10 июля 1559 г.
Холодный рассветный туман над Темзой только начинал рассеиваться, когда Джек свесил ноги с каменного карниза. Его внутренний хронометр безжалостно отсчитал четыре часа двенадцать минут утра. Он бросил скептический взгляд на развёрнутую карту и вытащил из скрытого кармана маятник. Прозрачный горный хрусталь тускло поблескивал в утренних сумерках, оставаясь совершенно неподвижным. Джек слишком хорошо знал, что Тауэр — это не просто замок, а огромный военизированный лабиринт. Искать здесь предмет размером с ладонь без четкого плана — это верный способ попасться страже или потерять драгоценные часы.
«Маятник — отличная игрушка, Кат, но физику никто не отменял», — хмуро подумал Джек, пряча карту назад под колет. Стоило поразмышлять о том, где могли хранить осколок. Осколок — это не золото. Обычная стража не поймёт ценности куска черного стекла, а значит, он не в караулке. Его прячут осознанно. Значит, осколок зеркала находится либо под замком у коменданта крепости, либо среди конфискованных вещей какого-нибудь казненного алхимика в подвалах. Время ограничено. У него есть ровно сорок восемь минут до того, как сменится первый караул у ворот Крейдл-Тауэр и начнется утренняя перекличка гарнизона. Джек наскоро нарисовал план этажей Тауэра свинцовым карандашом на обрывке бумаги и поднял маятник за шелковую нить прямо над планом крепости, затаив дыхание. Хрусталь должен дать хотя бы минимальный импульс направления.
Маятник качнулся. Неспешно, точно нехотя, гранёный хрусталь сдвинулся с места, утягивая за собой тонкую шёлковую нить. Он не указывал на парадные залы или неприступную громаду Белой башни, где в сундуках под тремя замками чахла королевская казна. Нет, прозрачный наконечник упрямо потянулся вниз, к щербатому камню карты, прямо туда, где под Башней Пробуждения угадывались чернильные контуры глубоких, сырых подземелий. Кристалл налился изнутри едва заметным, мутным багрянцем, словно впитав в себя каплю застоявшейся дурной крови. Джек выругался сквозь зубы — тихо, чтобы звук не сорвался с карниза в серый предрассветный туман. Ну конечно, чернокнижники, еретики и прочая шваль, которую королевские дознаватели пользовали на дыбе с особым усердием. Самое поганое, затхлое место во всей этой каменной крысоловке. Обсидиановый огрызок проклятого зеркала лежал там, где пахло старым страхом, мышами и гнилой соломой.
Он аккуратно поймал маятник ладонью, пряча его в потайной карман на завязках. Кожа на рёбрах ладоней, загрубевшая от вечных тренировок и жёстких уличных заломов, привычно скользнула по сукну. Туман над Темзой сделался густым, как пар над котлом у алхимика Уайта, и этот саван был Джеку на руку. Горький, промозглый воздух пах солью, тухлой рыбой со сточных канав и гарью из сотен лондонских печей. Город внизу ворочался, точно чумной в лихорадке, а здесь, на высоте, царила мёртвая, звенящая тишина, нарушаемая лишь глухим эхом шагов часового где-то на дальнем ярусе.
— Ну что, Кат, удружила ты брату, — пробормотал Джек, кривя губы в язвительной, недоброй усмешке. — Послала девку за водицей, а водица-то в самом дерьме. Ладно, поглядим, насколько тамошние крысы гостеприимны.
Внутренний хронометр в его голове работал исправно, чётко отбивая невидимые секунды. Сорок семь минут. Сорок семь минут до того, как сонные стражники у ворот Крейдл-Тауэр начнут греметь алебардами, харкать в реку и сменять караул. Время не ждало, оно поджимало, точно тугой воротник-фреза. Джек бесшумно подобрал под себя ноги. Поправил за спиной пару тяжёлых даг с широкими лезвиями — верные игрушки, которые никогда не болтали лишнего. Он скользнул вниз по отвесной стене, цепляясь пальцами за выступы в кладке, словно это была не скользкая от росы твердыня, а раскидистый старый дуб. Ноги коснулись деревянного настила промежуточного яруса без единого звука. Джек прижался спиной к холодному камню, вслушиваясь в темноту.
Вдруг из-за поворота галереи, прямо над входом в казематы, послышался тяжёлый, шаркающий шаг. Из тумана выплыла грузная фигура в подбитом железом кожаном колете. Стражник. Судя по лицу — классическая лондонская разбойничья рожа, которой место на виселице в Саутварке, а не на королевской службе. Тот держал в руке тусклый масляный фонарь и то и дело прикладывался к висящей на поясе фляге, уныло сопя под нос какую-то кабацкую пошлятину.
Джек не шелохнулся. Его пальцы на правой руке привычно расслабились, готовые к удару открытой ладонью — костяшки пальцев нужно беречь для отмычек, ломать их о чужую челюсть было бы верхом глупости.
— Эй, почтенный, — негромко, с приторной, шутовской галантностью вымолвил Джек, внезапно выступая из тени прямо перед носом ошалевшего часового. — Ты бы поостерегся так усердно лакать из фляжки в столь ранний час. Государь наш, часом, не заждался тебя в преисподней?
