Она повернулась спиной, зная, что у Джека нет иного выбора, кроме как подчиниться. Старуха подошла к сырой каменной стене подвала и коротко, без малейших усилий, стукнула по кладке набалдашником своей тяжёлой трости из чёрного дерева. Часть стены беззвучно ушла в сторону, обнажая чернеющий зев потайного прохода. Джек, опираясь рукой о бочки и с трудом сдерживая стон, поднялся на ноги. Рана благодаря диковинному прикосновению китаянки больше не текла, но рёбра ныли так, словно по ним прошлись кузнечным молотом.
Они спускались всё глубже в сырую, вековую тьму подземного Лондона. Мадам Ю шла впереди, её присутствие выдавал лишь едва уловимый, горьковатый аромат восточных благовоний. Этот лабиринт под Саутварком помнил ещё римских легионеров, и Джеку казалось, что они пробираются сквозь кишечник огромного, гниющего заживо зверя. Наконец, китаянка остановилась перед низкой железной дверью. За ней открылось небольшое сводчатое помещение, вырубленное прямо в известняке. Свет единственной масляной лампы выхватил из темноты массивный, грубо обтёсанный каменный саркофаг, с которого давно была содрана всякая геральдика. Сверху на плите были брошены чистые шёлковые одеяла и мягкие подушки. Судя по всему, Мадам Ю устроила свой очередной тайный лагерь прямо в чьей-то древней, осквернённой могиле. На небольшом деревянном сундуке возле этого импровизированного ложа уже стояли глиняный кувшин с чистой водой и миска с простой, холодной рисовой кашей, заправленной какими-то пахучими травами.
— Настоящий воин не выбирает, где спать, если это место бережёт его кровь, — промолвила старуха, кивнув на каменный гроб. — Пей воду. Ешь. Твоё тело должно принять покой. На поверхность ты выйдешь только завтра, когда ищейки Картера устанут лаять на пустые переулки. Лишнее движение сегодня — это смерть. А смерть — это нерациональная трата энергии.
Джек скептически осмотрел своё новое пристанище. Он аккуратно присел на край саркофага, со вздохом блаженства вытянув ноги.
— Ну надо же, Мадам, — хрипло, но с неизменной дерзостью выдавил Джек, прикладываясь к кувшину с водой. — Спать в гробу — это как раз в моём вкусе. По крайней мере, здешний хозяин точно не станет жаловаться на то, что я храплю, или требовать плату за постой. Благодарствую за гостеприимство. Передай Кат при случае, что я всё ещё чертовски хорош собой, даже когда слегка дырявый.
Мадам Ю ничего не ответила. Она лишь едва заметно приподняла уголок губ, выражая презрение к его европейскому бахвальству, развернулась и бесшумно растаяла в темноте коридора. Тяжёлая железная дверь захлопнулась, погружая спальню в гробовую тишину. Джек закрыл глаза, слушая, как его внутренний хронометр медленно погружается в сон вместе с ним.

Промозглый холод склепа кусал не хуже, чем констебльские ищейки, но сон Джека был глубоким и тяжелым, словно свинцовая плита саркофага, на которой он покоился. Внутренний хронометр в его голове, обычно работавший с точностью швейцарского механизма, сейчас буксовал, вяз в липком мареве алхимического забытья мадам Ю. Ему снился Тауэр, пахнущий застоявшейся кровью и горелым сахаром, и Картер, чья повязка на глазу превратилась в бездонную дыру, засасывающую в себя лондонское небо.
Внезапный шорох, сухой и резкий, распорол тишину подземелья. Джек не открыл глаз, но его рука, жившая будто отдельной от хозяина жизнью, мгновенно скользнула под шелковое одеяло, нащупывая холодную рукоять даги. Ушиб тут же отозвался тупой, пульсирующей болью, напоминая, что вчерашняя прогулка в Вестминстер едва не стала последней.
— Если ты пришла за добавкой, мадам, то имей в виду: в моем меню сегодня только уксус и скверное настроение, — прохрипел Джек, не меняя позы.
В ответ раздалось отчетливое, издевательское карканье. Джек приоткрыл один глаз. На краю массивного каменного изваяния, прямо возле его босых ног, сидел ворон. Иссиня-черный, огромный, с перьями, отливающими жирным блеском антрацита. Птица склонила голову набок, уставившись немигающим бусиной-глазом.
— Ро, — выдохнул Джек, разжимая пальцы на кинжале.
Ворон громко щелкнул клювом и переступил когтистыми лапами по камню. Птица Кат никогда не прилетала просто так. В ее нелепом, угловатом теле будто жил дух старого, ворчливого стряпчего, который вечно приносил дурные вести и счета за неуплаченные грехи.
— Лети назад к своей госпоже, — Джек со стоном перекатился на бок. — Передай ей, что Ловец Снов временно занят примеркой погребальных одеяний. У меня тут, знаешь ли, апартаменты с видом на вечность, и я не намерен съезжать до полудня.
Ворон внезапно расправил крылья, обдав Джека запахом сухой полыни и старого пергамента, и выдал на удивление четкое, резкое слово:
— Немедля!

— Ушам своим не верю, — Джек криво усмехнулся, садясь на краю саркофага. Голова тут же закружилась, а перед глазами поплыли кроваво-красные пятна, точь-в-точь как витражи в аббатстве. — Она научила тебя не только красть блестящие пуговицы, но и командовать? Какая ирония. Благородный вор, лучший верхолаз Сити, подчиняется приказам куска черных перьев.
— Особняк! Блэкфрайерс! — Ро подлетел к самому лицу Джека, едва не задев его крылом. — Иди! Не спорь!
— О, «не спорь». Это так на нее похоже, — Джек сплюнул на земляной пол, нащупывая сапоги. — Кат не умеет просить, она умеет только ставить перед фактом. Знаешь, птица, в приличных домах сначала спрашивают о здоровье, интересуются, сколько болтов из меня вчера вынули, а потом уже зовут на чаепитие в Блэкфрайерс. Но вежливость в нашем кругу ценится меньше, чем ржавый грош в канаве.
Он с трудом натянул рубаху, поморщившись, когда ткань коснулась запечатанной раны. Мадам Ю сотворила чудо — кровь не текла, но чувство было такое, будто под кожу загнали раскаленный вертел. Джек встал, пошатываясь, и подцепил со спинки сундука свой колет, который теперь украшала весьма живописная дыра.
— Ладно, черный ты вымогатель. Веди, раз уж так приспичило. Только если по дороге нас пришпилят к забору люди Картера, я лично сделаю из тебя чучело для таверны «Три дохлые крысы». Поглядим тогда, как ты будешь распоряжаться моим временем.

Вода в Темзе была на вкус как жидкое отчаяние, замешанное на портовых отбросах и грехах половины Лондона. Джек, с трудом подтянувшись в узкий, сочащийся слизью пролом усыпальницы, рухнул в реку без лишнего всплеска — только тускло блеснула поверхность, поглотив его тело. Холодная влага мгновенно прошила ушиб ледяными иглами, выбивая из легких остатки тепла. Он греб, стиснув зубы так, что челюсти заныли сильнее, чем ребра, методично отсчитывая каждый взмах: раз — за Скай, два — за Кат, три — за то, чтобы не сдохнуть в этой сточной канаве раньше срока.
Когда его пальцы коснулись скользких свай в районе Блэкфрайерс, Джек чувствовал себя выжатым куском ветоши. Но едва подошвы нащупали твердь, акробат в нем снова взял верх над избитым человеком. Он взлетел на ближайшую стену с грацией мокрой крысы, цепляясь за выступы кирпичной кладки, пока не оказался на черепичном скате. Здесь, наверху, воздух был чище, а горизонт — честнее. Джек бежал по крышам, перемахивая через бездны переулков, гася инерцию безупречными перекатами, несмотря на то что каждый кувырок отзывался вспышкой боли под камзолом. Люк в крыше особняка Кат поддался с едва слышным вздохом. Джек соскользнул в полумрак гардеробной, где пахло лавандой, дорогим сукном и тем специфическим ароматом власти, который всегда окружал сестрицу. Он не стал задерживаться среди шелков и бархата, бесшумно, точно тень, спустился по винтовой лестнице в малую гостиную. Здесь царил уют, который Джек всегда находил подозрительным: слишком мягкие ковры, слишком яркое пламя в камине.
Он рухнул на диван, не заботясь о том, что мокрая одежда оставит пятна на дорогой обивке. Тело требовало покоя, но разум, разогнанный бегом и опасностью, отказывался засыпать. Взгляд Джека упал на столик из красного дерева, где среди хрустальных графинов лежала небольшая книга в потемневшем кожаном переплете. «De rerum natura», Тит Лукреций Кар.

Джек подцепил фолиант.
— Ну что, старик Тит, — пробормотал он, кривя губы в язвительной улыбке, — поведай мне о природе вещей. Может, ты знаешь, почему вещи в этом городе стремятся исключительно к тому, чтобы проткнуть мне шкуру?
Он открыл страницу наугад. Латынь Лукреция была строгой, чеканной и лишенной той липкой религиозной патоки, которой так любили потчевать паству в соборах. Джек читал, и его внутренний хронометр, секунду назад бившийся в ритме лихорадки, начал замедляться. Лукреций писал об атомах, о бесконечной пустоте и о том, что смерть — это лишь возвращение элементов в общий котел мироздания.
Это было чертовски созвучно его собственным мыслям у гробниц Вестминстера.
«Ничто не рождается из ничего по божественной воле», — прочитал Джек, и его брови поползли вверх.
— Золотые слова, Тит. Если бы боги действительно прикладывали руку ко всему, что творится в Саутварке, им бы пришлось вечно отмываться от дерьма, — он перелистнул страницу, увлеченный тем, как ловко римлянин препарирует страхи человеческие.
Лукреций доказывал, что душа материальна, а значит, и муки её закончатся вместе с последним вздохом. Джек почувствовал странное, почти болезненное удовлетворение. Его всегда раздражали проповеди о вечном огне — он повидал достаточно огня на земле, чтобы понимать: настоящая преисподняя не под землей, а в головах тех, кто носит короны и судейские мантии. Он читал о сочетаниях первичных начал, представляя, как атомы арбалетного болта вчера входили в сочетание с атомами его ребер, и находил в этом холодную логику.
— Значит, мы просто прах, танцующий в луче света, — прошептал он, чувствуя, как веки тяжелеют. — Никакого высшего плана, только вечное движение. Это освобождает, Тит. Если нет плана, значит, нет и вины.
Он заложил страницу пальцем, вглядываясь в узоры на потолке гостиной. Мысль о том, что все — от обсидианового зеркала до язвы на лице стражника — состоит из одних и тех же частиц, казалась ему самой изящной шуткой, которую он когда-либо слышал. Джек улыбнулся — на этот раз почти без злобы. Ему нравилось думать, что он не просто вор, а часть великого атомного хаоса, который невозможно поймать в петлю или запереть в Тауэр. Книга выпала из его рук на ковер, когда сон наконец накрыл его, такой же темный и неоспоримый, как пустота между звездами, о которой так красиво писал старый римлянин.

Тяжелый, уверенный шаг Ранульфа Бойда отозвался в гостиной раньше, чем скрипнула дверная петля. Джек не шелохнулся, лишь кончики его пальцев на корешке Лукреция едва заметно напряглись. В этом доме было немного людей, чье приближение он не желал встречать оскалом, и Райн занимал в этом коротком списке почетное первое место — сразу после Кат и где-то неподалеку от Скай. Райн вошел, принося с собой запах грозы и той неуловимой, пугающей силы, что всегда исходила от него. Выглядел он как человек, который пять дней назад обрел свое личное небо и до сих пор не вполне верит, что его не заставляют за это платить кровью.
— Ты посмотри на него, — голос Райна был подобен рокоту камней в горном ручье. — Лукреций. О природе вещей он читает. А о природе элементарной дисциплины ты, Джек, часом, ничего не слышал?
Джек медленно закрыл книгу, оставив палец между страниц, и посмотрел на Райна снизу вверх. Он сдержал привычное желание отпустить шуточку о том, что шотландские тартаны нынче слишком тесны в плечах, и лишь криво усмехнулся.
— И тебе не хворать, Райн, — Джек приподнял книгу. — Римлянин дело говорит. Атомы, пустота... Ни слова о том, как правильно сохнуть на чужом диване после купания в Темзе.
— Оставь свои басни для девок, — Бойд прошел в центр комнаты. — Ты пропал на трое суток. Ты хоть понимаешь, что знаменитый преступник — это не тот титул, который стоит подтверждать ежедневными прогулками под арбалетами?
— Картер умеет удивлять, — Джек осторожно переменил позу, и гримаса боли на мгновение прорезала его лицо, прежде чем он снова нацепил маску безразличия. — У него в аббатстве было двенадцать стрелков. Генуэзские болты, Райн. Такие дырявят даже твою хваленую дестрезу, если вовремя не уйти в тень.

Ранульф нахмурился.
— Двенадцать? Значит, ты стал слишком крупной рыбой для этого пруда. Или просто потерял чутье, — Райн оперся ладонями о спинку кресла, стоящего напротив. — Слушай меня, Джек. Ты мне нужен целый. Не потому, что я питаю нежные чувства к твоей разбойничьей роже, а потому, что в этом городе только ты знаешь, где у закона заканчивается совесть и начинается кошелек. Скажи мне... Картер действовал по наводке или ты просто слишком громко насвистывал, когда воровал дневник Ди?
— Картер ждал именно меня, — Джек посерьезнел, его пальцы непроизвольно сжались на переплете Лукреция. — И он знал про обсидиан. В этом-то и вонь, Райн. Кто-то сливает информацию быстрее, чем Темза выносит трупы в море.
Райн молчал несколько секунд, его взгляд на мгновение подернулся дымкой.
— Мы обсудим это позже, когда ты перестанешь пахнуть как дохлая рыба и выпьешь чего-нибудь покрепче этой воды, — Ранульф кивнул на дверь. — Иди. Мойся. И в следующий раз, если решишь сдохнуть, сделай это хотя бы по расписанию.
— Пятьдесят семь минут второго, — Джек взглянул на воображаемый циферблат в голове. — Как раз время для хорошей взбучки. Спасибо за гостеприимство, Райн.
— Завтра на рассвете я ухожу в Стоунхейвен, — произнес Райн, и голос его прозвучал как приговор, не подлежащий обжалованию. — Дела клана не терпят, а туман над северными дорогами стал слишком густым.
Джек приподнял бровь, стараясь не выказать удивления. Стоунхейвен был не ближним светом, а в нынешние времена дорога туда могла занять вечность, если по пути тебе встретятся не те люди или не те твари.
— Стоунхейвен? — Джек криво усмехнулся, потирая ноющий бок. — Решил сменить лондонскую гарь на свежий горный воздух? Смотри, Райн, говорят, там камни кусаются не хуже констеблей, а овсянка на завтрак способна убить даже шотландца.

— Без шутовства, — отрезал Райн, делая шаг назад вглубь комнаты. Его взгляд стал тяжелым, почти осязаемым. — Я ухожу, и Катриона остается здесь одна. Вернее, она думает, что одна. Но мы оба знаем, что в Блэкфрайерс стены имеют не только уши, но и зубы. Ищейки Картера — это лишь верхушка навозной кучи. Есть вещи похуже, которые тянутся к этому особняку с тех пор, как мы обменялись кольцами.
Райн замолчал, и тишина в гостиной стала давящей, заложив уши, как перед ударом молнии.
— Я хочу, чтобы на время моего отсутствия ты перебрался сюда, — Бойд чеканил слова, словно бил молотом по наковальне. — Будешь жить в гостевом крыле. Мне плевать, сколько серебра ты пересчитаешь в буфете, если тебе вдруг станет скучно. Но ты будешь ее глазами и ушами. Катриона — сильная ведьма, возможно, сильнее всех, кого я встречал, но она... она видит мир иначе. А ты, Джек, ты видишь грязь. Ты чуешь засаду за три переулка и знаешь, когда тишина начинает пахнуть предательством. Присмотри за ней.
Джек замер. Предложение Райна было больше, чем просто просьбой о найме — это был высший знак доверия, на который только был способен глава клана. Поручить вору охрану своей молодой жены, когда сам уезжаешь за сотни миль — в этом было либо безумие, либо ледяной расчет.
— Ты хочешь сделать из меня цепного пса? — Джек хищно оскалился, хотя в глубине души почувствовал странный укол ответственности. — Смотри, Райн, я плохой охранник. Я привык входить в спальни без приглашения, а не стоять у дверей с алебардой. К тому же, Кат сама может превратить любого непрошеного гостя в соляной столп или во что-нибудь похуже. Зачем ей я?
— Затем, что магия оставляет след, который видят другие маги, — Райн подошел вплотную. — А твой след — это просто след босого человека на крыше. Ты — профессионал, Джек. И я знаю, что ты не подставишь под удар ту, кто вытащила из тебя Иуду. Цена твоей работы — твоя голова, и я ее оплачу. Но если с головы Катрионы упадет хоть один волос по твоей недоглядке...
— Я знаю, знаю, — перебил его Джек. — Ты найдешь меня даже в преисподней и заставишь вечно считать атомы в пустоте Лукреция. Не надо лишних слов, Райн. Я останусь. Особняк Кат — не самое худшее место, чтобы залечить раны. По крайней мере, здесь чай пахнет травами, а не дохлыми крысами.
— Хорошо, — Ранульф коротко кивнул, и напряжение в комнате немного спало. — Хэмиш отдаст тебе ключи от всех потайных ходов. Пользуйся ими с умом.

Пар хамама обволакивал Джека, точно густой алхимический туман, но на этот раз в нем не было угрозы — лишь благодатное тепло, вымывающее из пор дорожную пыль, запах тины и липкий страх вчерашней ночи. Джек стоял под струями горячей воды, закрыв глаза, и слушал, как капли барабанят по мрамору. Его внутренний хронометр отсчитывал секунды блаженства.
Когда он вышел в предбанник, на резной скамье его уже ждал сверток. Дворецкий Кат, человек тихий и незаметный, как тень в полдень, явно знал толк в вещах, которые не сковывают движений.
Джек облачился в узкие черные штаны из мягкой, но плотной кожи, которые сидели как вторая кожа — ни одной лишней складки, способной зацепиться за случайный гвоздь на крыше. Рубаха из тончайшего льна цвета горького шоколада приятно холодила кожу, а поверх нее лег сложный, многослойный колет. Это была искусная работа: сочетание выделанной буйволиной кожи и прочной ткани, перехваченное крест-накрест ремнями с надежными пряжками. На плече красовалась накладка с тиснением, а широкий пояс с массивной бляхой обещал надежную опору для верных даг. Высокие сапоги на шнуровке, из рыжеватой кожи, плотно обхватили голени — в таких можно было и по залам особняка шествовать, и по мостовым Сити бежать, не опасаясь вывихнуть лодыжку.
— Ну что ж, — пробормотал Джек, оглядывая себя в зеркале и поправляя воротник. — Из павлина из Сити превратился в господина из Блэкфрайерс.
Он привычным жестом проверил, как даги выходят из ножен — плавно, без единого звука — и направился к лестнице. В малой трапезной уже пахло жареным мясом, пряностями и тем самым горьким чаем, который он предпочитал любому вину.

Слуга в смешных тапках провел их не к той тяжелой двери, через которую они вошли, а в узкий, неприметный отнорок, замаскированный за тяжелым шелковым гобеленом. Здесь пахло уже не сандалом, а старым камнем, сыростью и — наконец-то — настоящим лондонским перегаром и гарью. Когда последняя потайная дверь, замаскированная под груду пустых бочек, захлопнулась за их спинами, Джек глубоко вдохнул ночной воздух. Они оказались в Блэкфрайерс. Над головами высились мрачные громады бывших монастырских зданий, облепленные, точно грибами, лачугами бедноты и мастерскими. Туман здесь был гуще и пах кислым углем и нечистотами, но для Джека это был запах свободы.
— Даже не знаю, — задумчиво заметила Кат, — Радоваться тому, что вышло всё так удачно с прибылью, или рыдать от того, что пообещала. Зеркало это у Ю...
— Ну и ну, Кат, — Джек поправил колет, стряхивая с плеча невидимую пыль восточной роскоши. — Еще бы пять минут в этом храме тишины, и я бы начал непроизвольно превращаться в фарфоровую вазу. Ты видела её глаза? Там не зрачки, там долговые книги и списки приговоренных.
Он огляделся,  проверяя тени. Рука привычно легла на рукоять даги. Блэкфрайерс был местом веселым: здесь за кошелек или просто за косой взгляд могли выпустить кишки быстрее, чем ты успеешь вспомнить молитву.
— Идём, Кат. Может быть, шотландская гвардия еще не сожрала наш ужин.

Лондон задыхался в липких объятиях июльской ночи. Воздух, густой и зловонный, пах разлагающейся в Темзе рыбой, нечистотами и застарелым страхом, который никогда не покидал эти узкие, кривые улочки. Вестминстерское аббатство возвышалось над городом подобно колоссальному каменному скелету, чьи ребра-контрфорсы впивались в низкое, затянутое тучами небо. Джек замер на краю покатой сланцевой крыши, прижавшись к холодному боку ощерившейся горгульи. Камень под ладонью был шершавым и влажным от ночной росы.
— Ну что, старая сука, — негромко пробормотал Джек, глядя на неподвижное чудовище, чья пасть застыла в вечном безмолвном крике. — Посторожишь мой тыл, пока я буду копаться в потрохах этого святилища? Только не вздумай обосрать мне колет, он и так пахнет констеблем Картером и его бездарными ищейками.
Мысль о вчерашней погоне отозвалась в груди резким уколом раздражения. Джек до сих пор чувствовал на затылке жаркое, пахнущее кислым элем дыхание закона. Еще бы секунда, и его бы сцапали, как последнего карманника, польстившегося на дырявый кошелек паломника. Но Картеру не хватало того, что у Джека было в избытке — умения превращать законы физики в личную привилегию.
Джек перевел взгляд на левую руку. Два кольца, искусно сработанные Катериной, тускло мерцали в темноте, словно глаза притаившейся гадюки. Одно плотно сидело у основания среднего пальца, другое — чуть выше, на второй фаланге.
— Ну, Кат, — шепнул он, — если твои бирюльки меня подведут и я вместо обсидианового зеркала найду лишь геморрой и виселицу, я заставлю тебя пересчитывать всех блох в Лондоне. По алфавиту.
Он спрыгнул на узкий карниз. Его внутренний хронометр методично отщелкивал секунды. Смена караула через триста двенадцать секунд. Времени было ровно столько, чтобы войти, забрать свое и исчезнуть до того, как сонный стражник решит почесать себе задницу напротив главного алтаря.

