым латунным кольцом вместо пряжки — просто, надежно и ни единого лишнего выступа, который мог бы зацепиться за черепицу в самый неподходящий момент.
Но под ворохом верхней одежды он обнаружил и более приземленные вещи. Там лежали свежие, пахнущие чистотой льняные брэ — нижнее белье, которое в Ньюгейте казалось такой же недостижимой роскошью, как помилование от королевы. Ткань была мягкой и прохладной, а не грубой и кусачей, как то тряпье, что он носил последние недели.

— Ну надо же, — пробормотал Джек, разглядывая белье. — Они даже о моих чреслах позаботились. Видать, Райн всерьез опасается, что если я буду чесаться от вшей в самый ответственный момент, мир полетит в тартарары. Что ж, спасибо за заботу о государственном достоинстве, господа.
Рядом с креслом на полу стояли сапоги. Джек присвистнул. Это были не тяжелые солдатские говнодавы, способные разбудить целый квартал своим грохотом. Высокие, из превосходной коричневой кожи, они имели мягкую, гибкую подошву — идеальную для того, чтобы бесшумно ступать по черепице или балкам потолка. Голенища были широкими, присобранными мягкими складками, а сверху венчались массивными отворотами-раструбами, которые при желании можно было поднять выше колена. Кожа была напитана жиром и дегтем — такая не промокнет в первом же лондонском тумане.

С трудом поднявшись, он начал облачаться, ожидая, что обновки скованностью движений доканают его израненное тело. Но, к его изумлению, кожа жилета оказалась мягкой, словно вторая кожа, и при этом невероятно плотной. Когда он затянул широкий пояс с массивной пряжкой, Джек замер, прислушиваясь к ощущениям. Плотный корсет из кожи внезапно и надежно сдавил его грудь, фиксируя сломанные ребра. Боль, до этого острая и колючая, сменилась тупой, вполне терпимой пульсацией. Жилет держал его корпус крепче, чем любые бинты коновала. Но по-настоящему он оценил сапоги. Когда Джек сунул в них ноги, он почувствовал, как кожа плотно, но нежно обхватывает лодыжку. Это были сапоги мастера — легкие, как туфли танцора, но прочные, как доспех.
— Надо же, — хмыкнул он, пробуя присесть и отмечая, как мягко пружинит подошва сапог. — У швеца, который это тачал, совести явно больше, чем у всех законников Лондона. В таких можно пройти по спящему королю и не разбудить даже его любовницу под одеялом. Ребрам уютно, ногам вольно — я начинаю подозревать, что меня готовят к очень долгому забегу.
Но не удобство одежды заставило его сердце пропустить удар. В тени под креслом он заметил нечто знакомое. Джек наклонился — осторожно, проверяя надежность своего нового кожаного панциря — и вытянул на свет их. Свои даги. Тяжелые, привычные, с рукоятями, обмотанными потемневшей от его собственного пота кожей. Сталь тускло поблескивала в лучах солнца, и Джек готов был поклясться, что чувствует исходящий от них холодный зов. Те самые клинки, которые у него отобрали в переулке Чипсайда, которые должны были сгнить в сундуке какого-нибудь стражника или быть переплавлены на подковы.
Он схватил их, чувствуя, как пальцы сами ложатся в знакомые выемки. Вес был идеальным. Баланс — безупречным. Джек ощутил, как по телу пробежала волна почти чувственного наслаждения.

— Вернули зубы бешеному псу, — Джек криво ухмыльнулся своему отражению в небольшом зеркале на стене. — Либо они беспросветные идиоты, либо я действительно им нужен настолько, что они готовы рискнуть собственной глоткой.
Дверь скрипнула. На пороге возник Хэмиш. Горец выглядел так, будто проглотил дубовую сваю: плечи в версту, взгляд тяжелый, как надгробная плита.
— Очухался, костолом? — пробасил шотландец, скептически оглядывая Джека. — Вижу, ты уже примерил обновки. Выглядишь почти как человек, если не смотреть на твою воровскую рожу. Хотя штаны из дохлой коровы тебе идут — видать, родственные души. Райн велел передать, что завтрак стынет. Живее.
Джек медленно поднялся, нарочито лениво заправляя даги за новый пояс. Благодаря жилету движение вышло плавным и быстрым, без привычного стона боли.
— Передай своему Райну, — Джек пожал плечами. Боли почти не было. — Что если он так жаждет моего общества, он мог бы прислать мне не тебя, а какую-нибудь девку с руками чуть менее мозолистыми, чем у твоей матушки. Впрочем,  боюсь, у вас там девки и матушки — это одно и то же лицо, только бороды разной длины.
Хэмиш лишь сузил глаза, и в их глубине на мгновение мелькнула сталь.
— Я бы на твоем месте не шутил про бороды, Джек Стоун. У нас в горах за такие слова вырезают язык и скармливают его овцам. Иди за мной. И не вздумай лапать гобелены своими чистыми руками — они стоят больше, чем вся твоя никчемная жизнь.
— О, поверь, — Джек поправил ворот рубахи, наслаждаясь чистотой и тем, как плотный жилет поддерживает его спину, а кожаные штаны не шуршат при шаге, — твои гобелены в безопасности. Не люблю вышивку. Хотя... если там есть золотая нить, я не гарантирую, что она не решит переехать в мой карман. Веди, пастушок.

Они шли по бесконечным, как кишки Левиафана, коридорам посольства, и Джек методично, почти машинально отмечал каждый поворот, каждую нишу, где мог бы затаиться арбалетчик, и каждое окно, сулящее спасение. Привычка — вторая натура, а для человека его ремесла — единственный способ дожить до седых волос, которых у Джека становилось всё больше с каждой секундой его внутреннего хронометра. Он чувствовал, как за его спиной тяжело, по-медвежьи топает Хэмиш, и этот звук ввинчивался в затылок почище тюремной лихорадки. Ритм шагов горца был предсказуем и груб, он буквально втаптывал тишину в ворс дорогих ковров. Джека это раздражало до зуда под лопатками. Ему нужно было пространство, ему нужны были крыши Лондона, пахнущие гарью и свободой, а не эти золоченые клетки, где даже воздух казался просеянным сквозь мелкое сито этикета. Стены вокруг сочились вызывающим, непристойным богатством. Огромные дубовые панели, отполированные до зеркального блеска, отражали его побитую физиономию, делая её еще более чужеродной в этом царстве изысканности. На стенах висели гобелены такой плотной и тонкой выделки, что изображенные на них сцены охоты казались Джеку более живыми, чем комендант Ньюгейта. Золоченые канделябры, пузатые и тяжелые, как епископы на пиру, замерли в ожидании вечера, когда их зажгут, чтобы разогнать тени, в которых Джек привык растворяться.
— Семьдесят две тысячи девятьсот сорок две, — едва слышно шепнул он, когда они миновали очередную арку, украшенную резьбой в виде виноградных лоз.
Это была всё та же тюрьма. Джек чувствовал это нутром, тем самым чутьем вора, которое никогда не обманывало. Разница была лишь в том, что здесь вместо зловонной соломы была мягкая перина, вместо крыс — вышколенные слуги, а вместо кандалов — этот чертов паразит под кожей и обязательства. Но суть оставалась неизменной: стены были крепкими, стража — бдительной, а его воля больше не принадлежала ему самому. Золото на потолках не слепило его, оно лишь напоминало о том, сколько стоит его голова в этой новой игре. В Ньюгейте его хотели просто сгноить, здесь же его собирались использовать, как заточенную дагу, которую после дела либо спрячут в ножны, либо сломают за ненадобностью.

— Гляди под ноги, вор, — подал голос Хэмиш, заметив, как Джек засмотрелся на массивную вазу из китайского фарфора. — Эта безделушка стоит больше, чем ты выручил за все свои кражи. Разобьешь — и твоя жизнь станет еще короче, чем совесть твоего отца.
Джек остановился на мгновение, не оборачиваясь, и уголок его рта дернулся в недоброй ухмылке.
— Знаешь, пастушок, — голос Джека был тихим, вкрадчивым, как шорох стали по шелку. — В Ньюгейте стены тоже были из камня, только пахли они мочой и отчаянием. Здесь пахнет лавандой и воском, но камни всё такие же холодные. А насчет вазы... я бы на твоем месте больше беспокоился о своих коленных чашечках. Они тоже довольно хрупкие, и, в отличие от этой фарфоровой дуры, их нельзя склеить даже по указу королевы. Веди дальше, я уже начинаю тосковать по запаху дерьма — он хотя бы честнее этой вашей роскоши.
Они вышли к дверям залы, и Джек напоследок коснулся рукой тяжелой портьеры. Ткань была холодной. Ему до смерти хотелось вырваться наружу, запрыгнуть на ближайший карниз и бежать, пока легкие не загорятся огнем, но Иуда в предплечье отозвался предупреждающей пульсацией, напоминая, кто здесь настоящий хозяин.

Зала, где был накрыт завтрак, тонула в утреннем свете, который, проходя сквозь высокие витражные окна, расцвечивал тяжелые дубовые панели пола кроваво-красными и лазурными пятнами. Пахло жареным беконом, свежим хлебом и едва уловимым ароматом старого воска — запахом, который в воображении Джека всегда шел рука об руку с пыльными архивами и тихими убийствами. Стены были затянуты тисненой кожей, золоченый узор на которой сплетался в сложные, почти пугающие своей правильностью фигуры.
Райн сидел во главе стола. В его позе не было ни капли той напряженности, что Джек привык видеть у стражников или наемников. Горец казался расслабленным, но Джек, наметанным глазом привыкший подмечать детали, видел, как взгляд Райна — спокойный и ровный — постоянно оглядывает помещение. Райн не просто смотрел, он словно вписывал каждый предмет в невидимую сеть, вычисляя углы, дистанции и кратчайшие пути. Будто в его голове комната была не набором мебели, а сложной геометрической задачей, где любая точка могла стать либо опорой, либо смертельной ловушкой. Но говорил он при этом просто, без всяких заумных красивостей.
— Доброе утро, Джек. Присаживайся. Как ребра? — Райн жестом указал на блюдо с окороком, не отрываясь от своей тарелки. — Вижу, жилет сел как влитой. Хорошая кожа, она держит тело не хуже доброго щита.
Джек опустился на стул, стараясь не кряхтеть. К его удивлению, плотный кожаный корсет действительно сотворил чудо, ноющая боль в боку превратилась в глухое, почти незаметное ворчание. Он чувствовал себя собранным, словно взведенный арбалет.
— Ребра в порядке, Райн, — Джек выложил свои даги на скатерть, подальше от тарелки, но так, чтобы рука могла накрыть их в одно мгновение. — Жилет и правда хорош. Не жмет, не шуршит. А сапоги... в таких можно пройти по спящей кошке, и она даже ухом не поведет. Спасибо, лэрд. Не думал, что в этом гадюшнике знают толк в снаряжении для приличных людей.
Райн бросил короткий взгляд на его клинки и задумчиво кивнул.
— Добрые ножи. Сбалансированы под узкий хват. Видно, что хозяин предпочитает бить наверняка, без лишнего шума и звона стали.

— Узкая сталь — это честный ответ на сложные вопросы, — Джек отрезал кусок мяса изящным серебряным ножом. — Пока ты там, в своих горах, размахиваешь мечом величиной с коровью ногу, я успею трижды извиниться перед покойником за причиненные неудобства. Короткое лезвие не врет. Оно либо в горле, либо в ножнах. Голая правда жизни.
— Правда у каждого своя, Джек, — спокойно ответил Райн, отламывая горбушку хлеба. — Но я ценю твой подход. Эффективность выше эстетики. Хотя, признаться, я удивлен, что человек с такими... практическими интересами находит время для чтения. Торн упоминал, что ты не просто грамотен, но и питаешь слабость к печатному слову.
Семьдесят пять тысяч восемьсот сорок три секунды. Столько времени прошло с тех пор, как он перестал быть просто уличным псом и научился скалиться с изяществом придворного кобеля. Все началось, когда Джеку было двенадцать, а мир пах паленой шерстью и страхом. Его отец, Томас Стоун, умел только тесать камень и молиться Богу без посредников в расшитых сутанах, за что и получил пеньковый галстук в Тайберне. Джек тогда остался один, с пустым желудком и наследством в виде умения отличать гранит от известняка. Его счастливым билетом стал сэр Эдмунд Уайт — старый, выживший из ума чернокнижник и коллекционер редкостей, чей особняк в Холборне напоминал склад забытых богами артефактов. Джек залез туда через дымоход, рассчитывая на серебряные ложки, но наткнулся на хозяина, который в это время пытался вызвать духа через латынь, больше похожую на кашель умирающего тюленя.
— Ты пришел за моей душой, демон? — спросил тогда старик, глядя на чумазого мальчишку в саже.
— Я пришел за твоим серебром, дед, — огрызнулся Джек, вытирая нос грязным рукавом. — Душа твоя на рынке и ломаного гроша не стоит, а вот ложки — дело другое.
Старик, вместо того чтобы звать стражу, рассмеялся. Ему нужен был подавальщик инструментов и кто-то, чьи маленькие пальцы могли пролезть в узкие щели его алхимических механизмов. Три года Джек жил в этом доме-склепе. Уайт был педантом и тираном. Он бил Джека по пальцам тяжелой линейкой за каждую кляксу на пергаменте и заставлял по сто раз переписывать трактаты Аристотеля.
— Слово — это ключ, щенок, — шипел старик, брызгая слюной. — Если ты не умеешь читать замок, ты его не вскроешь. Если ты не умеешь читать человека, ты — просто мясо для виселицы. Вор, который не умеет расписаться в протоколе собственного допроса, — это позор для ремесла.
Манеры пришли позже, вместе с осознанием того, что в богатые дома проще заходить через парадную дверь, чем лезть через нужник. Уайт, когда-то вращавшийся при дворе, учил его держать спину так, будто в нее вбит железный шкворень, и кланяться так, чтобы в поклоне читалось не смирение, а скрытая угроза.
— Ешь так, будто ты презираешь эту еду, Джек, — наставлял он, заставляя  орудовать ножом и вилкой над куском черствого хлеба. — Говори так, будто каждое твое слово стоит десять золотых соверенов. Дворяне — это те же воры, только они крадут у целых графств и называют это налогами. Хочешь грабить их? Стань одним из них. Будь зеркалом, в котором они увидят свое отражение, и они сами отдадут тебе ключи от сейфа.
Джек научился. Он глотал латынь вместе с пылью библиотеки, он заучивал манеры, как заучивают шаги в танце на краю пропасти. Он узнал, что если назвать шлюху миледью и подать ей руку с видом испанского гранда, она расскажет тебе больше тайн своего хозяина, чем под пытками.
— Семьдесят пять тысяч восемьсот девяносто, — пробормотал Джек, возвращаясь в реальность. — Старый ублюдок Уайт давно кормит червей, а его линейка до сих пор жжет мне пальцы, стоит мне только увидеть книгу.

Он замер, и его глаза блеснули. Да, Джек умел читать. Умел писать. И умел хамить лордам на их собственном языке, что доставляло ему больше удовольствия, чем удачная кража.
— А, старая ищейка пронюхала... Да, люблю почитать на досуге, чего уж там. Знаешь, лэрд, в домах, куда я захожу без приглашения, обычно полно золота и серебра, но самые интересные вещи часто пылятся в библиотеках. Я не ворую книги ради наживы. Это, если хочешь, акт спасения. Когда какой-нибудь жирный барон использует фолиант Платона как подставку под графин с кислятиной, моё сердце обливается кровью. Я забираю их, читаю, а потом... ну, иногда сжигаю, когда холодно, но это уже совсем другая история.
Райн тихо рассмеялся. Его смех был искренним, без тени высокомерия, которое так раздражало Джека в лондонских дворянах.
— Спаситель мудрости, значит? Благородно. Главное — не пытайся спасти что-нибудь из библиотеки Ди. Боюсь, тамошние книги могут откусить тебе руку быстрее, чем ты успеешь перевернуть страницу.
— Я вор, Райн, а не безумец, — Джек приложился к кубку с вином. — Хотя после встречи с нашей московитской подругой я уже ни в чем не уверен. Что скажешь о ней? Катерина... Она ведь не просто так здесь ошивается. От неё веет холодом посильнее, чем от твоего шотландского тумана.
Райн на мгновение задумался, глядя в окно, где по небу ползли тяжелые, серые тучи.
— Катриона... — медленно произнес он. — Она как ледяная скала в море. С виду неподвижна и величественна, но горе тому кораблю, что решит проверить её на прочность. У неё в голове не мысли, Джек, а расчеты. Она видит мир как шахматную доску, где мы с тобой — фигуры не самого высокого ранга.
— Ледяная скала, говоришь? — Джек криво ухмыльнулся, пригубливая недурное вино. — По мне, так она больше похожа на ту самую старую ведьму из сказок, только молодую и чертовски дорогую. Красивая, зараза, но я бы не советовал поворачиваться к ней спиной, даже если она обещает тебе царство небесное. У таких баб вместо сердца — кусок заточенного гранита.
Джек замолчал и впился зубами в сочный, источающий медовый аромат бок окорока с такой страстью, с какой истомленный монах припадает к запретным писаниям. После Ньюгейта, где из еды предлагалась лишь водянистая жижа с привкусом крысиного помета и надежды на скорую казнь, это мясо казалось даром самих небес. Розовая плоть, пронизанная тонкими прожилками жира, таяла на языке, а гвоздика и перец взрывались во рту маленькими триумфальными залпами.

Семьдесят семь тысяч четыреста двадцать восемь секунд. Время потекло чуть медленнее, когда желудок перестал сжиматься в спазме, похожем на кулак ростовщика. Джек ел быстро, но с тем пугающим его самого изяществом, которому его учил старый Уайт – спина прямая, локти прижаты, нож работает четко, словно скальпель хирурга, отделяя идеальные ломтики. Райну, должно быть, казалось странным, что уличный обрубок, еще вчера вонявший тюремной соломой, орудует серебром так, будто родился с ним во рту.
— Не спеши, Джек, — негромко проговорил горец, и голос его звучал как рокот далекого прибоя, без единой колючей ноты. — Окорок не убежит.
Он пододвинул Джеку кубок с вином, густым и темным, как кровь поверженного врага.
— Скажи мне,— Райн чуть подался вперед, положив удивительно изящные руки на стол. Такими руками только кошели срезать, да по карманам шарить. Но шотландец, судя по сбитым костяшкам и мозолям, использовал руки для гораздо более приземленных целей. — Ты ведь мастер вскрывать не только замки, но и чужие тайны. Если бы тебе в руки попало нечто... из ряда вон выходящее. Скажем, обсидиановое зеркало. Разбитое на тысячи черных игл, пахнущее застарелым безумием и шепчущее на языках, от которых у честных клириков волосы дыбом встают. Где бы ты искал того безумца, что рискнет обменять золото на такие осколки?
Джек замер, не донеся до рта очередной кусок божественного мяса. Он медленно прожевал, чувствуя, как тепло вина разливается по жилам, и только потом поднял взгляд на Райна. Улыбка его была кривой и острой, как обломок даги.
— Зеркало, значит? Осколки Ада, за которыми черти в кости играют? — Джек хмыкнул и решительно вонзил нож в деревянную столешницу рядом с тарелкой. Клинок мелко завибрировал. — Послушай, Райн... Ты парень вроде неплохой, и плед у тебя нарядный, но я тебе скажу честно: такой тухлый геморрой — а по-другому я эту дрянь не назову, и пусть Господь простит мне отсутствие латыни — я бы даже через тройную бычью кожу не тронул. Красть такое — это всё равно что пытаться вынести из горящего публичного дома бочку пороха, зажав ее в зубах. Тут дело не в замках, тут дело в том, что от такой добычи за милю несет костром, на котором тебя поджарят быстрее, чем ты успеешь покаяться.