Стражник замер, его глаза округлились, а рот приоткрылся, чтобы издать крик, но Джек уже слитным движением ушёл с линии возможного удара алебардой, перенаправляя инерцию грузного тела. Законы физики и рычагов сработали безупречно: Джек перехватил чужое запястье, провернул сустав под неестественным углом и аккуратно, но с силой приложил стражника лицом о каменную кладку. Послышался глухой хруст. Мужчина обмяк, даже не успев пикнуть, и Джек подхватил его, не дав фонарю звякнуть о мостовую.
— Ну вот, сорок две секунды на дурака, — прошептал Джек, затаскивая обмякшее тело в тёмную нишу за выступом башни. — Спать надо дома, милейший, а не на королевской службе.
Он брезгливо отряхнул рукава колета, поморщился от запаха дешёвого эля, который исходил от поверженного, и заглянул внутрь чернеющего прохода, ведущего вниз, в утробу Башни Пробуждения. Маятник в кармане снова едва заметно потеплел. Джек поправил рукояти кинжалов, глубоко вдохнул сырой воздух подземелья и шагнул во тьму, методично отсчитывая каждую секунду своего триумфа или своего провала.
Каменные ступени вели вниз, в самую утробу Башни Пробуждения, где воздух становился всё холоднее, пропитываясь запахом застоявшейся сырости, мышиного помёта и старой пыли. Джек спускался не торопясь, с каждым шагом выверяя траекторию и мысленно проклиная узкий, сковывающий движения камзол. Внутренний хронометр в его голове отстукивал секунды с точностью алхимических весов — у него оставалось тридцать четыре минуты до рассветной суматохи верхнего лабиринта. Из темноты впереди донёсся хриплый хохот и стук игральных костей по дубовому столу. Двое стражников коротали остаток ночи в караульной нише, прямо у прохода к камерам особого надзора. Один, с гноящимися глазами и сальными волосами, как раз тянулся к кружке, когда длинная тень Джека беззвучно перешагнула порог.
— Матерь Божья, это ещё что за павлин из Сити приблудился? — вяло буркнул сальноволосый, хватаясь за рукоять тесака.
— Прошу прощения, господа, — Джек картинно, с издевательской галантностью поклонился, шутовски взмахнув невидимой шляпой. — Я здесь по поручению Её Величества. Проверяю, достаточно ли усердно королевская стража чешет свои благородные зады в столь ранний час. Судя по запаху, вы тут не столько закон охраняете, сколько свиной навоз высиживаете.
Второй караульный, поплёвывая на пол, сорвался с табурета с глухим рыком. Джек не стал тратить время на красивые замахи. Короткий, хлёсткий выпад открытой ладонью — основание ладони с хрустом впечаталось первому стражнику в челюсть, бросая его голову на каменную стену. Второй попытался навалиться всей массой, но Джек уже ушёл в сторону, используя закон рычага. Он перехватил выставленную руку противника, провернул сустав под неестественным углом и, добавив инерции его собственного веса, с силой швырнул тяжеловооружённого детину лицом в стол. Кости затрещали под весом доспеха. Стол рухнул, кости разлетелись по углам, а в каземате снова воцарилась тишина.
— Двадцать восемь секунд, — прошептал Джек, брезгливо отряхивая рукава от пыли. — Растекаетесь, как протухший эль по мостовой. Никакой гордости за мундир.
Маятник в кармане теперь буквально жёг кожу сквозь сукно. Джек перешагнул через обмякшие тела и толкнул дубовую дверь в чулан для конфискованных вещей. Здесь, среди груд поломанных алхимических реторт, заплесневелых трав и еретических книг, на грубом деревянном стеллаже лежал предмет его поисков. Обсидиановый осколок зеркала тускло поблёскивал в слабом свете масляной лампы. Чёрный, как безлунная лондонская ночь, с рваными, острыми краями, он словно впитывал в себя окружающий свет, оставляя вокруг себя лишь зловещую пустоту. Джек аккуратно обернул его плотной тряпицей и спрятал в глубокий скрытый карман. Но когда он уже собирался уходить, его взгляд зацепился за кожаный сверток, лежавший чуть в стороне под грудой старых пергаментов. Из-под тесьмы виднелся край тонкой тетради в переплёте из телячьей кожи, исписанной убористым, изящным почерком с алхимическими знаками. На обложке красовалась едва заметная знакомая монограмма — J.D.
— Дневник старого чудака Джона Ди? — Джек приподнял бровь, быстро пролистывая страницы, пахнущие сушёной полынью и дорогими чернилами. — Ох, Кат, кажется, твоя чёрная стекляшка — далеко не самая забавная вещь в этой помойке.
Спрятав тетрадь за пазуху, Джек метнулся к противоположной стене чулана. Его пальцы, привыкшие находить потайные механизмы в спальнях аристократов, быстро нащупали неприметный выступ за стеллажом. Неприметная потайная дверь, которой стражники пользовались для тайного выноса трупов или быстрой эвакуации, поддалась с глухим скрежетом.
Через мгновение Джек уже вдыхал влажный воздух лондонского утра. Он взлетал по балкам, перепрыгивал огромные расстояния между нависающими над улицами крышами Сити, группируясь в воздухе и гася инерцию безупречными акробатическими роллами. Ни один стражник на мостовой не успел бы даже поднять арбалет. Джек намеренно кружил по переулкам, путал следы, перебирался через флагштоки и вывески таверн, пока окончательно не оторвался от возможной погони.