Кольца вдруг ожили. Сначала это был легкий зуд, будто под кожу забралась крошечная муха, но через мгновение нижнее кольцо отчетливо надавило на палец, потянув руку влево и вниз.
— Ага, значит, туда, — Джек поморщился. — Вниз, в самую сырость. Осколок зеркала, который видит истину...
Он скользнул к узкому стрельчатому окну, которое приметил еще днем. Витраж изображал какого-то святого с таким постным лицом, будто тот только что съел целиком лимон вместе с корзинкой. Джек аккуратно извлек из-за пазухи тонкий инструмент, больше похожий на иглу алхимика, чем на воровскую отмычку.
— Подвинься, праведник, — прошипел он, ловко поддевая свинцовую оправу. — У нас здесь дела поважнее, чем созерцание небесного блаженства. Нам нужно то, что спрятано в тени твоих молитв.
Кольца сжались сильнее, указывая направление с пугающей точностью. Джек чувствовал это давление как физический толчок. Это было странное, почти интимное ощущение контроля — Кат знала толк в инструментах, превращая его тело в продолжение своей воли. Но сейчас он был один. Только он, камень аббатства и жажда мести, которая жгла изнутри сильнее любого алхимического огня. Проникнув внутрь, он замер, вслушиваясь в тишину. Вестминстер дышал — холодом склепов, пылью веков и эхом сотен тысяч молитв, которые так и не были услышаны. Джек выпрямился.
— Ну что, обсидиановый ублюдок, — Джек посмотрел на левую руку, где кольца теперь вибрировали в едином ритме, указывая прямо вглубь трансепта. — Выходи и покажись. Или мне придется перевернуть это святое место вверх дном, а я сегодня не в настроении заниматься уборкой за Господом Богом.
Кольца на пальце вели себя беспокойно. Верхнее, то, что на фаланге, вдруг резко сжалось с правой стороны, едва не вывернув сустав. Джек послушно взял правее, обходя массивную гробницу какого-то лорда, чье каменное изваяние возлежало сверху с мечом в руках и выражением лица человека, который и в загробном мире страдает от запора.
— Спи спокойно, ваше сиятельство, — шепнул Джек, мазнув взглядом по стертой латыни на цоколе. — Не беспокойся, твои побрякушки мне не нужны. Золото — это для тех, у кого нет воображения, а у меня его столько, что порой самому тошно.

Он двигался вдоль стен, держась границы света и тени. Внутренний хронометр отсчитывал секунды: сто четырнадцать, сто тринадцать... Где-то в глубине коридоров послышалось шарканье — тяжелое, размеренное. Стража. Джек замер, вжавшись в нишу между двумя колоннами. Мимо прошел стражник с алебардой на плече. От него разило дешевым луком и немытым телом настолько сильно, что Джек невольно поморщился.
«Если бы грехи пахли так же, как твои подмышки, приятель, — подумал он, провожая взглядом колышущийся свет фонаря, — в этом храме нельзя было бы находиться без ведра благовоний. И как ты только умудряешься не заснуть на ходу под собственное амбре?»
Когда эхо шагов затихло, кольца сдавили палец с новой силой, указывая вперед — к небольшой боковой капелле, скрытой за тяжелой дубовой дверью с железными заклепками. Джек скользнул к ней, его пальцы, привыкшие к тонкой работе, коснулись замочной скважины.
— Ну же, Кат, веди меня, — прошептал он, чувствуя, как кольца начинают вибрировать, когда он поднес руку к самой замочной скважине. — Чувствую, этот осколок зеркала ждет меня с таким же нетерпением, с каким висельник ждет помилования. Только в отличие от него, я не собираюсь разочаровываться.
Замок поддался с тихим, едва слышным щелчком. Джек приоткрыл дверь ровно настолько, чтобы пролезть внутрь. За дверью оказалась винтовая лестница, ведущая вниз, в крипту. Воздух здесь стал еще холоднее и влажнее, пахнущий старой плесенью и железом. Кольца теперь давили на палец равномерно и сильно, указывая прямо вниз. Джек спускался, считая ступени.

Тринадцать, четырнадцать...
На пятнадцатой он остановился. Перед ним был небольшой алтарь, на котором стоял простой деревянный ларец, окованный потемневшим серебром.
— Не слишком ли просто? Для штуки, которая может вывернуть душу наизнанку, ты лежишь тут довольно буднично. Словно старые подштанники аббата.
Он не спешил протягивать руку. Опыт научил его, что всё, что кажется простым, обычно имеет двойное дно, приправленное ядом или скрытым лезвием. Джек достал одну из своих даг. Сталь тускло блеснула, отражая скудный свет.
— Посмотрим, насколько ты гостеприимен, — пробормотал он, осторожно кончиком лезвия поддевая крышку ларца. — Если оттуда выскочит черт, я отправлю его обратно к его рогатому папаше с твоей визитной карточкой на заднице, Кат. И пускай только попробует не принять.
Крышка медленно поднялась. Внутри, на черном бархате, лежал неправильной формы осколок обсидиана. Он был настолько черным, что казался дырой в пространстве, поглощающей свет. Но кольца... Кольца на руке Джека вдруг начали пульсировать, обжигая палец ледяным холодом.
— Нашел, — выдохнул он, и в его голосе прорезалась та самая опасная нотка, которая предвещала беду для всех, кто встанет у него на пути. — Ну что, зеркальце, покажешь мне, кто здесь самый виновный?
Он взял осколок. Холод обсидиана мгновенно пронзил его ладонь, поднялся выше по руке, достигая сердца. Джек вздрогнул, на мгновение поймав отражение чего-то древнего и темного.
— Ого... — он тряхнул головой, прогоняя нахлынувшее видение. — Да ты с характером. Ну что ж, пошли. Нам пора выбираться из этого склепа, пока констебль Картер не решил, что молитва в три часа утра — это именно то, чего ему не хватает для полного счастья.
Джек спрятал осколок за ворот и начал обратный отсчет секунд до следующей смены караула. Четыреста восемьдесят...

Времени было в обрез.
Джек быстро захлопнул пустой ларец. Звук получился чуть громче, чем он рассчитывал — сухой щелчок эхом разнесся под сводами крипты, словно кость, перекушенная зубами хищника. Джек замер, превратившись в слух. Пять секунд тишины. Десять. Вверху, за тяжелой дубовой дверью, всё так же монотонно капала вода.
— Спите, святые отцы, спите, — прошептал он, скользя к лестнице. — Ваша совесть чиста, чего не скажешь о моих сапогах.
Выход из аббатства занял у него сто сорок две секунды. Но расслабляться было рано. Если Вестминстер был склепом для мертвых королей, то Сити в это время суток напоминал растревоженный муравейник, где вместо муравьев по щелям шныряли крысы и те, кто на них охотился. Кольца на левой руке сменили ритм. Теперь они не давили холодом, а мерно, тягуче пульсировали, указывая на восток, туда, где в ночной мгле угадывался массивный силуэт собора святого Павла.
— Опять святые места, — Джек поморщился, запрыгивая на балку ближайшего склада и подтягиваясь на крышу. — Знаешь, Кат, если я после этого задания не стану святым, значит, у Бога напрочь отсутствует чувство юмора. Хотя, судя по тому, что он создал аристократов и клопов, юмор у него специфический.
Он бежал по крышам, и это была его стихия. Здесь, над грязью и вонью мостовых, воздух казался чище, а горизонт — честнее. Дома в Сити стояли так плотно, что Джеку не приходилось даже замедлять бег — он перелетал с черепицы на солому, с соломы на каменные парапеты, группируясь в воздухе и гася инерцию мягким перекатом. Старый собор святого Павла вырос перед ним, как исполинский обгоревший пень. Его шпиль, погибший от молнии несколько десятилетий назад, так и не был восстановлен, что придавало зданию вид калеки, сохранившего былое величие.
— Ну вот мы и на месте, — Джек остановился на краю вывески какой-то аптеки, слегка покачиваясь на цепях. — Второй осколок. Надеюсь, он не спрятан в заднице у главного декана, потому что я сегодня забыл взять с собой масло и терпение.
Кольца внезапно отозвались резким, колющим давлением. Теперь они тянули руку вверх, к недостроенным ярусам башни.

— Вверх? Серьезно? — Джек посмотрел на уходящие в небо каменные кружева собора. — Тебе мало того, что я бегаю по крышам, тебе нужно, чтобы я еще и облака за пятки щекотал?
Он спрыгнул на карниз собора и начал восхождение. Его пальцы находили малейшие выступы в выветрившемся камне. Каждое движение было выверено: он знал, какой вес выдержит эта декоративная колонна и не поползет ли под рукой этот древний известняк. Где-то внизу, на площади, простучал копытами патруль. Джек замер, прижавшись к стене, глядя вниз с высоты двадцати футов.
— Ищите, ищите, мальчики, — пробормотал он, глядя на огоньки их факелов. — Если найдете здесь здравый смысл — дайте знать, я его давно потерял. Где-то между виселицей для отца и моим первым удачным проникновением в спальню герцогини. Хотя у той герцогини здравого смысла тоже было негусто, зато грудь...     
Кольца на фаланге начали вибрировать так сильно, что палец онемел. Он был уже высоко, возле галереи. Здесь ветер завывал в пустых проемах, как сотня голодных призраков.
— Ну, где ты там прячешься, второй кусок истины? — Джек перевалился через парапет галереи, его взгляд впился в темноту. — Давай закончим это по-быстрому.
Ветер на высоте галереи собора святого Павла был не просто холодным — он был наглым. Он швырял в лицо Джека мелкую пыль, содранную с древних камней, и пытался залезть под камзол своими ледяными пальцами, словно девка из портового кабака, ищущая кошелек. Джек сплюнул вниз, наблюдая, как его слюна исчезает в черной бездне.

— Высоковато, — констатировал он, покрепче вцепившись в шею каменного апостола, чье лицо за столетия дождей превратилось в бесформенный кусок известняка. — Слышь, Петр, или кто ты там... Если я сейчас полечу вниз, постарайся подставить свое каменное пузо. Мне еще нужно успеть выпить чаю, прежде чем я предстану перед твоим начальством. Хотя, боюсь, меня отправят в отдел пониже, там, где чай заменяют кипящей серой, а компанию составляют исключительно налоговые инспекторы и бывшие жены.
Кольца на пальце вдруг перешли от вибрации к настоящей пытке. Верхнее кольцо, то, что на фаланге, сдавило кость так, будто Кат решила лично напомнить ему о долгах, зажав палец в тиски. Рука сама собой потянулась к тени под массивным выступом карниза, где в камне зияла узкая, едва заметная щель.
— Ого, — Джек прищурился, просунув два пальца в холодную пустоту. — Глубоко. Надеюсь, там не живет какая-нибудь столетняя сова с дурным характером и острым клювом.
Пальцы нащупали что-то твердое и гладкое. Это не был камень собора. Это была та самая мертвенная, сосущая тепло пустота, которую он почувствовал в аббатстве.
— Попался, — прошипел Джек, аккуратно выуживая предмет из щели. — Второй кусок узора для тех, кто любит заглядывать в чужие грехи.
Осколок обсидиана в его ладони казался теплее первого, но это тепло было неприятным, лихорадочным. Стоило коснуться его, как кольца на левой руке издали тихий, едва слышный звон, похожий на стон лопнувшей струны. Перед глазами на мгновение вспыхнуло лицо констебля Картера — багровое, искаженное криком, а затем — чей-то чужой, аристократический профиль с тонкими, брезгливо поджатыми губами.
— Ух ты... — Джек тряхнул головой, моргая. — Да вы, ребята, работаете в паре. Стоит собрать вас вместе, и вы начнете показывать мне всё грязное белье Лондона? Заманчиво. Хотя я и так знаю, что оно несвежее.
Он быстро спрятал второй осколок в другой карман, подальше от первого. Джек не был алхимиком, но понимал: если эти две дряни соприкоснутся раньше времени, в соборе может стать слишком светло, а он не планировал подрабатывать фейерверком.

— Так, — Джек перевел дыхание, его внутренний хронометр методично отщелкнул: девятьсот сорок... девятьсот тридцать девять... До рассвета оставалось не так много, а город внизу уже начинал ворочаться, как недобитый зверь. — Дела идут, контора пишет, а виселица всё еще пустует. Какая жалость.
Он осторожно начал спуск, используя выступы в стене с той же легкостью, с какой пьяница использует перила лестницы. На полпути вниз, зацепившись ногой за голову очередной горгульи, Джек вдруг замер. Снизу, со стороны соборной площади, донесся отчетливый свист. Резкий, призывный — так констебли созывают подмогу.
— Ну конечно, — Джек закатил глаза. — Картер, старый ты хрыч. Ты что, вообще не спишь? Твоя жена, должно быть, святая женщина, раз терпит твое отсутствие по ночам. Или, что вероятнее, она сейчас принимает у себя симпатичного мясника, пока ты пытаешься поймать тень на стенах Павла.
Он прижался к камню, глядя вниз. У подножия собора замелькали факелы. Они окружили здание. План «уйти по-тихому через парадную дверь» накрылся медным тазом, причем таз этот явно был из-под нечистот.
— Ладно, — Джек ухмыльнулся, поправляя даги за поясом. — Раз вы хотите танцев, будем танцевать. Только предупреждаю: я веду в паре, и у меня очень тяжелые сапоги. Кат, если я сегодня не вернусь к завтраку, скажи Скай, что я любил ее больше, чем чай... хотя нет, не надо, она и так знает, что я лжец. Просто скажи ей, что я застрял на работе. Очень высокой работе.
Он оттолкнулся от стены и, совершив безумный акробатический прыжок, ухватился за флагшток, торчащий над входом в собор. Металл жалобно скрипнул под его весом, но выдержал. Джек раскачался, глядя на ошарашенных стражников внизу, чьи факелы теперь казались крошечными искрами.
И разжал пальцы.

Падение было коротким, но для Джека время, услужливо растянутое его внутренним метрономом, превратилось в вязкий кисель. Он видел, как расширяются зрачки молодого стражника прямо под ним, как пляшут искры на фитилях мушкетов и как констебль Картер, чей красный нос в свете факелов казался спелой сливой, открывает рот, чтобы выкрикнуть приказ.
— Сгруппируйся, леопард недоделанный, — прошипел Джек самому себе, вбирая голову в плечи.
Он не собирался разбиваться о камни. В десяти футах от земли, именно там, где над входом в лавку скорняка нависал тяжелый кожаный навес, Джек выпрямил ноги. Удар. Старая кожа жалобно затрещала, поглощая инерцию его падения. Джек не остановился — он прошил навес насквозь, вырвав с корнем одну из стоек, и, сгруппировавшись, вылетел прямо на мостовую под ноги опешившим законникам.
— Господи, помилуй! — охнул кто-то из стражи, отшатнувшись.
— Господь сегодня занят, — бросил Джек, вскакивая на ноги. — Он пересчитывает дырки в моих карманах. А вы, я вижу, решили устроить ночное бдение? Картер, старина, ты выглядишь паршиво. Твоя жена всё-таки сбежала с мясником или у тебя просто изжога от казенных сухарей?
— Схватить его! — взревел Картер, багровея так, что, казалось, его голова сейчас лопнет, забрызгав всё вокруг остатками скудного ума. — Убить, если будет сопротивляться! Это еретик, вор и... и он издевается!
— Ох, еретик и вор — это я еще могу понять, — Джек легко уклонился от неуклюжего выпада алебардой, просто сместившись на дюйм в сторону. — Но издевается? Это же комплимент, Картер. Я думал, мы друзья.

Двое стражников кинулись на него одновременно. Джек не стал блокировать их удары. Зачем тратить силы на сопротивление железу, если можно использовать массу самого противника? Он перехватил руку первого. Легкое движение плечом, использование инерции — и стражник, не поняв, что произошло, врезался в своего товарища с глухим стуком доспехов о доспехи.
— Но-но, мальчики, — Джек отвесил короткий, хлесткий удар открытой ладонью по уху третьему законнику, который попытался зайти со спины. — Не толкайтесь. В очереди на тот свет места хватит всем, но сегодня я принимаю без записи.
Кольца на левой руке внезапно снова сжались, но на этот раз не указывали направление, а словно предупреждали. Джек почувствовал это холодное давление и мгновенно упал на колено. Над его головой пролетел тяжелый болт, выпущенный из арбалета, и со звоном высек искры из стены собора.
— Стрелять в святом месте? — Джек покачал головой, в его глазах вспыхнул опасный, циничный огонек. — Картер, ты совсем потерял страх перед адом. Знаешь, там таких, как ты, заставляют вечно пересчитывать налоги, которые украл король. Без счетов и пальцев.
Джек рванулся вперед. Его движения были экономичными, почти скупыми. Один точный захват, болевой на локоть — и еще одна алебарда со звоном падает на камни.

— Прочь с дороги, пугала городские! — Джек ударил ребром подошвы по колену последнего преграждавшего путь стражника. Послышался отчетливый хруст, и бедолага с воем рухнул в грязь. — Картер, привет семье.
Он не стал дожидаться, пока арбалетчик перезарядится. Резкий рывок, прыжок на телегу с сеном, а оттуда — на низкий карниз ближайшего дома. Лондонские дома в Сити нависали над улицей так низко, что Джек, вытянувшись во весь свой рост, легко ухватился за балку второго яруса.
— Стоять! Стреляйте! — вопил Картер внизу, но его голос уже терялся в шуме просыпающегося города.
Джек уже был на крыше.
— Рассвет через тысячу восемьсот секунд. Нужно уходить к реке. В тумане даже Картер со всеми своими ищейками найдет разве что собственную глупость.
Он бежал по хребту крыши, балансируя над бездной с той уверенностью, которой его научили годы, проведенные в небе над Лондоном. Ветер свистел в ушах, выметая из головы остатки боевого азарта и оставляя лишь холодный расчет.
— Надеюсь, Кат уже поставила чайник, — Джек горько ухмыльнулся, перепрыгивая через узкий переулок. — И очень надеюсь, что этот чай будет крепче, чем те оправдания, которые я заготовил для Скай. Хотя кого я обманываю? Скай видит меня насквозь. Лучше бы я действительно нашел в том ларце сову. Совы хотя бы не смотрят на тебя так, будто ты — единственное, что мешает им окончательно разочароваться в человечестве.
Темза выдохнула густую, седую хмарь, которая наползла на Сити, словно грязный саван на разлагающийся труп. Этот туман не был просто влагой — это была липкая взвесь из дыма угольных печей, испарений сточных канав и застарелого речного пота. В такой мгле фонари стражников превращались в тусклые, едва заметные желтые пятна, не способные осветить даже кончик собственного носа. Джек нырнул в этот серый кисель с облегчением человека, возвращающегося домой. Его внутренний хронометр отстукивал ритм. Двенадцать секунд на рывок через Флит-стрит, сорок — на петлю по переулкам возле обувных лавок. Он не просто бежал, он путал следы с методичностью старого лиса, за которым идет свора подслеповатых, но настырных псов.
— Давай, Картер, шевели своими казенными мослами, — прошептал Джек, замирая на узком карнизе над Файв-Фут-лейн. — Если повезет, ты врежешься в стену и наконец-то выбьешь из своей головы ту единственную мысль, которая там застряла: что меня можно поймать. Хотя, скорее всего, ты просто расшибешь себе нос, и в Лондоне станет на одну красную сливу больше.

Он резко сменил направление, перепрыгнув на противоположную сторону улицы, где дома сходились так близко, что можно было коснуться соседской стены, не особо напрягая длинные руки. Джек прошел по самому краю, балансируя над бездной, заполненной молочным паром. Кольца на пальце затихли, словно тоже затаив дыхание, но обсидиановые осколки продолжали тянуть вниз, их холод теперь казался не просто физическим, а каким-то... осуждающим. Чтобы убедиться в чистоте хвоста, Джек проделал петлю висельника: спустился на мостовую в районе вонючих дубильных мастерских, прошел полсотни шагов, шлепая сапогами по нечистотам, а затем, ухватившись за кольцо для привязи лошадей, взлетел обратно на второй ярус. Он замер, вжавшись в нишу. Снизу донеслись тяжелые шаги, ругань и характерный звон железа. Патруль прошел мимо, даже не заподозрив, что их цель наблюдает за ними сверху, презрительно раздувая ноздри от запаха дешевого табака и пота.
— Ну вот и всё, мальчики, — Джек горько ухмыльнулся, поправляя воротник. — Танцы окончены, оркестр ушел в кабак, а я — к своей прекрасной сестре. Хотя «прекрасная» — это сильно сказано, учитывая, что Кат может вскрыть тебе череп одним только взглядом.
Только когда он трижды сменил ярус движения и пересек границу Блэкфрайерс через заброшенный чердак пекарни, Джек позволил себе направить стопы к особняку. Здесь, в районе старого монастыря Доминиканцев, туман казался более аристократическим — он не так сильно вонял рыбой, предпочитая запах мокрого камня и старых тайн. Особняк Кат возник из мглы внезапно, словно призрак. Джек не стал пользоваться дверью — это было слишком буднично и опасно. Он привычно скользнул в открытое окно на втором этаже, не издав ни единого звука, который мог бы перекрыть храп спящего Лондона.

15 июля 1559 г.