Он отхлебнул вина, жмурясь от удовольствия, и продолжил уже тише:
— Но раз уж мы с тобой теперь вроде как в одной упряжке... Если бы я окончательно выжил из ума и решил, что мне мало обычных проблем с виселицей, я бы подался к реке. В Уайтчепеле, среди вони кожевенных чанов и криков портовых девок, есть лавки фламандских ювелиров. Эти крысы с берегов Шельды скупают всё, что слишком горячо для Лондона. У них есть связи с пражскими алхимиками и полоумными курфюрстами, которые верят, что если собрать такое зеркало, можно подсмотреть за купанием самой Луны. Им плевать на проклятия, они верят только в те печати, что стоят на банковских векселях.
Джек снова принялся за мясо, но движения его стали более хищными, сосредоточенными.
— И есть еще один старый хрыч в Саутуорке по кличке Лекарь. Он живет в подвале и собирает неправильные вещи: кости святых, зубы утопленников и... осколки зеркал. Говорят, он пытается собрать карту Преисподней по таким фрагментам. Если зеркало Ди действительно разбито, он — первый, кто начнет пускать слюни на эти осколки.
Семьдесят семь тысяч четыреста сорок две секунды. Ритм жизни восстанавливался, приобретая приятную тяжесть внизу живота.
— Еще…, пожалуй, это Бермондси. Городишко, где на каждом шагу пахнет кожей, квасцами и нечистой совестью. Там осела всякая публика, которой не нашлось места в Сити. Тайные паписты, которые молятся на латыни под одеялом, мавры с их непонятными склянками, и.. аптекари, что ищут философский деготь в каждой куче мусора. Там есть один еврей, Исаак, он живет за кожевенными мастерскими. Старик не боится ни бога, ни черта, ни испанской инквизиции. Если осколок зеркала может послужить для приготовления какой-нибудь целебной мази от дурной болезни или эликсира бессмертия — он его купит. Но даст сущие гроши, сокрушаясь, что товар-де проклят и разорит его дотла.
Джек криво ухмыльнулся, вспомнив свои визиты в те края.
— Но если тебе нужно сбыть не один осколок, то нам дорога на Гленголл. Это в доках. Грязная, слизистая улочка, где даже туман кажется густым, как деготь. Там стоит таверна. Это не просто кабак, Райн, это парадные ворота в империю Мясника.

Джек сделал паузу, многозначительно подняв палец.
— Барнаби — сынок старого Рика, того самого Стального Рика, который держал за глотку половину контрабандистов Темзы, пока не встретил свою смерть. Но не Барнаби там главный мозг. У него под боком сидит Ю Ликиу — старая китаянка, которая там заправляла еще при его папаше. Говорят, она умеет читать по звездам и по внутренностям тех, кто решил обмануть семью Рика. Она собирает редкости. Всё, что странно блестит, шепчет или убивает на расстоянии, оседает в её сундуках. Если зеркало Джона Ди разбито, она об этом уже знает. И, поверь мне, она захочет собрать этот узор.
Ранульф медленно кивнул, и на его лице появилось выражение спокойного интереса, какое бывает у игрока, получившего хорошую карту.
— Бермондси или Гленголл, — эхом повторил горец. — Значит, либо аптекари с их ретортами, либо наследник портового короля с китайской тенью за плечом. Что скажешь, Джек? Куда твой внутренний маятник качнется первым?
— Мой маятник говорит, что в Бермондси нас могут просто отравить во имя спасения наших душ. А вот у Мясника мы можем хотя бы поторговаться, если они не решат пустить нас на корм рыбам сразу у входа. К тому же, в таверне подают отвратный эль, но там всегда можно встретить тех, кто знает, в какую сторону дует ветер из преисподней.

Джек хмыкнул, и последний кусок великолепного, тающего во рту окорока вдруг показался ему сухим и пресным, словно кусок вываренной в щелоке мешковины. Он медленно отложил нож, глядя на свои пальцы — длинные, чуткие пальцы вора, которые сейчас казались ему чужими. В голове привычно щелкнул внутренний хронометр.  Семьдесят семь тысяч пятьсот десять секунд. Время не просто шло, оно утекало сквозь пальцы вместе с его честью, которой он, видит Бог, дорожил куда меньше, чем своими дагами, но всё же не привык разбрасываться.
«Что ж ты творишь, Джек? — ядовито прошептал внутренний голос, подозрительно похожий на скрипучий тон покойного сэра Эдмунда Уайта. — Совсем размяк от посольских ковров и дармовой жратвы? Выложил всё. Имена, адреса, явки... Раскололся, как дешевая шлюха под пьяным матросом. И кому? Горцу, которого видишь второй час и у которого на морде написано, что он сожрёт твою печень, если того потребует его клан"».
Чувство было гадкое, липкое, как грязь на дне лондонской канавы. Джек всегда гордился тем, что его язык — это замок с секретом, который не под силу вскрыть ни одному инквизитору. А тут — стоило шотландцу проявить каплю дружелюбия и не тыкать ему в морду пистолетом, как Ловец Снов превратился в Ловца Сплетен. Ссучился. Скурвился. Стал ищейкой на поводке, услужливо виляющей хвостом и указывающей на норы, где прячутся те, кто еще вчера считал его своим.

— Ну и рожа у тебя сейчас, дружище, — Райн усмехнулся, и в этой усмешке не было злорадства, только спокойное понимание охотника, наблюдающего за мечущейся в силках дичью. — Словно ты только что проглотил живую лягушку вместо этого прекрасного мяса. Что, совесть проснулась?
Джек криво дернул губой, пытаясь вернуть лицу привычную маску наглого безразличия. Он залпом осушил кубок, надеясь, что вино смоет этот привкус предательства.
— Совесть? — переспросил он, и в его голосе прорезалось то самое «балагурство висельника», которое всегда служило ему щитом. — Помилуй, лэрд. Моя совесть умерла от истощения еще в тот год, когда твоему королю Якову вздумалось воевать с нашими. Просто я сейчас сообразил, что продаю тебе людей, которые знают такие способы убийства, о которых в твоих горах даже легенды складывать боятся. Если Барнаби Рик узнает, что это я привел к нему королевских псов, он не просто меня прирежет. Он сделает из моей кожи новые ножны для своей сабли, а Ю Ликиу проследит, чтобы я при этом оставался в сознании и читал ей сонеты на латыни.
Он шумно выдохнул, поправляя воротник.
— Я ведь всегда был одиночкой, Райн. Сам себе закон, сам себе замок. А теперь... Теперь я похож на старую сплетницу из Чипсайда, которая за лишний шиллинг готова рассказать, кто из соседок грешит с мясником. Тьфу, пропасть! Если мой отец сейчас видит меня из своего небесного карьера, он, верно, уже заготовил для меня самый тяжелый булыжник.

Райн поднялся, его огромная тень накрыла стол, на мгновение погрузив Джека во тьму.
— Не вини себя, Джек. Мир меняется. Раньше воры воровали, а короли правили. Теперь всё смешалось. Воры спасают корону, а короли по локоть в крови и колдовстве. Ты не ссучился. Ты просто выбрал сторону, где у тебя есть шанс дожить до завтрашнего утра. А в нашем деле это — самая дорогая монета.
— Дожить до утра, чтобы сдохнуть в обед, — буркнул Джек, провожая его взглядом. — Благородная цель, ничего не скажешь.
Он сидел, откинувшись на спинку стула, и чувствовал, как по телу разливается забытая, почти постыдная нега. Это было не то тупое оцепенение, что приходит после литра дешевого эля в притоне, а тонкое, щекочущее удовольствие выздоравливающего зверя. Чистота — вот что оказалось самым сильным приворотным зельем. Свежая полотняная рубаха не кусала кожу вшами, не воняла кислым потом и тюремным гноем,  она ласкала тело, напоминая о том, что он всё еще человек, а не кусок мяса, брошенный в яму на потеху крысам. Сытость тяжелым, теплым камнем легла в желудок, утихомирив вечный, зудящий голод вора. Джек прислушался к себе. Внутренний маятник, обычно лихорадочно отсчитывавший секунды до возможной опасности, замедлил свой ход. Семьдесят семь тысяч восемьсот сорок... или около того. Он сбился. Впервые за долгое время ему было всё равно.
— Райн, — Джек лениво повел рукой, едва не опрокинув пустой кубок. — Твои речи о спасении короны — это, конечно, высокая материя, достойная сонетов. Но прямо сейчас я чувствую, что если не приму горизонтальное положение, то моя душа просто вытечет через подошвы этих великолепных сапог.
Райн посмотрел на него со спокойной, почти отеческой улыбкой, которая пугала и притягивала одновременно.
— Спи, Джек. Сад при посольстве закрыт от лишних глаз. Я велел Хэмишу устроить тебе место.

Сад встретил Джека запахом сырой земли, пробуждающихся почек и какой-то весенней свежести, которая казалась неуместной в этом городе греха. Между двумя старыми дубами, чьи ветви переплетались, словно пальцы влюбленных, был натянут гамак. Джек с сомнением покосился на плетеную сетку, но, стоило ему забраться внутрь и завернуться в тяжелый, пахнущий овечьей шерстью и торфяным дымом плед, как мир окончательно перестал быть враждебным.
Он выудил из складок пледа книгу — «Придворный» Бальдассаре Кастильоне, ту самую, что стибрил по пути сюда.
— Ну что, синьор Бальдассаре, — пробормотал Джек, перелистывая страницы, пахнущие старым пергаментом. — Поучи меня изяществу, пока я не превратился в окончательного ублюдка. Расскажи мне, как должен вести себя истинный кавалер, когда у него под кожей живет алхимический червь, а за спиной стоит шотландский шкаф с пистолетами.
Он прочитал три страницы. Строчки о грации и непринужденности расплывались перед глазами, превращаясь в причудливые узоры. Буквы танцевали бранль, латынь смешивалась с английским матом, а голос Кастильоне в его голове постепенно сменился мерным шумом листвы. Книга скользнула на грудь, придавив Джека своим весом. Он закрыл глаза, чувствуя, как проваливается в сон — глубокий, бездонный, без теней и обсидиановых осколков. В этот момент Ловец Снов наконец-то поймал свой собственный сон, и в нем не было ни королей, ни предателей. Только тишина и семьдесят восемь тысяч секунд абсолютного, не заслуженного, но такого необходимого покоя.

Сон — это единственное бесплатное сокровище в Лондоне, но даже его у Джека попытались украсть. Он плыл в вязком, сером мареве, где не было ни сырости Ньюгейта, ни жжения алхимического червя под кожей. Только покой. Ровно до того мгновения, пока мир не перевернулся.
Мир не просто качнулся — он совершил предательское сальто. Джек почувствовал, как опора исчезла, и жесткая сетка гамака выплюнула его, словно залежалый кусок солонины. Гравитация — сука, которую не подкупишь, — потащила его вниз, к холодным камням посольского дворика.
«Сорок семь тысяч сто двенадцать...» — машинально щелкнул внутренний счетчик.

Он приземлился не как мешок с костями, а как старый уличный кот, у которого за плечами не одна дюжина встреч с собаками и пьяными матросами. Удар пришелся на бок, перекат, инерция вынесла тело в сторону, разрывая дистанцию. Разум еще не успел прочухаться от сонных паров, а рука уже сама, повинуясь старой, вбитой в сухожилия привычке, рванула из-за пояса тяжелую дагу. Сталь хищно блеснула в утреннем свете, застыв в паре дюймов от колена того, кто посмел прервать его отдых.
— Еще раз так пошутишь, горец, — голос Джека прозвучал тихо и сухо, как треск ломающейся кости. Сонливости как не бывало, в глазах осталась только холодная, расчетливая злоба. — И ты получишь эту сталь в горло на сорок первой секунде. Раньше, чем успеешь не то что чихнуть, а даже подумать о своем святом Андрее.
Он медленно поднялся, не сводя глаз с Райна. Шотландец сменил свои павлиньи наряды на что-то более практичное — синяя вышивка, тяжелые складки пледа. Выглядел он теперь не как придворный щеголь, а как матерый вожак стаи, решивший выйти на охоту.

— Вижу, ты решил сменить павлиньи перья на волчью шкуру? — Джек выдохнул, позволяя себе на мгновение расслабиться и убирая дагу в ножны. — Похвально. В этом тряпье тебя хотя бы не так слышно будет.
Но Райн не собирался ограничиваться  приветствием. Его кривая ухмылка не сулила ничего доброго.
— Слишком много слов для покойника, Джек, — бросил горец.
И тут началось то, что Джек любил и ненавидел одновременно. Райн не танцевал, не красовался, как те заносчивые фехтовальщики из учебников, которых цитировал старый чернокнижник Уайт. Он работал. Жестко, экономно, по-собачьи. Выпад в колено, удар ладонью в лицо, чтобы ослепить — грязно, эффективно, почти честно.
Джек почувствовал, как внутри него проснулся азарт. Он словно лишился костей, пропуская удар мимо и идя на сближение. Он подвернулся под массивную тушу Райна, используя его же вес против него самого. Это была не геометрия, это была текучесть воды, в которую бросили булыжник. Они повалились в лондонскую грязь, свиваясь в один шипящий клубок из льна, потной кожи и ярости.

Оказавшись снизу, Джек лишь крепче стиснул зубы. Его ноги обвились вокруг бедра горца — стальной рычаг, заставивший суставы Райна протестующе затрещать. В ответ прилетела очередная ласка  — резкий удар лбом в переносицу. В глазах на миг вспыхнули звезды, хватка ослабла, и в этот просвет нырнуло лезвие скин ду.
Холодная сталь чиркнула по щеке, оставляя длинную жгучую нить. Джек глухо рыкнул. Благородство? Оставьте его для королей. Он использовал тяжелое лезвие своей даги как рычаг, вывернул кисть, и его клинок, соскользнув по блоку, нашел плоть — край уха Райна.
Они разошлись так же внезапно, как и сцепились. Пять шагов. Две секунды и еще половинка. Тяжелое дыхание, пар из ртов и два зверя, припавших к земле. По щеке Джека медленно ползла теплая струйка крови, капая на воротник, но он этого почти не чувствовал. Только дикий, первобытный восторг от того, что он всё еще жив и всё еще кусается.

— Неплохо, — выдохнул Райн, вытирая окровавленное ухо. — У тебя странная манера падать. Словно ты сделан из ивовых прутьев, а не из костей.
— А ты дерешься как бешеный пес в тесной клетке, — отозвался Джек, улыбнувшись. — Никакой геометрии, Райн. Только грязь и желание сломать хребет. Мне нравится. Это честнее, чем твои книжки.
Хэмиш, стоявший поодаль, сплюнул под ноги, прерывая их идиллию.
— Ну что, обменялись любезностями? Теперь вы оба помечены, как бараны перед стрижкой. Один — с дыркой в ухе, другой — с лишним шрамом на роже.

Райн сделал шаг вперед, пошатываясь. Джек уже приготовился к новому выпаду, но вместо ножа на его плечи обрушилась тяжелая, медвежья лапища. Это было не объятие дружков из таверны. Это было столкновение двух кусков закаленного железа, которые наконец-то признали друг в друге одну и ту же марку стали. От горца пахло сосной, старым металлом и тем самым душком смерти, к которому Джек привык с детства.
— Добро пожаловать в клан Бойдов, недомерок, — прошептал Райн, обжигая дыханием его щеку. — Теперь ты официально меченый. И если нас всё-таки вздернут, я прослежу, чтобы на твоей надгробной плите выбили: «Здесь лежит человек, который знал цену секундам, но так и не научился беречь свою шкуру».
Джек коротко хохотнул, всадив ладонь в спину Райна так, чтобы у того вылетел воздух из легких.
— А я попрошу, чтобы тебе на шею надели самую толстую веревку, Райн. Чтобы твоя тяжелая шотландская голова не оторвалась раньше времени. Ты мне еще должен показать тот фокус с проворотом кисти, прежде чем мы отправимся в ад. Там, говорят, не очень любят геометрию, но ценят хорошую драку.
Недоверие, которое до этого момента душило их обоих, лопнуло, как перетянутая струна. Джек чувствовал, как внутри у него что-то меняется. Он всё еще был вором, всё еще был смертником с «Иудой» под кожей, но теперь у него была компания. И, черт возьми, эта компания была ему по душе.

Джек подошел к лохани с водой, стоявшей в углу двора. Вода была холодной, подернутой тонкой пленкой утренней пыли, но сейчас она казалась ему слаще лучшего эля. Он зачерпнул пригоршню, плеснул в лицо, смывая липкую смесь пота, лондонской копоти и свежей крови из пореза на щеке.
«Восемьдесят две тысячи сто сорок...» — счет продолжался, отмеряя время его новой, сомнительной свободы.
Он стянул через голову пропотевшую рубаху и замер, глядя на свое отражение в неровном зеркале воды. Тело Джека было похоже на старую карту, на которой сама жизнь чертила маршруты своих ударов. Каждый рубец имел свой голос, свою историю, которую он помнил до последней секунды.
Вот этот, рваный и белесый на левом плече — память о встрече с «кошкой» на верфях Бермондси. Тогда он не рассчитал прыжок, и железный крюк впился в мясо, едва не лишив его руки. Джек тогда висел над черной жижей Темзы, слушая, как рвутся его собственные связки, и считал секунды до того, как стража пройдет мимо. Выжил. Выгрыз себя у смерти.

Ниже, под ребрами, тонкая, почти незаметная нить от стилета. Тот щеголь в маске думал, что он быстрее уличного крысенка из Лондона. Джек тогда узнал две вещи: итальянская сталь очень острая, а итальянское вино отлично смывает кровь с мостовой, если прирезать обидчика прямо над его же бокалом.
Но самый свежий шрам — не на коже, а под ней. Джек коснулся предплечья, где едва заметно бугрился «Иуда». Алхимический паразит, подарок Торна. При мысли о нем во рту стало горько, как от желчи. Этот шрам не заживет, он будет расти вместе с его ненавистью, пока один из них не сожрет другого.
— Хватит любоваться собой, Нарцисс из сточной канавы, — проворчал Хэмиш, бросая на скамью сверток. — Одевайся. Тебе подобрали гардероб под стать твоей новой компании. Чтобы и в толпе не заметили, и в приличный кабак пустили, не перекрестившись.

Джек развернул одежду, и его брови невольно поползли вверх. Поверх стеганой куртки лег тяжелый, пахнущий хорошим дегтем и мастерской выделкой полукафтан насыщенного каштанового цвета. Ткань была плотной, способной сбить дыхание при ударе дубинкой, но при этом податливой. Джек повел плечами — крой не сковывал движений, а это было важнее всех золотых пуговиц мира.
— Решили сделать из меня мишень для всех воров Сити? — проворчал Джек, затягивая массивные кожаные ремни, перекрещивающиеся на груди. — Эта сбруя так и кричит: «Эй, ребята, у этого парня точно есть в кошельке пара лишних ноблей!». Вы мной в куклы играете, что ли?
Особое привлекли наручи. Глубокого черного цвета, скрепленные надежными латунными пряжками, они закрывали предплечья почти до самых локтей. Идеальная защита, если нужно принять удар ножа на блок. Но главным украшением был наплечник на правом плече — жесткая кожа, украшенная тиснением и укрепленная заклепками. Он сидел как влитой, защищая сустав. Джек набросил на голову широкий, песочного цвета капюшон, который мягкими складками лег на плечи. Мир вокруг сразу сузился до линии взгляда, лица почти не было видно в глубокой тени. Теперь он чувствовал себя по-настоящему дома.
— Ну что за взгляд, — хмыкнул Хэмиш, наблюдая, как Джек проверяет, легко ли выходят даги из новых кожаных петель на поясе. — Ты сейчас похож на ангела мщения, который только что ограбил ювелирную лавку и очень этим доволен.
Джек скорчил гримасу, которую за капюшоном было не разглядеть. Он поправил массивную пряжку, чувствуя приятную одежды для человека, который собирается долго идти по следу и не намерен умирать от случайного тычка в подворотне.
— Ладно, — Джек коротко кивнул своему отражению. — По крайней мере, теперь я умру в красивом тряпье. Это важно, когда тебя вздёргивают на Тайберне.