Час спустя, когда солнце окончательно вышло из-за туч и вознамерилось устроить пекло на улицах города, Джек пересёк реку по скользким канатным переходам и балкам строений, добравшись до Бермондси — района кожевников, нищих и портового сброда на южном берегу Темзы. Здесь, среди вони дублёных шкур и дегтя, можно было легко раствориться. Он толкнул покосившуюся дверь захудалой, полутёмной таверны «Три дохлые крысы». Заказав у хмурого трактирщика кувшин горячего, горького травяного чая и наотрез отказавшись от кислого эля, Джек прошёл в самый дальний угол. Он сел спиной к стене, чувствуя под одеждой приятную тяжесть обсидиана и тонкой тетради. Его внутренний хронометр наконец замедлил свой бешеный бег, возвращая контроль над реальностью, пока Джек внимательно наблюдал за руками редких утренних завсегдатаев через пелену поднимающегося от кружки пара.
Трактирщик с грохотом опустил на забрызганный элем дубовый стол тяжёлый глиняный кувшин. Травяной отвар оказался на редкость горьким и горячим — именно таким, как Джеку было нужно, чтобы смыть вкус подземелий и окончательно вернуть контроль над мыслями. В полутёмном зале «Трёх дохлых крыс» пахло мокрой псиной, дегтем и прогорклым жиром. Завсегдатаи, собиравшиеся здесь с первыми лучами солнца, были под стать заведению — угрюмые портовые грузчики, кожевники с навек въевшейся в пальцы синевой и мелкие скупщики краденого. Они говорили много, хрипло и наперебой, совершенно не таясь. Джек, откинувшись на спину и полуприкрыв глаза, цедил пойло и впитывал каждое слово.
— Говорю тебе, Томас, не к добру всё это, — сипел одноглазый матрос за соседним столом, нещадно скребя ногтями плешивую голову. — Наш-то Лорд-мэр третий день из ратуши не вылезает. Шепчутся, будто во Франции, на ихнем треклятом рыцарском турнире, королю Генриху копьём шлем прошибли. Прямо в глаз прилетело, да так, что щепки из затылка полезли!
— Да брешешь ты, старый мерин, — отозвался жирный мясник, утирая усы рукавом. — Монархи на турнирах не дохнут. На то они и помазанники.
— А я тебе говорю — помер! Насмерть закололи, аккурат сегодня ночью дух испустил. Десять дней, почитай, французские лекари в его башке ковырялись, да всё без толку. Теперь у них там на троне пацанёнок пятнадцатилетний, Франциск, а за его спиной — шотландская девка Мария Стюарт, которая спит и видит, как бы нашу молодую королеву Елизавету с престола скинуть. Вот увидишь, зашевелятся теперь паписты! Быть войне, помяни моё слово. Снова налоги поднимут, чтоб им в ад провалиться.
Джек едва заметно усмехнулся, прижимая локтем скрытую под сукном тетрадь Ди. Война — это всегда хорошо для его ремесла. Когда вельможи грызут друг другу глотки за корону, им недосуг следить за своими шкатулками и тайниками.
Чуть дальше, у камина, где на вертеле чадила тощая крысиная тушка, двое мелких торговцев из Сити обсуждали дела куда более приземлённые, но оттого не менее шумные.
— ...Да плевать мне на французов! — горячился тот, что помоложе, в обтрёпанном шерстяном плаще. — Ты мне скажи, отчего в Саутварке вчера три дома сгорело? С бакалейной лавки началось, а к полуночи пол-улицы как не бывало. Говорят, стражники поймали какого-то студентишку из Оксфорда, который там в подвале серу с селима грел. Алхимик недоделанный, мать его! Всё искал, как свинец в золото обратить, да вместо этого всю округу пеплом обратил.
— Алхимики — они все с сумасшедшинкой, — важно кивнул его собеседник, старик с лицом, похожим на сушёную воблу. — Слыхал, что на неделе у самого доктора Ди из дома в Мортлейке стражники кучу книг утащили? Сказали — ересь и чернокнижие. Сам-то он к королеве в милость втерся, гороскопы ей составляет, а вот пожитками его теперь Тайный совет распоряжается. Говорят, везли эти сундуки прямо в Тауэр, под замок.
Джек пригубил чай, чувствуя, как по телу разливается приятное тепло.
«Значит, дневник-то я увёл прямо из-под носа королевских ищеек», — подумал он, и эта мысль согрела его лучше любого горького отвара. Становилось всё интереснее.
В этот момент дверь таверны со скрипом отворилась, и внутрь, пошатываясь, вошёл молодой парень в разорванной рубахе, тяжело дыша и озираясь по сторонам.
— Эй, хозяйские дети! Налейте эля, — крикнул он, падая на скамью у входа. — В Тауэре-то поутру шухер поднялся! Комендант на уши весь гарнизон поставил. Какого-то важного стражника из ночного караула нашли в нише со сломанной челюстью, а в подвалах Башни Пробуждения ещё двоих калеками сделали! Стол в щепки, кости придорожные по полу раскиданы, а из чулана конфиската уволокли какую-то дрянь чернокнижную.