Лондонское утро было холодным и серым, как кожа утопленника, вытащенного из Темзы. Туман, густой и липкий, наползал на город, скрывая в своих складках очертания лачуг и величие соборов, превращая улицы в призрачный лабиринт. Джек чувствовал каждое содрогание телеги, каждый удар колеса о выбоины Оксфорд-стрит. Его клетка — ржавый, вонючий ящик — подпрыгивала, и кандалы на запястьях отзывались резким, колючим лязгом, впиваясь в месиво из кожи и мяса. Внутренний хронометр в голове Джека сбоил. Секунды не текли, они капали, как тяжелая, черная кровь из незаживающей раны. «Шестьсот... шестьсот двенадцать... нет, сто сорок...» — цифры путались, рассыпались, сменяясь образами, которые он так отчаянно пытался прогнать. Скай, прижавшая руки к лицу. Кат, чьи глаза теперь казались не зеркалами истины, а могильными плитами.
Картер ехал рядом на гнедой кобыле, чей круп лоснился от сырости. Констебль не смотрел на дорогу. Его взгляд, тяжелый и мутный от недосыпа, был прикован к Джеку.
— Ну что, Джек? — пробасил Картер, перекрывая грохот колес. — Слышишь? Это вороны Сент-Джайлса. Они знают, когда в Тайберне накрывают стол. Говорят, они особенно любят глаза тех, кто уносит тайны в могилу.
Джек прислонился лицом к прутьям. Холод металла немного унимал жар лихорадки, но внутри него, где-то под ребрами, свернулся ледяной ком, который не могла растопить даже ярость. Это был страх. Настоящий, животный страх перед той пустотой, о которой писал Лукреций. Смерть как конец ощущений? Красиво на бумаге. Но когда перед тобой маячит петля, римский философ кажется просто еще одним напыщенным дураком, который никогда не чувствовал, как грубеет веревка на шее.
— Картер, старина, — голос Джека треснул, но он заставил себя выдавить кривую ухмылку. — Твои попытки в поэзию меня трогают до глубины души. Только вот вороны... они ведь не дураки. Они посмотрят на твою рожу и решат, что ты уже неделю как протух. Зачем им свежий вор, когда рядом такой деликатес в казенном мундире?
— Болтай, болтай, — Картер сплюнул в дорожную пыль. — На помосте слова закончатся. Когда палач начнет примерять тебе тайбернский галстук, ты сам начнешь молить о том, чтобы выложить всё. Имя скупщика, место, где спрятан обсидиан... Каждое слово будет стоить тебе лишнего глотка воздуха. Ты ведь любишь дышать, Джек? Любишь чувствовать этот вонючий лондонский воздух?

Джек закрыл глаза. Ему было страшно. Не так, как в драке, где тело превращает страх в действие. Это был медленный, удушливый страх бессилия. Он представил, как его тело будет дергаться в конвульсиях, как лопнут сосуды в глазах, и мир, полный крыш, латыни и запаха трав Скай, исчезнет в черной вспышке боли.
— Знаешь, Картер... — Джек сглотнул вязкую слюну. — Умереть на рассвете — это почти романтично. Жаль только, что в твоем обществе. Это как заказать изысканное вино и обнаружить в кубке дохлую мышь. Ты ведь понимаешь, что даже если ты меня вздернешь, ты ничего не получишь?
— Посмотрим, — Картер хлестнул кобылу, и телега ускорилась. — Страх — великий учитель, Джек. А Тайберн — лучшая школа в Англии.
Телега свернула к развилке, где на фоне разгорающегося, кроваво-красного зарева высились три столба Тайбернского дерева. Джек увидел их и на мгновение перестал дышать. Его внутренний хронометр замолчал, как разбитый колокол.  Он бравировал, он дерзил, он издевался над законом до самого конца. Но сейчас, глядя на петлю, раскачивающуюся на утреннем ветру, Джек «Ловец Снов» Стоун понял одну простую вещь: он не готов уходить из этого сна. И этот страх был честнее всего, что он когда-либо крал или защищал.
— Четыреста секунд... — прошептал он, сжимая кулаки так, что кости хрустнули. — Еще четыреста секунд, чтобы найти выход. Или хотя бы вспомнить молитву. Хоть какую-то.

Лондон у его ног просыпался, равнодушный к маленькой трагедии на колесах, а солнце, огромное и безжалостное, медленно поднималось над горизонтом, освещая путь к эшафоту.
Телега остановилась с резким, скрежещущим звуком, который отозвался в черепе Джека звоном разбитого стекла. Всё. Путь окончен. Перед ним, вздымаясь к самому небу, стояло Тайбернское дерево — массивная треугольная виселица, на перекладинах которой всё еще болтались обрывки веревок. Воздух здесь был другим — сухим, пыльным и пропитанным запахом страха, который не мог выветрить никакой ветер.
— Вылезай, леопард, — Картер спрыгнул с лошади, его сапоги тяжело ударились о землю. — Пора размять ноги перед последним прыжком.
Джека вытащили из клетки. Стражники действовали грубо, почти брезгливо, словно прикасались к зачумленному. Его простреленная икра отозвалась вспышкой ослепляющей боли, когда он коснулся земли, и Джек невольно пошатнулся. Картер лично подхватил его под локоть, но не из жалости — он просто не хотел, чтобы его главный трофей свалился в грязь раньше времени.
— Смотри, Джек, — прошептал констебль ему в самое ухо, обдавая запахом вчерашнего эля и несвежего сыра. — Солнце встает. Красиво, правда? Жаль, что ты видишь его в последний раз. А ведь всё могло быть иначе. Одно слово, одно имя — и мы могли бы повернуть эту колымагу обратно в Ньюгейт. Там хотя бы есть крыша над головой.

Джек поднял голову. Огромный оранжевый диск солнца висел прямо над горизонтом, заливая Лондон кровавым светом. В этом свете шпили Тауэра казались острыми клыками, а туман, стелющийся по низинам — дымом от погребальных костров. Ему было не просто страшно — его тошнило от осознания собственной конечности. Каждое биение сердца теперь казалось кражей, каждый вдох — непозволительной роскошью.
— Красиво... — выдохнул Джек. — Знаешь, Картер, я всегда думал, что умру на крыше, пытаясь дотянуться до звезд. А умру в петле, глядя на твою прыщавую физиономию. В этом есть какая-то высшая несправедливость. Бог явно не смыслит в композиции.
Его потащили по ступеням эшафота. Дерево под ногами скрипело — сухо, предсказуемо, как суставы старика. Джек чувствовал, как на него смотрят. Немногочисленная толпа зевак, собравшаяся в такой ранний час, замерла в ожидании зрелища. Для них он был просто очередным вором, чья удача закончилась. Палач, детина с лицом, скрытым грубым кожаным мешком, шагнул навстречу. В его руках веревка казалась живым существом — она извивалась, предвкушая тепло человеческой шеи.
— Стой ровно, парень, — пробасил палач. — Не дергайся, и я сделаю всё быстро. Не люблю, когда клиенты танцуют слишком долго. Есть последнее желание?
— Кандалы сними…
Веревка коснулась кожи. Холодная, колючая, пахнущая дегтем и смертью. Джек почувствовал, как петля затягивается, еще не туго, но уже властно. Его внутренний хронометр, казалось, окончательно сошел с ума: «три... двенадцать... тысяча... ноль...». Время схлопнулось в одну точку — здесь и сейчас. Со звоном упали кандалы, но руки за спиной стянула другая верёвка.
— Джек... — Картер поднялся на помост, заглядывая ему в глаза. — Последний шанс. Где Ю Ликиу? Кому ты отдал осколок?

Джек посмотрел на Картера. Страх никуда не ушел, он ледяной коркой сковал его внутренности, но где-то в самой глубине души, там, куда не доставала даже плеть сержанта, вспыхнула искра прежней, злой дерзости.
— Осколок? — Джек криво ухмыльнулся, чувствуя, как веревка царапает подбородок. — Знаешь, Картер... я засунул его в такое место, куда ты не заглянешь даже под страхом смерти. В свою память. А ключи... ключи я отдал твоей покойной маме. Так что, если хочешь правды — иди к ней.
Картер побагровел. Он махнул рукой палачу.
— Кончай с ним!
Джек закрыл глаза. Он представил Скай. Представил, как она касается лекарственных трав, как ее пальцы излучают мягкое, золотистое тепло. «Прости, Скай... — подумал он. — Кажется, я всё-таки не успею к завтраку. Но я любил тебя... честнее, чем Лукреций любил свои атомы».
Палач положил руку на рычаг. Джек замер, слушая биение собственного сердца, которое в этот последний миг билось громче, чем все колокола Лондона вместе взятые. Раз. Два. Тр...
Три всё никак не получалось.
Шум толпы, карканье воронов и даже торжествующее сопение Картера — всё это вдруг отдалилось, подернулось мутной пеленой, будто Джек погрузился в сонные пары своих игл. Страх, этот липкий, сводящий суставы холод, внезапно перегорел, оставив после себя лишь странную, звенящую пустоту. Внутренний хронометр замер на какой-то нелепой, бесконечной секунде.  «Один удар — и ничего...» — пронеслось в голове, и Джек почти физически почувствовал, как обрывается невидимая нить, связывающая его с этим гнилым, но прекрасным городом.  Он снова представил Скай. В дни его ухода она не придет на этот проклятый помост, и это было правильно. Зачем ей видеть, как её Джек превращается в обычное мясо на веревке?
«Но пусть хоть тень придет твоя... — Джек шевельнул губами, вдыхая дегтярный запах петли. — Чтоб проводить мою».

Это было так честно. Прощай, мир. Прощай, Ньюгейт с его вшами. Прощай, Кат. Будь счастлива с Райном и роди ему дюжину маленьких белобрысых шотландцев.
Но в этой торжественной, мрачной симфонии прощания вдруг прорезался другой голос. Не голос разума, не цинизм вора, а что-то древнее, вгрызающееся в камни Лондона.
«Я жить хочу»! — хлестнуло изнутри, как удар плети в допросной.
Джек вздрогнул. Металл рычага скрипнул — сухо, окончательно.
«Один удар...» — подумал Джек, и в этот миг всё его существо, каждая жилка, каждый шрам на плечах, написанный сталью и камнем, взбунтовались. Вся эта напускная усталость, всё это поэтическое отречение рассыпалось в прах перед простой, грубой правдой. Он почувствовал, как под ногами предательски дрогнуло дерево люка. Мир качнулся. И в ту самую долю секунды, когда высота должна была забрать его навсегда, Джек Стоун, чье сердце всегда отсчитывало время до миллисекунды, осознал, что он не хочет забывать. Он не хочет уходить.
— Я... — горло Джека сдавило, но внутри него этот крик уже гремел, сотрясая основы Тайберна.
Пустота под ногами не стала бездной. В ту самую долю секунды, когда люк эшафота с грохотом распахнулся, и смерть уже приготовилась сомкнуть свои пыльные объятия на его горле, в действие вступил инстинкт, выкованный годами на лондонских крышах. Акробатический узел, который заставил бы любого костоправа перекреститься, сработал быстрее, чем палач успел убрать руку с рычага. Джек не стал сопротивляться падению — он использовал его инерцию. Резким, почти неестественным скручиванием корпуса, он взметнул ноги вверх, наматывая веревку на себя. Тело описало дугу. Босые ноги зацепились за верхнюю перекладину Тайбернского дерева. Толпа, только что предвкушавшая предсмертные хрипы, разом замолкла. А через секунду Тайберн взорвался — это не был ропот ужаса, это был рев восторга. Грязные оборванцы, воры и почтенные обыватели зашлись в неистовых рукоплесканиях, будто они находились не на казни, а в первом ряду цирка на Саутварке.
— Глядите! — неслось со всех сторон. — Он оседлал виселицу!

Джек висел вниз головой, зацепившись ногами за балку, а веревка, не выдержав таких фокусов, лопнула. В ушах гудело, но разум был чист.
"Благословение тебе, Кат, за твой чай!"
Он вывернул кисти рук. Раздался сухой, тошнотворный хруст — Джек сознательно выбил себе большие пальцы, чтобы уменьшить объем ладоней. Боль была острой, ослепляющей, но она была топливом. С коротким, яростным рыком он просунул окровавленные кисти сквозь путы. Кожа содралась до мяса, но он был свободен. Собравшись с  остатками сил, Джек перемахнул через перекладину и уселся на нее сверху, тяжело дыша и сплевывая кровь.
— Ну что, Картер? — прохрипел он, когда к нему вернулась способность говорить. Его голос, надтреснутый и сиплый, разнесся над притихшей площадью. — Твой палач явно сэкономил на пеньке. Или, может, Бог просто решил, что я сегодня недостаточно свят для небес, но слишком хорош для твоей компании?
Констебль Картер стоял внизу, его рожа-слива стала землисто-серой. Он лихорадочно хватался за рукоять пистоля, но толпа, опьяненная чудом, уже начала подаваться вперед, оттесняя стражу.
— Снимите его! — визжал Картер. — Стреляйте в него!
— Погоди, старина! — Джек поднял руку, демонстрируя всем обрывок веревки, который болтался на балке. — Ты ведь знаешь законы этой страны не хуже меня. А если подзабыл за своими казенными сухарями, я напомню. Веревка лопнула. Ну, или почти лопнула — для закона разница невелика. Прецедент! Твое правосудие имело свой шанс и промахнулось. А дважды за одно и то же в Англии не вешают, даже таких подонков, как я!
Толпа взревела, поддерживая его. Божий суд в виде лопнувшей веревки был священным правом. Джек сидел на вершине Тайбернского дерева, залитый кровью и лучами восходящего солнца, и в этот миг он действительно казался сам себе Ловцом Снов, который сумел поймать саму смерть за хвост.
— Рассвет окончен, Картер! — Джек выпрямился на балке. — Танцы были отличными, но оркестру пора платить. А я... я, пожалуй, пойду.
Он глянул на свои выбитые пальцы, поморщился и одним резким движением вставил их на место, стиснув зубы. Внутренний хронометр снова затикал — четко, звонко, победоносно.
— Тик-так, Картер.
С этими словами Джек совершил безумный прыжок с перекладины прямо в гущу толпы, которая расступилась, принимая его, и тут же сомкнулась плотной стеной перед опешившей стражей.

Лондон задыхался в мареве полудня, когда Джек, пошатываясь и цепляясь за раскаленную черепицу окровавленными пальцами, добрался до Блэкфрайерс. Каждый шаг по наклонным хребтам крыш отзывался в его теле звоном разбитого железа. Нога, простреленная Картером, онемела, превратившись в чужеродный обрубок, а шея, опаленная верёвкой, горела так, будто под кожу насыпали битого стекла. Он не просто шел, он бредил на ходу. Внутренний хронометр выдавал бессвязный набор цифр, перемежая их обрывками молитв и ругательств. Блэкфрайерс, с его мрачными громадами бывших монастырей, возник из марева как мираж. Особняк Кат был уже близко, всего в паре прыжков, но именно здесь удача, которая так нагло улыбалась ему на виселице, решила, что с нее хватит. Джек поскользнулся на пятне голубиного помета, его колено подогнулось, и он, не издав ни звука, рухнул вниз, прямо в тенистый дворик. Падение было недолгим, но вместо камней мостовой Джек врезался в нечто огромное, плотное и пахнущее старой шерстью и здоровым шотландским упрямством.
— Разрази меня гром, это что, дождь из воров сегодня намечается? — пробасил голос, от которого у Джека едва не лопнули барабанные перепонки.
Хэмиш удержал Джека на руках с той же легкостью, с какой крестьянин держит мешок овса.
— Поглядите-ка на него, — проворчал Хэмиш, поудобнее перехватывая. — Шея в полоску, нога в дырках, пальцы — как у краба после драки. Джек, парень, ты либо самый везучий сукин сын в этой дыре, либо Бог просто не хочет принимать тебя в рай, чтобы ты не спер там золотые ворота.
Джек попытался что-то ответить, но из горла вырвался лишь хриплый клокот.
— Бедняга, — Хэмиш поправил тартан на плече и критически посмотрел на него. — Теперь поехали в постельку. И попробуй только подохнуть, пока миледи не пришла. Я не для того тебя ловил, чтобы потом за свой счет хоронить. Ты знаешь, сколько сейчас стоят гробы в Лондоне? Грабёж средь бела дня, честное слово. Даже для вора вроде тебя — это перебор.
Джек закрыл глаза, слушая мерное ворчание Хэмиша. Внутренний хронометр, запинаясь, начал новый отсчет. Пятьсот секунд до прихода Кат... пятьсот одна... Живой. Всё-таки живой.

Тьма за веками была тёплой и вязкой, как дёготь. Джек позволил себе утонуть в ней, потому что больше не мог держать голову. Азарт схлынул, оставив после себя выжженную пустоту, в которой гуляли сквозняки и стонали суставы. Страх, этот липкий, сводящий внутренности холод, тоже ушёл — растворился где-то между Тайбернским деревом и первой балкой Блэкфрайерс, оставив вместо себя тупую, всепоглощающую усталость. Джек чувствовал, как каждая клетка его тела голосует за то, чтобы просто провалиться сквозь эту черноту и больше никогда не открывать глаз. Но Хэмиш нёс его. Огромный, пахнущий старым тартаном, потом и здоровой шотландской злобой, Хэмиш перебирал ногами по мостовой Блэкфрайерс, и каждый его шаг отдавался в груди Джека глухим, монотонным ритмом, похожим на бой похоронного колокола. Джек слышал, как хрипит воздух в горле Хэмиша, как поскрипывает его кожаный пояс, как где-то вдалеке, за стеной тумана, шумит Лондон — злой, голодный, равнодушный.
— Ты, парень, — ворчал Хэмиш, и его голос доносился до Джека словно сквозь толщу воды, — весишь как дохлая корова. И пахнешь ещё хуже. Кровь, пот, тюремная плесень… и это не считая той дряни, которой тебя поливали в Ньюгейте. Моя бабка, да упокоит Господь её душу, и то благоухала приятнее, а она, царствие ей небесное, последние двадцать лет спала в одной постели с козой.
Джек попытался ухмыльнуться. Получилось что-то среднее между оскалом и судорогой.
— Коза, Хэмиш… — прохрипел он, и голос его прозвучал так, будто по горлу прошлись наждаком. — Коза — это святое. Это тебе не женщина. С женщиной вечно проблемы. Они либо хотят, чтобы ты стал лучше, либо требуют, чтобы ты приносил домой золото. Козе же достаточно, чтобы ты просто не пытался её зарезать.
— Господь милосердный, — Хэмиш перехватил Джека поудобнее, и тот почувствовал, как резко меняется угол наклона — они вошли в ворота, миновали двор, где трава пахла утренней росой и сырым камнем. — Ты даже на грани смерти не можешь заткнуться. Это у тебя дар или проклятие, Джек Стоун? Потому что мне кажется, что если тебя приложат молотом по голове, ты и тогда будешь отпускать шуточки про подштанники палача.
Чистое проклятие. Джек кивнул, не открывая глаз. Батюшка, царство ему небесное, говаривал, что сын у него родился с языком, который будет болтать даже после того, как его закопают. И был прав. Джек лежал в медвежьих объятиях Хэмиша, весь израненный и ощипанный, и единственное, о чём думал, так это о том, что Картер сейчас сидел на Тайберне с такой миной, будто съел лимон вместе с кожурой. Посмешище для всей стражи. Констебль, который упустил висельника в тот момент, когда тот уже стоял в петле, его имя будут поминать в тавернах вместе с проклятиями. Джек почувствовал, как губы растягиваются в  болезненную улыбку. Люди будут петь баллады про Беннета Картера, который держал Ловца Снов за горло, но тот просто выскользнул. Как угорь. Как мокрый угорь в бочке с рыбой. Хотя – и Джек был готов это признать – сейчас он был больше похож на дохлую селедку, которую долго вялили на солнце.

Шаги. Несколько шагов, чётких, уверенных, быстрых. Джек даже не открывал глаз — он знал эту поступь. Знал, как Кат ставит ногу на пятку, как переносит вес, как её каблуки чеканят ритм, который можно было бы назвать танцем, если бы танец мог быть таким же точным, как удар кинжала между рёбер.
- Миледи пришла, - раздался голос Кат. - Хэмиш, остановись на секунду, неудобно. Джек? Ты меня слышишь? Вот, пей. Хотя бы глоток, прошу.
Запах сменился — вместо угольного дыма, нечистот и речной тины в ноздри ударил другой, холодный, чистый и травяной. Джек криво усмехнулся. Даже эта усмешка отозвалась болью в разбитых губах и саднящей шее, где верёвка оставила багровый ожог.
— Пить, говоришь, — выдавил он, с трудом шевеля языком. — Я, Кат, всю ночь пил. В Ньюгейте. Там такой крепкий напиток, что после него даже твой чай покажется сладким. И знаешь, что самое смешное? Мне даже не пришлось платить. Картер угощал. За свой счёт. Щедрый человек, если подумать.
Джек сделал глоток. Чай обжёг горло, но вместе с болью пришло и что-то ещё — тепло, которое разлилось по груди, добираясь до тех мест, где свили гнёзда холод и страх. Глоток. Ещё один. Чай пах зимой и чем-то далёким, что он не мог вспомнить, но что казалось важным.
— Слышу, конечно. Всего-то повесили, Кат, — продолжил он, приоткрывая глаза, но голос его уже становился чуть крепче, в нём прорезалась наглая, развязная нотка, которую он так любил. — Не уши же мне отрезали.
— Живучий сукин сын, — пробурчал Хэмиш. — Свалился с крыши, как мешок гнилой репы, воняет так же, а язык ни на минуту не останавливается.
Горький чай Кат уже начал свою работу: в глазах перестали плясать погребальные костры. Джек покосился на сестрицу. Та что-то быстро и тихо шептала — не то молитву на латыни, не то заклятие, не то попросту называла его дураком.
— Слышь, великан, — Джек выдохнул слова, стараясь, чтобы голос звучал по-прежнему нагло, хоть тот и сорвался на хрип в конце фразы. — Насчет репы ты загнул. Репа не умеет так изящно ругаться, когда ей простреливают икру. А вонь… это аромат настоящего Лондона, Хэмиш. Запах свободы и казенных подземелий. Тебе, в твоем шотландском вереске, такого букета в жизни не собрать.
Он прервался, судорожно сглотнув, а потом страдальчески возвел очи к небу, ловя сбившийся ритм внутреннего хронометра. Семьсот сорок три секунды с момента падения. Ритм возвращался, хоть и был рваным, как его рубашка.
— Шипят, как гадюки в июле, обзываются мешками с гнильем… — Джек обиженно шмыгнул носом и тут же поморщился от боли в разбитом лице. — Хэмиш ворчит, будто я ему в кашу плюнул, ты шепчешь проклятия. Никакого почтения.  Право слово, в Ньюгейте ко мне относились с большим интересом.
— Хэмиш всегда ворчит, — отстраненно заметила Кат, — А я всегда шепчу. Но это хорошо. Голос уже крепче. Чище. Хороший знак. В ином случае сказала бы, чтобы молчал и берег силы, но сейчас, пожалуй, оно полезно. Ох, Джек, — её голос помягчел, а пальцы на миг едва заметно сжали плечо, — как я рада снова слышать, как ты играешь словами. Что жив.
— Ты спасла меня этим чаем тогда. Явилась, как ангел божий и спасла.
Джек снова прикрыл глаза. Громада особняка выросла, нависая над садом. Дом, где его не хотели убить.