Джек сидел в глубоком кресле библиотеки шотландского посольства, закинув ноги на массивный дубовый стол, инкрустированный потемневшей от времени костью. В помещении пахло старым пергаментом и пылью веков, но для Джека этот запах был слаще любого кабачного перегара. На коленях у него покоился тяжелый фолиант — свежий перевод «Илиады» Гомера на английский, сокровище, которое он выудил из пыльных недр стеллажей с той же ловкостью, с какой обычно выуживал кошели у зазевавшихся купцов.
Он бережно переворачивали страницы, пахнущие чужим умом и великими безумствами. На скуле горела жгучая нить от скин ду Райна Бойда, а ребра после их утренних ласк поскуливали на каждый глубокий вздох, но Джек лишь криво ухмылялся, вчитываясь в гекзаметры.
«Гнев, богиня, воспой Ахиллеса, Пелеева сына...» — беззвучно шевелил он губами.
— Гнев, значит? — пробормотал Джек, потирая ноющее плечо. — Ну, этого добра у нас в избытке. У Ахилла — гнев, у меня — заноза в предплечье. Каждому свой олимп, чтоб его черти драли.
Он откинулся на спинку, глядя в высокое окно, за которым Лондон привычно кутался в серые лохмотья тумана. Драка с Райном оставила странное послевкусие. Это не было похоже на обычную поножовщину в подворотне, где победа пахнет чужими кишками и быстрым бегом. В этом северном медведе была какая-то гранитная правда, от которой у Джека, привыкшего всю жизнь извиваться вьюном, до сих пор зудело под лопатками.
«Клан Бойдов... — Джек хмыкнул, и в этом звуке было больше горечи, чем насмешки. — Приняли в стаю облезлого кота и думают, что он начнет мурлыкать по-ихнему. Ну уж нет, господа горцы. Джек Стоун гуляет сам по себе, даже если на нем кафтан с вашего плеча и паразит от вашего благодетеля».

Мысли его, подобно юрким крысам, вновь перекинулись на сэра Николаса Торна. В памяти всплыло его бледное, маслянистое лицо и запах гвоздики, от которого Джека до сих пор подташнивало.
«Трахаешь сейчас фрейлин, небось, сэр Николас, на своих накрахмаленных простынях, — зло подумал Джек. — Думаешь, раз вставил мне в руку эту алхимическую дрянь, так я теперь твоя верная ищейка? Хрен тебе в дышло. Ты мне должен за каждый синяк, за каждую вошь в Ньюгейте и за каждую секунду моего позора в той яме. Пятьсот соверенов за голову — это красиво на бумаге, а в жизни... В жизни я сам возьму свое жалованье. Твои сундуки в Холборне, Торн, — это мой честный аванс. И ты узнаешь, что тебя обнесли, далеко не сразу. Будешь пить свой херес и думать, какой ты великий кукловод, пока Ловец Снов будет греть руки твоим золотом».
Джек перевернул страницу, где Гектор прощался с Андромахой, но перед глазами стояла совсем другая картина: вонючий, осевший в землю подвал в Уайтчепеле и Карп, восседающий на своем горбатом троне.
«Золото Торна — это ключ, — размышлял он, и его глаза хищно сузились. — Старый Карп за соверены расскажет даже то, что ангелы на ухо шепчут. Если это обсидиановое дерьмо действительно бродит по рукам в Лондоне, Карп не может об этом не знать. Он как паук — чувствует каждое шевеление паутины. Надо наведаться к нему, подогреть общак и вытрясти из старика всё про этот зазеркальный навоз. Карп знает, кому жмет такая добыча и у кого из барыг в Саутварке хватит безумия прикоснуться к этим черным иглам».
Джек снова уткнулся в книгу, жадно впитывая слова о героях и богах. В этом был свой, особый цинизм: сидеть в роскошной библиотеке, пахнуть лавандой и дорогим мылом, читать Гомера и одновременно планировать кражу у собственного нанимателя и визит в самую зловонную клоаку города.

- Мистер Ловец. Рада встречать вас в более приятном месте. Рада увидеть, что тюремное битьё не было так серьёзнее, чем мне думать вчера. Но если что не так лучше - знаете, babka хорошо научить меня говорить... zagovarivat' кости.
Джек чувствовал, как внутри него мерно ворочается Иуда — алхимическая дрянь под кожей предплечья словно прислушивалась к голосу московитки, пульсируя в такт его собственному сердцу. Пятьдесят две тысячи... а, к черту счёт.

— Простите моё невежество, госпожа, я не уверен, что до конца постиг тонкости вашего... наречия. Но в одном вы правы: в Ньюгейте мастера заплечных дел бьют отнюдь не слабо. Знаете, это ведь искусство. Там работают люди широкой души, истинные любители своего ремесла. Они не просто машут дубинками, они вкладывают в каждый удар частичку своего черного сердца, стремясь достучаться до самой сути твоих ребер. Получают, так сказать, извращенное удовольствие от хруста человеческого естества.
Он осторожно поправил ворот новой рубахи, наслаждаясь тем, как плотная кожа жилета держит тело.
— За вашу заботу я благодарен безмерно, — Джек склонил голову, и в этом жесте было больше искренности, чем он сам от себя ожидал. — И, признаться, я чувствую себя последним ублюдком за то, как встретил вас в той зловонной яме. Понимаете, тюремный этикет предписывает плеваться и хамить всем, кто пахнет лавандой и носит целые зубы — просто чтобы не потерять лицо перед крысами. Ваше намерение подарить мне свободу... оно стоит дорого. Очень дорого. В наши смутные времена за такие подарки обычно просят душу в залог или, на худой конец, голову на блюде. То, что вы сделали, я ценю выше, чем всё серебро Уайтхолла.
Джек обвел взглядом сад, где тени удлинялись, превращая кусты жасмина в причудливых чудовищ.
— И еще одна вещь, госпожа Екатерина, — Джек снова ухмыльнулся, на этот раз более ядовито. — Я обязан извиниться за нашего юного друга, мистера Лейси. Парнишка, видать, совсем занемог от избытка благородных помыслов и тяжести собственной судьбы. Он проявил прискорбную, поистине вопиющую невежливость, утопал спать, не выполнив прямого приказа Райна дожидаться его, и — что куда более прискорбно — не дождавшись вашего присутствия. Видимо, убийство старших братьев и нарисованные на груди вороны крайне дурно сказываются на манерах.
Он сделал полшага вперед, гася блеск в глазах, который заставлял менял Чипсайда крепче сжимать свои кошели.
— Но вы не серчайте на щенка. А сейчас, раз уж вы сами предложили... не сочтите за дерзость, но ваш заговор — он поможет, если у человека под кожей затаился червь, который мечтает пообедать его внутренностями?
Катерина плавно, точно лебедушка, провела ладонью над его рукой.  Джек следил за движениями Катерины с тем же прищуром, с каким старый лис наблюдает за силками - вроде и любопытно, а шею совать не хочется. Когда она запела — по-своему, на странном, певучем наречии, от которого веяло не то древним лесом, не то могильным холодом, — внутри у него что-то екнуло. Магический паразит, этот проклятый Иуда, отозвался на заговор не как больной на лекарство, а как потревоженная гадюка. Боль полоснула по нервам, заставив Джека на мгновение ослепнуть, и в этой темноте он отчетливо услышал сухой, костяной скрежет внутри собственного предплечья.

«Двенадцать секунд». 
Вид пожухлой травы, на которую Катерина стряхнула остатки невысказанного заклятия, радости не прибавлял. Джек перевел взгляд с мертвой зелени на безмятежное лицо женщины. За такие фокусы на рыночных площадях обычно разводили костры побольше, но здесь и сейчас эта московитка была его единственным билетом в мир без пульсирующей дряни под кожей. Вмешательство Райна заставило Джека окончательно помрачнеть. Слова о неуверенности и исчезновении в туманах ударили по самолюбию точнее, чем любой заговор. Джек не любил, когда его считали привязанным на короткий поводок, даже если этот поводок был сплетен из магического гноя. Он медленно поднял руку, демонстрируя Райну средний палец с такой торжественностью, словно это был фамильный скипетр Тюдоров и хотел было съязвить колкость, но вместо этого картинно щелкнул пальцами второй руки, и из воздуха — а на самом деле из рукава — появилось румяное яблоко. С коротким поклоном, больше похожим на издевательский реверанс, Джек протянул плод Катерине.
- Ладно, - проворчал он. – И какие же у нас планы? Признаться, мне надо бы отлучиться в малину… То есть, в притон страшных разбойников, госпожа. Узнать, может из братвы кто чего слышал-видел. А завтра, ежели ночь переживу, то прогуляюсь по наводкам.

Шестьдесят секунд назад Катерина начала вертеть в руках яблоко. Слишком долго для простого фрукта. Джек слушал её речь, и перед глазами поневоле всплывали образы: её тонкие запястья, блеск жемчуга. Все это было мишенью. В этом городе за меньшее перерезали глотки, не дожидаясь, пока жертва договорит молитву. Катерина говорила о зеркалах, ангелах, а в глазах её горело то самое опасное любопытство, которое в этих краях доводит либо до эшафота, либо до долговой ямы. Когда же она упомянула, что ей «на страшный разбойник тоже посмотреть интересно», Джек почувствовал, как в груди шевельнулось нечто похожее на симпатию. Глупое чувство, опасное, как надтреснутый клинок, но в этот раз он позволил ему быть.
— Очень страшных разбойников не обещаю, — произнес он, и в его обычно сухом голосе проскользнула непривычная мягкость, — почти одновременно с улыбнувшимся Райном. — Но погулять… Почему бы нет? Только вот…
Джек поднял бровь, снова оглядывая её наряд: расшитую кику, туфельки, платье — всё это было слишком чистым, слишком дорогим для города, который пожирает чужестранцев на завтрак.
— В таком наряде мы с вами долго не прогуляем. Я либо устану объяснять, что вы — не моя маруха, либо буду вынужден с этим согласиться, либо нас зарежут в первом же переулке. Прилично ли вам будет надеть… нечто более мужское? Скажем, завтра с утра пораньше?
Он видел, как на её лице отразилось замешательство. Одиннадцать секунд на раздумья.

— Не прилично, но я мочь надеть, что нужно. Но — маруха? — спросила Катерина, хмуря брови. — "Doksi"? Что это? Учение? Религия? Это что-то английское? Если я — ортодокси, то всё хорошо, а если ты объясняешь, что нет, то я — гетеродокси, и тогда могут прийти ортодокси, и?..
Джек криво усмехнулся. Ему нравилась эта девица — в её непонимании было больше жизни, чем во всех благородных леди, которых он когда-либо лишал кошельков.
— Понимаете ли, — Джек подался вперед, чтобы она почувствовала запах стали, исходящий от него. — В наших краях, где солнце видит только тот, кто залез на шпиль собора, марухой кличут боевую подругу вора или налетчика. Это та, что будет греть твою койку в вонючей ночлежке, пока ты не попадешься, и та, что первой побежит сдавать тебя страже за три шиллинга, когда прижмет. Она — и жена, и подельница, и проклятие. Она умеет прятать краденое в таких складках своего тела, о которых вы, при всем вашем воображении, даже не догадываетесь.
Катерина моргнула.

Три секунды тишины.

Джек видел, как она пытается переварить этот кусок реальности, не подавившись. Райн, на лице которого читалась лёгкая озадаченность, поспешил вмешаться, стараясь сгладить углы.
— Джек имеет в виду, что вам будет совсем неприлично, если ему, для вашей же безопасности, придется признать, что вы… хм… его любовница или почти жена. Поэтому он просит, чтобы вы выглядели, как можно менее привлекательно, что будет сложно. Скрывать-то такую красоту! И как можно более – мальчиком. Чтобы не привлекать лишнего внимания. Ортодоксы и прочие евреи тут не причём.
Джек только хмыкнул на комплименты Райна. Для него безопасность была важнее красоты, а острый нож под ребрами — плохой платой за эффектный вырез платья.
— Я могу одеться, как можно более мальчиком. Завтра с утра, — наконец вымолвила она.
Джек не стал отвечать. Время вышло. Метроном в его голове ударил в колокол. Он поднялся — одним слитным движением, не опираясь на руки, точно взведенная пружина. Внутренний голос нашептывал, что завтрашняя прогулка станет либо величайшей глупостью, либо единственным светлым пятном в его серой биографии. Но сейчас город звал его.
Он молча откланялся — короткий, резкий кивок, — и скользнул в дверной проем. Туман тут же обнял его, проникая под одежду липкими пальцами. Джек не оборачивался. Его подошвы ступали бесшумно, а пальцы уже привычно проверяли, на месте ли отмычки. Впереди был ночной Лондон.

Лондонское небо к ночи окончательно уподобилось брюху дохлой рыбины — такое же мутное, серое и сочащееся липкой сыростью, от которой не спасали ни лучшие шерстяные пледы, ни камины посольства. Джек, чьи внутренние часы только что отсчитали сто две тысячи четыреста двенадцать секунд с момента его позорного пленения, замер на коньке крыши, припав к холодной, скользкой черепице. Новый кожаный жилет, подаренный шотландцами, стягивал ребра надежнее, чем объятия портовой девки, и Джек готов был признать, что в этом мире есть вещи приятнее мести — например, возможность дышать, не чувствуя, как обломки костей впиваются в легкие.
Дом сэра Николаса Торна стоял в Холборне, окруженный тем самым надменным молчанием, которое бывает только у зданий, чьи хозяева привыкли распоряжаться чужими жизнями в тишине кабинетов. От особняка несло гвоздикой, лавандой и застарелым запахом казенной жестокости — вонью, которую Джек научился различать еще до того, как у него прорезались первые усы. Он скользнул вниз по водосточному желобу, бесшумно, точно капля дегтя. Новые сапоги оправдывали каждый пенни своей запредельной цены, подошва липла к камню, не издавая ни единого звука, даже когда Джек перемахнул через карниз второго этажа. Внутренние часы отсчитали восемьдесят две тысячи девятьсот секунд. Джек замер на краю фронтона, балансируя над бездной. Он не стал спускаться по лестницам — это для стражников. Джек просто качнулся вперед, перехватил рукой выступ барельефа и, описав телом короткую, стремительную дугу, бесшумно, по-кошачьи ввалился в открытое окно мезонина.

Кабинет Торна встретил его тишиной и удушливым ароматом гвоздики. Джек замер в тенях, и его взгляд хищно прошелся по обстановке. Здесь всё дышало самой тяжелой, маслянистой роскошью, от которой у него сводило челюсти. Массивные дубовые панели, отполированные до зеркального блеска, отражали неровный свет углей в камине. Стены были затянуты тисненой кожей из Кордовы, на которой золоченая нить сплеталась в узоры, напоминающие Джеку не то вены гигантского зверя, не то петли виселицы. Тяжелые бархатные портьеры цвета бычьей крови свисали до самого пола, поглощая звуки города.
«Пошлость, — подумал Джек, кривя губы в беззвучной усмешке. — Каменная, неповоротливая пошлость людей, которые думают, что золото на стенах сделает их души чище, а власть — вечной. Торн живет в этом склепе из шелка и дерева, и я... черт бы меня побрал, я ведь теперь сплю в такой же золоченой клетке посольства. Утопаю в перинах, пахну лавандой и жру с серебра, точно породистый кобель, которого пустили в барские покои. Разница лишь в том, что у него замок на двери, а у меня — этот Иуда под кожей. Мы оба — рабы этих проклятых декораций».

Иуда под кожей предплечья недовольно шевельнулся, отозвавшись ледяным уколом. Джек замер, пережидая пульсацию.
— Спи, малявка, — проворчал он. — Я просто пришел забрать жалованье. Называть это кражей было бы верхом неблагодарности. Это, если хочешь, принудительное авансирование. Пятьсот золотых за голову — таков был уговор. Я уже нашел двоих, так что дважды пятьсот... Впрочем, я не жадный. Возьму пока то, что влезет в карманы.
В углу кабинета, прикованный тяжелыми цепями к вмурованным в стену кольцам, стоял массивный ларь из мореного дуба, наглухо закованный в перекрещивающиеся полосы кованого железа. Это была настоящая крепость в миниатюре, предназначенная для хранения тайн и золота короны. Джек опустился перед ним на одно колено, и его движения обрели сосредоточенную текучесть. Из потайного отделения на поясе он извлек узкий кожаный сверток. Внутри, тускло мерцая вороненой сталью, покоились его певчие птицы  — отмычки.
Скважина замка была защищена хитрой заслонкой в виде львиной морды. Джек осторожно отвел её в сторону. Пальцы, длинные и чуткие, задвигались с точностью часового мастера. Он выбрал «змеиный язык» — инструмент с двойным изгибом — и ввел его в нутро механизма.
— Поговори со мной, крошка, — шепнул он, прикрыв глаза и полностью полагаясь на слух. — Расскажи мне, сколько стоит верность слуги короны.
Внутри ларя что-то глухо лязгнуло. Джек немедленно сменил отмычку на тонкий рычаг, приподнимая внутренний стопор. Это был танец стали внутри стали, борьба разума с неповоротливым железом. Второй щелчок, глубокий и сочный, возвестил о капитуляции механизма. Крышка ларя, весившая добрых два пуда, отошла с тяжелым, маслянистым вздохом. Внутри, среди пачек пергамента и долговых расписок, лежали два пузатых кожаных мешочка. Джек взвесил один на ладони. Плотная, тяжелая правда жизни. Золото не просто звякнуло — оно пропело гимн его свободе.
Он снова окинул взглядом кабинет. Ему вдруг стало тошно от этой застывшей роскоши, от сознания того, что вернется в такую же обстановку в посольстве. Там его ждет горячая ванна, но за это придется платить своей сутью. Джек рывком запрыгнул на подоконник, на мгновение замер и прыгнул в темноту. Рука в полете зацепилась за кованый кронштейн фонаря, тело описало оборот, и через секунду он уже сидел на крыше соседнего дома.
Джек заскользил по хребтам лондонских крыш. Соленый ветер с Темзы хлестал в лицо, выбивая из глаз слезы, которые тут же высыхали, смешиваясь с сажей и копотью. Мягкие сапоги липли к мокрой черепице, словно лапы огромного паука. Прыжок через узкий проулок, кувырок по скату, фиксация пальцев на кованом карнизе — и снова ввысь, туда, где небо пахло свободой и дешевым углем.

— Восемьдесят пять тысяч восемьсот двенадцать, — выдохнул он, чувствуя, как мешочки с золотом Торна бьют его по ребрам в такт рваному дыханию. — Пора скинуть хвост и заглянуть в хату к честному люду. Не всё же мне сэрам сапоги полировать своим красноречием.
Малина располагалась в самом чреве Уайтчепела, в доме, который, казалось, держался лишь на честном слове и многослойной грязи. Джек соскользнул в темный зев чердачного окна и через мгновение уже спускался по скрипучей лестнице, ведущей в подвал. Внизу пахло кислым элем и застарелым потом. В тусклом свете сальных свечей копошились тени — обрывки человеческих существ, чьи биографии были написаны клеймами на плечах и шрамами от плетей. Тут были все, от щипачей, чьи пальцы никогда не знали покоя, до костоломов, способных превратить человека в мешок с требухой за пару медных грошей.
В самом углу, за массивным столом, сбитым из корабельных досок, сидел он — Карп, смотрящий за этим районом. Он был похож на старого, облезлого коршуна, которому жизнь изрядно помяла перья. Тяжелый горб на спине заставлял его голову всегда быть чуть наклоненной вперед, отчего взгляд из-под кустистых бровей казался особенно тяжелым и пронизывающим. Карп сидел неподвижно, сложив на столе огромные, узловатые руки, и только его глаза, холодные и бдительные, следили за каждым движением в комнате.
— Глядите-ка, честная братия, — проскрипел Карп, и его голос напомнил Джеку скрежет дверной петли в склепе. — Какой фраер нарядный к нам на огонек заглянул. Кожа блестит, сапоги не кашляют... Ты, Джекки, видать, в посольских палатах совсем берега попутал? Или решил, что если тебя шотландская шлюха за ушком почесала, так ты теперь и перед нами можешь павлином ходить? Обидно мне, Джекки. Я ведь тебя как сына любил, а ты... в шелка нарядился.
Джек небрежно прислонился к косяку, скрестив руки на груди. Внутренний хронометр продолжал свой бег, но внешне он был спокоен, как змея перед обедом.
— Слышь, Карп, ты мне тут горбатого не лепи, я не на исповеди у епископа, — Джек сплюнул на гнилую солому под ногами, и в его голосе прорезалась злая, простуженная хрипотца подворотни. — Масть свою я знаю, и в шелка нарядился не ради форсу, а дела для. Ты мне лучше скажи, чего твои бакланы так зенки пучат? Или золота никогда не видели?
Он выудил из кармана один из мешочков, тот, что потяжелее, и легонько подбросил его на ладони. Сухой, весомый звон заставил присутствующих затаить дыхание. С ловкостью жонглёра Джек швырнул мешочек на стол прямо перед Карпом.
— Это доля в общак, папаша. Ловец Снов своих не забывает. Взял у одного жирного борова в Холборне, пока тот свои сны про государственную важность смотрел. Тут чистоган, без подляны. Так что не надо мне тут про сыновние чувства тереть. Я свой интерес помню, и общак подогреть — дело святое.
Карп медленно, почти любовно, положил ладонь на мешочек. Он не знал о сделке с Торном, не знал об Иуде, грызущем Джека изнутри, и о пятистах соверенах за голову. Для него это была просто удачная кража фартового пацана.