— Да брешешь ты всё, Льюис! Какие, к чёрту, три стражника в одиночку? — сплюнул под стол кожевник, сидевший ближе к выходу. — Трое вооружённых до зубов парней из личной гвардии коменданта, а их раскидали, как сухих кукол? Тут целая банда поработать должна была. Не иначе, шотландские лазутчики.
— Какая, к дьяволу, банда! — парень в рваной рубахе аж подскочил на лавке, отчего эль из принесённой кружки плеснул ему на пальцы. — Ты бы видел лицо капрала у ворот! Он бледный как полотно был. Говорит, ни звука, ни крика не слышно было. Один сплошной кошмар. Это Ловец Снов работал, по-любому он! Больше некому в Лондоне сквозь каменные стены ходить и страже челюсти в затылок вколачивать без лишнего шума.
При упоминании этого прозвища гул в таверне «Три дохлые крысы» разом стих, сменившись боязливым, благоговейным шёпотом. Имя Ловца Снов на лондонском дне знали все — от портовых девок до благородных судей в Вестминстере, причём последние от этого имени страдали хронической бессонницей. Джек в своём углу лишь едва заметно приподнял бровь, продолжая греть пальцы о глиняный бок кувшина с горьким чаем. Ему было чертовски забавно слушать, во что превращаются его ночные прогулки в умах этого немытого сброда.
— Ловец Снов, говоришь?.. — протянул старый матрос, и в его единственном глазу блеснул суеверный страх. — Если он, тогда понятно, отчего комендант Тауэра обделывается прямо в свои парадные штаны. Помните, что этой зимой у барона Тредголда в Мейфэре случилось? Тот барон, сука знатная, налогами всю округу задушил, а девок дворовых порол до полусмерти. Так Ловец Снов пришёл к нему прямо в спальню. Охраны у дверей — четверть сотни, окна железом забиты. А поутру барона нашли привязанным к собственному балдахину, голышом, да с засунутым в рот его же собственным долговым реестром! И ни единой монеты, ни единой побрякушки из замка не пропало. Ловец не ради злата ходит. Он душу вынимает.
— Да ладно барон! — подал голос одноухий перекупщик, сидевший у окна. — Вы про судейского чинушу из Сити вспомните, Кромби. Того, что прошлой весной троих пареньков из Саутварка на виселицу отправил за кражу ковриги хлеба, а сам взятки от контрабандистов мешками принимал. Рассказывали, Ловец Снов его посреди бела дня на глазах у констеблей догнал. Говорят, шёл судья по мосту, а этот... вырос прямо из тумана. Ростом с колокольню, плащ чёрный за спиной как крылья летучей мыши, а в руках — зеркало. Заглянул Кромби в то зеркало, закричал дурным голосом, да так умом и тронулся. До сих пор в Бедламе сидит, пальцы свои грызёт и бормочет про каких-то червей под кожей.
Джек едва удержался от того, чтобы картинно не приложить ладонь к лицу.
«Крылья летучей мыши... Зеркало в руках... Боже, ну и чушь», — подумал он, чувствуя, как внутри закипает привычный цинизм. Судья Кромби просто оказался трусливой свиньёй. Джеку тогда хватило пары точных слов о его грязных делишках и короткого, болезненного залома руки, чтобы этот судейский хрящ от страха потерял рассудок. А толпа, как обычно, дорисовала и крылья, и дьявольскую магию.
— А я слышал, — вкрадчиво добавил трактирщик, вытирая грязной тряпкой стойку, — что Ловец Снов вообще не человек. Говорят, это дух старого алхимика, которого покойный король Генрих в Тауэре сгноил. Он, мол, возвращается каждую ночь, чтобы забрать кровь тех, кто несправедливо правит. Оттого его и железо не берёт, и отмычки ему не нужны — он сквозь замочные скважины дымом просачивается.
— Дымом, говоришь? — Джек громко опустил свою кружку на стол, заставив соседа-кожевника вздрогнуть. Он обвёл притихшую таверну ленивым. — Ну да, почтенные. Ещё скажите, что он вместо эля пьёт слёзы девственниц, а какает исключительно золотыми шиллингами. Слушаю я вас и диву даюсь: сколько же навоза может поместиться в ваших благородных головах? Каких только сказок не придумают лондонские бездельники, лишь бы не работать. Сквозь стены он ходит... Дымом просачивается... Да этот ваш Ловец просто умеет пользоваться головой и ногами получше, чем королевская стража своими тупыми алебардами. А судьи и бароны дохнут от собственной трусости, когда видят, что кто-то не боится их дурацких титулов.
— Ты бы поостыл, парень, — хмуро бросил одноглазый матрос, косясь на длинную фигуру Джека. — Ловец Снов, может, и сказка для Сити, но если он сегодня действительно обнёс Тауэр, то к полудню в Бермондси констебли каждый подвал перевернут.
Джек ухмыльнулся, обнажая зубы в хищной, нагловатой улыбке. Он медленно поднялся со своего места, демонстрируя всем присутствующим рост и осанку.
— Ну так пусть переворачивают, — небрежно бросил он, швыряя на стол трактирщику мелкую серебряную монетку. — Главное, чтобы у них пупки не развязались от усердия. А я, пожалуй, пойду. От ваших мистических бредней у меня чай в желудке скисает. Становитесь умнее, господа. Это помогает продлить жизнь в нашем чудном городе.