Хэмиш ввалился в лекарскую, едва не высадив плечом дубовый косяк. Скай уже ждала. Шотландец бережно, словно хрустальный кубок, наполненный битым стеклом, опустил Джека на холодный, каменный стол. На мгновение время для Джека замерло. Его внутренний хронометр, измученный пытками и лихорадкой, вдруг выдал чистую, звонкую секунду. Скай склонилась над ним, и он почувствовал на своих разбитых губах её поцелуй — мимолетный, горький от слез и сладкий от надежды.
— Живой… — выдохнула она, и этот шепот ударил Джека сильнее, чем воловья жила сержанта.
А затем начался ад, замаскированный под спасение. Скай принялась за дело с тем ледяным спокойствием, которое всегда пугало и восхищало Джека. Она разрезала остатки его одежды, обнажая летопись, которую Картер и его подручные писали на его теле последние часы. Джек стиснул зубы, когда холодная вода коснулась спины. Палач в Ньюгейте был истинным мастером своего дела, знатоком человеческой боли. Следы от кнута переплетались с багровыми ожогами от раскаленного железа, а на запястьях и щиколотках зияли рваные раны от тисков. Кожа была содрана до мяса там, где сержант прошелся своей зубастой пилой, проверяя Джека на прочность.
— Осторожнее, птичка, — прохрипел Джек, впиваясь пальцами в край ложа. — Я, конечно, говорил, что хочу быть ближе к тебе, но не думал, что ты решишь рассмотреть мои ребра так подробно. И не смотри так на тот след от кнута… Это просто… неудачная попытка… записаться в хор мальчиков-зайчиков. Сержант считал, что у меня слишком низкий голос для молитв.
Скай не отвечала. Её ладони, источавшие мягкое, почти незаметное золотистое тепло, скользили по его истерзанной плоти. Джек чувствовал, как эта тихая магия впитывается под кожу, притупляя огненную пульсацию ран. Она вытягивала боль в себя, бледнея с каждым мгновением, становясь похожей на призрака из старых легенд Саутварка.
— Хватит, Скай… — шепнул он, когда она коснулась особенно глубокого пореза. — Ты же сама сейчас… в обморок упадешь. Оставь немного боли мне… Мне полезно…
Но она лишь качнула головой. По знаку Скай, Хэмиш перенес Джека в дубовую бадью, наполненную темным, пахучим отваром. Уксус, смешанный с горькими травами, вгрызся в открытые раны с яростью тысячи муравьев. Джек выгнулся, едва не выплеснув воду.
— Матерь Божья… — выдохнул он через минуту, когда вспышка боли сменилась тяжелым онемением. — В следующий раз просто пристрели меня, Скай. Это куда гуманнее, чем варить меня в этом супе для грешников.
Скай вышла из-за ширмы, держа в руках иглу и тонкую нить из чистого шелка. Её взгляд был стальным.
— Лежи смирно, Джек, — нежно произнесла она, и в этом «нежно» было столько угрозы, что Джек невольно съежился. — Мне нужно зашить твою ногу и плечо. И если ты еще раз пошутишь, я зашью тебе и рот. Бесплатно. По старой дружбе между врачом и трупом.
Джек покорно закрыл глаза, подставляя плечо под иглу.

Его комната в особняке встретила привычным полумраком и ароматом сосновой хвои, который за последние дни стал для Джека синонимом дома. Когда Хэмиш уложил его на широкую кровать и натянул одеяло до самого подбородка, Джек почувствовал, как проваливается в мягкую, обволакивающую тьму. Швы на ноге и плече тянули кожу, напоминая о каждом движении ледяным уколом, но внутри Джека, под слоями бинтов и усталости, наконец-то воцарилась тишина. Лихорадка отступила, оставив после себя лишь звенящую пустоту и тяжесть в костях.
— Ну вот, парень, — пробасил Хэмиш, поправляя подушку под простреленной ногой Джека. — Теперь ты похож на человека, а не на кусок падали, который забыли на солнце в базарный день. Лежи и не дергайся, а не то Скай придет и добавит тебе еще десяток швов. Она сегодня в таком настроении, что может зашить даже твою совесть, если найдет её остатки в твоих карманах.
Джек приоткрыл один глаз, глядя на великана с той же едкой ухмылкой, которая не покидала его даже под кнутом.
— Совесть, Хэмиш, — штука дорогая и крайне неудобная в хозяйстве, — прошептал он, и голос его, хоть и слабый, снова обрел злую уверенность. — Она постоянно чешется в самых неподходящих местах и мешает прицеливаться. Но за совет спасибо. Иди, отдохни, а то твоя рожа от заботы стала такой постной, что я боюсь, как бы из-за тебя в особняке не начался пост.
Шотландец хмыкнул, качнул головой и, тяжело топая, направился к выходу.
— Хэмиш, — позвал его Джек, когда тот уже был в дверях. — Погоди. Позови Кат.
Великан лишь кивнул и вышел, тихо прикрыв за собой дверь. Джек остался один. Его внутренний хронометр, наконец-то поймавший ритм спокойного сердца, начал новый отсчет. Он закрыл глаза, прислушиваясь к биению собственной крови и к далекому ропоту Лондона, который всё еще ждал его там, за стенами особняка.

Дверь приотворилась почти бесшумно, лишь петли издали короткий, едва слышный вздох, словно тоже боялись потревожить покой. Кат вошла в комнату и выглядела странно: в её глазах сияло торжество человека, удачно провернувшего сделку с самой судьбой, но стоило ей взглянуть на бледное лицо Джека, как это сияние подернулось пеленой озабоченной, почти материнской тревоги.
Она подошла к кровати и присела на край, коснувшись его ладони своими тонкими, прохладными пальцами.
— Джек! Как ты себя чувствуешь?
Джек заглянул ей в глаза, стараясь сфокусироваться на этой странной смеси радости и печали. Его внутренний хронометр щелкнул: восемьсот сорок две секунды в тишине.
— Как пирожок из собачьей требухи, Кат. Знаешь, из тех, что продают в Саутварке за полпенни. С виду вроде румяный и даже пахнет прилично, а внутри — одно паскудство, старые грехи и подозрительные ошметки того, что когда-то лаяло на прохожих.
Он замолчал, судорожно вздохнув. Шутовская маска, которую он носил так долго, что она почти приросла к коже, на мгновение сползла, обнажая нечто такое, что Джек редко показывал даже самому себе.
— Кат, — он сжал её пальцы, и в этом жесте не осталось ничего от дерзости, только голая, неприкрытая правда. — Спасибо тебе. Я ведь серьезно. Когда сержант в Ньюгейте проверял на моих ребрах качество своей плети, а потом, когда палач на Тайберне решил, что моя голова — отличный груз для его веревки… я думал о вас. О Скай и тебе.
Он на мгновение закрыл глаза, снова ощущая запах дегтя от петли и вкус крови во рту.
— В этом вонючем, прогнившем городе, где каждый второй готов продать твою душу за кружку эля, вы обе были моими якорями. Когда люк эшафота дрогнул под ногами, и тьма уже готова была сомкнуть свои пыльные объятия… именно мысли о том, что я не успел сказать вам "прощай", удержали меня. Вы заставили меня вцепиться в этот мир зубами, даже когда зубы эти готовы были вылететь от ударов Картера. Без вас, Кат, я бы просто ушел в другой сон. И, боюсь, он был бы куда мрачнее этого.
Джек снова открыл глаза, хищно оскалившись.
— Но не надейся, что я теперь стану святым. Как только я смогу встать на ноги, не рассыпавшись на части, я найду Картера и объясню ему, что трогать мою женщину — это очень, очень плохая примета. К похоронам.
— И не надеялась, - ответила Кат, фыркнув. — От такого святого все ангелы в раю облысеют. А перья ты у них украдёшь. — Её голос помягчел. — Я понимаю тебя, правда. Как увидела, поняла... Но сейчас я даже не могу думать о мести. Просто счастлива, что вы - живы, что ты — поправишься, только время нужно. И просто счастлива тоже, до блаженства. Знаешь, у тебя будет племянник. Или племянница. А, ты, верно, хотел спросить, когда встанешь на ноги, не рассыпаясь клочками по закоулочкам?
Джек медленно кивнул. Да, это был тот самый вопрос, который его внутренний хронометр отстукивал с каждым ударом сердца: сколько секунд до свободы? Сколько минут до того момента, когда он снова станет хозяином своих мышц? Но смысл сказанного Катериной дошел до него не сразу. Слова «племянник» и «племянница» зависли в воздухе, отказываясь укладываться в его картину мира. Он замер, на мгновение перестав даже дышать, отчего швы на груди предупреждающе кольнули.
— Погоди… — прохрипел он, вглядываясь в её светящееся лицо. — Что ты сказала? В смысле… кто-кто у меня будет?
Джек приподнялся на локтях, игнорируя протестующий вопль швов.
— Племянник? Кат, ты это серьезно? У Райна Бойда наконец-то получилось сделать что-то полезное, кроме как махать мечом?
Кат со вздохом кивнула, явно разрываясь между смехом и желанием стукнуть — только место выбрать не могла.
— Серьёзно. Только вот час как узнала.
Джек обессиленно откинулся на подушки, чувствуя, как внутри всё перевернулось. Его внутренний хронометр, секунду назад отсчитывавший мгновения до мести, вдруг споткнулся и замер на этой новости.
— Час назад, значит... — пробормотал он, глядя в потолок, где тени от свечи танцевали какой-то свой, безумный танец атомов. — Ну и денек. Сначала меня пытаются вздернуть, потом Скай маринует меня в уксусе, как праздничного гуся, а теперь выясняется, что я буду нянькой не только для этих обсидиановых игрушек, но и для настоящего, живого шотландца.
Он улыбнулся, преодолевая вспышку боли в плече.
— Значит, жизнь продолжается. Хорошая новость, Кат. Самая хорошая за последние... — он прислушался к себе, — восемьдесят шесть тысяч четыреста секунд.
— Жизнь продолжается, — кивнула Кат. Помедлила, коснулась его лба, едва заметно нахмурилась. - А о том, когда ты поправишься, я скажу как есть, честно: неделя. Может, я могла бы сократить срок на день-другой, но не стану, потому что опасно. Слишком часто в последний месяц тебя приходилось доставать с самого порога, вливая силу. Это работает, но метод очень грубый, братец, и имеет свои минусы, главный из которых - риск всё похерить. Весь этот тончайший механизм твоего тела, настроенный так, что между шестернями ни зазора. Не стану я таким рисковать, прости, накладывая силу на силу на силу. На этот раз придётся тебе выздоравливать медленно, позволяя телу самому исправить остатки вреда, затянуть раны и вобрать то, что ему уже дали. Лежать тебе нужно пока. Чай мой пить.
Джек недовольно скривился. Он обиженно засопел, глядя на Катерину так, словно она только что приговорила его к пожизненному заключению в монастыре на диете из пресного хлеба и святой воды.
— Неделя? — пробурчал он, как капризный ребенок, которому запретили играть с огнем. — Кат, ты издеваешься? Я же за это время мхом обрасту или, чего доброго, начну понимать, о чем ворчит Хэмиш.
Он замолчал, ловя взгляд Кат — твердый, как тот обсидиан, и не терпящий возражений. Джек обреченно выдохнул, чувствуя, как подушки принимают его изломанное тело обратно в свои объятия.
— Ладно, — он со вздохом кивнул, признавая поражение. — Твоя взяла. Не стану я спорить с женщиной, которая ждет Райна-младшего и умеет варить полынь так, что та выжигает грехи из печенок. Раз уж ты решила, что моим шестерням нужен покой, пусть будет покой.
Джек помедлил, шевеля пальцами левой руки.
— Но если я должен здесь киснуть, то сделай милость, вели Хэмишу притащить мне скрипку. Пальцы, Кат. Пальцы должны помнить, как скользить по струнам, иначе они забудут, как скользить в замочные скважины.
Он перевел дыхание и добавил, язвительно усмехнувшись:
— И книгу. Но только, заклинаю тебя всеми святыми, не этого зануду Лукреция. Тит Лукреций Кар, конечно, малый неглупый, но в жизни он смыслит не больше, чем портовая шлюха в девственности. Дай мне что-нибудь… более приземленное. Что-нибудь о приключениях, о далеких странах или, на худой конец, пособие по вскрытию французских замков.
— Возьмём с собой, — кивнула Кат, поднимаясь с кровати. — Ох, секунды эти... пора найти Изабо и велеть собрать одежду кузена Евгения и его... супруги Светланы для дороги дальней, дороги быстрой. А то скоро уже отправляться, а ещё конь в горящей избе не валялся.
Джек обреченно и весьма печально кивнул, и это движение стоило ему новой порции боли. Он не стал язвить, не стал вставлять очередную шпильку про кузена Евгения. Сейчас же он просто грустно замолчал. Ему не хотелось уезжать. Здесь, в Лондоне, даже в удушливых объятиях тумана и вони сточных канав, он был хозяином теней. Каждый кирпич Саутварка, каждая балка на крышах Сити знали его шаги. А там, на севере, его ждали только завывание ветра в бойницах, бесконечные дожди и роль порядочного дворянина, которая сидела на нем хуже, чем накрахмаленные воротники-фрезы, мешающие поворачивать шею.  Джек закрыл глаза. Внутренний хронометр продолжал тикать, отсчитывая секунды до отъезда, но сейчас этот ритм казался ему звуком лопаты, зарывающей его прежнюю свободу. Неделя. Он лежал неподвижно, чувствуя, как тяжесть в груди растёт, и это была не только боль от ран. Это была тоска человека, который понимает, что его работа на крышах Лондона подходит к концу, а впереди — лишь туманный север.

Замок Даноттар дышал холодом седого камня и соленой яростью моря. Джек лежал под тяжелым, невообразимо теплым одеялом, которое, казалось, весило больше, чем вся его недолгая жизнь, но этот вес не дарил покоя. Напротив, он давил на грудь, мешая дышать, словно конопляная сеть Картера, пропитанная дегтем и застарелым страхом. Где-то внизу, у подножия скалы, Северное море с грохотом разбивалось о гранит, и каждый этот удар отдавался в зашитом плече Джека тупой, пульсирующей болью. Внутренний хронометр, сбитый и израненный, пытался нащупать ритм в этом хаосе стихии: семь тысяч двести сорок… семь тысяч двести сорок один… Стоило ему на мгновение прикрыть глаза, как прохладные покои шотландского замка растворялись в липком мареве. Ему снова чудился запах гнилой соломы, нечистот и прогорклого жира. Шорох шагов гарнизона в коридоре за дверью превращался в размеренную, тяжелую походку стражников в кованых сапогах. Джек замирал, вжимаясь в подушки, и ждал — ждал, когда лязгнет засов, когда в камеру ворвется свет факела, бьющий под веки, и гора зловонной плоти в грязном фартуке пробасит, что пора на свидание с воловьей жилой. Голоса за стеной — гортанные, резкие шотландские выкрики — в его воспаленном мозгу сплавлялись в хриплые угрозы Картера. Джек чувствовал, как на запястьях фантомно смыкается железо кандалов, и рука сама собой дергалась под одеялом, проверяя, на месте ли кольца.
Он открыл глаза и уставился в высокий темный потолок, стараясь отогнать видение Тайбернского дерева, раскачивающегося на утреннем ветру.
— Спокойно, Джек, — прошептал он в пустую комнату, и голос утонул в шуме прибоя. — Ты в замке. Здесь нет крыс… по крайней мере тех, что носят казенные мундиры. Здесь пахнет морем, а не виселицей. Уймись, а то Скай решит, что у тебя лихорадка, и опять заставит пить какую-нибудь дрянь.
В этом он не признался бы даже самому Господу Богу, если бы тот соизволил спуститься к нему на чашку чая. Ловец Снов … он просто боялся закрыть глаза. Боялся, что этот сон о замке, о Скай, о Кат и её будущем ребенке — лишь милосердная галлюцинация, порожденная болевым шоком перед тем, как веревка окончательно сломает ему шейные позвонки.
Джек потянул на себя одеяло, стараясь спрятаться от этого чувства, но швы на ноге отозвались резким уколом. Боль была настоящей. Горькой, как правда. И только это — эта чистая, незамутненная агония — убеждало его, что он всё-таки по эту сторону жизни.

Тяжелая дубовая дверь открылась с тихим, уверенным скрипом, который не имел ничего общего с визгливыми петлями тюремных решеток. В комнату вошел Райн. Он подошел к кровати и сел в ногах, не спрашивая разрешения. От него пахло ветром, кожей и едва уловимо — предвестниками грозы.
— Тикаешь, Ловец? — негромко спросил он, и в его голосе послышались спокойные, почти отцовские нотки. — Пытаешься просчитать, через сколько секунд в дверь ударит сапог сержанта?
Джек дернулся, кусая губы, но Райн лишь качнул головой и протянул руку, накрыв ладонью лодыжку Джека поверх одеяла. Контакт был коротким, но Джек внезапно ощутил исходящую от этого человека уверенность скалы, о которую веками разбиваются волны.
— Оставь это, братец, — Райн чуть сжал пальцы. — Здесь не Лондон. Здесь камни принадлежат мне.
Ранульф усмехнулся, и эта усмешка, лишенная яда, на мгновение сделала его похожим на командира, который вернулся с долгой войны.
— Ты сейчас под моей защитой, Джек. А я своих не отдаю ни палачам, ни чертям. Спи. Море шумит для того, чтобы смывать грязь с души, а не для того, чтобы напоминать о шепоте тюремщиков.
Он замолчал, продолжая держать руку на ноге Джека, передавая ему свое ледяное спокойствие мастера дестрезы, для которого мир — это лишь геометрия и векторы.
— В этом доме ты — член клана, — добавил он тише. — А значит, твои секунды теперь принадлежат тебе, а не веревке. Пользуйся ими с умом. Например, чтобы просто выспаться.
Джек почувствовал, как невидимые тиски на его груди начали медленно разжиматься. Взгляд Райна, прямой и честный, не оставлял места для страха.
— Спасибо... Дайег, — прошептал Джек, впервые назвав Ранульфа по прозвищу. — Ты умеешь уговаривать.
.— Спи, Джек, — Ранульф поднялся, поправляя плед. — Завтра будет новый отсчет. И в нем не будет запаха дегтя. И вот еще что…
Он выглянул за дверь, приняв из рук Хэмиша скрипку.
— Она твоя.
Он подошел и положил скрипку на край кровати. Футляр был потерт, на коже виднелись следы тумана и пыли, но внутри дерево сохранило свое благородное тепло. Джек протянул здоровую руку, и его пальцы осторожно коснулись струн. Тонкий, жалобный стон инструмента прорезал рокот моря за окном. Ранульф едва заметно усмехнулся.
— В этом замке и так слишком много воя ветра, пусть будет хоть что-то, напоминающее мелодию.
Джек молчал. Он прижал скрипку к груди, чувствуя, как её гладкая поверхность впитывает холод его ладоней. Внутренний хронометр выдал четкую, почти торжественную цифру: триста двенадцать. Ровно столько ударов сердца потребовалось, чтобы понять — мир снова обрел свои очертания.
Дверь закрылась, и Джек остался один под тяжелым одеялом. Он положил скрипку рядом с собой, и её гриф коснулся его плеча, точно верный клинок. Море продолжало биться о скалы, но теперь этот грохот казался Джеку лишь аккомпанементом к той музыке, которую он скоро извлечет из этих струн.

Джек открыл глаза ровно в ту секунду, когда невидимая стрелка его внутреннего хронометра совершила три тысячи шестисотый оборот. Сон не принес облегчения, он был вязким, как деготь, и пах застарелым страхом Тайберна, но в замке Даноттар даже кошмары казались более благородными, чем реальность Саутварка. Море внизу продолжало свой бесконечный штурм скал, и этот мерный грохот успокаивал лучше, чем молитвы, в которые Джек не верил со времен своего первого удачного проникновения в чужую сокровищницу. Он осторожно пошевелил плечом. Швы, наложенные Скай, отозвались злой, кусачей болью, но это была правильная боль — боль живого человека, а не остывающего мяса на телеге палача. Рядом со скрипкой, чье дерево тускло мерцало в скудном свете северного дня, покоилась стопка бумаг. Печатные памфлеты Ричарда Ченслера и Климента Адамса. Джек потянулся к ним, чувствуя, как под пальцами шуршит бумага — плоть истории, сдобренная чернилами и амбициями. Московия. Земля, где, если верить слухам, медведи ходят по улицам, а люди пьют жидкий огонь и называют это гостеприимством.
— Ну что ж, господа первопроходцы, — вздохнул Джек. — Судя по объему этих мемуаров, Ричард Ченслер был человеком либо очень дотошным, либо страдал от избытка свободного времени между приступами обморожения.