— Ладно, малина, разойдись! — гаркнул Карп на притихших бандитов, и в его голосе прорезалась властная сталь. — Дай нам с Джекки за жизнь покалякать. А ты, Ловец, садись к огню. Потолкуем за твои дела. Коли долю занес — значит, разговор будет честный.
Джек сел у стола. Он ощущал себя чужим -  одетым в эту накрахмаленную чистоту, но среди обносков и вшей.
Однако именно этот контраст — запах лаванды от рубахи, смешивающийся со смрадом гнилой соломы — пьянил его сильнее, чем эль. Карп молчал, положив свои узловатые, похожие на корни старого дуба лапы на мешочек с золотом. Его глаза, подернутые мутной пленкой, но острые, как бритва цирюльника, не отрывались от лица Джека.
— Красиво зашел, Ловец. Масть нарядная, гонор лордский, — проскрипел Карп, и в его голосе Джеку почудился скрежет железного засова. — Долю занес, общак подогрел — это по-людски. Мы, волки старые, такое ценим. Только вот нутро мне шепчет, Джекки, что золото это не с молитвы прилетело. Гляжу я на тебя и вижу — не просто ты в Холборне форточку выставил. От тебя за версту несет не то канцелярией, не то костром, на котором еретиков жарят. Ты мне скажи, сынок, не привел ли ты за собой на хвосте ищеек? Нам тут лишние дырки в шкурах ни к чему, у нас тут тишина — залог долгой жизни.
Джек криво ухмыльнулся и подался вперед. Иуда в предплечье кольнул льдом, словно предупреждая: «Не зарывайся, парень». Но Джек лишь сильнее сжал зубы.
— Слышь, папаша, ты мне тут за ищеек не зачесывай, — голос Джека еще глубже упал в опасную, вязкую хрипотцу, которой разговаривал только лондонский низ, не знавший ни латыни, ни пощады. — Я свою деляну знаю и за базар в ответе. Если б за мной хвост тянулся, я б к тебе не с золотом зашел, а с молитвой. А то, что мылом пахну — так это чтобы фраера на улицах нос не воротили, пока я у них кошели подрезаю.
Он замолчал, обвел взглядом притихших щипачей, жадно ловивших каждое слово. Потом Джек понизил голос до вкрадчивого шепота.
— Ты мне вот что растолкуй, старый... — Джек постучал пальцем по дубовой доске. — Слыхал ли ты, чтобы кто из наших или залетных толкал на рынках товар странный? Куски обсидиана черного, до блеска зеркального полированные. Гадость такая, что от одного взгляда зенки вытекают, а воняет от них не то серой, не то застарелым чернокнижием, от которого у клириков волосы в паху дыбом встают. Гнилой товар, Карп. Тяжелый. За такой в Тауэр без очереди пускают. Кто таким барыжит? И где вообще в нашем славном вертепе такую чертовщину сбыть можно, чтоб не на костер угодить, а со звонкой монетой остаться?

Карп медленно, со стоном, выпрямил спину, насколько позволял горб. Лицо его превратилось в маску из глубоких морщин, в которых, казалось, скопилась вся сажа Лондона.
— Обсидиан, говоришь? Зеркала черные? — Карп прищурился, и в его единственном здоровом глазу отразилось пламя сальной свечи. — Ты, Джекки, в опасные игры решил поиграть. Это тебе не ложки у вдовы тырить. Таким товаром только те интересуются, у кого вместо совести — пустота, а вместо сердца — уголь. Куда тебя тянет? В петлю или в золото?
Джек чувствовал, как Иуда под кожей предплечья зашевелился — тонкий, ледяной укол напомнил, что время не просто тикает, оно выедает его изнутри. Новый кожаный жилет, плотно охвативший ребра, казался сейчас не милостью Райна, а панцирем, отделяющим его, Джека, от этой привычной, родной грязи, в которой он внезапно почувствовал себя чужаком.
— Слышь, Карп, ты мне эти терки про ищеек завязывай.  Я свою масть не менял и под мусоров ложиться не обучен. Если на мне рубаха чистая, так это не значит, что совесть у меня побелела. Я вор честный, живу по закону нашему, и общак подогрел по совести. А на зеркала эти твои черные, на чернокнижников и на самого дьявола с его рогами я срать хотел с самой высокой колокольни собора Святого Павла. Мне этот обсидиан — что собаке пятая нога, только проблем от него больше, чем вшей в Ньюгейте.
Он подался вперед, так что свет оплывшей свечи выхватил его разбитое, всё ещё опухшее лицо, на котором застыла хищная, дерзкая ухмылка.

— Но базар мне нужен, папаша. И поскольку я долю занес и перед братвой чист, ты мне колись, слыхал ли чего? Кто такие камни полированные, что зазеркальем воняют, по рукам пускает? Кому они жмут, а кому — в радость? Ты в этом вертепе как паук на паутине, мимо тебя даже муха без пошлины не пролетит. Так что давай, калякай, не томи душу. Где такое добро нынче сбыть можно, чтоб не сразу на костер, а в кабак?
Карп долго молчал, перебирая узловатыми пальцами край мешочка с золотом. Его горб отбрасывал на стену уродливую, ломаную тень, похожую на затаившуюся жабу. Старый вор тяжело вздохнул, и этот звук напомнил Джеку хрип пробитых легких.
— Сказать, чтоб кто-то за обсидиан тер — так нет, Джекки. Такое добро — оно как чума: если кто и подобрал, так сидит тише мыши под веником, боится, что за такие камушки его не просто вздернут, а в смоле живьем сварят. Но если ты меня спрашиваешь, где в нашем славном Лондоне, под боком у королевы Бесс, такое дерьмо пристроить можно... — Карп прищурился, и его единственный глаз блеснул маслянистым огнем. — Тут места знать надо.
Карп подался вперед, и его уродливая тень накрыла стол, превратив мешочки с золотом в невнятные бугры.
- Про таверну в Гленголл ты знаешь. Михаилиты такое за дорого купят, ежели знать, к кому подойти. Да вот еще… Флит-дич. Там, под мостом, где вода черная и воняет так, что демоны слепнут, живет Старуха в Капюшоне. У неё нет имени, нет дома, только старая лодка, вросшая в ил. Говорят, она — последняя из тех, кто помнит Лондон еще до того, как его римляне в камень заковали. Она берет такое и платит честным золотом и воспоминаниями. Чёрт его знает, откуда кругляши берет, но расчет всегда честь по чести. А еще… спроси-ка ты у Марго-Королевы, уж больно довольная ходит.

Карп замолчал, и в этой тишине было слышно, как в углах подвала шуршат жирные крысы, деля обрывки чьего-то несвежего обеда. Старик потянулся к мешочку с золотом, но его рука замерла, когда из тени, словно соткавшись из табачного дыма и перегара, выплыла девица. Она была слишком яркой для этого склепа, точно павлин, затесавшийся в стаю сточных ворон. Золотистые волосы, выбивающиеся из-под грязного чепца, сияли в свете огарков, а глаза — огромные, цвета подпорченного изумруда — смотрели на мир с той смесью невинности и порока, от которой у Джека всегда начинало зудеть под лопатками. Она бесшумно приблизилась и, не спрашивая дозволения, опустилась на колено Джека, обдав его ароматом дешевой пудры и горького миндаля.
— Ох, Анжелика, егоза... — прохрипел Карп, криво усмехаясь. — Опять ты на самое острое лезешь. Смотри, этот вор — не из тех, кто за поцелуй соверены разбрасывает. Он Ловец Снов, он за сны спрашивает строго.
Девица лишь капризно надула губы, и её пальчики, тонкие и цепкие, как у молодой куницы, пробежались по кожаному жилету Джека, задержавшись у воротника.
— Ловец Снов, значит? — промурлыкала она, и голос её был как патока, в которую подмешали толченое стекло. — А по мне, так он просто парень, который слишком долго не видел неба, кроме того, что в решетку пролазит. Ты не бойся меня, Джекки.
Восемьдесят восемь тысяч пятьсот шестьдесят одна. Джек чувствовал, как под штанами из добротной кожи, еще пахнущей мастерской посольского скорняка, предательски просыпается плоть. Проклятое тело было глухо к доводам рассудка. Оно, изголодавшееся в каменных мешках Ньюгейта по теплу и мягкости, алчно откликалось на близость этой девицы, на её горьковатый миндальный дух и тяжесть бедра. Кровь прилила к паху, разгоняя застоявшуюся тюремную хмарь, и на мгновение Джеку захотелось запустить пятерню в эти золотистые кудри, притянуть Анжелику к себе и забыть о червях, зеркалах и короне. Но разум, этот холодный и безжалостный страж, уже рисовал перед глазами иную картину ­­— гноящиеся язвы, нестерпимый жар и ртутные притирки, от которых выпадают зубы и мутится рассудок. Уайтчепельские прелестницы были щедры на подобные подарки, а французская болезнь не делала различий между лордом и щипачом.
Джек медленно, почти нежно, обхватил пальцы девицы, замершие у его воротника. Его хватка была мягкой, как шелк, но неоспоримой, как приговор. Он осторожно пересадил её с колена на край щербатого стола.
— Ты права, милая, — голос Джека был тихим, в нем сквозила злая, вкрадчивая ласка. — Я действительно слишком долго не видел неба. И так привык к его чистоте, что боюсь запачкаться об этот ваш уют. Ты — конфета, Анжелика, право слово. Но я нынче пощусь.
Он поднялся, поправив жилет, и отвесил шутовской, но безупречный поклон, коснувшись пальцами воображаемых полей шляпы.
— Бывайте, почтенные. Анжелика... не скучай обо мне.
Джек развернулся и, не дожидаясь ответа, нырнул в густую тень за бочками. Подвал выплюнул его в узкий коридор, где вонь была уже привычной — родной и безопасной. Он не пошел к двери, где могли дежурить лишние уши. Его путь лежал наверх. Лестница на чердак скрипела под его шагами не громче, чем сухая ветка под лапой кота. Внутренний хронометр отсчитывал секунды: восемьдесят восемь тысяч шестьсот сорок. Сбросив задвижку, Джек толкнул тяжелую раму чердачного окна. В лицо ударил ночной воздух — колючий, пропитанный дымом угольных жаровен и речной сыростью, но такой желанный.
Он легко выскользнул наружу, перекатившись по скату крыши. Под ногами была верная черепица, осклизлая от тумана, но державшая его крепче любого фундамента. Лондон лежал под ним, раскинувшись черным зверем, мерцая редкими огнями фонарей. Возбуждение в паху медленно остывало, сменяясь привычной сосредоточенностью хищника. Джек выпрямился, вдохнул полной грудью и растворился в лондонском тумане, оставив позади и золото, и девицу, и смрад Уайтчепела.

Ночь обнимала Лондон за плечи липкими пальцами тумана, и Джек, примостившись на коньке крыши церкви Святого Ботольфа, чувствовал, как внутри него происходит нечто куда более скверное, чем шевеление алхимического червя. Это было медленное, тягучее, как патока в мороз, брожение в самых потаенных углах его пропащей души.
Девяносто одна тысяча четыреста двадцать две секунды.
Он смотрел вниз, на кривые, изломанные улочки Уайтчепела, которые еще вчера казались ему единственно верным миром, единственной честной правдой. Там, внизу, всё было просто ­- либо ты режешь подметки, либо тебе режут глотку. Но теперь, после бадьи с горячей водой, после чистого полотна, ласкавшего кожу, и — будь он проклят — после бесед с этим долговязым шотландцем, старый мир начал смердеть. И смердел он не просто нечистотами, а какой-то запредельной, безнадежной низостью.
«Раньше ты бы и глазом не моргнул, Стоун», — ядовито нашептывал внутренний голос, пока Джек вытирал дагу о штанину, хоть сталь и была чистой.
«Раньше ты бы сидел с Карпом, пил это кислое пойло, которое они называют элем, и считал бы себя королем сточных канав. А теперь что? Почувствовал вкус жизни без вшей и решил, что ты из другого теста?».
В памяти всплыла физиономия Райна Бойда — этакая гранитная скала с белым мхом, невозмутимая и колючая. В этом горце, несмотря на его дикарскую юбку и повадки наемного убийцы, было нечто, чего Джек не встречал в переулках Саутварка. Какая-то сухая, дисциплинированная уверенность. Райн не крысятничал, не заискивал и не пытался казаться более значимым, чем был на самом деле. Он просто... был. И рядом с ним Джек, привыкший всю жизнь извиваться вьюном, вдруг почувствовал себя грязным.
— Проклятый северный медведь, — пробормотал Джек, сплевывая на мокрую черепицу. — Пришел, наследил своими сапогами в моей голове, а мне теперь разгребай.
Его бесило, что он начал сравнивать. Сравнивать запах посольской кухни с вонью варева для бедняков. Сравнивать спокойную, почти скучную силу Бойда с суетливой жестокостью Карпа. Прежде Джек и помыслить не мог, что мир может быть чем-то иным, кроме как стеной, в которую нужно биться лбом или за которой нужно прятаться. А теперь эта стена обрела лицо — и лицо это не вызывало привычного желания плюнуть.

— Знаешь что, Ловец, — сказал он себе, глядя на то, как Луна, серая и немощная, пытается пробиться сквозь смог. — Ты превращаешься в изнеженную девку. Еще пара таких завтраков с Райном, и ты начнешь рассуждать о чести, совести и прочей чепухе, за которую в Тайберне вешают без очереди. Честь не набьет брюхо, когда червь начнет жрать кишки.
Он вспомнил Анжелику. Одно воспоминание о её липком взгляде вызывало лишь глухое раздражение. Это была не просто боязнь подцепить дурную болезнь. Это было нечто новое — брезгливость к самому себе, к той части Джека Стоуна, которая была плотью от плоти этих трущоб. Бойд, сам того не ведая, вытащил Джека из выгребной ямы, но не просто отмыл его тело, а показал, что снаружи есть другой воздух. Холодный, опасный, чужой, но... чистый. И этот холод манил Джека куда сильнее, чем привычное тепло воровского притона.
— Совсем сдурел, — Джек резко поднялся, чувствуя, как хрустят суставы. — Иди уже, рыцарь сточных канав. Пора возвращаться в стойло, пока твой шотландский пастух не решил, что ты окончательно пустился в бега.
Он в последний раз взглянул на спящий Уайтчепел, на эту клоаку, которая раньше была ему домом, и почувствовал, как в груди разливается странная, горькая пустота. Мир отверженных, такой понятный и родной, потихоньку ускользал, оставляя его одного на крышах, между небом, которого он боялся, и землей, которую он начал презирать. Впрочем, оставалось еще одно, очень важное, дело.

Джек скользил по коньку крыши, чувствуя подошвами податливую черепицу, которая под легким дождем стала скользкой, точно намыленная спина портовой девки. Ветер с Темзы бесцеремонно лез под куртку, напоминая о недавних побоях в Ньюгейте, но Джек лишь стиснул зубы. Перед глазами стоял его внутренний циферблат: он знал, что стража на углу Флит-стрит сейчас греет руки у жаровни, и у него есть ровно три минуты, прежде чем их взгляды лениво скользнут вверх. Спрыгнув на балкон, Джек приземлился мягко, как сытый кот, и едва слышно поскребся в раму. Окно распахнулось почти мгновенно, обдав его теплом обжитого дома, запахом печеного хлеба и сушеной мяты.
Скай стояла перед ним, кутаясь в тяжелую шаль поверх простого домашнего платья. Свет единственной свечи золотил ее растрепанные волосы, которые облаком пушились вокруг лица, выбиваясь из-под чепца. Она смотрела на него широко открытыми, васильковыми глазами, в которых не было ни капли страха — только нескрываемая, горькая радость.
— Джек... — выдохнула она, и в этом коротком звуке было больше тепла, чем во всех каминах посольства. — Пресвятая Дева, ты живой. Я уж думала, тебя на Тайберне высушили, как старую воблу.

26 июня 1559 г.

Рассвет над Лондоном только загорался и выдался сырым и бесцветным, точно разбавленный эль в придорожной канаве. Клейкий туман, приползший со стороны Темзы, лениво переваливался через высокие стены сада шотландского посольства, путаясь в ветвях старых вязов и оседая тяжелой росой на подстриженном дерне. Воздух пах мокрым камнем, проснувшейся землей и тем особым ароматом застарелой тревоги, что всегда витает над столицей, где виселицы никогда не пустуют слишком долго. Джек стоял на гравиевой дорожке, чувствуя, как холодный туман лижет его лицо, но под доброй одеждой, плотно облегавшей торс, было тепло и даже почти уютно.  В воздухе, словно три маленьких солнца, ритмично взлетали и падали наливные яблоки, украденные Джеком с посольской кухни с той же непринужденностью, с какой клирик ворует десятину. Его пальцы двигались с неуловимой быстротой, едва касаясь шероховатой кожицы плодов. Джек жонглировал, и в этом движении была скрыта та же текучесть, что и в его походке по ночным карнизам. Он видел, как поодаль замер Хэмиш. Огромный шотландец, похожий на неотесанную гранитную глыбу, задрапированную в клетчатую шерсть, застыл, приоткрыв рот, отчего его и без того не обремененное излишней думой лицо стало совсем уж простоватым. Джек подбросил яблоки выше, и его голос, хриплый, прокуренный лондонскими туманами и просоленный тюремной желчью, зазвучал под сводами сада, вплетаясь в шорох листвы:
— Надоело нам на дело свои перышки таскать! Мамы, папы, прячьте девок, мы идем любовь искать! — Джек подмигнул Хэмишу, и в тот же миг одно из яблок, едва коснувшись ладони, словно растворилось в воздухе, нырнув в широкий рукав куртки. — Надоело нам волыны маслом мазать день-деньской, отпусти, маманя, сына, сын сегодня холостой!

Второе и третье яблоко последовали за первым с такой сверхъестественной скоростью, что Хэмиш невольно протер глаза. Джек стоял перед ними с пустыми руками, широко и нагло ухмыляясь.
— Клянусь бородой святого Андрея... — пробасил Хэмиш, делая шаг вперед и подозрительно оглядывая Джека, словно тот мог спрятать в рукавах не только плоды, но и целого поросенка. — Куда ты их дел, шельма? Только что они летали здесь, как перепуганные воробьи, а теперь — пшик! Ты что, с фейри в долю вошел, недомерок?
Джек хохотнул, и в этом смехе было больше яда, чем в зубе гадюки.
— Какие фейри, Хэмиш? — Джек картинно развел руками, демонстрируя пустые ладони. — Это называется «ловкость рук и никакого мошенства», хотя мошенство здесь — главная приправа. В Лондоне, дружище, если ты не умеешь заставить вещь исчезнуть быстрее, чем стражник вспомнит имя своей матушки, ты долго не протянешь.
Он чувствовал, как азарт — этот старый, въедливый спутник, похлеще любого Иуды — вскипает в жилах, требуя выхода. Джек плавно, точно перекатывающаяся ртуть, скользнул к Хэмишу. Шотландец даже не успел моргнуть своими воловьими глазами, как тонкие, сухие пальцы Джека уже мелькнули у самого его лица.
— Погоди-ка, пастушок, — вкрадчиво прошептал Джек, и в его голосе послышался сухой шелест змеиной чешуи. — У тебя тут... шотландское наследство из ноздри лезет. Негоже такому суровому воину ходить с таким непотребством.