Он поправил полы колета, скрывавшие драгоценный обсидиан и тетрадь Ди, и неторопливой, вальяжной походкой направился к выходу из таверны, спиной чувствуя, как десятки испуганных глаз провожают его.
Особняк Кат встретил его привычной гробовой тишиной высоких каменных стен. На кованых воротах, подпирая плечом дубовую створку, торчал один из бессменных стражей — огромный, как стог сена, Дональд.
— Здорово, горный баран, — лениво вымолвил Джек, останавливаясь перед великаном. Он выудил из-за пазухи плотный, перевязанный суровой бечёвкой свёрток, внутри которого покоились обсидиановый огрызок зеркала и тонкая, пахнущая полынью тетрадь Ди. — Передай своей хозяйке. Скажи, что её заказ выполнен в лучшем виде.
Шотландец лишь хмуро зыркнул, принял свёрток своими лапищами и глухо буркнул что-то неопределённое на своём варварском наречии. Джек нагловато улыбнулся ему на прощание, шутовски салютовал двумя пальцами от лба и развернулся на каблуках.
Из Блэкфрайерс он уходил пешком. Не скрываясь, не петляя по сточным канавам и не прыгая по скользкой черепице крыш, как делал это ещё час назад. Он шествовал прямо по центру мостовой, вальяжно заложив руки за спину и беззаботно насвистывая разухабистую кабацкую песенку про трёх весёлых монашек и бочку эля. Дорога вела его на запад, вдоль реки, мимо богатых дворцов Стрэнда, прямиком к раскидистой, торжественной громаде Вестминстерского аббатства. Город вокруг шумел, кричал голосами уличных торговцев, пах конским навозом и жареной рыбой, но в голове Джека царил покой, а впереди его ждала новая точка на карте этого прогнившего Лондона. Вестминстерское аббатство. Там, под сенью готических сводов и королевских гробниц, у него было назначено новое дело.
Под высокими готическими сводами Вестминстерского аббатства царил мёртвый холод, который приятно остужал разгорячённое после долгой ходьбы тело. Джек шагнул из яркого июльского солнца в прохладный полумрак собора, и звуки бурлящего лондонского рынка снаружи мгновенно отсеклись, уступив место гулкому завыванию ветра где-то под самой крышей. В воздухе густо пахло старым воском, застоявшимся ладаном и вековой, въевшейся в камни сыростью склепов.
Джек шёл не торопясь, и стук его сапог эхом разлетался по пустым нефам. Внутренний хронометр послушно сбавил обороты, подстраиваясь под величественный и ленивый ритм этого места. Вокруг не было ни души — лишь редкие тени от витражей падали на каменные плиты пола, расцвечивая их кроваво-красными и грязно-синими пятнами.
Он остановился возле монументальной гробницы одного из прежних монархов. Огромный мраморный саркофаг, украшенный потемневшим от времени золочением, венчала каменная фигура короля с молитвенно сложенными руками и непомерно большой короной на голове. У ног правителя скалился верный геральдический лев, больше похожий на облезлого пуделя.
— Надо же, какая трогательная забота о собственном величии, — тихо пробормотал Джек, кривя губы в скептической усмешке. — Потратить половину казны на кусок обтёсанного булыжника, чтобы червям внизу было не так скучно жрать твои высочайшие окорока. Интересно, Ваше Величество, сильно ли тебе здесь помогает твоя каменная корона, когда крысы принимаются за твою благородную печень?
Он брезгливо провёл пальцем по резному крылу мраморного ангела, охранявшего покой усопшего, и посмотрел на серую пыль, оставшуюся на коже. Вся эта помпезность, вся эта суетливая грызня за трон, свидетелем которой он сегодня стал в таверне, здесь казалась особенно ничтожной. Монархи дохли на турнирах от щепок в глазу, их фавориты отправлялись на дыбу, а в подвалах Тауэра гнили кости тех, кто верил в их королевское слово.
Джек отвернулся от саркофага и заложил руки за спину, разглядывая уходящие в темноту ряды надгробий. Ему этот собор напоминал огромный анатомический театр, где вместо тел на столах были выставлены амбиции мертвецов. Они так отчаянно цеплялись за память потомков, словно каменный балдахин мог защитить их от забвения или отмыть ту кровь, которую они пролили ради права сидеть на куске деревянного стула в Вестминстере.
— Тщеславие, — негромко произнёс Джек, и его голос шёпотом прошелестел под сводами. — Самый дешёвый товар в Лондоне, а покупают его по цене золота. Ну что ж, поглядим, ради какого из этих каменных истуканов меня принесло сюда сегодня.
Из глубокой, сочащейся сыростью тени капеллы Эдуарда Исповедника донёсся тяжёлый, уверенный шаг. Никакого воровского шуршания, никакой балаганной лёгкости — так ходит человек, который твёрдо знает, что вся эта земля, включая королевские гробницы и самого Джека, принадлежит закону.