Он подтянул бумаги ближе, вчитываясь в строки Адамса, описывающего бескрайние леса и холод, который, кажется, был способен заморозить даже плохие помыслы.
— «Страна велика и обширна, лесами изобильна…» — прочитал Джек вслух, криво ухмыляясь. — Леса — это хорошо. Особенно для лесопромышленника Евгения. Адамс, ты явно был поэтом в душе, хотя и писал о вещах прозаических. Интересно, сколько соболей пришлось пообещать твоему перу, чтобы оно так гладко заскользило по бумаге?
Он перевернул страницу, где Ченслер описывал свой визит ко двору Ивана, которого здесь, в Англии, уже начинали называть Грозным. Джек замер, вчитываясь в описание пиршества, где золото текло рекой, а драгоценные камни на кафтанах бояр весили больше, чем совесть епископа.
— «Царь сидел на возвышении в золотой одежде, а на голове его была корона, сияющая камнями…» — Джек прищурился, невольно коснувшись кольца на фаланге. — Похоже, у этого Ивана вкус к побрякушкам развит не хуже, чем у нашей милой Глорианы. Но корона — это всего лишь клетка для мыслей, а золотые одежды — отличная мишень для ножа, если уметь подобраться достаточно близко. Хотя Ченслер пишет, что охрана у них стоит так плотно, будто они боятся, что государь испарится от избытка собственного величия.
Джек перевернул хрупкую страницу, на которой чернила Климента Адамса расплылись жирным пятном, будто сам автор вздрогнул, вспоминая увиденное. Он вглядывался в строчки так, словно это были чертежи хитроумного замка, в механизме которого скрывались не только пружины, но и ядовитые шипы.
— «Москва не чета нашему Лондону», — пробормотал Джек, водя пальцем по бумаге. — «Она обширнее, чем город и предместья, но дома в ней стоят вразброс, точно пьяные матросы после жалованья. Всё из дерева, всё дышит сосной и опасностью пожара». Хм, дерево... Хорошо для топора, плохо для того, кто привык полагаться на каменные выступы. В таком городе тени пахнут смолой, а не сырым камнем, и скрип половицы может звучать как приговор.

Он углубился в описание Кремля, и его брови поползли вверх. Ченслер писал о стенах такой толщины, что по ним могла бы проехать карета, и о сорока церквях, чьи золотые маковки слепили глаза англичанам, привыкшим к серому небу Темзы.
— «Царь Иван Васильевич», — Джек смаковал имя, пробуя его на вкус, как терпкое вино. — Сэр Ричард утверждает, что величие его превышает всякое воображение. Когда он входит в палату, сто бояр в золотых парчовых одеждах склоняются так низко, что их бороды подметают ковры. А сам он... Господи, Адамс, ты здесь превзошел сам себя.
Джек зачитал вслух, и в его голосе прорезалась та самая злая, издевательская нотка:
— «Сидел он на высоком троне, в диадеме из золота и в богатом платье, расшитом жемчугом и драгоценными камнями. В правой руке держал скипетр из цельного рога единорога, украшенный алмазами...» Рог единорога? — Джек коротко, лающе рассмеялся, и тут же поморщился от боли в ребрах. — Ставлю свою лучшую отмычку против дырявого пенни, что этот рог когда-то принадлежал вполне земному нарвалу, а алмазы на нем — единственное, что там есть подлинного. Но каков размах! У нас в Уайтхолле берегут каждый лоскут, а этот варвар обвешивается сокровищами, как новогодняя елка. Это не просто роскошь, это вызов. Он говорит: «Я настолько богат, что могу позволить себе носить на плечах целое графство, и мне не тяжело».

Джек перевернул лист, где описывались нравы московитов. Описания были сочными, пропитанными английским высокомерием и скрытым страхом.
— «Народ сей суров и к трудам привычен. Могут спать на голой земле, подложив под голову седло, и есть черствый хлеб, запивая его водой, в которой едва плавает овес. Но когда доходит до хмельного...» О, тут Ченслер прямо-таки захлебывается от восторга! «Пьют они не ради удовольствия, а ради забвения, пока разум не покинет их окончательно. А царь их, Иван, хоть и милостив к гостям, но гневом подобен молнии. Одним словом может возвысить нищего до вельможи, а другим — отправить голову князя в корзину палача».
Джек откинулся на подушки, глядя в темный потолок. Внутренний хронометр отстукивал секунды, встраивая новую информацию в его картину мира.
— Значит, Иван — это не просто король, это стихия. Как шторм в Северном море. Ты не можешь с ним спорить, ты можешь только пытаться удержаться на плаву. А его люди... — Джек криво усмехнулся. — Они рабы по доброй воле. Они гордятся своим ярмом, если оно позолочено царским взглядом. «Все они называют себя холопами его величества». Забавно. В Саутварке мы называем себя свободными людьми, пока нас не вздергивают на свободной веревке, а здесь люди добровольно лезут в петлю, лишь бы государь держал за другой конец.
Джек перелистнул на описание татарских земель. Дикая степь, кочевники, чья жизнь проходит в седле, и стрелы, которые летят быстрее, чем проклятие в спину удачливого вора.
— «Татары суть люди дикие, в законах не твердые, но в бою свирепые…» — Джек хмыкнул, откладывая лист. — Дикие и не твердые в законах? Мои любимые сожители. С ними всегда проще договориться, чем с законниками в Лондоне, у которых в голове вместо мозгов — параграфы и инструкции по затягиванию петель. Значит, Иван держит их в узде, а они огрызаются, как псы, которым недодали кости. Понимаю тебя, Иван. Трудно быть пастухом у стада, которое предпочитает жрать волков.
Он снова углубился в чтение, бормоча под нос комментарии, мешая латынь с грубым арго Саутварка. Его внутренний хронометр отстукивал секунды, складывая их в минуты тишины, прерываемой лишь шорохом страниц и рокотом Северного моря.

Дверь отворилась с тем самым тихим, вкрадчивым вздохом, который в этом замке не предвещал ни обыска, ни визита палача. В комнату вместе с прохладным сквозняком вошел аромат, который Джек теперь узнал бы даже в беспамятстве: запах сушеной валерианы, свежего вереска и того самого утреннего солнца, которое Скай ухитрялась носить в складках своего нежно-голубого платья даже под хмурым небом. Она подошла бесшумно, точно лесной зверек, прижимая к груди чистые льняные ленты и небольшую фаянсовую миску, от которой поднимался пар с резким, уксусным душком. Джек проследил за её движениями, и его внутренний хронометр, секунду назад отсчитывавший время, вдруг сбился, пропустив удар.
— Опять ты со своими припарками, птичка, — прохрипел Джек,  усмехаясь. — Оставь. Моё тело уже привыкло к этой летописи Картера, оно читает шрамы, как старый монах — псалтырь. Зачем стирать то, что написано с таким старанием?
Скай не ответила сразу. Она поставила миску на столик, прямо поверх донесений Ченслера, и опустилась на край кровати. Её пальцы, тонкие и прохладные, коснулись его лба, и Джек почувствовал то самое золотистое тепло, которое Скай источала так же естественно, как яблоня — аромат плодов.
— Лежи смирно, Ловец Снов, — мягко проговорила она, и в её серо-голубых глазах блеснула искра, которую Джек назвал бы кокетством, если бы не знал, что через секунду она может превратиться в сталь. — Если ты не дашь мне сменить повязки, я попрошу Хэмиша подержать тебя. А он, как ты знаешь, не так нежен, как я.
— Хэмиш? О, это был бы незабываемый опыт, — Джек поморщился, когда она начала разматывать бинты на плече. — Но боюсь, его шотландские объятия окончательно убедят меня в том, что Лукреций был прав: мир состоит из атомов, и мои сейчас просто разлетятся в разные стороны. Ай! Скай, клянусь всеми чертями, ты шьешь мясо так, будто это парадный дублет для короля.
— Тише, — она осторожно омыла рану, и Джек почувствовал, как огненная пульсация затихает под её ладонями. — Я стараюсь, чтобы твое плечо не решило расстаться с рукой раньше времени. Тебе ведь еще нужно будет обнимать меня.
Она закончила, закрепив новый узел, и на мгновение замерла, любуясь своей работой. Затем, отставив миску, Скай плавно, с грацией кошки, устроилась рядом. Её голова легла на его здоровое плечо, и Джек почувствовал, как тяжелое, невыносимо теплое одеяло  вдруг стало легким. Он отложил отчеты Ричарда Ченслера, и те с сухим шелестом упали на пол, как поверженные враги. Джек осторожно приобнял Скай, стараясь не тревожить израненную плоть, и вдохнул запах её волос — жасмина и цитрусов.
— Ну и ну, — шепнул он ей в макушку. — Значит, жизнь продолжается? Ты, я и мешок рукописей о Московии. Знаешь, Скай, Адамс пишет, что у русского царя скипетр из рога единорога. Интересно, если я украду его, ты сможешь сварить из него отвар, от которого у меня перестанет ныть нога, или я просто начну ржать, как конь, и требовать овса на завтрак?
Скай тихо рассмеялась, и этот звук отозвался в груди Джека теплее, чем любое лекарство. Она чуть приподняла голову, глядя на него снизу вверх, и её взгляд был полон той самой нежной лукавости, от которой у него перехватывало дыхание.
— Рог единорога? — она коснулась его щеки, обводя пальцем линию челюсти. — Боюсь, Джек, что для твоего выздоровления мне понадобится не рог сказочного зверя, а капелька твоего благоразумия. Но это, как я понимаю, товар куда более редкий и дорогой.
— Благоразумие? — Джек прижал её ближе, чувствуя, как мир за стенами комнаты, с его интригами и кровавыми рассветами, окончательно перестает существовать. — Птичка, ты требуешь невозможного. Я могу вскрыть любой замок в Лондоне, могу уйти из петли, могу даже притвориться русским князем, но быть благоразумным рядом с тобой... Это выше моих сил. Это, знаешь ли, противоречит законам моей личной анатомии.
— Тогда придется тебе смириться с ролью кузена Евгения, — Скай снова умостила голову на его плече, закрывая глаза. — Имей в виду, Евгений должен быть серьезным, важным и... не таким острым на язык.
— О, я буду само воплощение важности, — пробормотал Джек, чувствуя, как его внутренний хронометр замедляется, подстраиваясь под её ровное дыхание. — Буду ходить с таким лицом, будто у меня в кармане ключи от рая, а в сапоге — кинжал, которым я этот рай вскрою, если мне там не понравится.
— Спи уже, Ловец Снов, — шепнула Скай, и в её голосе уже слышалась сонная нега. —Сейчас есть только этот вечер. И то, что ты жив.
— Тик-так, Скай, — отозвался Джек, закрывая глаза. — Восемьдесят шесть тысяч четыреста секунд в сутках. И я готов потратить каждую из них на то, чтобы просто чувствовать, как ты дышишь мне в плечо. Даже если за это мне придется выпить целую бадью твоего уксуса. Но только одну, птичка. На вторую я не соглашусь даже под страхом вечного поста.
Тьма за веками стала теплой и вязкой, но теперь это был не деготь Ньюгейта, а мягкий шелк ночи, в которой запах моря смешивался с ароматом трав и тихим, торжественным ритмом сердца женщины, ставшей для него единственным настоящим якорем в этом безумном мире.

17 июля 1559

Северное море не умело молчать. Оно ворчало и ночью, и с рассветом, и тогда, когда солнце уже поднималось над серыми водами, окрашивая лишь верхушки волн жидким золотом, а сами они оставались тяжёлыми, свинцовыми, будто выкованными из холодного металла. Этот ровный, вечный гул проникал даже сквозь толстые стены Даннотара, сложенные из тёмного камня на самой кромке обрыва, где ветер хозяйничал с таким нахальством, словно был единственным законным владельцем замка. Он пробирался в окно покоев, шевелил льняную занавесь, приносил с собой запах соли, водорослей и мокрого гранита — запах мира, в котором не было ни виселиц, ни тюремщиков, ни человеческой вони. Джек проснулся не сразу. Сознание долго плавало где-то между сном и явью, не желая признавать очевидное. Слишком много секунд начиналось одинаково: с тяжёлого пробуждения на сырой соломе, со скрипа засова, с брани надзирателя, с тупой уверенности, что сегодняшний день ничем не отличается от вчерашнего и кончится так же дурно. Поэтому он ещё долго лежал неподвижно, не открывая глаз, позволяя слуху выполнить работу прежде зрения. За стеной не звенели цепи. Никто не кашлял кровью. Не слышалось шарканья крыс по прогнившим доскам. Вместо этого где-то высоко перекликались чайки, под окнами лениво покрикивали караульные, а море с таким достоинством било в подножие скалы, будто исполняло древний обряд, существовавший ещё тогда, когда люди не додумались делить землю на королевства и рубить друг другу головы во имя государей.
Он открыл глаза и несколько мгновений просто смотрел на потолок, где тяжёлые дубовые балки были такими же старыми, как сама крепость. Дерево давно потемнело от времени, но сохранило терпкий запах смолы. В камине догорали угли, и от них исходило приятное тепло, непривычное человеку, привыкшему просыпаться от холода, пробирающегося под кожу. Странное дело... впервые после Тайберна он не чувствовал, будто кто-то продолжает сжимать его шею грубой пеньковой верёвкой. Не было того панического вдоха, после которого он долго хватался за горло, убеждая себя, что петли нет. Он осторожно втянул воздух полной грудью и лишь тогда почувствовал тупую боль в левом плече. Шов ныл, словно напоминая, что чудеса, если и случаются, никогда не бывают бесплатными.
— Ну, здравствуй, — пробормотал Джек, обращаясь то ли к боли, то ли к самому себе. — А я уж испугался, что Господь решил сделать меня святым. Нет уж... святой без шрамов — всё равно что трактирщик без долгов. Подозрительное создание.
Он сел на кровати и невольно прислушался к собственному телу так, как часовщик прислушивается к механизму, который сам собирал долгими вечерами. Сердце било ровно. Голова была ясной. Руки не дрожали. Даже ноги, которым в Ньюгейте пришлось пережить столько часов в кандалах, отзывались лишь привычной ломотой. И вдруг он понял, отчего это утро казалось необычным. Ему было хорошо. Не весело, не радостно, не спокойно — таких роскошных чувств судьба ещё не отпустила ему полной мерой. Но хорошо. Просто хорошо. Тело наконец перестало бороться само с собой. Оно вновь стало союзником, а не развалиной, которую приходилось таскать на собственной спине. Мысль эта показалась настолько непривычной, что Джек даже усмехнулся.
— Скай... — произнёс он тихо, словно боялся спугнуть само воспоминание. — Если ты когда-нибудь потребуешь плату за своё лечение, боюсь, мне придётся обчистить сокровищницу самого Господа.
Он поднялся и босыми ступнями ощутил прохладу гладкого каменного пола. Камень был холоден, но холод этот бодрил, а не кусал. Несколько мгновений Джек стоял неподвижно, прикрыв глаза, словно собираясь с мыслями, затем медленно поднял руки над головой. Со стороны могло показаться, будто он начал молитву, однако молился он не небесам. Он разговаривал с собственным телом — единственным товарищем, который ни разу не покинул его за все двадцать семь лет жизни, хотя судьба обращалась с ним хуже, чем с любой вьючной лошадью. Движения следовали одно за другим без малейшей спешки, словно были частью давно заученного обряда. Он вытянул позвоночник так, что казалось, ещё немного — и коснётся дубовых балок, затем начал медленно складываться вперёд. Не согнулся, а именно сложился, позвонок к позвонку, будто каждая кость жила собственной жизнью и точно знала своё место. Ладони легли на камень, лоб коснулся коленей, дыхание сделалось глубоким и размеренным. Потом правая нога скользнула далеко назад, таз опустился почти к самому полу, грудная клетка раскрылась навстречу утреннему свету, а позвоночник начал медленно закручиваться, подобно виноградной лозе, обвивающей старый вяз. Суставы тихо потрескивали, мышцы натягивались и расслаблялись, сухожилия оживали после вынужденного бездействия. Не было в этих движениях ничего показного. Так кузнец каждое утро проверяет молот, так опытный моряк ощупывает канаты перед выходом в море, так воин убеждается, что тело по-прежнему готово повиноваться прежде мысли. Лишь однажды лицо его дрогнуло. Когда он медленно выгнулся назад, заставляя позвоночник принять форму тугого лука, зашитое плечо обожгло такой болью, что перед глазами на одно короткое мгновение вспыхнуло совсем другое утро — сырое, лондонское, с грязной площадью Тайберна, мокрой петлёй и чёрной перекладиной виселицы, на которой лениво покачивалась верёвка. Память оказалась коварнее любой раны. Она хватала человека за горло именно тогда, когда он начинал верить, будто спасся.
Джек замер, медленно выдохнул и заставил воспоминание исчезнуть. Не прогнал — позволил ему пройти, как проходит грозовая туча, если не гнаться за ней взглядом.
— Нет, дружище, — негромко сказал он собственному плечу, осторожно выходя из сложнейшего изгиба. — Сегодня ты не убедишь меня, что мы всё ещё болтаемся на верёвке. Не выйдет. Мы уже имели удовольствие умереть однажды. Второй раз становится скучно.
Постепенно движения становились сложнее. Он удерживал вес тела на одних ладонях, медленно переносил его с руки на руку, опускался так низко, что грудь почти касалась пола, затем столь же плавно переходил в стойку, где всё его тело вытягивалось в прямую линию, удерживаемую лишь силой пальцев. Когда разминка закончилась, Джек ещё некоторое время стоял неподвижно, прислушиваясь к биению собственного сердца. Оно работало ровно, спокойно, без прежнего отчаянного стука загнанного зверя. Он провёл ладонью по перевязи на плече, удовлетворённо кивнул самому себе, тщательно омылся холодной водой и только тогда подошёл к дубовому сундуку, на котором лежала аккуратно сложенная одежда. Он осторожно натянул рубаху, стараясь не потревожить плечо, застегнул кафтан, подпоясался и несколько раз резко повернул корпус, проверяя, не мешает ли одежда движениям.
Полированная стальная пластина, заменявшая зеркало, отразила незнакомца. Высокий человек с прямой осанкой, тёмной бородой и холодными глазами смотрел внимательно и без всякой жалости. Ньюгейт успел высечь на его лице резкие линии, словно неведомый скульптор решил убрать всё лишнее, оставив лишь кости, волю и усталость.
«Пожалуй, — подумал Джек, разглядывая собственное отражение, — смерть всё-таки дурная портниха. Кроит быстро, а сидит потом кое-как».
Он вышел из комнаты и медленно поднялся по узкой винтовой лестнице, отполированной подошвами стольких поколений, что ступени в середине стали вогнутыми. Камень здесь хранил прохладу даже в июльское утро. В узких бойницах уже гудел ветер, принося всё тот же вкус соли, и с каждым десятком ступеней дыхание моря становилось громче, пока наконец не заглушило все прочие звуки замка.
Крепостная стена встретила его таким простором, что Джек невольно остановился. Перед ним лежало северное море — суровое, бескрайнее, неукротимое. Чёрные утёсы уходили отвесно вниз, где волны с яростью разбивались о камень, рассыпаясь белой пеной, похожей на седину древнего великана. Чайки кружили в потоках ветра с той ленивой уверенностью, какой никогда не обладал ни один человек, потому что люди слишком часто строят виселицы, крепости и троны, забывая, что для моря всё это не более чем краткая прихоть смертных. Джек опёрся ладонями о зубец стены и неожиданно поймал себя на том, что уже несколько минут ни о чём не думает. Не высчитывает расстояний. Не ищет взглядом возможных путей бегства. Не замечает слепых зон караула. Просто смотрит, как море спорит со скалой, и впервые после Тайберна ощущает себя не беглецом, не преступником, не человеком, которого уже однажды повесили, а живым. И этого неожиданно оказалось достаточно.

После полудня Даннотар будто выдохнул. Утренний переполох, приезд гостей, ссоры, разговоры, бесконечные шаги по двору — всё это словно растворилось в тяжёлом морском воздухе. Замок жил своей жизнью: где-то гремела кузница, со стороны конюшен доносилось ржание лошадей, в открытых воротах мелькали люди, однако сюда, к самому краю чёрных скал, долетали лишь обрывки этих звуков. Здесь всем властвовало море. Оно мерно билось о камень далеко внизу, выбрасывая вверх холодную солёную пыль, и Джек сидел на огромном валуне, нагретом редким шотландским солнцем, лениво наблюдая, как чайки режут ветер над пенящимися волнами. После виселицы Джек всё чаще ловил себя на подобных минутах неподвижности. Когда-то он считал их бесполезной роскошью. Мир принадлежал тем, кто постоянно двигался, говорил, придумывал очередную дерзость или очередную неприятность. Остановишься — тебя догонят собственные мысли. А вот теперь мысли уже догнали его сами, и, как ни странно, оказались не такими страшными, как представлялось прежде.
"Забавно, — думал он, перекатывая между пальцами гладкий морской камешек. — Я всю жизнь был уверен, что человек меняется постепенно. По крупице. По капле. Врёшь, Джекки. Иногда достаточно одного рывка под ногами, одной петли на шее и одного вдоха, которого уже не надеешься сделать, чтобы проснуться совсем другим человеком."

Он не стал добрее. Это Джек понимал слишком хорошо. Не стал терпеливее, смиреннее или благочестивее. Язвительность никуда не исчезла, привычка смеяться над опасностью — тоже. Но что-то всё-таки умерло на том эшафоте. Кажется, та часть его души, которая постоянно куда-то спешила. Теперь время вдруг перестало быть противником. Ему не хотелось хватать жизнь обеими руками, словно она вот-вот убежит. Напротив, впервые за долгие годы он начал замечать запах моря, вкус простого хлеба, тепло солнца на лице... Всё то, что прежде существовало где-то рядом, но никогда не задерживалось в памяти.
"Выходит, чтобы научить жить, меня сначала пришлось почти убить."
Мысль показалась настолько нелепой, что он тихо усмехнулся. Бог, если уж существовал, определённо обладал весьма своеобразным чувством юмора. Камень рядом едва заметно дрогнул под чужим весом. Джек не обернулся сразу. Он и без того узнал шаги. Райн всегда ходил так, словно не желал тревожить землю сильнее необходимого, но при этом умудрялся производить впечатление человека, которому ничто не сможет преградить дорогу, если он всё-таки решит идти дальше. Некоторое время они сидели молча. Джек не любил людей, считавших молчание неловкостью, которую непременно следует чем-нибудь заполнить. С Райном было легко именно потому, что тот никогда не торопился с разговорами. Иногда человеку полезно сперва послушать море. Оно говорит честнее многих. Наконец Райн глубоко вдохнул солёный воздух и медленно выдохнул.
— Спрятался?
Джек лениво покосился на него.
— Нет. Если бы прятался, сел бы по другую сторону замка. Здесь меня слишком легко найти.
Уголок рта Райна дрогнул.
— Справедливо.