Хэмиш дернулся, инстинктивно вскидывая лапищу, но Джек уже отпрянул. Между его указательным и средним пальцами, ярко и нагло сверкая в луче света, застыл золотой соверен. Одновременно с этим движением левая рука, словно жившая собственной жизнью, совершила короткий, хлесткий посыл. Последнее яблоко, до этого покоившееся в рукаве, со свистом рассекло воздух и врезалось точно в ладонь опешившего шотландца.
— Лови, рыжий! — хохотнул Джек, делая стремительный шаг назад, разрывая дистанцию. — Тебе полезно, а то физиономия бледная, как у девственницы после первого причастия.
Не давая ему опомниться, Джек совершил невозможное. Еще когда он стоял рядом с Хэмишем, его пальцы — эти проклятые «певчие птицы», не знавшие ни страха, ни преград — успели наведаться к его поясу. В воздухе, описывая сверкающую дугу, взлетел тяжелый нож, а следом за ним — тощий кожаный кошель, звякнувший своим благородным нутром.

Джек принялся жонглировать. Сталь ножа хищно поблескивала, перерезая лучи солнца, а кошель описывал мерные, тяжелые круги. Джек двигался в рваном, лихорадочном ритме своего внутреннего хронометра. Девяносто пять тысяч восемьсот двенадцать... Тринадцать...
— Какая досада! — Джек перекидывал нож из руки в руку, едва касаясь рукояти, так что лезвие проходило в волоске от его ладони. — Ты так дорожишь своим железом, что не замечаешь, как оно гуляет само по себе. И так печешься о своем золоте, что оно само прыгает ко мне в руки, лишь бы не слушать кислые речи.
Хэмиш, наконец осознав потерю, взревел, точно раненый тур, и его лицо приобрело цвет переспелой свеклы.
— Ах ты, выкидыш виселицы! — рявкнул горец, хлопая себя по пустому бедру. — А ну верни нож, пока я не сделал из твоих кишок волынку!
Джек лишь зашелся в коротком, лающем хохоте, ни на миг не сбивая ритма жонглирования. Нож Хэмиша крутанулся в воздухе безумной серебряной вертушкой, а кошель тяжело бухнул в ладонь, словно подтверждая весомость его слов.

— «Выкидыш виселицы»? Ох, Хэмиш, дружище, ты прямо в сердце метишь! — Джек весело прищурился, и в его взгляде не было ни капли обиды, лишь привычная злая искра. — Красиво завернул, по-нашенски, по-лондонски! Только вот незадача, матушка-петля меня, видать, недолюбливает — всё время пытается выплюнуть обратно. Говорит: «Джекки, сынок, ты слишком жилист и горек, от тебя у честных палачей изжога начинается, иди-ка ты лучше еще потопчи крыши, пока Англия окончательно не протухла».
Он подбросил кошель особенно лихо, заставив монеты внутри взвыть на разные голоса.
— Так что ты прав, пастушок! Я — законнорожденное дитя пенькового галстука, единственный наследник Тайберна, который сумел сбежать с собственного крещения! И пока я здесь, пока я дышу этим кислым туманом, я буду напоминать вам, благородным господам, что мир — это не только ваши молитвы и флаги, но и ловкие пальцы в ваших карманах.
Джек внезапно прекратил жонглировать. Кошель исчез в недрах его кафтана с быстротой молнии, а нож Хэмиша он перехватил за лезвие и, картинно щелкнув каблуками, протянул рукоятью к груди шотландца.
— Держи свою зубочистку, Хэмиш. И не серчай. Если бы я на каждое такое ласковое слово обижался, мне бы пришлось перерезать пол-Лондона, а я, как ты заметил, человек крайне миролюбивый и даже, можно сказать, кроткий.

Внутренние часы Джека щелкнули: девяносто семь тысяч ровно.

Лондонское небо теперь походило на несвежую холстину, которую долго волочили по конюшне, а потом безуспешно пытались выстирать в мутной воде Флит-дич. Серое, набухшее сыростью и угольной гарью, оно низко нависало над шпилями, словно собиралось окончательно придавить этот муравейник к земле. Джек сидел на самом коньке высокой крутой крыши, под которой жили московитские послы, и чувствовал, что мир, вопреки всем стараниям королей и алхимиков, всё-таки имеет свои светлые пятна.
Одним из таких пятен была тишина. Здесь, наверху, вопли уличных торговцев, грохот ломовых телег и бесконечный гомон толпы превращались в невнятный гул, похожий на жужжание мух в запечатанном горшке. Джек подтянул колено к подбородку, любуясь тем, как тусклый свет играет на крышах.
— Ах, море — зелье приворотное, — вполголоса, едва шевеля губами, замурлыкал он, глядя, как внизу, в глубоком колодце двора, крошечные фигурки стражников в меховых шапках переминаются с ноги на ногу. — Кипит, изменою дыша... Гуляй, гуляй, моя залётная, гуляй, жиганская душа!

Голос его, обычно сухой и колючий, сейчас лился легко, без привычной хрипоты Ньюгейта. Внутренний хронометр, эта проклятая пружина в мозгу, работала плавно, без сбоев и лязга. Секунды капали в бездну времени, как дорогое вино в кубок — мерно, весомо, принося странное, почти забытое чувство покоя. Джек прислушался к своему предплечью. Иуда молчал. Тварь затаилась, убаюканная ритмом его сердца и сытостью желудка, и не напоминала о себе ни ледяным уколом, ни тошнотворной пульсацией. Джек откинулся назад, опираясь на локти, и подставил лицо влажному ветру. Ветер пах солью с Темзы и немного — жасмином из посольского сада, но по большей части — всё тем же родным лондонским дегтем. Он чувствовал себя почти кавалером из книжки Кастильоне, если, конечно, допустить, что истинные кавалеры проводят досуг, балансируя задом на черепице в компании алхимического глиста.
— Ишь, как вытянулись, медведушки, — прошептал Джек, глядя на московитов. — Стоят, копьями небо подпирают. Думают, небось, что если их царь Иван Грозный, то и смерть к ним побоится подступиться без челобитной. Глупые вы, пацаны. Смерть — она как щипач в толпе: заходит со спины, когда ты громче всех орешь псалмы или грозишь кулаком соседу.

Он зажмурился, наслаждаясь тем, как по телу разливается ленивое тепло. Боли не было, есть не хотелось, спать тоже. Мир вокруг был огромен, опасен и полон дерьма, но прямо сейчас, на этой высоте, Джек Стоун был его единственным и полноправным хозяином. Ему не нужно было вскрывать замки, чтобы попасть сюда. Ему не нужно было кланяться сэру Николасу или терпеть отеческие поучения Райна.
— Хорошо-то как, — выдохнул он, чувствуя, как губы сами собой растягиваются в довольной, почти искренней ухмылке. — Живем, Иуда. Покуда не повесили — живем. А там, глядишь, и верёвка окажется гнилой, и палач — пьяным в стельку. Удача — она ведь как баба: любит тех, кто её не просит, а берет силой.
Он вновь замурлыкал песенку, и этот нехитрый мотив казался ему сейчас куда более важным, чем все пророчества и разбитые зеркала Джона Ди. В голове было пусто и ясно, как в соборе после службы, и даже мысль о грядущем визите в злачные места не портила этого хрупкого, как первый лед, мгновения.
Джек потянулся, чувствуя, как суставы отзываются сухим, довольным хрустом. Он лениво перевел взгляд на слуховое окно мезонина, за которым, как он знал, скрывались покои Катерины Волковой. Мысль о «миссис Волковой» всплыла в голове сама собой, вязкая и тягучая, как та патока, что он давеча пробовал на кухне.
— Катерина... — прошептал он, пробуя имя на вкус, словно сомнительную монету. —Или как там тебя величают в твоих лесах, где медведи вместо лакеев?

Он вспомнил её там, в вонючем коридоре Ньюгейта. Среди липкого смрада, среди теней, пахнущих гнилыми зубами и безнадегой, она казалась не просто лишней — она выглядела как бред, порожденный горячкой и ударами стражников. В шелках, которые стоили больше, чем весь этот каменный мешок вместе с его обитателями, с этим взглядом, в котором лед из арктических морей перемешивался с расчетливостью старой ростовщицы.
— Ужасть какая странная баба, — Джек покачал головой, ухмыляясь своим мыслям. — Идет по тюрьме, морщит носик, будто ей в собор подали тухлую рыбу, и при этом — глядите-ка! — благодетельница. Милостыню раздает, тряпицей влажной в рожу тычет. Ангел во плоти, не иначе.
Он хмыкнул, и в этом звуке было больше цинизма, чем в судебном протоколе. Джек не верил в ангелов, особенно в тех, что носят соболя и жемчуга. В его мире за каждым благородным порывом всегда пряталась либо заточенная сталь, либо вексель на предъявителя. Катерина не была исключением. Он кожей чувствовал это её своекорыстие — оно сквозило в каждом движении, в том, как она склоняла голову, слушая вранье коменданта, в том, как её пальцы касались подола, избегая грязи. В том, как она предлагала помощь с исцелением и слушала занудство Райна.

— Ищет выгоду, стерва, — резюмировал Джек, жмурясь на тусклое солнце. — Вписана в квадрат Ди, значит, ищет свой кусок зеркала. И плевать ей на Джека Стоуна, на Райна Бойда и на всю Англию вместе взятую. Продаст по сходной цене, если за это предложат лишний мешок соболей.
Он замолчал, восстанавливая ритм счета. Семьдесят восемь тысяч двести двенадцать. Перед глазами снова возник её образ. Cтатная, с кожей белой, как взбитые сливки, и этими глазами... черт бы их побрал, изумрудами подпорченными.
— Но ведь хороша, зараза, — Джек невольно провел ладонью по лицу, вспоминая близость её служанки и саму Катерину. — Мордаха миленькая, спору нет. Глазки такие, что хочется либо влюбиться, либо кошелек спрятать поглубже, а лучше — и то, и другое сразу. Смотришь на неё — и забываешь, что внутри у такой крали наверняка вместо сердца кусок того самого обсидиана, холодный и острый.
Он рассмеялся, коротко и зло.
— А впрочем, Джекки, кто ты такой, чтобы судить об ангельских крыльях? — спросил он у пустоты. — Сам-то небось не из собора Святого Павла на крышу попал. В тебе святости столько же, сколько в портовом борделе молитвенников. Ты вор, убийца и лжец, и если Катерина — ведьма со своим интересом, то вы с ней, считай, из одного помета. Только она пахнет мускусом, а от тебя до сих пор несет Ньюгейтом, сколько ни мойся.
Джек уселся поудобнее, чувствуя, как спокойствие возвращается к нему. Мысль о том, что его окружают такие же грешники, как и он сам, только в более дорогой упаковке, странным образом грела душу. Это было понятно. Это было правильно. Мир был большой и грязной игрой, и если правила Катерины Волковой включали в себя кружева и фальшивую заботу, то Джек был готов сыграть в эту партию.

Взгляд выхватил из щели между сланцевыми плитками одинокую золотистую травинку. Соломина. Тонкая, ломкая, невесть каким ветром занесенная на эту высоту из конюшенного двора или с возов Смитфилда. Джек подхватил её и, коротко ухмыльнувшись, сунул в зубы. Горьковатый вкус сухого луга на мгновение перебил запах лондонской гари, и этот пустяк стал последним грузом на чаше весов его настроения. Пора было заканчивать с созерцанием серого неба.
Он поднялся на ноги — бесшумно, точно дым, выходящий из печной трубы. Ноги мгновенно вспомнили каждый изгиб черепицы, каждую щербину в камне.
Семьдесят восемь тысяч пятьсот...
Ритм в голове сменился с ленивого маятника на четкую чечетку бега. Джек сорвался с места. Он не просто бежал по коньку крыши, он скользил, едва касаясь поверхности, превратившись в тень. До окна русской купчихи было добрых три десятка футов. Джек пролетел их, не сбив дыхания. У самого края фронтона он резко затормозил, гася инерцию, и, не раздумывая, перевалился через карниз. Рука намертво вцепилась в деревянную резьбу. Тело послушно описало дугу, и через секунду Джек уже сидел на коньке мезонина прямо над массивным окном Катерины Волковой.

Лавка «Сияние Ориона» притаилась на самой границе Сити, там, где золото буржуа пахло уже не честным потом, а изысканным парфюмом и большой кровью. Внутри было прохладно, пахло сандалом и той особенной, металлической сухостью, которую источает только чистая сталь и очень дорогие камни. За прилавком, вполоборота к вошедшим, замерла женщина. На её плечи был наброшен тончайший шелк цвета переспелой вишни, а копна медовых кудрей казалась короной, венчающей её бледное, дьявольски красивое лицо.
— Кат, прикрой хлеборезку и стой у двери, изображай гаргулью, — вполголоса бросил Джек.
Марго повернулась медленно, с той самой вкрадчивой грацией кобры, в глазах которой плясали искорки безумия и неземного кокетства. Тонкая рука, унизанная кольцами, коснулась губ, и на лицо её выползла улыбка, от которой у любого приличного дворянина подкосились бы ноги, а у Джека лишь сладко заныло под лопатками.
— Ой, вы посмотрите, кто к нам притарахтел на своих двоих! — голос её был низким, с хрипотцой, в которой мешались шелка Уайтхолла и хрип висельников. — Никак сам Ловец решил осквернить мою хату своим палево-нарядным прикидом? Джекки, радость моя, ты в этой коже такой дерзкий, что у меня аж сердце зашлось, как у фраера перед шмоном.
Она грациозно перегнулась через прилавок, так что аромат её духов — дурманящий, с нотками яда — ударил Джеку в нос. Глаза её впились в него с нескрываемым вызовом.
Краем глаза Джек поймал движение. Кат с презрением истинно уличного мальца оглядела гобелены на стенах и с оттяжкой, звучно высморкалась на пол.
— Слышь, Марго, ты мне тут зенки не маслюй, — Джек оскалился, давя смех. Голос его стал лающим, наглым. — Я к тебе не за фасоном зашел и не за тем, чтобы твои кудри пересчитывать. Есть делюга на миллион, а ты всё кобенишься, как целка на сеновале. Кончай этот цирк с конями, давай тереть за интерес.
Марго капризно надула губы, и в этом жесте было столько же грации, сколько и скрытой угрозы. Она протянула руку и кончиками пальцев мазнула Джека по щеке, прямо по свежей царапине, оставленной Райном.
— Какая муха тебя укусила, колючий ты мой? — промурлыкала она, не сводя с него обволакивающего взгляда. — Такой нарядный пацан, а базаришь, как последний баклан в Ньюгейте. Видишь, какие камушки у меня тут блестят? Это всё для тебя, чтобы ты не просто по крышам скакал, а как король ходил. Хочешь, я тебе шею помассирую? А то ты весь как неродной.
— Завязывай хамить, Марго! — Джек перехватил её кисть, ощущая холод камней и жар кожи. — Я в завязке по части нежностей. Мне нужны концы по обсидиану, и чтоб без гнилого базара.
Марго резко выдернула руку, и её взгляд на мгновение стал холодным, как лезвие гильотины, но тут же снова подернулся манящей дымкой. Она рассмеялась — звонко, с надрывом, закинув голову так, что стала видна пульсирующая жилка на шее.
— Обсидиан... — она выдохнула это слово прямо в губы Джеку, обдав его горьковатым миндалем. — Ой, Джекки!  Но ты такой фартовый, что я прямо не могу тебе отказать. Подойди ближе, не бойся, я не кусаюсь... ну, если только ты сам не попросишь.
— Не томи, Марго, — прорычал Джек, придвигаясь вплотную. — Коли знаешь, кто за обсидиановые осколки мазу держит — выкладывай. У меня время тикает, как в жопе фитиль.
Марго на мгновение замерла, и в её глазах, зеленых и мутных, как прибрежные воды Темзы, полыхнуло истинное, неразбавленное безумие. Она резко подалась вперед, обвив шею Джека руками, унизанными холодным серебром. Её губы, влажные и пахнущие горьким миндалем, впились в его рот с яростью голодной рыси. Это не был поцелуй любви — это был вызов, клеймо, попытка выпить саму суть. Джек не шелохнулся, застыв как гранитное изваяние. Он чувствовал, как Иуда под кожей предплечья зашелся в ледяном восторге, словно приветствуя родственную тьму. Когда Марго отстранилась, на её губах играла торжествующая, дьявольская усмешка. Она медленно облизала нижнюю губу, не сводя с него своего обволакивающего взгляда.
— Фу, какой ты невкусный стал, Джекки, — проворковала она, и её голос стал похож на шелест шелка по гробовой доске. — Мятой воняешь. Видать, твоя совесть совсем протухла в этих посольских альковах.
Она грациозно отступила к массивному сейфу, скрытому за тяжелой портьерой, и с тихим щелчком извлекла на свет крохотную шкатулку из черного дерева. Марго открыла её, и в тусклом свете лавки блеснуло нечто... неправильное.
— Смотри, фартовый ты мой, — шепнула она, и в её глазах снова заплясали бесенята. — Это не просто камень. Это обсидиан, тонкий, как лезвие бритвы, и колючий, как игла в пальце праведника.
Джек прищурился, чувствуя, как внутри всё сжимается от нехорошего предчувствия. Черный осколок казался дырой в пространстве, высасывающей свет.
— Почем товар, Марго? — хрипло спросил он, не отрывая взгляда от камня.
Марго залилась звонким, издевательским смехом. Она прижала шкатулку к груди, как самое дорогое сокровище.
— Ой, я вас умоляю! — она всплеснула руками, едва не выронив шкатулку. — Джекки, радость моя, ты таки решил, что твои золотые, слямзенные у какого-нибудь жирного борова, могут купить то, за что короли свои души закладывают? Тут твоих медяков не хватит даже на то, чтобы подышать рядом с этой прелестью. У тебя кишка тонка такой гешефт провернуть.
Она подошла к нему вплотную, обдав жаром своего тела, и её глаза хищно сузились.
— Украсть? — она хмыкнула, и в этом звуке было столько же презрения, сколько и кокетства. — Даже не пытайся, Ловец. Мои замки ковали те, кто чертей за хвосты дергает. Ты скорее свои чуткие пальчики обломаешь, чем эту крышку откинешь без моего слова. А самое забавное, Джекки... — она провела пальцем по его паху, и её улыбка стала совсем уж плотоядной. — Ты за этот камешек даже штаны свои нарядные не снимешь. Уж я-то тебя знаю. Ты слишком гордый вор, чтобы за обсидиановый шепот подстилкой работать. Так что иди, гуляй, пацан. Твое золото тут — как мусор под ногами, а твоя удача нынче пахнет дешевым элем и скорой петлей.
Джек оскалился, перехватывая её руку. Признаваться самому себе, что его затошнило от прикосновений, сейчас не стоило. После, когда отмоется.
— Слышь, Марго, — процедил он, и в его голосе зазвучал скрежет стали по камню. — Ты мне тут за гордость не втирай. Я вор, и моё ремесло — брать то, что плохо лежит. А то, что лежит хорошо — я всё равно возьму, просто времени уйдет на пару секунд больше. Кончай этот цирк. Если этот кусок чертовщины у тебя — значит, есть и тот, кто за него уже заплатил. Чьё это добро? Кому ты его впарить решила, лахудра благородная?
Марго на мгновение замерла, и её лицо, еще секунду назад лучившееся блудливым задором, вдруг окаменело, превратившись в бледную маску, исполненную суеверного почтения. Она прижала палец к своим влажным губам, призывая Джека к молчанию, и глаза её испуганно метнулись к окну, за которым Лондон продолжал свою суетливую, вонючую жизнь.
— Тсс, Джекки... — выдохнула она, и в её хриплом шепоте Джеку почудился шелест крыльев ангела смерти. — Не ори так, а то небеса разверзнутся и в твой пустой котелок прилетит молния чистого негодования. Есть тут один... господин. Из тех, что молятся так истово, будто хотят вытрясти из Бога персональную индульгенцию на резню.
Она придвинулась к самому уху Джека, обжигая его горьковатым дыханием, и её голос упал до едва различимого вибрирующего рокота.
— Слыхал за Гидеона Харта-Пьюрифайда? — Марго криво усмехнулась, и в этой усмешке прорезалась злая, почти инквизиторская радость. — Чистый фанатик, клянусь своей невинностью, коей у меня не больше, чем правды в словах тюремщика. Он протестант такой ярости, что гугеноты в Ла-Рошели по сравнению с ним — просто детишки в песочнице. Красив, подлец, как херувим с заточкой, говорит изысканно, цитирует псалмы на латыни так, что у девок юбки сами развязываются, а под шелковым камзолом у него — сталь и ледяное сердце.
Она отстранилась, и её взгляд стал мечтательным, подернутым дымкой странного, порочного восторга. А потом Марго рассмеялась — сухо, надтреснуто, как ломается сухая дранка под сапогом костолома. Она игриво поправила воротник Джека, и её пальцы коснулись его кадыка.
— Ищи его там, где запах ладана мешается с запахом свежей крови, Ловец. В Саутуорке, в заброшенном аббатстве, он нынче грехи замаливает и к походу готовится. Но, Джекки... — она снова впилась в него своим обволакивающим, безумным взглядом. — Он не любит, когда его молитву прерывают такие грешники, как ты. Смотри, чтобы твоё внутреннее время не остановилось на сорок первой секунде вашего знакомства. Это будет очень... поэтичный конец для такого баклана, как ты.
Джек резко перехватил её руку и с силой оттолкнул. Иуда под кожей предплечья запульсировал — лихорадочно, предупреждающе.
— Поэзия — это для фраеров, Марго, — процедил он, направляясь к выходу. — А для меня — это просто работа. Кат, кончай столбом стоять, пошли.
За спиной послышался звук бьющейся посуды и шмыганье носом. Катерина Волкова выразила своё мнение о лондонской торговле обсидианом.