Из полумрака к свету витражей вышел мужчина. На вид ему было около сорока пяти, крепко сбитый, с цепким, насквозь видящим взглядом единственного глаза — левый закрывала потемневшая от пота кожаная повязка. Суровое, изрезанное морщинами лицо заросло короткой жёсткой щетиной, а на губах застыла жёсткая, понимающая усмешка человека, который за свою жизнь перевидал столько человеческой гнили, что его уже невозможно было удивить. Он был одет в добротный, тёмный суконный колет без лишней роскоши, но сидевший на нём как влитой.
Мужчина остановился в трёх шагах от Джека, сунул руку за пазуху и неторопливо, словно давая парню рассмотреть каждую деталь, выудил тяжёлую серебряную брошь в виде розы — знак констебля королевской короны.
— Гуляешь, значит? На каменных королей любуешься, Стоун? — голос пришельца оказался хриплым, опалённым лондонскими туманами. Он говорил напористо, с хлёсткой, приказной интонацией, не терпящей возражений. — Красиво жить не запретишь. Только вот мертвецам всё равно, а тебе, парень, о себе думать надо. Беннет Картер я, старший констебль. И сдаётся мне, твоя прогулка затянулась.
Джек даже не повернул головы, лишь скользнул по Картеру ленивым, оценивающим взглядом. Его внутренний хронометр продолжал методично отсчитывать секунды, определяя расстояние для возможного броска.
— Констебль? — Джек издевательски приподнял бровь, кривя губы в змеином оскале. — Какая честь. Что, Картер, неужто в Сити закончились карманники, раз ты решил со мной в прятки в соборе поиграть?
Картер не шелохнулся. Он лишь снисходительно хмыкнул, шагнул ближе и, бесцеремонно оперевшись локтем о мраморное бедро каменного короля, уставился на Джека. В этом взгляде не было страха перед грозным Ловцом Снов — только холодная, злая уверенность охотника, загнавшего волка в яму.
— Ты мне эти басни брось, Стоун. Брось, не смеши моих парней, — отрезал Картер, хлёстко рубанув ладонью воздух. —Ты парень заметный, да только для меня ты не Ловец Снов и не дух из замочной скважины. Для меня ты — вор, грабитель и государственный преступник Джек Стоун. И шутки твои аристократические мне до одного места. Ты зубы-то мне не заговаривай, у меня от твоего балагурства голова пухнет.
Джек плавно переменил позу, его мышцы натянулись, готовые к взрывному рывку. Даги за спиной привычно грели поясницу.
— И что дальше, начальник? — язвительно процедил Джек, сузив глаза. — Думаешь, твоя серебряная побрякушка остановит меня, если я решу прогуляться до выхода? Вы, констебли, привыкли толпой на одного ходить, а тут ты один. Смотри, как бы тебе вторую повязку надевать не пришлось.
— Один, говоришь? — Картер рассмеялся — коротко, лающе, без капли искреннего веселья. — Ну ты и дурак, Стоун, хоть и книжки латинские читал, как мне баяли. Ты думаешь, я к Ловцу Снов на свидание без подарков пришёл? Ты на окна посмотри, на галереи. Там, под самыми готическими сводами, сейчас ровно двенадцать моих ребят сидят. И у каждого в руках — добрый генуэзский арбалет с натянутой тетивой. Стоит мне пальцем шевельнуть, и из твоего красивого колета сделают отличный дуршлаг для процеживания эля. Далеко ты уйдёшь на своих ногах с болтом в колене? То-то же.
Констебль подошёл к Джеку вплотную, обдав его запахом чеснока, кислого пива и дегтярной кожи. Он ткнул толстым, мозолистым пальцем Джеку прямо в грудь, глядя снизу-вверх, но с абсолютным превосходством.
— Так что слушай меня сюда, Стоун, и запоминай. Умный вор вовремя останавливается. Давай без глупостей, без твоих этих прыжков балаганных. Оружие на плиты, руки за спину — и пойдём по-хорошему. Я тебе не враг, я закон блюду. Сдашься добром, расскажешь честно, чьи заказы выполнял и куда обсидиан с тетрадкой дел — я тебе лично у судьи словечко замолвлю. Зачтётся тебе это в суде, обещаю. Виселицы, может, и не избежишь, но петля будет шёлковая, а не пеньковая, да и до дыбы дело не дойдёт. Ну? Что скажешь? Будем кровь по собору мазать или по-людски потолкуем?
Внутренний хронометр в голове Джека не дрогнул, продолжая отсчитывать секунды с леденящей точностью. Пятьдесят четыре. Пятьдесят пять. Пятьдесят шесть. Каждое мгновение этой паузы он использовал для того, чтобы разложить пространство Вестминстерского аббатства на составляющие.
Он не смотрел наверх, на галереи, но его периферийное зрение и звериное чутьё хищника улавливали едва заметные шорохи под самыми сводами. Констебль не врал. Там, среди каменных кружев и вековой пыли, действительно угадывались тени. Двенадцать арбалетов. Генуэзские, с тяжёлым воротом — такие пробивают рыцарский доспех навылет, а уж его пижонский колет и подавно. Расстояние от галерей до пола — примерно тридцать футов. Время полета болта — сотые доли секунды. Быстрее, чем человеческий рефлекс.