Они снова замолчали. Ветер трепал светлые волосы хозяина Даннотара, и только теперь Джек заметил, насколько тот устал. Не физически — такую усталость легко узнать по тяжёлому дыханию или скованным движениям. Нет. Эта жила глубже. Она собирается где-то возле глаз, делая взгляд старше на несколько лет. За последние дни Райн почти не оставался один. Сначала свадьба, потом бесконечные гости, кланы, просьбы, советы, чужие надежды, чужие страхи. Каждый приходил к лэрду со своей бедой, словно само положение человека обязывало знать ответы на все вопросы.
"Вот поэтому я никогда не мечтал ни о власти, ни о замках. Виселица, конечно, неприятная штука. Но обязанности, похоже, убивают ничуть не хуже."
Райн словно услышал эту мысль.
— Устал, — признался он неожиданно просто. — Боги, Джек... как же я устал от людей.
Он негромко рассмеялся, но смех этот прозвучал почти виновато.
— Представляешь? Я ведь люблю их. Правда люблю. Хочу, чтобы им жилось лучше. Чтобы перестали бояться завтрашнего дня. Чтобы дети не голодали, чтобы вдовы не оставались без помощи, чтобы кланы наконец перестали искать повод перегрызть друг другу глотки. А сегодня поймал себя на том, что увидел очередную делегацию и первым делом подумал: "Только не сейчас. Хоть час. Дайте мне хоть один час без людей."
Джек слушал молча. Он знал, что сейчас Райну нужен не совет, а человек, который не станет перебивать исповедь дешёвыми утешениями.
Райн долго смотрел на море, словно надеялся найти ответ среди волн, потом негромко продолжил:
— И ведь дело не во мне. Если бы только во мне... — Он медленно покачал головой, и Джек вдруг заметил, как невольно легла ладонь Райна на висок. Движение было почти бессознательным, но от внимательного взгляда не укрылось. — Я боюсь за неё. За Катриону. За малыша. Чем больше вокруг нас становится людей, тем больше появляется тех, кто может захотеть использовать нас, причинить вред, отомстить, доказать что-нибудь самим себе. Сегодня была Морвен. Завтра придёт кто-нибудь ещё. А потом ещё... Иногда мне кажется, что я сам открыл ворота крепости для всех бед, которые только существуют на свете.

Джек медленно провёл ладонью по шероховатой поверхности камня, чувствуя под пальцами следы тысяч штормов. Он долго не отвечал, потому что слишком хорошо понимал этот страх. Не тот, который испытываешь за себя. Такой страх ему давно наскучил. Страшнее было другое — когда появляется человек, потерять которого ты уже не имеешь права.
"Вот оно. Кажется, ты наконец стал настоящим мужем. Не тогда, когда надел кольцо. Не тогда, когда лёг с ней в одну постель. А сейчас. Когда впервые испугался не собственной смерти, а её."
Он искоса посмотрел на Райна и невольно улыбнулся уголком губ.
— Поздравляю.
Райн удивлённо повернул голову.
— С чем?
— Ты пропал.
Увидев, как тот нахмурился, Джек негромко усмехнулся.
— Совсем пропал. Теперь у тебя есть люди, ради которых ты добровольно полезешь в пасть дьяволу, и самое смешное — даже торговаться не станешь. Добро пожаловать в орден, из которого никто не выходит по своей воле.
Райн невольно усмехнулся, но улыбка эта быстро погасла. Он опустил взгляд к волнам, долго следил за тем, как очередной вал разбивается о подножие утёса, превращаясь в клочья белой пены, и лишь потом тихо покачал головой.
— Знаешь... хуже всего даже не это. Я ведь всегда думал, что понимаю, что такое ответственность. Когда жил дома, казалось, понимаю. Когда собирал вокруг себя людей — тоже. Когда иду в бой — тем более. А теперь всё оказалось каким-то... ненастоящим. Тогда я отвечал за дело, за замысел, за людей вообще. Теперь... теперь всё иначе. Иногда Катриона просто идёт где-нибудь во дворе, а я уже ищу глазами, обо что она может споткнуться. Иногда ловлю себя на том, что просыпаюсь среди ночи только затем, чтобы убедиться, что она спокойно дышит. А когда узнал про ребёнка... Боги, Джек... я ведь никогда ещё так не боялся.

Джек не спешил отвечать. Он давно заметил одну странную особенность человеческой души: пока человек сам не договорит свою мысль до конца, любые чужие слова будут лишь шумом. Поэтому он молча слушал, ковыряя носком сапога сухой мох, проросший между камнями, и краем глаза наблюдал за Райном. Тот не играл в откровенность. Не искал сочувствия. Просто впервые за долгое время позволил себе перестать быть лэрдом хотя бы перед одним человеком.
— Самое глупое, — продолжал Райн после долгой паузы, — что я ведь понимаю: защитить её от всего не смогу. Невозможно. Ни стенами, ни мечом, ни людьми. И всё равно каждый раз думаю, будто ещё немного постараюсь — и получится. Словно существует такое место, где зло однажды скажет: "Ну ладно. Дальше я не пойду."
Джек тихо хмыкнул.
— Если найдёшь такое место, обязательно покажи. Я бы там дом купил.
Райн коротко рассмеялся, и Джек почувствовал удовлетворение. Смех получился настоящим. Пусть длился всего несколько ударов сердца, но этого оказалось достаточно, чтобы напряжение немного отпустило.
— Видишь? — продолжил он уже спокойнее. — Вот за это я тебя и уважаю. Ты ещё не сошёл с ума окончательно.
— Это почему?
— Потому что боишься.
Райн нахмурился.
— Странная похвала.
— Вовсе нет.
Джек поднял небольшой плоский камешек, несколько раз перекатил его в ладони и лёгким движением пустил по воде. Камень ударился о поверхность раз, другой, третий, оставляя за собой цепочку быстрых кругов, после чего исчез в волнах.
— Самые опасные люди, которых я встречал, были совершенно бесстрашными. Один потому, что считал себя избранником Господа. Другой — потому, что мнил себя умнее смерти. Третий вообще не понимал, чего следует бояться. Все трое кончили плохо и успели прихватить с собой кучу народа. Страх — вещь неприятная, спорить не стану, но иногда он напоминает человеку, что рядом есть те, кого нельзя разменивать на собственную гордость.

Он ненадолго умолк, прислушиваясь к гулу прибоя. Когда-то такие слова показались бы ему почти проповедью, а он терпеть не мог проповедников. Забавно. Похоже, виселица всё-таки украла у него что-то помимо безрассудства.
— Только не путай страх с недоверием, — сказал он наконец, повернувшись к Райну. — Это разные звери. Если начнёшь видеть убийцу в каждом госте, Кат очень скоро перестанет узнавать человека, за которого вышла замуж. А ты ведь не этого хочешь.
Райн медленно кивнул.
— Не этого.
— Вот именно.
Джек провёл ладонью по лицу, чувствуя, как солёный ветер холодит кожу. Некоторое время он молчал, и Райн, научившийся за эти месяцы понимать его лучше многих, не торопил.
— Когда петля затянулась на моей шее, — тихо произнёс он, не отрывая взгляда от моря, — знаешь, о чём я подумал последним?
Райн отрицательно покачал головой.
— Не о себе.
Джек усмехнулся почти виновато.
— Представляешь? Всю жизнь прожил законченной сволочью, уверенной, что собственная шкура — самое дорогое имущество на свете, а в последний миг думал совсем о другом. О людях, которых больше не увижу. О тех, кому не успел сказать... всякое. Тогда я ещё не понял, что именно умерло вместе с тем Джеком, которого повесили в Лондоне. Теперь, кажется, начинаю понимать.

Он повернул голову и посмотрел прямо на Райна.
— Раньше я считал свободой возможность уйти, когда захочу. Никому ничего не обещать. Ни за кого не отвечать. Не принадлежать никому. Красивое было заблуждение. Очень удобное. А теперь выяснилось, что настоящая свобода — это самому выбрать людей, ради которых останешься, даже если будет проще уйти.
Джек улыбнулся краешком губ.
— Поэтому не стыдись своего страха. Просто привыкай к нему. Он теперь будет жить рядом с тобой до самой смерти. Иногда станет почти незаметным, иногда вцепится зубами в сердце так, что вздохнуть будет трудно, но однажды ты поймёшь странную вещь... именно он и будет каждый день напоминать тебе, насколько ты счастлив.

Джек замолчал. Последние слова ещё звучали между ними, смешиваясь с рокотом моря, и он сам удивился тому, как легко произнёс их вслух. Прежде подобные мысли оставались внутри. Не потому, что он стыдился их — просто считал бесполезным посвящать других в то, что человек должен пережить самостоятельно. Но Райн слушал иначе. Не искал в сказанном повода возразить или поспорить, не торопился с утешениями. Он вообще обладал редким даром молчать так, что рядом с ним не возникало желания спрятаться за очередной шуткой. Райн ещё некоторое время смотрел на горизонт, туда, где серое небо незаметно сливалось с морем, и лишь потом негромко спросил:
— Ты всегда был таким?
Джек усмехнулся.
"Вот уж вопрос. Если бы я сам это знал."
Он поднял с камня сухую веточку, несколько раз переломил её между пальцами, не замечая, что делает, и покачал головой.
— Нет. Когда-то мне казалось, что я очень похож на своего отца.
Джек произнёс это совершенно спокойно, но сам почувствовал, как внутри что-то едва заметно дрогнуло. Об отце он говорил редко. Не потому, что воспоминания причиняли боль. Просто они принадлежали той жизни, которой, казалось, уже не существовало.
— Он был человеком... удивительно спокойным. Настолько спокойным, что в детстве меня это ужасно раздражало. Мне тогда казалось: если тебя оскорбили — бей. Если обманули — мсти. Если сильный обижает слабого — хватай первое, что подвернётся под руку, и объясняй ему, где Господь ошибся, создавая таких дураков. А отец...

Джек невольно улыбнулся, и улыбка эта оказалась совсем не похожей на его обычные насмешливые ухмылки. Она была тихой, почти мальчишеской.
— ...он всё время разговаривал.
Райн повернул голову. Во взгляде его не было удивления, только любопытство. Джек заметил это и мысленно хмыкнул.
"Да, дружище. Именно разговаривал. Представляешь? Какая нелепая привычка."
— Помню, однажды сосед украл у нас двух кур. Я был уверен, что сейчас отец возьмёт дубину и пойдёт восстанавливать справедливость. А он... он пошёл к соседу с кувшином пива. Вернулся уже затемно. Без кур.
Он помолчал, глядя, как волна лениво откатывается от камней.
— Тогда я решил, что мой отец — слабак.
Это слово прозвучало неожиданно грубо рядом с воспоминанием, и Джек невольно поморщился.
— Господи, каким же я был дураком.
Он медленно провёл ладонью по шершавой поверхности валуна, словно вместе с камнем ощупывал собственную память.
— Знаешь, Райн... ребёнку очень трудно отличить доброту от слабости. Особенно мальчишке. Ему кажется, что настоящий мужчина непременно должен кричать громче других, бить сильнее других и всегда выходить победителем. А потом проходит жизнь, и вдруг понимаешь, что человек, который каждый день возвращался домой, любил сына, честно работал, никого не унижал и ни разу не предал собственную совесть, оказался куда сильнее всех тех отчаянных рубак, которыми я тогда восхищался.

Он усмехнулся, но теперь уже над самим собой.
— Забавно... я ведь всю юность старательно становился полной противоположностью отцу. Лез в драки, спорил с каждым встречным, искал приключений, словно боялся прожить хотя бы один день спокойно. Мне казалось, что так выглядит свобода. А теперь всё чаще ловлю себя на том, что в каких-то мелочах начинаю походить именно на него. Иногда говорю его словами. Иногда замечаю, что прежде, чем ударить человека, пытаюсь с ним поговорить. Представляешь, до чего докатился?
Он искоса посмотрел на Райна, ожидая привычной улыбки, но увидел лишь внимательное, почти тёплое выражение лица. Тот слушал так, словно боялся пропустить хотя бы одно слово, и это неожиданно тронуло Джека сильнее, чем он был готов признать.
"Странная штука. Рядом с одними людьми хочется казаться лучше. Рядом с другими — сильнее. А рядом с такими, как этот медведь, почему-то не страшно оказаться просто собой."
Джек тихо выдохнул, снова переводя взгляд на море.
— Только вот одну вещь я понял слишком поздно. Пока отец был жив, я всё пытался доказать ему, что знаю жизнь лучше него. А когда наконец понял, насколько он был мудрее меня... спрашивать стало уже некого.
Последние слова он произнёс почти шёпотом. Не потому, что комок подступил к горлу — этого не было. Просто некоторые признания не терпят громкого голоса. Море приняло их так же спокойно, как принимало всё остальное, а Джек вдруг подумал, что если бы отец увидел его сейчас — сидящего на шотландской скале рядом с человеком, которого называл другом, — он, наверное, лишь улыбнулся бы своей тихой, немного усталой улыбкой и сказал что-нибудь до смешного простое. Что жизнь всё-таки умеет возвращать человека домой. Просто далеко не всегда той дорогой, которую он сам для себя выбирает.

– Из неё нельзя сделать леди, – продолжил он уже спокойнее, предвидя, как опасно прозвучит эта фраза для Кат и потому не оставляя её без объяснения. – Не потому, что она дочь вора. Кровь тут ни при чём, и если кто-нибудь станет уверять тебя в обратном, можешь послать его ко мне – я объясню. Нельзя потому, что леди начинают растить тогда, когда они ещё едва умеют ходить. Её с детства учат, как стоять, как сидеть, как принимать поклон, как отвечать человеку выше себя и как человеку ниже, когда улыбнуться, когда промолчать, кому можно посмотреть в глаза, а кому следует дать понять одним поворотом головы, что его вовсе не существует. Она годами видит мать, сестёр, служанок, гостей, слышит разговоры за столом и впитывает всё это так же незаметно, как речь. К пятнадцати годам она не вспоминает правила – она просто живёт внутри них. Марион же росла по другим правилам, и они для неё столь же естественны. Если ты попытаешься заменить одни другими, получишь не леди. Получишь уличную девчонку, которая научилась изображать леди и каждую минуту помнит, куда деть руки.
Он невольно усмехнулся, представив Марион в тяжёлом платье, с чинно сложенными на животе ладонями и тем самым страдающим «вха-а-а», которым, по словам Кат, она выражала отношение к миру. Картина была настолько хороша, что Джек даже пожалел несуществующего наставника, которому когда-нибудь поручат научить её благородным манерам. Несчастный ещё будет считать закатывание глаз главным своим врагом, пока не обнаружит, что воспитанница умеет незаметно вынуть у него из кармана ключ.
– Но вот что ты можешь сделать, – добавил он, уже без насмешки. – Дать ей то, чего у неё прежде не было: возможность выбирать. Пусть учится читать, писать, считать, ездить верхом, танцевать, говорить так, чтобы её слушали, и держаться так, чтобы какой-нибудь напыщенный болван дважды подумал, прежде чем напомнить ей, чья она дочь. Пусть знает манеры леди, если хочет. Все до последней. Только не заставляй её стыдиться того, что она знает улицу лучше, чем твои благородные девицы знают собственную кухню. Из этого может выйти нечто гораздо интереснее леди.
Джек снова раскрыл Цезаря, но читать пока не стал. Мысль ещё не закончилась, и он слишком хорошо знал Кат, чтобы не сказать последнего, самого неприятного.
– Ты иногда слишком любишь спасать людей, сестрёнка, — произнёс он, глядя уже прямо на неё. – А спасая, начинаешь заранее представлять, какими они станут после спасения. Вот этого с Марион не делай. Вытащи её из грязи, дай ей дом, учителей, куклу, хоть дюжину кукол, если ей они нужны, но оставь ей право самой решить, кем быть. Может статься, через несколько лет окажется, что леди из неё действительно никакая. Зато человек выйдет отменный. А это, если подумать, куда более редкое достоинство.

К вечеру ветер переменился и теперь шёл с моря ровно, без дневных порывов, принося на стены Даннотара солёную прохладу и тот сырой запах водорослей, мокрого камня и далёкого дождя, который Джек уже начинал считать здешним подобием домашнего уюта. Он устроился на широком парапете так, как Скай запретила бы устраиваться человеку со здоровыми обеими руками, не говоря уж о зашитом и воспалённом плече: спиной к зубцу, вытянув ноги вдоль стены и положив раскрытого Цезаря на поднятое колено, чтобы не приходилось держать тяжёлую книгу на весу. Внизу, далеко под ним, море с терпеливым упорством било в основание утёса, над башнями кричали чайки, со двора временами доносился стук закрываемых ставен, ржание лошади или чей-нибудь окрик, а Цезарь тем временем всё покорял Галлию с таким невозмутимым достоинством, будто галлы были заранее уведомлены о своём предназначении и только из упрямства заставляли великого римлянина исписывать столько страниц. Джек как раз дошёл до места, где очередное совершенно необходимое решение Цезаря удивительным образом оказывалось ещё и единственно разумным, и подумал, что если когда-нибудь вздумает писать собственную жизнь, то непременно воспользуется тем же способом: все глупости следует объявлять замыслами, все поражения — досадными обстоятельствами, а о виселице написать так, словно он с самого начала намеревался проверить прочность английской пеньки.

Тонкий, пронзительный писк, донёсшийся с лестницы, заставил его перестать читать ещё прежде, чем показалась Кат. Джек поднял глаза поверх книги и прислушался; писк повторился, затем ещё раз, сопровождаемый топотом маленьких ног и каким-то возмущённым сопением, после чего сомнений уже не осталось. Угроза была исполнена. Кат действительно притащила Марион за ухо. Джек не удержался и медленно приподнял бровь, глядя, как из прохода на стену сперва появляется хозяйка Даннотара с выражением спокойствия, достойным мученицы на житийной иконе, а следом — раскрасневшаяся девчонка, чьё ухо всё ещё находилось в безусловной власти этой самой мученицы. Впрочем, спокойствие Кат обманывало разве что того, кто знал её недавно. Джек успел увидеть слишком много её лиц — злую, весёлую, испуганную, властную, растерянную, нежную, ту, что шутила, когда хотелось плакать, и ту, что начинала расправлять юбку перед словами, которые давались ей тяжело, — а потому заметил усталость сразу. Она сидела в глазах, в чуть более медленном движении плеч, в той нарочитой ровности, с которой Кат держалась после дня, оказавшегося длиннее, чем ему полагалось быть. И, судя по тому, как обе добрались сюда, разговор с Марион тоже едва ли способствовал отдыху.
— Джек, — она кивнула в знак приветствия, спокойно. — Как и угрожала: привела, раз сама не идёт. Я рассказала ей, что меня обидело утром, про дом, про своих, но сейчас она услышит только тебя. Поговоришь с ней, пожалуйста?
Джек не ответил сразу. Взгляд его сперва задержался на Кат, и просьба понравилась ему больше, чем если бы она велела девчонке повиниться перед ним тут же, под материнским присмотром. Кат могла бы заставить — по крайней мере, заставить произнести нужные слова, — но, похоже, понимала разницу между раскаянием и хорошо исполненной повинностью. Затем он посмотрел на Марион. Красное ухо, сердитые глаза, губы, ещё готовые сложиться в очередное протяжное возражение всему несправедливому устройству мира; маленькое тело напряжено так, словно её привели не разговаривать, а судить. И Джек вдруг вспомнил собственные слова Кат несколькими часами ранее: не делай из неё леди, дай ей выбрать. Прекрасный совет, особенно когда советующий не обязан потом иметь дело с последствиями. Теперь последствия стояли перед ним, сопели и, кажется, искренне полагали, что взрослые вступили в заговор исключительно ради того, чтобы испортить им вечер.
Он закрыл книгу, заложив страницу пальцем, и только тогда понял ещё одну вещь: говорить с Марион так, как говорил бы благочестивый наставник с провинившимся ребёнком, бессмысленно. Девочка слишком хорошо знала наказание и слишком мало — доверие. Улица учит быстро: если тебя поймали, отрицай. Если отрицать нельзя, уменьши вину. Если и это не вышло, скажи то, что от тебя хотят услышать, и постарайся уйти с целыми ушами. Покаянная речь под взглядом Кат доказала бы лишь, что Марион умеет приспосабливаться, а в этом Джек и без испытаний не сомневался. Гораздо интереснее было понять, знает ли она сама, что именно натворила и почему утром это оказалось не просто очередной шалостью.
— Поговорю, — наконец сказал он, и по тому, как Марион насторожилась от одного этого спокойного слова, понял, что правильно сделал, не прибавив ничего больше.
Он перевёл взгляд на Кат, чуть склонив голову, и несколько мгновений просто смотрел на неё. Просить оставить их вдвоём вслух не хотелось: девчонка немедленно услышала бы в этом начало допроса, а Джек вовсе не собирался превращать крепостную стену в судейскую палату. Поэтому он только едва заметно улыбнулся сестре, той самой улыбкой, которой обычно давал понять, что понял больше сказанного и дальше управится сам, а затем снова открыл Цезаря, словно Марион вообще перестала его занимать. Пусть постоит. Пусть посмотрит на море, на башни, на книгу у него в руках, пусть дождётся, когда взрослые наконец перестанут решать её судьбу через её голову. Если разговор и должен был состояться, Джек хотел начать его не с вины.
Цезарь подождёт. Галлия за две тысячи лет никуда от него не делась.