Лондонское небо к обеду окончательно загноилось, превратившись в полотно цвета залежалой печенки, по которому жирными мазками расползалась угольная копоть. Джек сидел на ступенях чьего-то помпезного особняка в Холборне — из тех зданий, что смотрят на прохожих свысока своими узкими окнами, точно затянутые в корсеты старые девы на воскресной мессе. Камень под седалищем был холодным и равнодушным, он сосал тепло из костей, напоминая, что мир вообще не склонен проявлять сочувствие к ворам. Джек поморщился, чувствуя, как в предплечье привычно и нудно ворочается Иуда. Алхимическая тварь явно была недовольна отсутствием действий, она пульсировала в ритме его сердца, напоминая о том, что время — это не просто цифры в его голове, а обратный отсчет до момента, когда его кишки станут чьим-то обедом. Кат растревожила червя своей ворожбой, когда изгоняла дурман духов Марго.
— Девяносто восемь тысяч четыреста двенадцать секунд, — пробурчал Джек, сплевывая вязкую слюну на безупречно подметенную мостовую. — Столько времени я валандаюсь с этим зеркальным дерьмом, а воз и ныне там.
Мысли его вновь вернулись к Марго. Женщина, чей взгляд режет острее даги, а копна золотистых локонов кажется короной, которую она носит с вызывающим изяществом хищницы.
«Не для тебя ягодка росла, Джекки. Ядовитая больно».

Как не старался Джек, вспомнить лицо этого Гидеона не мог. Наверняка, это был протестант-фанатик с физиономией, высеченной из мороженой репы, и взглядом, в котором горели все костры инквизиции разом. Такие люди не просто верят в Бога — они пытаются диктовать Ему условия, забивая свои кишки псалмами и ненавистью ко всему, что смеет дышать без их дозволения. Если этот святоша доберется до зеркала Ди, Лондон превратится в одну большую пыточную, где грешников будут вычислять по запаху чистого белья.
— Гидеон Харт-Пьюрифайд... — Джек криво ухмыльнулся, потирая ноющее плечо. — Даже имя его звучит так, будто он пытается выкашлять кусок засохшей просвиры. Очищенное сердце, матерь божья... В таком сердце только желчь и старая ржавчина.
Проблема была не в Гидеоне. Проблема была в замках Марго. Эта сирена в кружевах всегда баловалась всякой магической дрянью. В прошлый раз по её сундукам ползали тени, живые и маслянистые, а скважина шептала на языках, от которых у честных людей волосы в паху дыбом встают. Обычная отмычка там сдохнет быстрее, чем Джек успеет сказать «аминь», а пальцы превратятся в гнилые обрубки раньше, чем первый штифт поддастся.

Он полез во внутренний карман куртки и извлек на свет божий узкий сверток из черной замши. Развернув его, Джек уставился на свое самое нелюбимое приобретение, которым почти не пользовался — пару странных игл, которые он выменял у одного спившегося алхимика из Флит-дич за три золотых соверена и обещание не вскрывать ему глотку в ближайший месяц. Это были «Глушители». Механизм их действия был прост и жуток одновременно, как и вся. Основа иглы была выкована из «мёртвого серебра» — металла, который трижды окунали в кровь утопленника и закаливали в парах серной кислоты. Вдоль всего стержня тянулся едва заметный желобок, заполненный пастой из тертого антимонита и порошка холодного железа.
— Понимаешь, Джекки, — вспоминал он хриплый шепот алхимика, — магия — это ведь тоже ритм. Дыхание бездны. А эти малютки... они немые. Они создают вокруг себя зону абсолютной тишины. Когда ты вводишь такую иглу в магический замок, паста начинает поглощать резонанс заклятия. Она всасывает в себя чужую волю, как губка — пролитый эль. Замок слепнет. Он перестает понимать, что его вскрывают. Для него мир на мгновение замирает, и в этот миг сталь делает свое дело.
Джек осторожно коснулся кончика иглы. Кожу мгновенно обожгло холодом — не тем, что идет от льда, а тем, что веет из могильной ямы. «Глушители» не просто взламывали механизм, они душили саму суть чар. Но была и цена. Если не успеть за сорок секунд — паста насытится, и накопленная энергия выплеснется обратно. И тогда вора найдут по ошметкам плоти, приваренным к крышке ларя.
— Сорок секунд... — Джек вздохнул, глядя на то, как последние лучи солнца тонут в Темзе. — Всего сорок ударов сердца, чтобы обмануть магию и не оставить свои кишки на память Марго. Какое изысканное самоубийство, Кат.
Он представил, как будет вводить иглу в скважину. Как тени на ларе начнут корчиться, теряя силу, как магический гул сменится гробовой тишиной. Ему нужно будет чувствовать каждый миг, каждое сопротивление штифта, не отвлекаясь на шепот в ушах и жжение в предплечье.
- Почему самоубийство? - Кат хмурилась, пиная камешки носком сапожка, отправляя их в канаву один за другим. - Если никто не зайдёт, если эту змеюку подколодную отвлечь... Не успеть?

Внутри него снова заворочался «Иуда». Тварь была недовольна. Она чувствовала его намерения, его жадное желание вскрыть замки Марго и забрать то, что принадлежало им по праву сильного.
— Иуда, — коротко бросил Джек, морщась от резкой боли, похожей на укол раскаленной иглой. — Стоит мне только подумать о том, чтобы обнести Марго, как он вгрызается в руку. Будто назло.
Кат остановилась, шмыгнула носом и вытерла его рукавом, прежде чем мрачно покоситься на Джека. В её глазах, зеленых и глубоких, как стоячая вода лесного пруда, читалось нечто среднее между жалостью и профессиональным интересом мясника.
— Нужен лекарь, — отрезала она. — И то. По честноку хочешь? Если я его выдеру, то скорее всего сегодня ты уже ничего воровать не будешь. Глубоко сидит. Значит, усыплять. Убеждать. Но ты от боли двинешься, пока я колыбельные пою, и фьють — нету больше Ловца. Значит, кто-то должен держать, а у меня под рукой... Разве что Аниска. Что умеет, то умеет.
Джек одобрительно кивнул, хотя от мысли об Аниске по спине почему-то пробежал холодок, не имеющий отношения к прохладе. Corruptio optimi pessima. Искажение лучшего — худшее из зол. Он был лучшим верхолазом, а теперь стал рабом червя.
— Нет ничего честнее чеснока, — отозвался он, стараясь придать голосу злую дерзость, которая всегда служила ему щитом. — И я по чесноку, ребята, заявляю, что я гуляю, если не стреляю. А коль стреляю, то наверняка. Речь у вас, мадам... Я порой сам не разберу, кто из нас двоих вор. Моя... подруга, Скай, она лекарь. И идти к ней ближе, чем в твой медвежий угол. Вот только Райна бы уведомить. Скажем, вон тем вороном, который мечтал оттяпать мне кусок печени?
Катерина отсутствующе кивнула, глядя куда-то сквозь Джека, в сторону нависающих над улицей вторых этажей домов.
— Уже летит. Знаешь, мне совсем не нравится этот камень. И эта змеюка Марго. И тот заказчик тоже не нравится. В поход он собрался. На кого, хотелось бы знать? — Она помедлила, пнула очередной камешек особенно злобно, так что тот со свистом улетел в кучу навоза. — Поэзия, верняк, для фраеров, но будешь смеяться — мне ночью стишок подкинули. Поклонник, видать. И главное, как раз всё про грешников, алтари, писанье и всё прочее, что прилагается.
— Хэмиш рычал, что Райну тоже какой-то сонет ветром надуло, — рассеянно заметил Джек, с силой прихлопывая ладонью расшалившегося Иуду, который начал выписывать под кожей восьмерки. — Знаешь, Кат... Ты, конечно, ведьма. Но твоего мужа я отчетливо понимаю. Ох, как же тебе к лицу эта злоба. Марго — не змеюка, она дешёвая... миледь. И ты не могла бы утаить от Скай, что эта шмара меня целовала? Пожалуйста?
— Змеюка. Подколодная и ядовитая, — уверенно ответила Кат, кивая на его пальцы, которые Джек судорожно сжимал, пытаясь удержать ускользающее время.
Джек мельком глянул на свои руки. Под ногтями, там, где должна была быть живая розовая плоть, поползла отчетливая, мертвенная синева. Яд. Старая добрая вытяжка из абрикосовых косточек — классика отравителей, пахнущая горьким миндалем и скорой встречей с создателем. Впрочем, Марго была предсказуема, как похмелье после дешевого эля. За годы ремесла Джек приучил свой желудок и кровь к таким десертам, принимая малые дозы отравы по утрам вместо молитвы. Но этот поцелуй... этот поцелуй определенно горчил больше, чем обычно.
Он посмотрел на Катерину, которая все еще свирепо сверлила взглядом его пальцы, и криво усмехнулся.
— Ну, по крайней мере, теперь мои руки подходят к твоему настроению, Кат, — Джек пошевелил синеющими пальцами, словно пробуя воздух на ощупь. — Не зуди. Эта змеюка просто хотела оставить о себе память поглубже, чем обычная помада. Глупая баба — она забыла, что я закусываю такими ядами по четвергам, чтобы просто не спать.

Дорога до Уайтчапела была сомнительным удовольствием даже для того, кто привык мерить жизнь шагами по скользким балкам. Удушливое марево Лондона здесь, ближе к восточным окраинам, становилось почти осязаемым — смесью из запахов кожевенных мастерских, коптилен и той специфической вони, которую испускает человеческая теснота. Джек шел, чувствуя, как внутри него разыгрывается настоящая битва. Иуда, отведав порцию миндального яда Марго, взбесился. Червь судорожно сокращался, выписывая под кожей предплечья безумные зигзаги.
— Черт бы побрал эту суку с её абрикосовыми нежностями, — прохрипел Джек, прижимая локоть к ребрам. — Кат, если я начну выплевывать куски собственного рассудка, просто дай мне затрещину. Ритм сбивается... триста двенадцать, триста тринадцать... Черт, потерял секунду.

Они свернули в один из немногих проулков, где грязь под ногами была чуть суше, а дома не пытались сомкнуться над головой, словно челюсти капкана. Здесь, среди хаоса трущоб, дом Скай стоял маленьким бастионом здравого смысла. Добротный двухэтажный особняк из серого камня, чей фундамент помнил, верно, еще времена, когда латынь на этих улицах звучала из уст легионеров.
На первом этаже располагалась аптека. Над дверью покачивалась тяжелая вывеска с изображением ступки и пестика — чистая, без единого пятнышка ржавчины, что в этих краях было само по себе чудом. Окна, застекленные дорогими бычьими пузырями, а не просто затянутые промасленной ветошью, светились мягким, уютным светом. За ними угадывались стройные ряды темных аптекарских шкафов, на полках которых теснились пузатые реторты и фаянсовые банки с надписями, понятными лишь посвященным. Здесь пахло не Лондоном. Здесь пахло сушеной мятой, шалфеем, тертой серой и чем-то неуловимо домашним, от чего у Джека каждый раз щемило где-то под ребрами.
— Пришли, — Джек остановился у порога, на мгновение зажмурившись. — Кат… Скай, она знает, что я вор, но в глубине души надеется, что честный малый, который просто иногда... неудачно падает с лестниц.
Он толкнул дверь, и над головой звякнул колокольчик — звук был чистым и тонким, как девичьий смех, совершенно неуместный в этом городе грешников.

Колокольчик еще не затих, а из глубины аптеки, из-за тяжелой бархатной занавеси, отделявшей торговый зал от жилых комнат, уже выпорхнула она. Для Джека Скай всегда была единственным чистым пятном на этой засаленной карте Лондона. Она пахла не гарью и не смертью, а сухим вереском, старой бумагой и тем спокойствием, которое он безуспешно пытался высчитать в своих секундах. Её лицо — светлое, обрамленное золотистыми прядями, выбившимися из-под чепца, — просияло так, будто в душную аптеку внезапно ворвался прохладный морской бриз.
— Джек! — её голос был мягким, как бархат, и в нем не было ни тени упрека.
Она подлетела к нему, не обращая внимания на прохожих, Кат, запахи лавки Марго и крепко обняла. Джек на мгновение замер, чувствуя, как его хронометр — этот проклятый дерганый механизм — вдруг замедлил свой бег, подстраиваясь под её ровное, спокойное дыхание. Он осторожно приобнял её в ответ, стараясь не касаться её светлого платья своими синеющими пальцами, и в этом жесте было столько нежности, сколько вряд ли можно было ожидать от человека, чей основной доход составляли предсмертные хрипы аристократов. Столько, сколько Джек не ждал сам от себя.
— Ну-ну, Скай, тише, — он шутливо взъерошил ей волосы на затылке, шмыгнув носом. — Ты так меня стиснешь, что я забуду, как дышать. А я ведь пришел за лекарством, а не за тем, чтобы испустить дух в твоих объятиях. Хотя, признаться, смерть была бы завидная.
Когда она отстранилась и её ладони легли на его щеки, Джек заставил себя не отвести взгляд. Это была пытка — смотреть в её чистые глаза, зная, что в его собственной крови сейчас плавает яд шлюхи-перекупщицы.
«Она видит синеву, — пронеслось в голове, — девятьсот двадцать одна... Она видит смерть, которую я притащил в её дом на подошвах сапог».
— Ты бледный, Джек. Бледный и... какой-то синий, — она кокетливо склонила голову набок, и в этом жесте было столько нежной власти, что Джек на мгновение ощутил себя просто нашкодившим подмастерьем. — Неужели ты решил, что синева под глазами и ногтями тебе к лицу?
Джек почувствовал себя если не странно, то около того. Ситуация была забавной в этой самой странности. Он стоял между двумя женщинами, скрывая за шуточками тот факт, что его левая рука уже почти ничего не чувствует, кроме огненного зуда Иуды. Джек широко улыбнулся, и эта улыбка была самой честной ложью в его жизни.
— Считай, что я просто решил приобщиться к аристократии. У них же кровь голубая? Вот я и пробую на вкус их привилегии. Горьковато, правда, и отдает миндалем, но ради статуса чего не стерпишь.
Скай, нахмурив брови, смерила Джека взглядом, в котором нежность боролась с желанием хорошенько его встряхнуть. На его слова об аристократической синеве она ответила не словом, а делом — звонкий подзатыльник прилетел точно в затылок.
— Остряк, — фыркнула она, и в этом звуке было больше любви, чем в ином сонете. — Кровь у него голубая... Пошли в дом. Госпожа, не обращайте внимания на этого дурня, он постоянно путает браваду с благоразумием.

Она провела их через торговый зал во внутренние покои, где воздух был пропитан не аптечной стерильностью, а ароматом домашнего уюта. На просторной кухне, где натертая до блеска медная посуда отражала блики солнца, уже стояло блюдо с пирожками. Они были пухлыми, румяными, и от них исходил такой густой запах печеных яблок с корицей, что у Джека на мгновение помутилось в голове.
Тысяча сто двенадцать, тысяча сто тринадцать...
Ритм продолжал тикать, но здесь, под этой крышей, он казался не таким зловещим. Скай быстро засуетилась у плиты, и вскоре на столе появились чашки с дымящимся чаем из ромашки и мяты.
— Попробуйте, госпожа, еще теплые, — Скай ласково подтолкнула блюдо Кат, а затем обернулась к Джеку. В её глазах затеплилась робкая надежда, которую он боялся больше всего на свете. — Джек... ты ведь останешься до ужина? Я запеку ту утку, что привезли из деревни.
Джек почувствовал, как сердце предательски екнуло. Ему хотелось остаться. Хотелось забыть про обсидиановое зеркало, про Марго и про ту зябкую тьму, что ждала его на крышах. Но Иуда под кожей сделал резкий рывок, напомнив о себе обжигающей болью.
— Птичка... — Джек взял пирожок синеющими пальцами. — Я бы с радостью съел и утку, и тебя вместе с ней, но у нас сегодня дело менее аппетитное. Мне нужна твоя помощь.
Он посмотрел на Кат, затем медленно, с усилием, закатал рукав рубахи. Под кожей предплечья, окруженный сеткой посиневших вен, пульсировал отчетливый, омерзительный бугор. Алхимический червь, опьяненный ядом Марго, выгибался, словно пытаясь прогрызть себе путь наружу.
— Нужно его вынуть, — отрывисто бросил Джек. — Кат знает, как. Но мне нужно... уснуть. По-настоящему. Чтобы я не перерезал вам обеим глотки, когда эта тварь начнет сопротивляться.
Он перевел взгляд на Скай, и в его глазах читалась мольба.
— Только, заклинаю тебя всеми святыми, птичка, обойдемся без твоего любимого метода с ударом по темени. У меня и так в голове звон, как на колокольне святого Павла. Твои сонные капли, самый крепкий состав. И твои руки.  Чтобы я ушел в тени и не возвращался, пока всё не закончится. Сможешь?
Скай побледнела, глядя на шевелящегося под кожей паразита, но лишь крепче сжала край фартука и кивнула Кат.
Тысяча сто восемьдесят четыре... пять... Внутренний хронометр сбивался, ритм становился рваным, как дыхание загнанного зверя.

Операционная встретила их запахом уксуса, жженой полыни и холодного камня. Здесь всё было иначе: ни уютных занавесок, ни запаха корицы. В центре комнаты стояло тяжелое кресло из темного дуба, обитое кожей, потемневшей от времени и бесчисленных притираний. Рядом на столике, покрытом чистым холстом, уже ждали своего часа инструменты — тонкие скальпели, зажимы и иглы, блестевшие в свете ламп холодным, равнодушным блеском. Скай подошла к Джеку и, не говоря ни слова, взяла его за руку. Её пальцы, тонкие и теплые, обжигали ледяную кожу. Она осторожно повернула его предплечье, разглядывая бугор под кожей, который теперь пульсировал ядовитым багрянцем.
— Раздевайся, Джек, — тихо сказала она.
Он начал расстегивать пуговицы, и его пальцы, обычно такие ловкие при вскрытии замков, сейчас не слушались. Синева доползла уже до середины кисти. Джек сбросил рубашку на пол, оставшись в одних штанах. Его тело, жилистое, покрытое сетью старых шрамов — памятью о падениях с крыш и стычках в переулках — в этой стерильной комнате выглядело как инструмент, который слишком долго и нещадно использовали. Очень хотелось устыдиться этого, но не получалось
Скай усадила его в кресло. Джек почувствовал, как прохладная кожа спинки прильнула к его лопаткам.
— Откинься назад.
Он подчинился, чувствуя, как мир начинает медленно крениться. Скай уверенными движениями затянула кожаные ремни на его запястьях и щиколотках. Щелчки пряжек отозвались в ушах Джека как удары молота по наковальне.
— Это чтобы ты не дернулся и не испортил работу госпоже, — пояснила она, хотя Джек и так всё понимал. Скай поднесла к его губам чашу. Белое, густое молоко, сдобренное вытяжкой из мака и сонных трав, пахло тяжелым, душным покоем.
— Пей. Всё до капли.
Джек глотал, чувствуя, как тяжесть разливается по жилам, пытаясь подавить пожар, разожженный Иудой. Когда чаша опустела, Скай встала позади него. Её прохладные ладони легли ему на виски, пальцы мягко надавили на нужные точки.
— Спи, мой бродяга, — прошептала она прямо ему в макушку. — Уходи в тени. Там нет времени, нет секунд, нет боли. Только тишина.
Джек почувствовал, как его внутренний хронометр в последний раз выдал четкое тысяча двести сорок два... и рассыпался. Цифры превратились в серый пепел. Его веки отяжелели, становясь пудовыми плитами. Последнее, что он увидел перед тем, как тьма окончательно поглотила его, было сосредоточенное лицо Скай.
«Только не промахнись, ведьма...» — была его последняя, ленивая мысль, прежде чем сознание окончательно провалилось в бездонный колодец сна.