«Если дёрнусь прямо сейчас, — хладнокровно прикинул Джек, удерживая на губах прежний змеиный оскал, — Картер отшатнётся. Мужик он тёртый, под удар лезть не станет, просто даст отмашку. Первая волна болтов пойдёт залпом. На такой дистанции траектории перекроют весь пятачок у гробницы. Даже если я уйду перекатом в сторону, два или три железных штыря я поймаю. Один в плечо, второй в бедро — и всё, отбегался».
Джек мысленно провёл линию до ближайшего укрытия. Массивная плита надгробия Эдуарда Исповедника находилась в четырёх шагах к северу. Если совершить взрывной, волнообразный прыжок сгруппировавшись, можно использовать этот мраморный куб как щит. Но Картер, сука одноглазая, стоял слишком удачно — он перекрывал траекторию телом, и чтобы уйти в сторону капеллы, Джеку пришлось бы сперва протаранить самого констебля, теряя драгоценное мгновение. Был ещё один вариант. В его левом рукаве, закреплённый на эластичных ремешках, лежал небольшой холщовый мешочек с мелким, как пудра порошком — смесью высушенного грибного мицелия, толчёного обсидиана и серы. Если взорвать его ударом о камень, аббатство на полминуты заволочёт едким, слезоточивым белым дымом. Арбалетчики ослепнут. Но Картер стоял вплотную. Этот старый пёс явно ориентировался не только глазами — он дышал Джеку прямо в лицо, перехватив инициативу, и малейшее резкое движение пальцев к рукаву могло спровоцировать выстрел без команды.
«Уйти можно, — сделал вывод Джек, и эта мысль вернула ему абсолютный покой контроля. — Но цена — болт в спине и распоротый бок. Прорываться с боем через двенадцать стволов в замкнутом пространстве — это глупое портовое побоище. А Ловец Снов глупостей не делает».
Джек медленно, демонстративно расслабил плечи, давая понять арбалетчикам наверху, что прыгать прямо сейчас не собирается. Его длинные пальцы лениво побарабанили по бедру.
— Ну надо же, Картер, — негромко, с приторным и дерзким вздохом протянул Джек, глядя прямо в единственный глаз констебля. — Целых двенадцать парней. Я прямо чувствую, как растёт моя значимость в глазах королевской короны. И как тебе только не жалко казённых болтов на такую тонкую шею? Ладно, начальник, не брызгай слюной на королевский мрамор, мертвецы этого не любят. Давай поболтаем. Расскажи-ка мне подробнее про свою шёлковую петлю, а то у меня от пеньки всегда шея чешется.
Картер лающе, коротко хохотнул, но его единственный глаз остался холодным и бдительным, как у сытого коршуна на заборе. Он ни на секунду не ослабил хрестоматийную, профессиональную стойку — чуть подался вперёд, перенёс вес на переднюю ногу, держа руки свободными у пояса.
— Шёлковую петлю ему подавай, ишь ты, барин какой выискался, — Картер сплюнул на серую каменную плиту у ног гробницы. — Ты мне, Стоун, зубы-то не заговаривай и фасоны свои дворянские брось. Мои ребята на галереях сухари третий час грызут не ради того, чтобы твои шуточки слушать. Вор должен сидеть в тюрьме, понял ты меня? И мне без разницы, латынь ты знаешь или на лютне бренчишь. Украл — марш в кандалы. Будешь ерепениться — прямо здесь тебя к полу и пришпилим, а комендант Тауэра мне ещё и бочонок хорошего хереса выставит за твою шкуру.
Пока хриплый, напористый голос констебля заполнял гулкое пространство собора, Джек продолжал свою лихорадочную внутреннюю работу. Внешне он оставался расслабленным, даже ленивым, но его голова работала как идеально смазанный часовой механизм. Внутренний хронометр отсчитал ещё четырнадцать секунд.
«Так, старый пёс слишком уверен в своих арбалетчиках, — фиксировал Джек, сканируя взглядом пространство за спиной Картера. — Но в этой уверенности и есть его слабость. Он думает, что я буду прорываться к выходу. А зачем мне выход?»
Его взгляд зацепился за тяжёлую кованую решётку, отделявшую капеллу Эдуарда Исповедника от главного нефа. Решётка была старой, массивной, но левый засов отсюда казался слегка проржавевшим. За ней начинался спуск в саму крипту — подземную усыпальницу аббатства. Если рвануть туда, арбалетчики сверху потеряют угол обстрела в ту же секунду, как он окажется под каменной аркой капеллы. Но как разорвать дистанцию с Картером, который стоял вплотную? Физика. Банальные рычаги и кинетика, которым старый законник, привыкший к кабацким дракам стенка на стенку, ничего не сможет противопоставить.
Джеку нужно было всего одно мгновение, чтобы констебль перенёс вес на левую ногу, потеряв идеальный баланс. Тогда короткий подсад под колено, жёсткий толчок основанием ладони в подбородок — и Картер полетит кувырком прямо на мраморного льва у подножия саркофага, перекрывая собой обзор стрелкам на восточной галерее.
«Три секунды на бросок до решётки, — хладнокровно подсчитал Джек. — Две секунды, чтобы выбить засов дагой. Главное, чтобы эти олухи наверху не успели нажать на спусковые крючки со страху раньше времени. Придётся спровоцировать Картера на крик. Когда человек орёт, он не отдаёт приказов стрелять».