Кат поняла его без слов. Джек видел, как её взгляд ещё раз задержался на Марион, и в этом коротком взгляде было всё то, чего девчонка, пожалуй, пока не умела различать: раздражение, усталость, тревога и упрямая привязанность человека, который уже считал её своей, несмотря на все основания хорошенько отодрать и вернуть туда, откуда подобрал. Потом Кат отпустила наконец многострадальное ухо и отошла. Джек проводил сестру глазами, после чего снова раскрыл Цезаря и прочёл несколько строк, не обращая внимания на девчонку. Он прекрасно помнил, как разговаривали с малолетками старые воры: чем сильнее взрослый желал показать, что он взрослый, тем меньше его слушали. Проповеди хороши в церкви, где люди хотя бы заранее знают, на что пришли. На улице человека прежде следовало заставить решить, что услышать тебя выгоднее, чем не услышать. Марион молчала. Джек тоже. Ветер перебирал страницы, море грохотало далеко внизу, а Цезарь продолжал теснить каких-то несчастных галлов, когда терпение девочки наконец стало истончаться настолько явственно, что Джек почти почувствовал это кожей. Он дочитал предложение до конца, аккуратно прижал страницу большим пальцем и только тогда поднял на неё глаза. Перед ним стоял не испуганный ребёнок, каким её, вероятно, предпочли бы видеть многие взрослые, а маленький уличный зверёк, загнанный в непривычную безопасность и потому ещё не решивший, можно ли ей доверять. Руки держала слишком близко к телу, подбородок выставила вперёд, взгляд то цеплялся за него, то уходил в сторону, и всё это Джек знал слишком хорошо. Сам когда-то стоял перед людьми постарше примерно так же, только упрямства в нём было больше, а здравого смысла, вероятно, меньше.
— Я воровал, — сказал он наконец совершенно буднично. — Сидел за это. Потом опять воровал. Потом опять сидел. Еще висел. Почти. Так что можешь не делать лицо, будто тебя привели к священнику. Я не стану объяснять тебе, что красть нехорошо. Это ты и без меня слышала, а если не слышала, то в замке непременно найдётся десяток желающих исправить упущение.
Он заметил, как в её взгляде мелькнуло недоверие, и едва не улыбнулся. Вот теперь она слушала. Не потому, что поверила, верить взрослому на слово было бы для неё почти неприлично, а потому, что взрослый неожиданно признался в том, за что её саму собирались бранить. Джек дал ей время переварить это и продолжил тем же спокойным тоном, не превращая слова в наставление.
— Но есть правило, которое понимает даже последний дурень, если хочет прожить достаточно долго: у своих не воруют. Никогда. Не потому, что Господь увидит, хотя Он, говорят, всё видит, и не потому, что поймают. У чужого ты берёшь кошель — рискуешь получить нож. У своего ты берёшь кошель — режешь то, на чём сам стоишь. Сегодня стащишь у человека серебряник, завтра он не прикроет тебе спину, послезавтра другой не пустит переночевать, а через неделю выяснится, что вокруг полно людей, но своих больше нет. И вот тогда ты уже не вор. Ты просто дура, которая сама продала семью дешевле краденого кошеля.

Последнее слово он нарочно оставил без смягчения и увидел, как Марион насупилась. Отлично. Обида означала, что услышала. Джек слишком хорошо помнил тюремные дворы, дешёвые постоялые дворы, людей, способных обчистить незнакомца до нижней рубахи, а вечером честно поделить последний хлеб со своим. Закон мог считать их мерзавцами сколько угодно, но у них существовал собственный порядок, и предательство своих каралось куда суровее, чем кража у какого-нибудь толстого купца, который утром обнаружит пропажу и всё равно останется толстым купцом.
— И своим не хамят, — добавил он, прежде чем девчонка успела принять первое правило за единственное. — С чужими делай что хочешь, пока научишься понимать, с кем можно. Но если человек тебя кормит, учит, лечит, ищет, когда ты пропала, и переживает, когда ты творишь дурость, он уже заплатил за право не получать от тебя плевок в лицо. Не нравится, что Кат распоряжается? Это вообще случается чаще, чем ей хотелось бы думать, — тут Джек позволил себе короткую усмешку, потому что говорить о недостатках сестрицы с совершенно серьёзным лицом было выше его сил. — Cкажи ей об этом. Но говори словами. Хамство — оружие ленивого человека. Им пользуются, когда не хватает ума объяснить, за что ты злишься.
Марион что-то пробормотала себе под нос, и Джек расслышал достаточно, чтобы понять: с последним утверждением она готова поспорить. Он не стал мешать. Спор был полезнее покорности, если человек умел из него что-нибудь вынести, а вот этому девчонку как раз предстояло учить. Джек постучал ногтем по лежавшему на колене Цезарю, и мысль сама вывела его к тому, о чём он хотел сказать с самого начала.
— Вот это знаешь, что такое?
Марион посмотрела на книгу и пожала плечами.
— Книга.
Джек одобрительно кивнул.
— Уже неплохо. А написано о войне. Человек, который её написал, командовал войсками, захватывал города, договаривался с одними племенами, чтобы потом разбить другие, знал, где поставить лагерь, сколько нужно хлеба людям, сколько корма лошадям, сколько дней армия может идти до того, как начнёт жрать собственных мулов. Ты можешь украсть эту книгу. Можешь продать её. Можешь даже огреть ею кого-нибудь по голове — тяжёлая, сгодится. Но пока ты не умеешь её прочесть и понять, тебе принадлежит только кожа переплёта. Всё ценное останется внутри и будет для тебя таким же недоступным, как если бы книга лежала за семью замками.
Он протянул том Марион, позволил ощутить его вес и только потом забрал обратно. Вот это Джек считал настоящей бедностью — не отсутствие денег, не драные башмаки и даже не пустой желудок. Из всего этого можно было выбраться. Хуже было стоять перед знанием и не иметь ключа, чтобы открыть дверь.
— Поэтому образование — первое дело. Раньше ножа, раньше хорошего кошеля, раньше всех твоих мечтаний о тенях. Читать. Писать. Считать. Знать языки, если хватит головы. Географию. Историю. Разбираться в людях. Понимать, что тебе говорят и зачем говорят именно это. Невежду обманет первый грамотный писец, и невежда ещё собственноручно поставит крест под бумагой, которой продал себя вместе с башмаками. Знание не делает человека умным, Мэри. Но без знания уму приходится всю жизнь угадывать там, где можно было бы понимать.

Он увидел, как девочка изменилась при слове «тени», и понял, что попал куда нужно. Вот здесь начиналась мечта — а мечты малолеток, особенно выросших среди воров, обычно обладали тем неприятным свойством, что состояли из красивого конца и совершенно не учитывали дорогу к нему. Тень, невидимый убийца, арабский ассасин, человек, который появляется там, где его не ждут, и исчезает прежде, чем кто-либо успеет схватиться за оружие. Для ребёнка — великолепно. Но Джек знал достаточно, чтобы понимать, сколько пота, боли и весьма скучной учёбы скрывается за красивой легендой.
— А теперь дурная весть, — произнёс он, и Марион насторожилась. — Тени из тебя не выйдет. И того, кого арабы зовут ассасином, тоже.
Ожидаемое возмущение вспыхнуло мгновенно, но Джек уже отложил книгу и поднялся с парапета, осторожно щадя левое плечо. Объяснять словами то, что можно показать, он никогда не любил. Встав боком, он поставил ноги, перенёс вес, затем медленно опустился вниз, сохраняя спину ровной, и без всякого рывка положил правую ладонь на камень возле стопы, после чего развернул корпус так, что движение прошло от бедра через позвоночник к плечам единой плавной дугой. Левую руку он благоразумно не нагружал: Скай и без того наверняка каким-то ведьмовским чутьём узнает, что он опять упражнялся, и второго воспалённого плеча для доказательства собственной правоты ему не требовалось.
— Видишь? Я это мог в твоём возрасте. Не так хорошо, конечно, но мог. Не потому, что был прилежнее тебя, упаси Господь. Просто тело такое. Суставы свободные, сухожилия длинные, спина гнётся, бёдра раскрываются. А у тебя другой склад. Ты крепкая, собранная, жёсткая в движении. Это не плохо и не хорошо — просто иначе. Можно сделать тебя сильнее, быстрее, выносливее, научить падать, лазить, двигаться тише, лучше владеть собственным телом. Но если сейчас, в десять лет, нужной свободы в суставах нет, чудом её не вырастишь. Попытаешься силой — скорее испортишь колени, спину или бёдра, чем станешь тенью. Тебе бы к Райну, вытащить из него науку борьбы без оружия и кулачного боя.
Джек снова уселся на парапет, и плечо тут же наградило его горячей пульсацией за недолгую демонстрацию. Он подавил желание поморщиться, главным образом потому, что где-то в Даннотаре существовала Скай и признание её правоты могло нарушить естественный порядок мироздания, и посмотрел на Марион уже внимательнее. Разочарование он видел. Но за ним было другое, куда более полезное чувство: злость человека, которому сказали, что одна дверь закрыта. Вот с этой злостью уже можно было работать.
— Зато ты можешь стать тем, кем тени иногда только притворяются, — сказал он. — Человеком, которого не замечают не потому, что он умеет складываться пополам и бегать по стенам, а потому, что он понимает, куда смотреть, когда двигаться и что люди замечают прежде всего. Ты выросла на улице. Ты уже видишь вещи, которым благородных детей приходится учить годами. Добавь к этому грамоту, числа, языки, историю, хорошие манеры — да, можешь не кривиться, они тоже оружие, — и однажды сумеешь войти через парадную дверь туда, куда иной дурак полез бы ночью через крышу.
Он взял Цезаря и снова раскрыл книгу, но прежде чем опустить глаза на строки, посмотрел на девочку поверх переплёта.
— Только сперва реши самое простое: кто здесь твои. Потому что без этого всё остальное бесполезно. Умный вор без своих — всего лишь умный вор. А человек, который знает, кому верен, уже может стать кем угодно.

Джек видел, что Марион всё ещё сердится. Не той шумной детской злостью, которая требовала топнуть ногой, надуться и непременно сообщить всему свету, что он несправедлив, а глубже — упрямо, настороженно, с тем самым выражением, которое он слишком хорошо помнил по мальчишкам, впервые попадавшим к старшим. Им говорили о правилах, а они слышали одно: опять кто-то решил ими распоряжаться. Джек и сам когда-то терпеть этого не мог, потому теперь не собирался требовать от десятилетней девчонки той покорности, которой в её возрасте не имел ни на грош. Он только снова устроил книгу на колене, позволил ветру перелистнуть страницу и придержал её пальцем, будто разговор между делом был не важнее Цезаря; серьёзные вещи вообще лучше входили в голову тогда, когда их не подавали с постным лицом и поднятым перстом.
— И ещё запомни, Мэри. Раз уж решила быть вором, изволь хотя бы знать воровские правила. А то украсть может и сорока. Вор от сороки отличается тем, что понимает, у кого крадёт, зачем и чем за это придётся платить.
Он увидел, как девочка скосила на него глаза, и продолжил, не торопясь. За стеной шумело море, где-то внизу перекликнулась стража, и Джек невольно подумал, что место для разговора выбрано удачное: весь Даннотар лежал вокруг них, и потому не требовалось выдумывать примеры.
— У своих не воруют, я уже сказал. Но ты, кажется, ещё не поняла, кто такие свои. Свои — это не те, у кого та же кровь. Кровь — штука полезная, когда наследство делят, да и тогда чаще мешает. Свои — те, кто принял тебя в круг и сам встал внутрь твоего. У воров это особенно просто. С чужим можешь торговаться, лгать ему, обчистить, если хватит сноровки, и убежать, если не хватило. Со своим так нельзя. Потому что свой знает, где ты спишь. И ты знаешь, где спит он. Он поворачивается к тебе спиной не потому, что глуп, а потому, что верит: ножа оттуда не будет. Вот это и есть самое дорогое, что один человек может дать другому. Не золото. Спину.
Марион нахмурилась, и Джек заметил, что теперь она уже не просто ждёт окончания разговора. Хорошо. Значит, можно было идти дальше.
— Кат — своя.
Он сказал это просто, без нажима, и взгляд Марион сразу дёрнулся к нему.
— Не потому, что она леди. Не потому, что может велеть отодрать тебя, запереть, накормить или купить тебе три сундука платьев, от которых ты станешь несчастнее, чем от голода. И уж точно не потому, что таскает тебя за ухо, хотя, признаю, это веское доказательство родственной привязанности.
Уголок его рта дрогнул. Кажется, у Марион тоже, хотя девочка поспешила спрятать это движение. Джек великодушно сделал вид, что ничего не заметил.
— Она своя потому, что ты уже можешь её обидеть. Понимаешь разницу? Чужому человеку плевать, что ты о нём думаешь. Обругай меня какой-нибудь торговец на дороге — через десять шагов я забуду его лицо. А если дурное слово скажет человек, которого я считаю своим, оно останется. Кат утром обиделась на тебя именно потому, что ты для неё уже не девчонка с улицы, которую можно прогнать и больше не вспоминать. Была бы чужой — она не стала бы злиться, объяснять тебе про дом, искать тебя, тащить сюда. Велела бы открыть ворота. Дорога большая, ступай куда глаза глядят.
Он дал словам немного полежать между ними. Марион молчала, глядя куда-то на зубцы стены, а Джек знал, что некоторые истины особенно неприятны именно своей простотой. Человеку куда легче считать наказание властью, чем признать, что за ним иногда стоит страх потерять тебя.
— Райн тоже свой, — продолжил он. — Даже если смотрит так, будто заранее знает все твои проделки до будущего Рождества. Потому что, если завтра за тобой придёт беда, он не станет сперва выяснять, заслужила ли ты спасение. Сначала вытащит. Потом, возможно, спросит. А может, передаст Кат, что, на мой взгляд, гораздо страшнее.
Теперь усмешку Марион скрыть не удалось, и Джек позволил себе коротко усмехнуться в ответ, прежде чем кивнуть в сторону двора.
— И люди там — свои. Стражник у ворот, который тебя пропускает. Повариха, которая кладёт тебе хлеб. Конюх, который даст лошадь, если будет велено. Служанка, которая принесёт воды, если заболеешь. Они могут тебе не нравиться. Ты им тоже не обязана нравиться. Свои — это не люди, которых непременно любишь. Запомни хорошенько, иначе жизнь станет чрезвычайно утомительной. Свои — те, с кем тебя связывает взаимный долг. Если Даннотар защищает тебя, ты не вредишь Даннотару. Если его люди кормят тебя, ты не крадёшь у них. Если тебе доверяют дверь, ты не показываешь эту дверь чужому. Если слышишь то, что не предназначено чужим ушам, оно остаётся здесь.
Джек постучал двумя пальцами себе по виску.
— Даже если можно выгодно продать. Особенно если можно выгодно продать. Верность ничего не стоит, пока за предательство ничего не дают. Вот когда тебе предложат золото, безопасность или то, чего ты очень хочешь, — тогда и выяснится, есть у тебя свои или ты просто жила среди них.
Он замолчал, потому что следующая мысль требовала большей осторожности. Девчонка выросла на улице, там домом зачастую становился тот угол, откуда тебя ещё не выгнали, а слово «семья» вовсе не обязательно означало место, где безопасно. Объяснять ей Даннотар через красивые речи о домашнем очаге было бы глупостью.
— И дома их — твои, пока они сами говорят тебе: живи. Не твоя собственность, не путай. Твой дом. Разница огромная. Ты не можешь продать эту стену, зато имеешь право рассчитывать, что за ней тебя не зарежут во сне. Не можешь вынести серебряную чашу, зато можешь пить из неё за общим столом. Не можешь распоряжаться людьми Райна, зато, если за воротами тебя кто-нибудь схватит и ты закричишь, что ты воспитанница Бойда, они пойдут за тобой. Может, будут потом ругаться всю дорогу обратно, но пойдут. Вот что тебе дали.
Джек посмотрел на море и неожиданно вспомнил, сколько лет сам не понимал цены подобной роскоши. Крыша над головой казалась домом, пока не приходилось бежать. Компания казалась семьёй, пока не появлялись деньги за предательство. Люди называли друг друга братьями до первого настоящего испытания, и только после него выяснялось, кто действительно вернётся за тобой, когда разумнее было бы уйти. Он слишком много раз сидел за решёткой, чтобы не знать простой истины: своим был не тот, кто пил с тобой после удачного дела, а тот, кто пришёл, когда дело провалилось.
— Бывало всякое, — произнёс он уже тише. — Людей брали. Людей били. Люди попадались с чужим добром в руках и внезапно обнаруживали, что закон вовсе не ценит ловкость так высоко, как им казалось вчера вечером. И знаешь, когда узнаёшь своих лучше всего? Не когда делишь добычу. Когда сидишь в яме и ждёшь, придёт ли кто-нибудь. Кто принесёт еды. Кто найдёт человека, которому надо дать денег. Кто передаст весточку. Кто позаботится о твоих, если тебя не выпустят. Вот тогда очень быстро понимаешь, сколько у тебя друзей.
Он посмотрел прямо на Марион, уже без улыбки.
— Тебе, малявка, невероятно повезло. Ты получила это прежде, чем успела понять, насколько оно редко. Кат считает тебя своей. Райн позволил ей считать тебя своей, а значит, принял и сам. Их люди будут относиться к тебе по тому месту, которое тебе дали хозяева. Их крыша стала твоей крышей, их стол — твоим столом, их защита — твоей защитой. А вместе с этим ты получила долг. Не великий. Никто не требует от десятилетней соплячки умирать за стены Даннотара. Пока достаточно не гадить там, где тебе постелили.
На последнем слове Джек всё-таки усмехнулся и снова раскрыл Цезаря, но лишь затем, чтобы дать девочке возможность не отвечать немедленно. Он помнил, как мучительно бывает ребёнку сказать что-нибудь разумное после того, как взрослый случайно оказался прав.
— Поэтому если стащила что-нибудь у Кат — вернёшь. Если нахамила — извинишься. Не потому, что она знатная, а ты нет. Не потому, что она старше. И даже не потому, что она способна снова взять тебя за ухо и дотащить хоть до Лондона. А потому, что она своя. Со своими можно ругаться, спорить, орать, хлопать дверьми, считать их круглыми дураками и даже сообщать им об этом, если очень хочется получить по заднице. Но своих не предают. Не обкрадывают. Не продают. И не заставляют гадать, вернёшься ли ты завтра домой.
Джек перевёл взгляд с книги на девчонку, чуть приподнял бровь и добавил уже почти лениво:
— А если когда-нибудь решишь уйти — уйдёшь честно. Скажешь, куда и зачем. Свои не клетка, Мэри. В клетке держат пленников. Свои — это люди, к которым можно вернуться и постучать в дверь, зная, что тебя узнают по стуку. Вот эту роскошь вор должен беречь куда тщательнее любого золота. Потому что золото можно украсть снова. Своих — нет.
Джек смотрел на Мэри, но видел уже не её. Ветер тянул с моря холодом и солью, Цезарь лежал раскрытым на колене, а девчонка стояла перед ним насупленная, настороженная, злая ровно настолько, насколько бывает зол ребёнок, которому только что объяснили вещи, слишком взрослые, чтобы принять их без сопротивления. И вот это выражение — не лицо, не глаза, не сходство движений, а именно готовность заранее не верить никому, кто говорит мягко, — вдруг потянуло за собой старую память, настолько давнюю, что Джек почти удивился, насколько ясно она сохранилась. Он ведь тоже когда-то считал любую доброту чем-то подозрительным, а заботу — разновидностью расчёта. Дашь человеку себя пожалеть — он непременно потребует плату. Покажешь слабость — запомнит и однажды воспользуется. Так было проще думать, особенно мальчишке, слишком рано решившему, что взрослые редко делают что-нибудь просто так. Маттео появился в его жизни именно тогда, когда Джекки был в самом неприятном возрасте: уже достаточно большой, чтобы считать себя мужчиной, и ещё слишком мальчишка, чтобы понимать, насколько смешно это выглядит со стороны. Итальянец сперва показался ему человеком, которого Господь создал специально для того, чтобы испытывать чужое терпение. Худой, сухой, с руками ремесленника и той непривычной неподвижностью, которая тревожит сильнее всякой суеты, Маттео никогда не делал лишнего движения, никогда не говорил больше, чем считал нужным, а ругался так цветисто, будто хорошая брань была у него вторым ремеслом после убийства. Он мог заставить Джекки сорок раз подряд пройти по одной и той же балке, если на тридцать девятый тот поставил стопу слишком громко, мог швырнуть в него деревянным ножом, если ученик отвлёкся на чей-то крик в переулке, мог полчаса объяснять, что тень — это не человек, который умеет лазить по стенам, а человек, который знает, когда стену вообще не стоит трогать.

Джекки ненавидел его за это почти ежедневно, а потом ещё усерднее повторял всё, чему тот учил, потому что невозможно было не уважать человека, который всегда видел твою ошибку раньше тебя.
Тепла от Маттео он не ждал. Даже не думал о нём в таких словах. Учитель кормил его, потому что голодный ученик хуже двигается, зашивал порванную одежду, потому что лохмотья цепляются за гвозди, перевязывал ладони, потому что с распоротыми пальцами бесполезно учиться ножу. Всё объяснялось ремеслом, и Джекки это устраивало. Гораздо труднее было бы признать, что кому-то просто не всё равно, поел ли ты и не замёрз ли ночью. И потому тот зимний день запомнился так ясно.
Лондон тогда вымерзал медленно и зло. Мороз не был северным, не был красивым, не покрывал мир белым спокойствием, он лез под рукава, промораживал камень, превращал грязь в серые бугры и делал каждую крышу скользкой настолько, что Маттео, конечно же, решил: самое время учиться спускаться по стене быстрее, чем иной человек спускается по лестнице. Для упражнения он выбрал старую полуразрушенную колокольню возле монастырского двора, где камень местами крошился, балки потемнели от сырости, а ветер гулял через выбитые проёмы так свободно, словно башня уже давно принадлежала ему. Джекки был в восторге. Высота нравилась ему больше земли, потому что наверху мир становился понятнее: выступ, карниз, верёвка, расстояние, опора. Всё честно. Камень не врёт и не обещает того, чего не может дать. До тех пор, пока кусок этого самого камня не вывернулся из стены под сапогом. Падение длилось меньше нескольких ударов сердца, но память растянула его на годы. Сначала сорвалась нога, потом рука не удержала край, потом спина ударилась о деревянную перекладину, плечо зацепило ещё одну, а после мир вдруг оказался внизу, на холодном полу между старыми балками, с выбитым воздухом из лёгких и правой ногой, подвернувшейся так, что уже по одному положению стопы было ясно: вставать сейчас — дурная мысль. Джекки, разумеется, попытался встать немедленно. Это было почти делом чести. Маттео успел спуститься раньше, чем он сделал вторую попытку, опустился рядом и тем самым тяжёлым, неподвижным взглядом, который обычно обещал длинный урок и короткое терпение, велел ему сидеть. Джекки тут же объявил, что ничего не случилось, и он может идти, на что итальянец, осторожно ощупывая распухавшую лодыжку, только сухо заметил, что однажды Джекки непременно потеряет ногу и всё равно попробует убежать на второй, потому что, видимо, это особая английская болезнь, против которой медицина бессильна. Джекки уже хотел ответить чем-нибудь достойным, но тут Маттео сделал то, чего никогда прежде не делал. Снял с себя плащ
и укутал им. Не бросил сверху. Не велел взять. Сам накинул на плечи и поправил край так, чтобы закрыть грудь от ветра. Это было настолько непривычно, что Джекки на миг забыл о ноге. Он помнил запах тёплой ткани — кожа, оливковое масло, дым и тот горький травяной запах, который всегда сопровождал Маттео, помнил, как пальцы учителя осторожно прошлись по щиколотке, проверяя кость, и как сам он вдруг почувствовал не боль, а странное, почти раздражающее смущение. Забота делала его безоружнее, чем любой захват.
— Я сам могу, — упрямо пробормотал он тогда, потому что должен был сказать хоть что-нибудь.
Маттео даже не поднял головы, продолжая наматывать полосу ткани на ногу, только спокойно ответил, что это он уже слышал, причём, вероятно, услышит ещё раз двадцать до того, как Джекки станет достаточно умён, чтобы иногда позволять другим делать то, что они умеют лучше. Эти слова тоже были привычными. Но руки у Маттео дрожали. Совсем немного. Настолько, что другой человек не заметил бы. Джекки заметил. И именно это испугало его сильнее самого падения. Потому что Маттео не боялся. Не когда на него вытаскивали нож. Не когда стража неожиданно появлялась в переулке. Не когда однажды пришлось уходить через окно второго этажа, а внизу уже орали люди. Страх вообще казался чем-то, что существует у других. А теперь его пальцы дрожали, когда он перевязывал чужую ногу. Джекки замолчал. Даже упрямство на мгновение отступило, потому что перед ним внезапно открылась вещь, которую он не умел понять: этот человек действительно боялся за него. Маттео закончил перевязку не сразу. После этого он сел рядом прямо на пыльный пол, прислонился спиной к стене и несколько мгновений ничего не говорил. Ветер шёл через разбитое окно, где-то скрипела незакреплённая доска, а Джекки всё ещё держал на плечах его плащ и никак не мог решить, что хуже: если сейчас над ним засмеются или если не засмеются вовсе.