Тьма, нахлынувшая на Джека, не была пустой. Она вспенилась, забурлила и выплюнула его в мир, который мог породить только разум, отравленный абрикосовой синилью и убаюканный маковой вытяжкой.
Ему снилось, что он стоит на лугу, столь зеленом, будто его выкрасили ядовитым купоросом. Но вместо привычных лондонских нищих и суровых стражников его окружали девицы... весьма сомнительного, хоть и ослепительного вида.
— Клянусь костями святого Георгия, — пробормотал во сне Джек, — что за диковинный вертеп?
Девиц было пятеро. На них были наряды столь короткие и нескромные, что любая пуританская община Тондала сожгла бы их на костре еще до заката. Корсеты их сияли ярче, чем доспехи испанского гранда, а за спинами трепетали прозрачные крылья, подобные тем, что бывают у стрекоз или у самых пакостных фейри.
Самая рыжая из них, чьи волосы горели ярче, чем костры инквизиции, взмахнула руками, и из её ладоней вырвалось настоящее колдовское пламя. Но это был не тот очищающий огонь, к которому привык Джек, а слепящее розовое сияние.
— Магия Чармикс! — вскричала она голосом, звонким, как серебряный колокольчик.
Джек во сне попытался нащупать дагу, но вместо стали его рука наткнулась на... гигантский розовый цветок.

27 июня 1559 г.

Пробуждение было похоже на падение в глубокий колодец, наполненный ватой и битым стеклом. Джек всплывал из беспамятства медленно, неохотно, цепляясь сознанием за обрывки лихорадочного бреда, в котором обсидиановые иглы сшивали небо с землей, а сэр Николас Торн смеялся голосом голодной крысы. В голове гудело так, словно по черепу изнутри били кузнечными молотами, а во рту поселился целый полк ландскнехтов, которые не только не разулись, но и устроили там попойку с использованием самого скверного, прокисшего эля. Жажда была не просто желанием испить воды — это была сухая, яростная пустыня, выжигающая нутро, как после недельного беспробудного запоя в самых смрадных притонах Саутуорка.
Он разомкнул веки, и первое, что увидел, был балдахин. Тяжелая ткань цвета переспелой сливы нависала над ним, точно свод какого-то матерчатого склепа. Резьба на дубовых столбиках кровати — причудливые завитки, изображавшие не то виноградную лозу, не то змей, впивающихся в собственный хвост, — плыла перед глазами, отказываясь замирать в неподвижности. Джек моргнул, пытаясь сфокусировать взгляд на этом узоре, который Скай наверняка вытирала от пыли с тем самым педантизмом, что так забавлял его раньше.

Джек попытался пошевелиться, но тело отозвалось такой чудовищной, свинцовой слабостью, будто его кости заменили на трухлявое дерево.  Мир, едва успевший обрести подобие равновесия, снова пустился в пляс. Свинцовая тяжесть в мышцах внезапно сменилась гнилой рыхлостью; казалось, вместо костей у него теперь пропитанная дождем солома. Джек стиснул зубы так, что в челюсти что-то хрустнуло, и, упершись здоровой рукой в матрас, попытался оторвать спину от этой облачной, невыносимо мягкой перины.
Тщетно. Перед глазами поплыли багровые пятна, а в висках застучал пульс — ровный, методичный, как капель в подвалах Ньюгейта. Шестеренки в голове провернулись с лязгом.
«Девяносто восемь тысяч четыреста двенадцать...» — или около того. Джек сбился.
— Скай... — позвал он.
Голос был чужим, тусклым, лишенным той привычной язвительной стали, которой он привык резать пространство. Это был шепот побитого пса, забившегося под крыльцо, и от осознания этого Джеку захотелось плюнуть, но во рту было сухо, как в сундуке скупца.
— Скай, — повторил он чуть громче, — явись, видение... Не то я решу, что окончательно подох и этот балдахин — всё, что мне полагается в качестве райских кущ. Признаться, я ожидал больше херувимов.

Она появилась не из двери, а словно соткалась из полумрака комнаты, бесшумно, как тень на стене библиотеки Уайта. Джек даже не услышал скрипа половиц — Скай умела двигаться так, что заставила бы покраснеть от зависти лучших верхолазов банды «Черных Дроздов». В ее руках была небольшая фаянсовая чашка, от которой поднимался тонкий завиток пара, пахнущий свежестью и легкой горечью.
— Тише, Джек, — прошептала она, присаживаясь на край кровати. — Твое упрямство когда-нибудь станет причиной того, что мне придется зашивать тебя по частям, и, видит бог, у меня может не хватить ниток.
Она осторожно просунула ладонь под его затылок, приподнимая голову. Джек почувствовал тепло ее кожи — живое, настоящее, не имеющее ничего общего с тем мертвенным холодом, что исходил от Иуды. Скай поднесла чашку к его губам, и в нос ударил резкий, пронзительный аромат мяты, чабреца и чего-то еще, неуловимо напоминающего лесную подстилку после грозы. Отвар был горячим и удивительно вкусным. Он обжег язык, но, стекая внутрь, принес с собой странное онемение, гасящее пожар. Джек пил жадно, мелкими глотками, чувствуя, как дикое биение сердца в груди замедляется, подстраиваясь под мягкий ритм дыхания Скай.
Когда чашка опустела, она не ушла. Ее пальцы, тонкие и прохладные, мягко коснулись его лба, а затем ласково, почти невесомо пригладили растрепанные волосы. Это было движение настолько интимное и искреннее, что Джек забыл все свои заготовленные колкости. Он просто лежал, глядя в ее глаза, в которых сейчас не было ни тени лекарской строгости — только глубокая, тихая нежность.
— Ты здесь, Джек, — тихо сказала она, от чего у него заныло под ребрами сильнее, чем от любого удара стражника. — Ты здесь, со мной. И я так рада этому...

Джек не стал усмехаться, не стал прятаться за привычную язвительность, которая годами служила ему единственным доспехом. Он осторожно накрыл ладонью ее пальцы, замершие на его лбу.
— Скай... — голос его прозвучал тихо, лишенный всякого балагурства, лишь с глубоким, искренним надрывом. — Если бы не ты, я бы окончательно забыл, каков на вкус чистый воздух. Ты — единственное, что во мне осталось настоящего. Прости, что приношу в твой дом только кровь и тени. Я не заслужил твоей радости, но... видит Бог, она — это всё, ради чего я еще хочу просыпаться.
Скай не ответила, лишь продолжала гладить его по голове, пока окружающий мир не начал медленно растворяться в мятном тумане, унося Джека в сон, где была только тишина и тепло ее рук.

Второе пробуждение было иным — лишенным вязкого тумана лихорадки и свинцовой немощи. Джек открыл глаза и не услышал привычного скрежета внутренних шестеренок; его хронометр работал четко, отбивая секунды чистого, как промытое дождем стекло, времени. Боль в предплечье превратилась в тупое, почти домашнее нытье, а в теле проснулась та самая пружинистая сила, которая позволяла ему танцевать на коньках лондонских крыш.
Он сел на кровати, и на этот раз мир не попытался перевернуться. В комнате было тихо, лишь золотистые пылинки плясали в косом луче заходящего солнца. Джек выудил из-под подушки свои даги — холодная сталь привычно легла в ладонь, возвращая чувство контроля над собственной судьбой. Он убрал их в ножны, висевшие на спинке стула, и принялся одеваться.
Скай позаботилась обо всем. Его рубаха исчезла. Вместо нее на кресле лежала новая — из тонкого, невероятно мягкого полотна цвета глубоких сумерек. Ткань ласкала кожу, не кусаясь и не сковывая движений. Джек натянул свои верные штаны из лоснящейся черной кожи, затянул пояс с массивной пряжкой и обулся в сапоги. Мягкая подошва едва слышно коснулась досок пола — он снова был Ловцом Снов, хищником, вернувшим себе зубы и когти. Он осторожно пошевелил левой рукой. Паразит ушел. Джек представил, как эта склизкая дрянь корчится в миске с солью, и его губы сами собой растянулись в хищном оскале.

— Пятьдесят две секунды на осознание того, что я снова один в собственном теле, — вздохнул он.
Скай в доме не было. Видимо, ушла на рынок, чтобы купить мазей или, что более вероятно, заказать поминальную мессу на случай, если его хваленая живучесть даст сбой. Постель пахла ею — медом и сушеной лавандой, — и на мгновение Джеку захотелось просто лечь обратно, уткнуться носом в подушку и дождаться ее возвращения. Но Лондон за окном уже вовсю ревел своим многоголосым чревом, а время — его единственный господин и палач — неумолимо отсчитывало мгновения его свободы. Затянув пояс и проверив, легко ли выходят даги, Джек подошел к окну.
— Прости, птичка, — шепнул он пустой комнате. — Но Ловец Снов не создан для уютных альковов. От твоего розмарина я окончательно размякну, и тогда первый же щипач в Саутварке вскроет мне брюхо просто из любопытства.
Окно поддалось со знакомым вздохом. Джек выскользнул наружу, и прохладный утренний воздух, перемешанный с гарью угольных жаровен, ударил в лицо, выбивая остатки сонного марева. Он двигался неспешно, пробуя крыши на вкус.  Уайтчапел оставался позади, сменяясь более строгими и надменными очертаниями богатых кварталов. Здесь дома стояли плотно, точно гвардейцы на параде, выставляя напоказ свои эркеры и флюгеры.

Джек перемахивал через узкие проулки, балансировал на карнизах и скользил в тенях дымоходов, чувствуя, как с каждым шагом к нему возвращается та самая легкость, которую не купить за все золото Торна. Наконец он выбрался на конек одного из самых высоких особняков, чья крыша возвышалась над городом, точно хребет уснувшего левиафана. Джек сел, свесив ноги в бездну, и достал из кармана яблоко, найденное на столе у Скай.
— Сто две тысячи сорок восемь секунд, — пробормотал он, глядя на то, как солнце пытается пробиться сквозь вечный лондонский смог. — И ни одной живой твари в моих жилах. Чистая математика, Джекки.
Он посмотрел в сторону доков, где мачты кораблей кололи небо, точно тысячи игл. Там, за горизонтом, была Франция. Там был берег, где никто не знал Джека Стоуна, где не было ни Николаса Торна, ни Тайберна, ни пророчеств старого Ди. Он мог бы просто уйти. Спуститься вниз, срезать пару кошельков для дорожных расходов и исчезнуть в утреннем тумане, оставив шотландца и ведьму разгребать ту кучу дерьма, в которую влипли.
«Ты ведь так и сделал бы раньше, — ядовито нашептывал внутренний голос, подозрительно похожий на скрип виселичной петли. — Раньше ты бы еще и серебро из посольства прихватил, просто чтобы окупить страдания».

Джек задумчиво повертел в руках дагу. Сталь была безупречной. Он вспомнил Райна Бойда, его тяжелую руку на своем плече и тот дикий, честный азарт их утренней драки. Вспомнил Кат Волкову с ее ледяным взглядом. Вспомнил даже Хэмиша
— Черт бы вас всех побрал с вашим благородством, — Джек сплюнул вниз, наблюдая, как слюна летит добрых сорок футов. — Вы меня испортили. Видать, чистые рубахи и впрямь дурно влияют на воровскую смекалку.
Он понял, что не может уйти. Не потому, что боялся погони — от них он ушел бы в два счета. Просто Джек Стоун уже не мог платить за спасение ядом. Это было... непрофессионально. Это было мелко. А он, Ловец Снов, всегда гордился тем, что берет только свое. И сейчас его «своим» был этот безумный, пахнущий серой и зазеркальем узел, который завязал старик Ди. 
— Семьдесят восемь секунд на то, чтобы окончательно признать себя идиотом, — Джек поднялся, отряхивая штаны. Он накинул капюшон, превращаясь в неясную тень на фоне серого неба, и одним длинным, выверенным прыжком исчез в лабиринте лондонских крыш.

Уайтхолл был так высок, что воздух казался разреженным, как в горах. Джек замер на самом хребте королевского дворца. Это было оно — чувство полета, от которого сладко ныло под ложечкой и хотелось оскалиться в лицо самому Богу. Под его сапогами разверзалась бездна, а далеко внизу, сквозь клочья тумана, проглядывали королевские сады. С этой верхотуры они казались нелепой забавой - крошечные лабиринты из тиса, спящие мраморные нимфы и дорожки, вычерченные так ровно, будто у садовника вместо рук были циркули.
«Смотри-ка, — подумал Джек, щурясь на бледный диск солнца. — Нагородили красоты, а под каждой статуей, небось, кости чьи-то зарыты. В этом городе по-другому не бывает».
Он вспомнил слова Райна о фрейлине Отем Уэстморленд. Шотландец говорил, что эта девка прибрала к рукам вещички московитки. Кат Волкова вытащила из Джека червя, а долги, как говаривал старый Уайт, — это те же кандалы, только не звенят.
Джек замер на покатой сланцевой кровле Уайтхолла, вжавшись в холодный камень рядом с массивной химерой, чья морда была изъедена временем и копотью лондонских каминов. Внутренний маятник методично отсчитывал секунды: сто семь тысяч четыреста… сто семь тысяч пятьсот… Время тянулось, как густая патока на морозе. Ему нужно было имя. Одно чертово имя, брошенное в утреннюю сырость двора, чтобы вычислить нужную нору. Лондон под ним медленно просыпался, кашляя угольным дымом и громыхая засовами. Слуги внизу сновали, точно муравьи, чью кучу разворотили сапогом. Джек сидел неподвижно, превратившись в еще один кусок безжизненного декора дворца. Прошел час. Затем второй. Ветер с Темзы стал злее, он забирался под куртку, напоминая, что для акробатики на высоте пятидесяти футов неплохо бы позавтракать.
— Триста двадцать четыре минуты, — прошептал Джек, когда солнце окончательно вытравило туман из узких переулков. — Отем… Уэстморленд… Ну же, подайте голос, сучкины дети, иначе я сам начну выть на это серое небо.

И тут ему повезло. Дверь в мезонине, прямо под его карнизом, со скрипом отворилась. Снизу, из внутреннего дворика, какая-то горничная с голосом, напоминающим скрежет ржавой пилы, проорала:
— Мисс Уэстморленд! Поторопитесь, королева уже требует утренний шоколад!
Из темного проема окна донеслось недовольное, сонное ворчание. Джек бесшумно сместился к самому краю, свесив голову вниз. В паре футов от него, опершись о подоконник, стояла та самая девица. Она выглядела… обычно. Настолько обычно, что это даже оскорбляло воровское чутье Джека. Круглое, чуть бледное лицо, прямой, решительный нос и волосы, уложенные в тугие, правильные пучки, — типичная дочь какого-нибудь обедневшего эсквайра, решившая, что ее добродетель стоит дороже в лондонских коридорах, чем в деревенской глуши. Но глаза… Глаза у нее были темные и внимательные, даже в этой утренней дреме. В них не было сияния васильков Скай или холодной бездны Катерины. В них была лишь скучная, приземленная жадность — та самая, что заставляет людей подбирать всё, что плохо лежит. Она обернулась вглубь комнаты, и Джек увидел ее наряд. Девушка уже натягивала платье из тяжелого, темно-красного сукна, цвета запекшейся крови. Плотный лиф с высоким воротником-стойкой, странные защипы на плечах — она казалась закованной в этот алый футляр, точно какой-то диковинный жук.
— Иду я, иду, старая ты карга! — огрызнулась Отем, застегивая последнюю пуговицу.

Лондон за стенами Тауэра дышал Джеку в лицо сыростью и гнилой капустой, но после сна о Садовнике этот смрад казался благословением. Джек скользил по крышам Уайтчепела, словно тень, отброшенная пролетающим вороном. Внутренний хронометр отщелкивал ритм: сто двенадцать тысяч триста семь. Пора было приниматься за дело. Он приземлился на карниз соседнего склада бесшумно, точно хлопковая нить. Лавка Марго внизу скалилась закрытыми ставнями. Прелестной, но очень ядовитой, дамы не было дома.
— Ну, посмотрим, старуха, насколько глубоки твои карманы и крепки засовы, — прошептал Джек, выуживая из рукава «козью ножку» — тонкий стальной щуп.
Он сорвался вниз, зацепился за вывеску с изображением облезлой короны и мягко опустился на узкое крыльцо. Ставни. Тяжелый дуб, обитый полосами закаленного железа. Джек приложил ухо к дереву.
— Пять секунд на задвижку, — пробормотал он. — Но это для профанов.
Он провел чуткими пальцами по краю рамы. Вот оно. Маленькое отверстие, замаскированное под дыру от древоточца. Скрытый штифт. Марго была чертовски опаслива, а опасливые — лучшие клиенты для таких, как Джек. Если нажать здесь и одновременно потянуть снизу... Щелк. Тихий, сухой, как хруст колена в пыточной. Заслонка отошла. Дверь была испытанием посерьезнее. Замок системы «фламандская роза». Семь сувальд, и каждая — с характером капризной герцогини. Джек извлек отмычки. Металл был холодным, но в его руках он словно оживал. Он ввел «змеиный язык» в скважину, закрыл глаза и превратился в слух.

— Давай, милая, не строй из себя недотрогу, — шептал он, чувствуя, как внутри замка перекатываются стальные диски. — Мы же оба знаем, что ты хочешь открыться.
Внутренний маятник качнулся трижды. Четвертая сувальда поддалась с коротким вздохом. Пятая... шестая... Седьмая заартачилась. Джек замер. Через секунду мимо лавки прогрохотал патруль ночной стражи. Грохот алебард по мостовой казался в тишине канонадой. Когда звуки затихли, Джек дожал последнюю пружину. Дверь приоткрылась, выдыхая в лицо запах лаванды, старой пыли и... гвоздики?
Джек замер на пороге. Гвоздика. Запах Торна.
— Старая сука Марго, ты всё-таки легла под канцелярию, — прошипел он, проскальзывая внутрь.
В лавке царил хаос, который Марго называла порядком. Сундуки громоздились друг на друге. Джек подошел к самому массивному — из черного дерева, с замком в виде сплетенных змей. Это был «мертвый захват». Если повернуть ключ не в ту сторону, из пазов вылетали иглы, смазанные соком аконита.
Джек опустился на колени. Он не собирался вскрывать его сейчас. Он изучал. Его пальцы скользили по резьбе, запоминая каждый выступ, каждую ловушку. Он считывал геометрию этого сундука так, как Райн считывал поле боя.
— Знаешь, Марго, — прошептал Джек в пустоту комнаты, — твои змеи выглядят грозно, но у них есть изъян. Правая нижняя чешуйка чуть потерта. Значит, ты часто на неё нажимаешь, прежде чем вставить ключ. Глупо. Очень глупо для королевы.
Он поднялся, чувствуя, как время начинает поджимать. Сто двенадцать тысяч девятьсот. Пора уходить. Джек уже знал достаточно: три замка на дверях, скрытый механизм на ставнях и ядовитый сундук. Это была не просто лавка, это был узел. Он скользнул к выходу, вернув все засовы в исходное положение с точностью часового мастера.