Джек нагловато, хищно оскалился, делая крошечный, почти незаметный шаг назад, словно пасуя перед напором констебля, и поправил воротник своего колета.
— Ну зачем же так грубо, Беннет? — протянул Джек с приторным, издевательским вздохом, аккуратно расслабляя пальцы левой руки в рукаве, ближе к мешочку с алхимическим порошком. — Сразу в тюрьму, сразу в кандалы. А как же судебные традиции старой доброй Англии? Да и вообще, Картер... Твоя повязка на глазу, признаться, чертовски портит твой и без того сомнительный профиль. Не думал сменить её на что-то более весёленькое?
Джек не стал больше тратить ни секунды на словесные кружева. Его внутренний хронометр безжалостно отщёлкнул финальное мгновение — пора. В ту самую долю секунды, когда констебль Картер увлёкся ответной тирадой и чуть подался вперёд, перенеся вес на левую ногу, Джек сработал. Короткий, взрывной подсад под колено законника, резкий и жёсткий толчок основанием ладони снизу-вверх, прямо в заросший щетиной подбородок. Картер не успел даже пикнуть — его туша ласточкой полетела назад, с грохотом перекувырнувшись через мраморного геральдического льва у подножия саркофага.
— Стреляй, сукины дети! — взревел констебль, впечатываясь спиной в каменные плиты.
Джека на этом месте уже не было. Он закрутился волчком, прыгая в сторону капеллы Эдуарда Исповедника. Из-под готических сводов со свистом и глухим хлопком сорвался залп. Арбалетные болты с корнем вырывали куски векового мрамора, искря на лету. Джек почти успел уйти под защиту массивной кованой арки, но один генуэзский штырь всё же нашёл его. Тяжёлое железо скользнуло по правому боку, с мясом выдирая сукно пижонского камзола и глубоко распарывая плоть над рёбрами.
Боль обожгла тело, точно раскалённое клеймо, во рту мгновенно разлился солоноватый вкус запредельной ярости. Крови брызнуло много — густой, тёмной, она моментально пропитала рубаху, но ум тут же зафиксировал: «Кость цела, лёгкое не задето, жить буду. Работать!» Одним слитным движением, не теряя инерции, он выхватил тяжёлую дагу и с размаху вколотил её остриё в ржавый засов потайной решётки. Металл затрещал, поддаваясь безумному напору. Джек протиснулся в узкую щель, захлопнул за собой кованую створку и бросился вверх по винтовой лестнице, ведущей к служебным выходам на кровлю аббатства, оставляя на ступенях редкие, тяжёлые капли багровой крови.
Через две минуты он уже был на воле. Зажимая левой рукой разорванный бок, чувствуя, как тёплая влага сочится сквозь пальцы, Джек путал следы с упорством раненого, но чертовски опасного зверя. Он перелетал через переулки, группировался на скользкой черепице, гася боль силой воли, и упорно забирал на юг. Ему нужно было уходить за реку, прочь от Вестминстера и Тауэра. Туда, где среди вони портовых доков и складов Саутварка дымились опиумные притоны и чадили благовония новой, пугающей силы.
Тайный схрон Мадам Ю располагался в глухом, неприметном тупике неподалёку от Саутваркского собора. Джек, едва удерживаясь на ногах от потери крови, скользнул в незаметную дверь подвального этажа, занавешенную тяжёлым шёлковым пологом. Внутри было тепло, сухо и пахло редкими восточными травами, полностью заглушавшими сырость лондонских стоков. Джек с глухим стоном опустился прямо на земляной пол, прислонившись спиной к бочке с контрабандным чаем. Так прошло пятнадцать минут и семь секунд. А потом из полумрака соткалась мадам Ю.
— Глупый леопард слишком громко бегал по чужим крышам, — раздался её очень тихий, бархатный голос с едва заметным восточным акцентом. — Садись, мистер Стоун. Выплюнь свою гордость вместе с кровью. Здесь тебя не найдут даже духи Саутварка.
— Здорово, Мадам... — прохрипел Джек, зажимая рану. — У вас в Лондоне... констебли совсем разучились вежливо разговаривать. Пришлось преподать им пару уроков анатомии. Позволите немного отлежаться в вашей скромной аптеке?
Мадам Ю не шелохнулась, лишь её длинные пальцы на мгновение замерли на нефритовых чётках.
— Кровь — это нерациональная трата энергии, мистер Стоун.
Она двигалась беззвучно, словно шёлк, струящийся по воздуху. Джек, чей внутренний хронометр отсчитывал секунды запредельной боли, приготовился к худшему, но Мадам Ю лишь ласково, едва заметно коснулась пальцами точек вокруг его разорванного бока, и хлеставшая доселе багровая кровь остановилась, словно запечатанная невидимым хирургическим швом.запечатанная невидимым хирургическим швом.
После Мадам Ю повернулась к клетке у стены. Из широкого рукава её ханьфу показалась ладонь, державшая старинную китайскую монету с квадратным вырезом посередине. Старуха привязала монету к лапке почтового голубя. Птица с шумом взмыла вверх через вентиляционный люк, унося весть в Блэкфрайерс.
—Сегодня улицы Лондона пахнут собаками констебля Картера. Твои ноги не унесут тебя дальше этого тупика. Идём.