Когда он соскользнул с карниза в уютный дворик шотландского посольства, мир не взорвался приветственными фанфарами. Вместо этого его встретил Хэмиш, который подпирал массивную дубовую дверь с видом человека, чей любимый конунг только что приказал ему выпить море эля, а эль оказался прокисшим. Горец был мрачнее грозовой тучи , и даже его рыжая шевелюра, казалось, топорщилась от недобрых предчувствий.
— Ну и где ты шлялся, ночной ходок? — пробасил Хэмиш, едва Джек ступил в круг света от факела. — Опять проверял, насколько крепки запоры у лондонских вдовушек? Гляди, однажды твой внутренний хронометр собьется, и ты проснешься с чужим мечом в печенке.
— Не ворчи, пастушок, — Джек небрежно стряхнул с плеча капли дождя и криво ухмыльнулся, поправляя пояс с дагами. — Я просто гулял, дышал целебным воздухом Уайтчепела. Говорят, он очень полезен. А где наш главный геометр? Неужто заперся в библиотеке и пытается вычислить квадратный корень из божьего милосердия?
Хэмиш сплюнул, и в этом звуке было больше тревоги, чем в сухом треске ломающегося кинжала.
— Райн не возвращался. Как ушел с утра к сэру Фрэнсису, так и поминай как звали. И эта ... московитская купчиха с ним была. И с тех пор — тишина, будто их болота Хайленда поглотили.
Джек замер, и его внутренние часы, обычно тикающие мерно и безупречно, дали осечку. Прошло одиннадцать тысяч двести секунд с того момента, как солнце перевалило за зенит, а Райн Бойд не был тем человеком, который задерживается на аудиенциях дольше, чем того требует этикет.
— Значит, ледяная леди и наш гордый орел решили устроить себе свидание под присмотром главного паука королевы? — Джек задумчиво почесал щёку. — Любопытно.
— Ты зубы-то не скаль, вор, — Хэмиш шагнул вперед, нависая над Джеком своей массивной тушей. — Райн — это сталь. Но сталь тоже ломается, если её перекалить.
— Спокойно, Хэмиш. У стали есть одно преимущество — она не гниет, в отличие от политики, — Джек накинул капюшон, вновь превращаясь в бесплотную тень. — Я наведаюсь в русское посольство. Посмотрю, не варит ли наша Кат суп из шотландских лэрдов.
Путь до дома, где обосновались московиты, занял меньше времени, чем Джек потратил на раздумья. Он двигался по карнизам, избегая стражи, которая лениво бродила по улицам, оглашая тишину пьяными выкриками и звоном алебард. Русское посольство встретило его массивными стенами и какой-то особенной суетой .
Джек выбрал знакомое окно в мезонине и замер у рамы.  Он легонько, ритмично постучал костяшками пальцев по стеклу — три коротких удара, пауза, и еще один, едва слышный.

Кат толкнула створку аккуратно. Она улыбалась — то ли была рада, то ли для разнообразия решила быть любезной.
— Джек! Какой ветер принёс тебя сегодня? Ты не от Райна ли?
Джек посмотрел на неё, чувствуя, как усталость свинцом наливает веки. Ему хотелось состряпать привычное шутовское лицо, выдать какую-нибудь колкость, способную заставить покраснеть даже портовую девку, но лицо не слушалось. Оно казалось маской, высеченной из подмокшего песчаника.
— А что, Кат, ты его еще не доела? Хотя понимаю, большой, жилистый, прожевать непросто, — выдавил он из себя, и голос его прозвучал сухо, как треск ломающейся кости. Джек вздохнул и продолжил. — Не вернулся он. Хэмиш последние камни от тоски по вождю догрызает.
Кат не отвела взгляда. В её глазах, глубоких и опасных, как омут в лесу, блеснула ироничная искра.
— Руссийские ведьмы могут прожевать всё, — в тон ответила Катенька, — в отличие от ведьм германских, которые предпочитают только сладненьких пухленьких детей. Но Райна я в последний раз видела утром, у сэра Френсиса Уолсингема, когда ругалась из-за утреннего нападения. Когда уходила, сэр Френсис попросил — велел ему остаться. А сейчас я его нигде не вижу, он во тьме для меня.
Джек угрюмо кивнул. Уолсингем, Сто одна тысяча восемьсот двенадцать секунд... Время утекало, как кровь из рваной раны.
— Днём в Тауэр кого-то привезли. Вряд ли, конечно, шотландца удостоят королевской плахи, но... Надо по тюрьмам поискать, Кат.

Других вариантов не было. Райн был слишком ответственным, чтобы пропасть и слишком ценным, чтобы его казнили. А власти, как известно, все самое ценное предпочитали прятать за стенами потолще.
Катенька подалась вперед, и свет единственной свечи выхватил её лицо из теней мезонина.
— Джек, а ты мог бы где-нибудь украсть почтового голубя?
Джек замер, глядя на неё в упор. В его голове, привыкшей к весу даги и скрежету отмычек, эта просьба прозвучала как форменное безумие, достойное самого Джона Ди в его худшие дни. Но в глазах ведьмы не было безумия — там был холодный, хирургический расчет. Поэтому Джек только кивнул и шмыгнул по крыше. Где взять голубей, он знал.
Внутренний маятник методично отсчитывал сто две тысячи сорок восемь секунд и этот ритм помогал не слышать собственного сердца, колотившегося о ребра.
Испанцы. Эти фанатики даже голубятню выстроили так, будто это Эскориал — массивная башня с узкими бойницами, затянутыми мелкой сеткой. Джек замер в тени дымохода, втягивая ноздрями воздух. Пахло пометом, старым пером и тем особым, маслянистым духом сытости, какой бывает только у птиц, принадлежащих тем, кто правит миром.

— Ну что, Джекки— прошептал он себе под нос, проверяя, легко ли ходят даги в ножнах. — Раньше ты воровал фамильное серебро и государственные тайны, а теперь лезешь в курятник по просьбе московитской ведьмы. Какое изысканное падение. Еще немного, и я начну тырить сушки у слепых нищих.
Он перемахнул через пролет, зацепился пальцами за кованый карниз и, описав телом короткую дугу, бесшумно приземлился на узкий выступ голубятни. Сетка поддалась под змеиным языком отмычки с тихим, едва слышным стоном перекушенной проволоки. Джек нырнул внутрь. В нос ударил густой, приторный запах птичника. Голуби заволновались, послышалось сонное воркование и шорох крыльев — звук, который в ночной тишине казался громче канонады в Тауэре.
— Тише, курвы пернатые, — прохрипел Джек, выуживая из-за пазухи заранее приготовленный мешок из мягкого холста. — Я вам не лиса, я — шанс на внеочередной отпуск.
Первый голубь — жирный, холеный мерин от мира птиц — попытался было возмутиться, но пальцы Джека, привыкшие вскрывать замки в полной темноте, сомкнулись на его шее мягко, но неоспоримо. Птица исчезла за пазухой прежде, чем успела понять, что ее комфортная жизнь при дворе испанского короля закончилась.
Второй. Третий. Четвертый. Джек работал споро, точно казначей, пересчитывающий золото в подвалах Сесила. Когда пятый голубь, самый вертлявый и, судя по всему, обладавший зачатками испанской гордости, попытался клюнуть его в палец, Джек лишь криво ухмыльнулся.

— И ты иди сюда, дон Педро. Будешь служить русской правде, раз испанская ложь тебе надоела.
Прижав рукой копошившихся птиц, Джек прислушался. Внизу, на мостовой, послышался мерный топот стражи — испанские терции любили порядок даже в караулах. Сто две тысячи сто двенадцать секунд. Время выходить.
Он выскользнул из голубятни так же бесшумно, как и вошел. С рубахой, которя подозрительно шевелилась на груди и приглушенно ворковала, Джек чувствовал себя нелепо.
Его внутренний маятник едва успел отсчитать шестьсот ударов, когда Джек возник из сумеречных теней Холборна, пахнущий дождем и птичьим пометом, и принялся, точно ярмарочный циркач перед неблагодарной публикой, доставать из-за пазухи голубей. Птицы появлялись одна за другой, хлопая крыльями и внося в уют мезонина дух посольской голубятни: белый, сизый, крапчатый, чёрный и рыжий.
— Что мне делать с пятью птицами?.. — Кат смотрела на это подношение с видом человека, которому вместо меча вручили пучок укропа.
Пока голуби смирно уселись на стол, глядя на Кат тупыми, ничего не выражающими глазами, она подала руку, чтобы провести в дом. Джек замер. Прикосновение обожгло его сильнее, чем клеймо палача. Говорить в окно становилось очень уж неудобно, но сама мысль о том, что породистая дама тянет руку вору, казалась Джеку вопиющим нарушением мирового порядка.

— Может, Уолсингем разозлился из-за того, что пришлось подарить мне дом. Или на то, что я порвала документы. Те, что не утащила. Или за секретаря — мне кажется, к концу беседы он хотел уволиться... но зачем нам пять птиц?.. Хорошо, одну пошлём к Райну, вторую можно отправить сэру Френсису, а ещё три? — рассуждала Катерина, увлекая его внутрь.
— Из природной склонности к воровству, — пояснил Джек, чувствуя, как внутри него просыпается привычное ядовитое балагурство. — Они буквально умоляли, чтоб я их взял. Но, признаться, необычное ощущение. Впервые дама подаёт мне руку. Должно быть наоборот.
— Теперь можно будет и наоборот, — рассеянно заметила Катенька, хмурясь на голубей, которые начали гадить на её полированный стол. — Но на первый раз... не стоит. Я нынче нервная. Ладно. Ро?
Здесь пахло апельсинами — вызывающе дорогой, заморский аромат, который пытался, но не мог до конца передушить тяжелую вонь жженого воска и чего-то еще... какого-то особого, ведьмовского настоя, от которого на корне языка оседал привкус меди. Джек замер, не сводя глаз с Катеньки, но его инстинкты, отточенные годами лазания по чужим спальням, уже вопили о смертельной опасности. Для обычного человека это был просто богатый мезонин, но для вора комната дышала и шевелилась. Каждое волокно ковра под сапогами казалось не ворсом, а живыми усиками, готовыми в любой миг оплести лодыжки и держать до прихода стражи. Тяжелые гобелены на стенах не просто висели — они прислушивались. Джек кожей чувствовал, что стоит ему сделать одно неверное, движение, и эти расшитые полотна сорвутся с петель, чтобы обнять его, ловя и задыхая в пыльных складках, точно муху в паутине. Защитные заговоры плавали в воздухе густым маревом, искажая геометрию пространства. Джек хмыкнул: войти сюда без приглашения было бы равносильно попытке погладить спящего льва против шерсти.

Взгляд его скользнул по кровати. Постель была смята, простыни свились в беспорядочные узлы, словно на них только что спали, причем сон этот явно не был мирным. Занавеси на окнах были отдернуты в стороны с какой-то лихорадочной решимостью, впуская в комнату серый лондонский свет, который здесь казался лишним.
И, наконец, зеркало. Совершенно новое, чистое до звона, оно стояло у стены, точно провал в иную реальность. Перед ним замер пустой подсвечник — одинокий медный палец, на котором еще не застыла слеза воска.
«Уютно у тебя, Кат, — подумал он, не двигаясь с места, чтобы не спровоцировать пол на попытку его задержать. — Только вот кажется мне, что если я решу здесь чихнуть без твоего дозволения, твои занавески меня просто придушат из чистой вежливости. И зеркало это... Ты в него смотришься, чтобы причесаться, или чтобы проверить, не пора ли нам всем заказывать гробы?»
— Это, в клетке — дневник Ди. Сама ещё не смотрела. Тоже часть военной добычи после визита к сэру Френсису. А пока что — погоди... — Кат склонила голову, шепча что-то сизому голубю. Джек наблюдал за этим магическим рукоделием, припоминая сон и аромат гвоздики в лавке Марго. Дневник Ди его мало волновал, хотя бы потому, что в мистических бреднях он так и не удосужился разобраться.
— Мне стихи снились, — рассеянно сообщил он, чувствуя, как во рту появляется металлический привкус. — А ещё я был в лавке Марго. И там пахнет Торном.
Катенька выпустила голубя, и Джек проводил его взглядом, пока тот не растворился в лондонском тумане.
— Торн? Мы, кажется, не знакомы. Кто это?
Джек вздохнул, чувствуя, как внутри ворочается ледяная ненависть к человеку в накрахмаленном воротнике.
— Повелитель глистов.

— Это он их создал? Алхимик, ворожей? — Катерина обернулась к нему, и в её глазах Джек увидел отражение того самого пламени, которое рано или поздно сожжет этот город дотла.
Внутренний маятник Джека методично отстучал сто сорок две тысячи секунд. Он рискнул сделать шаг, два и наконец медленно закружил по комнате, чувствуя подошвами сапог ворс дорогого ковра, но в затылок ему ввинчивался не уют, а липкий, приторный взгляд. Аниса следовала за ним тенью, извиваясь всем телом и делая вид, что просто дышит тем же воздухом. Джек чувствовал её взгляд, и это раздражало его больше, чем зуд от ньюгейтских вшей. Кат отвлеклась от размышлений о письме Уолсингему, обернулась и нахмурилась. Ей хватило одного мимолетного движения брови, чтобы призвать свою кошку к порядку.
— Сэр Николас Торн... — голос Джека упал до хриплого рокота, в котором мешались желчь и старая ненависть. — Если бы у дьявола был личный писарь, который записывает, сколько дров уходит на поджаривание праведников, это был бы Торн. Этот выкидыш канцелярии, эта гнида в накрахмаленном воротнике — он не человек. Он — слизь, что остается на пергаменте после того, как на нем выведут смертный приговор. Он служит короне так, как цепной пес служит кости: без любви, но с готовностью перегрызть глотку любому по первому свистку.
Джек дернул плечом, негодующе глядя на замершую у дверей Анису, которая теперь выглядела тише воды, но глаза её по-прежнему блестели алчным огнем.
— А червяк этот... — Джек коснулся предплечья, где под кожей предплечья больше не было Иуды. — Торн говорит, что это подарок из Нового Света, доведенный до ума алхимиками, у которых вместо совести — пустые реторты. И скажи на милость, что от меня хочет эта твоя кошечка? Елозит, как голодная вошь по свежему трупу.
— У Анисы есть свои потребности, — туманно пояснила Кат. — Но она больше не будет. Так. Пожалуй, для Уолсингема будет вот так.

Она отрезала тонкую полоску бумаги и взяла перо в левую руку. Джек замер, наблюдая, как она начинает выводить буквы. Сто пятьдесят тысяч секунд его жизни, потраченных на то, чтобы в итоге стать свидетелем того, как ведьмы переписываются с пауками.
— «Иду. Жди. Целую. Твоя тьма», — пробормотал он, кривя губы в усмешке, в которой не было ни грамма веселья.
Кат аккуратно свернула послание, ее пальцы двигались с той пугающей точностью, какая бывает у палачей при затягивании узла.
— Только этого голубя лучше бы выпустить где-нибудь подальше. И погадостнее. Потемнее даже, — добавила она, глядя в окно на серый, сочащийся сыростью Холборн.
Джек лишь презрительно фыркнул.
— Ну, этого добра в Лондоне завались. У нас тут каждый второй переулок — филиал преисподней, а под Флит-бридж воняет так, что даже крысы ходят в обморок. Главное, чтобы  голубь не сдох, прежде чем доставит этот твой поцелуй Уолсингему. К слову... Не хочешь навестить старину Гидеона? Познакомиться, так сказать, поближе?
- Хочу, - признала Кат, но уточнила: - А можно пока познакомиться так, чтобы знакомить... знакомство вышло не обоюдным? К слову. Райн - в Маршалси.
"Д-дьявол".
Джек прислонился плечом к косяку, стараясь не делать резких движений. Внутренний маятник частил, сбиваясь с ритма — комната Катерины не просто жила, она охотилась. Ожившие тени в углах примеривались к его горлу, и он кожей чувствовал, как заговоры, вплетенные в ворс ковра и складки гобеленов, ждут лишь одного хищного жеста, чтобы скрутить, выжать воздух и превратить в безвольную куклу. Он покосился на смятую постель — этот беспорядок казался ему единственной честной вещью здесь, — затем на чертово зеркало, в чьей пустоте зудела сама смерть, и наконец перевел взгляд на ведьму.

— Маршалси, Кат? — Джек выдавил звук, застрявший где-то между смешком и предсмертным хрипом чахоточного. В животе шевельнулся холодный ком — старая память, которую не вытравить ни элем, ни временем. — Если ты думаешь, что Ньюгейт — это дно, то ты просто не видела, как гниют заживо в Саутварке. Маршалси — это не просто тюрьма. Это выгребная яма, которую Господь забыл прикрыть крышкой, а дьяволу просто лень там прибираться.
Он выдержал паузу, прислушиваясь к тому, как за окном поет ветер. Ему чудилось, что в ворковании голубей слышится эхо тех самых криков, что когда-то снились ему по ночам.
—Там пахнет старой мочой, прогорклым жиром и отчаянием, которое можно резать ножом. Это место для должников, для отребья и для тех, на кого короне жалко тратить хорошую пеньковую веревку. В Маршалси есть одиночки, но есть и колледжи — вонючие катухи, где люди набиты, как сельди в бочке. Если у тебя нет в кармане лишнего пенни для тюремщика, ты будешь жрать крыс, которые доедают твоих соседей. А если есть — ну, тогда ты сможешь купить себе право сдохнуть на неделю позже. Очень холодно. Холод такой, что будто ножом по костям режут.
Джек непроизвольно поскреб затылок. Казалось, будто в руке всё еще жил Иуда и ползали тюрьмные вши.
— Главное правило там простое: не спи с открытым ртом и не поворачивайся спиной к гарнизону. Это такие же бедолаги, которые продадут твою печень за кружку кислого эля. И попечители... О, эти господа знают толк в геометрии боли. У них есть железные воротники, которые впиваются в кость быстрее, чем ты успеешь сказать «помилуйте». Если Райн попал туда, а не в Тауэр, то это либо чья-то очень злая шутка, либо его решили стереть из памяти мира без лишнего шума. Потому что из Маршалси выходят либо через задние ворота на кладбище для бедных, либо превратившись в тень, которая боится собственного отражения.
Он снова взглянул на зеркало, и увидел, что в его глазах отразилась не просто решимость, а та самая сухая, выветренная годами жестокость волка, которого когда-то загнали в угол. Джек опустил взгляд на свои руки — сильные, ловкие, покрытые бледным лондонским загаром, с застарелыми шрамами на костяшках. Глядя на них, он тщетно пытался вспомнить те, прежние ладони — тонкие, почти девичьи, которые еще не знали веса стали и хруста чужих кадыков.

Джек снова почесался, отдернул руку и вздохнул.
— А еще там кормят один раз в день, на заутрене. Он там уже голодает.
Кат кивнула.
- Райн - один, в тесной каменной клетке. Отправлю еду с Ро. Много он не унесёт, но - достаточно. А ты... там был? И - сбегают ли оттуда?
—  Мне тогда едва пятнадцать стукнуло, — выдохнул он так тихо, что слова едва не утонули в тяжелом шелесте гобеленов. Внутренний маятник на мгновение запнулся, будто споткнувшись о камень, вывороченный из мостовой тринадцать лет назад.  —  Месяц чалился в колледже, жрал серую плесень со стен и учился спать стоя, чтобы не проснуться без штанов или без горла.
Он криво ухмыльнулся, видя в зеркале человека, смотревшего в бездну через тюремную решетку.
— В юности я был... смазлив. — Джек сжал кулаки так, что побелели костяшки. — Один из надзирателей, жирная скотина по фамилии Биллс, приметил меня. Решил, видать, что нашел себе  домашнюю зверушку для ласки в долгие дежурства. Пригласил к себе в каморку. Обещал корок хлебных и эля.
Джек коснулся шеи, проверяя, не затянулась ли на ней невидимая петля прошлого.
— Только вот вместо ласки он получил мой подарок. Когда эта мразь расстегнула свой тяжелый кожаный ремень и полезла ко мне. Я просто оказался быстрее. Накинул этот самый ремень ему на кадык и тянул до тех пор, пока у него глаза не вылезли из орбит, а лицо не стало цвета перезрелой сливы. Придушил его, как бродячую собаку, и ушел через выгребную яму, пока стража заливала глотки в таверне через дорогу.
Он на мгновение зажмурился, и под веками промелькнуло то самое лицо Биллса — сизое, с лопнувшими сосудами.
—С тех пор я больше не попадался. До тех пор, пока Торн не решил, что я ему зачем-то надобен. Так что Маршалси я знаю не по книжкам. Я знаю её на вкус — и это вкус дерьма.
Он поднял глаза на Катерину, и в них не было ни тени раскаяния — только сухая, выветренная годами жестокость человека, который научился убивать раньше, чем по-настоящему полюбил.