Маттео не засмеялся. Он назвал его Джекки. Впервые. До этого был Джек, мальчишка, осёл, обезьяна, ошибка природы с чрезмерно длинными конечностями — всё, что угодно, но не это домашнее, почти детское имя, от которого Джекки почему-то сразу захотелось отвернуться. Маттео смотрел не на него, а куда-то перед собой, и говорил медленно, словно английские слова приходилось вынимать по одному.
— Тень должна не бояться смерти, — сказал он. — Это правда. Но если учитель не боится за ученика, он не учитель. Он просто человек, который ломает детей и гордится тем, что они выжили.
Джекки тогда не знал, что сказать. Он вообще слишком редко сталкивался с откровенностью, не прикрытой ни угрозой, ни шуткой, ни выгодой. В четырнадцать лет ему казалось, что сильные люди не говорят таких вещей. Сильные люди требуют. Приказывают. Наказывают. А тут человек, которого он считал почти неуязвимым, сам признавался в страхе и будто не видел в этом ничего постыдного. Поэтому Джекки выбрал единственный способ, которым умел защищаться.
— Ты стареешь, Маттео, — сказал он. — Скоро начнёшь плакать над уличными кошками.
Итальянец повернул голову, медленно оглядел его с ног до головы и отвесил такой лёгкий подзатыльник, что в нём не было ни наказания, ни злости.
— А ты всё ещё осёл. И, кажется, так и умрешь им.
Вот тогда Джекки засмеялся. Не громко, потому что от смеха отдавало в бок и ногу, но искренне. Маттео тоже усмехнулся, и именно эта усмешка вдруг окончательно сломала ту стену, которую Джек сам годами строил вокруг себя. Не сразу, конечно. Джекки ещё долго делал вид, что ничего не изменилось. Ещё спорил, огрызался, пытался доказать, что может идти сам, хотя на ногу было больно даже смотреть. Но когда Маттео присел перед ним спиной и велел лезть, он всё-таки подчинился. Сначала из практичности, конечно. Так он потом объяснял себе. Потом — потому что спорить с итальянцем было бесполезно. Потом придумал ещё с десяток причин. Правда была проще. Ему вдруг захотелось позволить Маттео понести его. Он обхватил учителя за плечи, чувствуя под пальцами грубую ткань рубахи, и Маттео осторожно подхватил его под колени. Для четырнадцатилетнего мальчишки, уже считавшего себя взрослым, положение было совершенно унизительным. Особенно учитывая, что он был почти одного роста с итальянцем и торчал у того за спиной длинными руками и ногами, как плохо привязанный тюк. Но унижения Джек не запомнил. Запомнил тепло. Запомнил, как Маттео придерживал его под коленями чуть бережнее, чем было необходимо. Запомнил, что по дороге итальянец ни разу не сказал, будто Джекки сам виноват, хотя тот действительно был виноват. И только много позже Джек понял, чему именно научился в тот день. Не падать — это он умел и раньше. Не спорить с телом, когда оно больше не может, — этому научился хуже, как могла бы подтвердить Скай. Но главное было не в ремесле. Маттео впервые показал ему, что забота не всегда требует платы. Что человек может бояться за тебя не потому, что ты полезен, а потому, что ты — ты. И что иногда сильнее всего проявляет привязанность тот, кто всю жизнь учил тебя вставать самому, а однажды просто говорит: сегодня не надо.

Джек медленно вернулся к шуму моря и к Марион, всё ещё стоявшей перед ним. Цезарь лежал раскрытым на том же месте, ветер трепал край страницы, а девчонка смотрела с тем самым упрямым выражением, которое когда-то, должно быть, было и у него.
— Был у меня учитель, — произнёс Джек, и на этот раз не стал прятать воспоминание за насмешкой. — Маттео. Делал из меня тень, ассасина, акробата, убийцу — в зависимости от того, насколько был мной недоволен в тот день. И первым объяснил одну вещь, которую я тогда не понял: свои — это ещё и те, рядом с кем иногда можно не быть сильным.
Он чуть усмехнулся, опуская взгляд обратно на книгу.
— Понял я это, разумеется, много позже. Мы вообще удивительно долго понимаем самые простые вещи. А теперь иди и извинись перед Кат.

Джек перечитал последнюю строку ещё раз, без особой надежды, что за время его размышлений королевская печать одумается и отменит хотя бы обращение «Ваше Высочество», потом тихо вздохнул, сложил бумаги вдвое, аккуратно спрятал их за пазуху и задержал ладонь на груди, проверяя, не торчит ли угол пергамента наружу. Терять грамоту, превратившую его из висельника в принца, было бы уже слишком даже для его биографии. Впрочем, сидеть на стене и размышлять о зыбкости человеческого величия ему наскучило почти так же быстро, как некогда наскучивали проповеди о добродетели, и Джек поднялся, потянулся, осторожно проверяя воспалённое плечо, а затем посмотрел вниз, вдоль почти отвесной стены Даннотара. Камень уходил под ним серой плоскостью, местами шероховатой, местами выбеленной солью и ветром, а далеко ниже лежала узкая площадка у внутреннего уступа, куда нормальный человек спустился бы по лестнице.
Нормальный человек. Джек едва заметно усмехнулся. Маттео когда-то называл этот спуск способом напомнить Господу, что Он недостаточно высоко поднял землю, и Джек подозревал, что итальянец просто не хотел признавать, насколько сам любил подобные упражнения. Суть была проста только для человека, который никогда не пытался исполнить её в действительности: если падение уже началось, если зацепиться не за что и каменная кладка идёт вдоль тела ровной глухой стеной, нельзя бороться с падением напрямую – нужно заставить его измениться.

Он шагнул с края. Первые мгновения всегда были самыми честными. Земля исчезала из-под ног, ветер мгновенно становился сильнее, одежда прижималась к телу, и всё человеческое существо – от желудка до костей – требовало одного: схватиться хоть за что-нибудь. Джек этому требованию давно не верил. Паника ломает пальцы быстрее камня. Он падал близко к стене, почти касаясь её, держал ладони и подошвы настолько близко к кладке, что ощущал её не зрением, а кожей: где выступал острый край камня, где шёл неглубокий шов, где поверхность становилась гладкой от времени. Маттео учил, что стену надо сначала услышать телом, и Джек всегда смеялся над этой фразой, пока однажды не понял, что именно так и делает – не ищет опору, а считывает характер камня по тому, как воздух и близость шероховатости отзываются в ладонях и ступнях.

Джек ждал не глазами, а внутренним счётом. Слишком рано – и удар только собьёт тело, слишком поздно – и скорость уже станет такой, что рука не направит падение, а примет его на себя. Мгновение пришло само, знакомое, будто тело знало его раньше мысли. Джек резко ударил открытой ладонью по стене не прямо, а вскользь, по касательной, отдавая камню не всю силу падения, а лишь ту её часть, которая могла повернуть тело. Ладонь обожгло шероховатостью, плечо болезненно напомнило, что Скай наверняка убила бы его собственными руками, если бы увидела, но движение уже началось: прямое падение сорвалось с прежней линии, корпус повело в сторону, и Джек позволил этому вращению развернуться, не сопротивляясь ему.
Теперь стена уже не летела мимо одной серой полосой. Она появлялась перед ним снова и снова по мере того, как тело поворачивалось вокруг собственной оси, и каждый новый оборот давал мгновение для прикосновения. Первая подошва встретила камень коротко, почти скользнула по нему, не пытаясь остановить падение, а лишь отнять у него малую долю силы. Затем другая нога пришла следом, потом снова первая, и со стороны это могло бы показаться безумием – человек будто шёл боком по отвесной кладке, едва касаясь её сапогами и всякий раз отталкиваясь не наружу, а так, чтобы вращение продолжалось. Джек не думал о каждой ноге отдельно. Если начать думать, какая ступня должна прийти следующей, можно сразу готовиться к встрече с землёй. Здесь работало только то, что Маттео вбивал в него годами: тело само помнило порядок, а разум следил лишь за общим рисунком движения – скоростью, расстоянием, близостью камня и тем мгновением, когда падение перестаёт быть падением и превращается в управляемый спуск.

Каждое касание стены отнимало понемногу силы. Не много – ровно столько, чтобы не сорвать кожу с подошв и не вывихнуть колено. Джек чувствовал это очень отчётливо: ветер уже не бил в лицо так яростно, вращение стало спокойнее, стена перестала мелькать сплошной серой лентой, а отдельные камни снова обрели форму. Вот тогда можно было заканчивать. Он дождался очередного оборота, поставил обе ноги на кладку чуть шире плеч и резко вытолкнул себя от стены. Камень остался позади, тело ушло наружу, Джек позволил ему перевернуться в воздухе, собравшись так, чтобы не тянуть больное плечо, и уже в следующую долю мгновения увидел под собой площадку. Земля пришла мягче, чем могла бы: сначала носки сапог, затем пятки, колени подались, принимая остаток удара, корпус ушёл чуть вперёд, и вся сила движения растворилась в ногах и камне без лишнего звука.
Джек выпрямился не сразу. Постоял несколько секунд, прислушиваясь к собственному телу, и только убедившись, что ни одно сочленение не решило объявить ему войну, поднял взгляд на высоту, с которой только что спустился. Правая бровь медленно поползла вверх.
– Ваше Высочество, – пробормотал он себе под нос, поправляя за пазухой бумаги. – Безусловно, весьма царственное поведение.
И, подумав о том, что Скай сказала бы на это, Джек решил, что ей лучше ничего не знать. Иногда сохранение мира в доме начинается с простого умения вовремя промолчать.

Мэри нашла его прежде, чем Джек успел решить, куда направить ноги после столь достойного нового Высочества спуска. Он всё ещё стоял у подножия стены, слегка перенося вес с одной ноги на другую и прислушиваясь к левому голеностопу, который после встречи с камнем выражал неодобрение вполне внятно, хотя пока ещё не настолько громко, чтобы следовало всерьёз опасаться Скай, когда со стороны прохода послышались быстрые шаги. Девочка, должно быть, видела последнюю часть его безумства, потому что явилась не с обычным выражением человека, пришедшего о чём-нибудь спросить, а с тем смесью восторга, досады и мучительной зависти, какую Джек слишком хорошо знал по мальчишкам, впервые наблюдавшим за настоящим верхолазом: им одновременно хотелось немедленно повторить увиденное и ненавидеть того, кто самим своим существованием доказывал, что они этого пока не могут. Мэри остановилась перед ним, задрала голову – при его росте почти всякий ребёнок разговаривал с Джеком так, будто обращался к колокольне, и несколько мгновений молчала, очевидно собирая воедино гордость, которая запрещала ей просить, и любопытство, которое плевать хотело на гордость. Джек не торопил. Он только поправил за пазухой королевские бумаги, убедился, что грамота о его внезапном возвышении пережила падение лучше владельца, и терпеливо ждал, потому что уже понимал: вопрос будет не о том, как он спустился.

– Так у меня и правда нет ни единого шанса стать такой, как ты? – наконец спросила она, и в последнем слове было столько обиды, что Джек сперва едва не отшутился, однако привычная колкость так и осталась невысказанной. Мэри смотрела не на стену и даже не на его сапоги, которыми он несколько мгновений назад словно шагал по отвесному камню, она смотрела ему в лицо, и потому речь шла уже не об одном трюке. Девчонка услышала сказанное несколько дней назад гораздо внимательнее, чем изображала. Не выйдет тени. Не тот склад тела. Не та гибкость. Не то терпение. Для взрослого это означало перечень особенностей ремесла, для десятилетней Мэри – приговор: ты хуже, чем тот человек, которым хочешь стать. Джек слишком хорошо помнил, как легко ребёнок превращает чужое «ты устроена иначе» в собственное «ты не годишься», а потому прислонился плечом к стене, чтобы не нависать над ней ещё больше, и некоторое время разглядывал девчонку с той серьёзностью, которой она, пожалуй, от него не ожидала.
– Стать такой, как я? – переспросил он наконец. – Нет. И слава Господу, если Он сегодня располагает свободной минутой для благодарностей. Одного меня миру вполне достаточно.
Он увидел, как её лицо сразу начало закрываться, и не дал этому движению завершиться, потому что именно сейчас привычная шутка могла сделать то, чего он не хотел: подтвердить худший из её выводов.
– Мэри, послушай до конца. Ты спрашиваешь не то. Ты решила, будто я сказал: у тебя нет шанса стать хорошей. Я сказал совсем другое: у тебя нет шанса стать мной. А это не одно и то же, и, если хорошенько подумать, второе вообще довольно сомнительная награда.
Девочка нахмурилась, но осталась на месте, и Джек почувствовал почти физическое облегчение: не убежала, значит, слушает. За спиной у него каменная стена всё ещё хранила в ладони неприятное жжение от касательного удара, голеностоп ныл после посадки, плечо тянуло под одеждой, и всё это неожиданно оказалось лучшим доказательством для следующей мысли, чем любые речи Маттео. Мэри увидела красивую сторону ремесла – падение, вращение, стены, которые будто перестают быть стенами, но не видела цену, которую тело платит за каждый такой фокус, не знала долгих лет, когда связки выворачивали до боли, ладони стирались до крови, а один неверный шаг обещал не восхищённый взгляд снизу, а могилу.

– То, что ты только что видела, началось не сегодня и даже не тогда, когда Маттео взялся за меня. Моё тело с самого рождения устроено дурно с точки зрения всякого приличного лекаря и очень удобно с точки зрения человека, которому приходится пролезать туда, куда его не приглашали. У меня слишком податливые сочленения, длинные руки и ноги, я могу складываться так, как другой человек себе что-нибудь порвёт, и ещё мальчишкой чувствовал высоту лучше земли. Маттео не сделал это во мне. Он увидел, что уже есть, и потратил годы на то, чтобы научить меня этим пользоваться, желательно не убиваясь всякий второй четверг. Если я начну учить тебя выворачивать плечи, складывать грудь и принимать падение так же, как принимаю его сам, я не превращу тебя в тень. Я превращу тебя в хромую девочку, которая будет проклинать меня каждое утро, когда пойдёт дождь.
Мэри опустила взгляд, и Джек понял, что дошёл до той части, которая ранит сильнее всего, потому что ребёнку совершенно всё равно, насколько разумны причины, если итогом остаётся «нет». Он мог бы остановиться, пожалеть её, сказать что-нибудь утешительное и тем самым окончательно всё испортить. Маттео наверняка назвал бы такую жалость ленивой разновидностью жестокости: сначала убедить ученика, что существует только одна вершина, а потом объяснить, почему ему на неё нельзя. Значит, следовало показать другую.
– Но если ты спрашиваешь, можешь ли однажды сделать то, чего не сумею я, тут ответ другой. И вот это тебе, вероятно, понравится меньше, потому что придётся работать.

Мэри подняла голову уже настороженнее, и Джек позволил себе усмехнуться, потому что это выражение он предпочитал унынию.
– Я слишком высокий, чтобы исчезать в толпе. Меня запоминают. У меня лицо человека, которому приличный хозяин дома не доверит серебряную ложку даже после исповеди. Я могу войти во дворец под чужим именем, научиться кланяться, говорить на латыни и носить проклятый накрахмаленный воротник, но мне приходится играть роль каждую минуту, потому что сам я никогда не буду своим среди тех людей. Ты можешь научиться тому, чего мне всегда будет недоставать. Не пролезать в окно, а сделать так, чтобы дверь открыли перед тобой сами. Не висеть под потолком, пока хозяин комнаты пройдёт мимо, а сидеть напротив него и заставить выдать всё, что тебе нужно, потому что он решил, будто доверяет тебе. Не бежать от стражи по крышам, а пройти между стражниками так, чтобы оба после поклялись, что видели тебя впервые.
Он говорил и всё яснее видел будущую возможность, которой несколько дней назад лишь коснулся, объясняя Кат, почему из Мэри нельзя делать маленькую копию другого человека. Девчонка умела смотреть. Умела злиться. Умела мгновенно замечать, где человек слаб, хотя пока ещё пользовалась этим с грацией уличного щенка, который кусает всякого, кто подошёл слишком близко. Если дать этому зрение, языки, письмо, числа, историю, манеры и прежде всего терпение, из неё действительно может получиться нечто куда более неудобное для окружающего мира, чем акробат на крыше. Джек проникал туда, где не должен был находиться, Мэри однажды могла научиться находиться там, куда её пригласили сами, и это ремесло пугало его своей возможностью почти настолько, чтобы захотелось немедленно запретить ей всякое образование и отправить доить коров.

– Я ломаю замки, – продолжил Джек, чуть склонив голову. – Ты можешь научиться ломать людей без единого удара. Я умею считать расстояние до балки, но ты научишься считать, чего человек хочет услышать. Я знаю, куда поставить ногу, чтобы не упасть, а ты будешь знать, какое слово сказать, чтобы упал другой. Только для этого тебе придётся перестать бросаться каждым словом, которое приходит в голову, будто камнем в соседского пса, потому что язык – инструмент тоньше отмычки. Один раз сказала лишнее – обратно уже не засунешь.
На этом месте Мэри слегка скривилась, и Джек понял, что попал туда, куда хотел. Характер у неё действительно был самым опасным препятствием, но уже не потому, что мешал стать его подобием. Тот же огонь можно было либо позволить ей растратить в десятке глупых ссор, пока одна не кончится петлёй, либо научить держать под крышкой до нужного мгновения. Сам Джек когда-то тоже полагал, что дерзость и свобода – почти одно и то же, пока Маттео не заставил его понять: тот, кто не владеет собственной яростью, принадлежит каждому человеку, способному его разозлить.
– Самая трудная часть моего ремесла вообще не здесь, – Джек постучал пальцами по стене за плечом, и камень глухо отозвался под ладонью. – Стены просты. Высота проста. Даже замки, если достаточно долго с ними возиться, честнее большинства людей. Труднее всего научиться не делать то, что хочется прямо сейчас. Не отвечать на оскорбление, если ответ выдаст тебя. Не брать красивую вещь, если из-за неё заметят пропажу раньше времени. Не доказывать, что ты умнее, когда выгоднее показаться дурой. Не ударить человека сегодня, если через месяц он сам откроет тебе дверь. Вот этому ты вполне способна научиться. И если научишься, я ещё пожалею, что открыл рот.

Мэри уже не выглядела несчастной. Она смотрела на него так сосредоточенно, что Джек почти видел, как внутри детской головы заново собирается мечта, только прежнее её устройство – чёрная одежда, крыши, ножи, невозможные прыжки – понемногу уступало чему-то, пока ещё не имеющему названия. Он не собирался отнимать у неё стены совсем. Сильнее, быстрее и тише она стать могла. Равновесие, падение, лазание, безопасный прыжок, работу рук и ног – всему этому можно было учить, если не пытаться навязать телу чужую природу. Просто однажды ей придётся понять, что мастерство заключается не в повторении трюков учителя, а в том, чтобы найти то, для чего собственное тело и собственный ум подходят лучше.
– Так что шанс у тебя есть, – сказал Джек уже мягче, хотя мягкость, как всегда, спрятал под лёгкой насмешкой. – Только не стать мной. Стать собой настолько хорошо, чтобы однажды я посмотрел на то, что ты делаешь, и сказал: проклятье, а вот этого мне Маттео не показывал.
Он заметил, как у Мэри дрогнули губы, и прежде чем девочка успела превратить это в слишком довольную улыбку, добавил:
– Но если завтра я увижу тебя прыгающей с этой стены, обучение закончится прежде, чем начнётся. Я лично отнесу тебя Кат, передам из рук в руки и скажу, что полностью одобряю всё, что она сочтёт воспитательной мерой. Я пережил Ньюгейт и Тайберн, но разговор с ней о том, почему десятилетняя девочка решила проверить мою манеру падать, может оказаться мне не по силам.
И поскольку Мэри уже наверняка собиралась возразить, что вовсе не собиралась прыгать, Джек лишь посмотрел на неё с той ленивой недоверчивостью, которой взрослые особенно успешно доводят детей до бешенства, и подумал, что первый урок, пожалуй, начался сам собой: если девчонка сумеет хотя бы пять ударов сердца не сказать то, что так явно просится ей на язык, надежда действительно есть.

Джек ещё несколько мгновений смотрел на Мэри, ожидая того самого возражения, которое уже почти проступило у неё на лице, но девочка, к его удивлению, удержалась. Пять ударов сердца прошли, потом шестой, и только на седьмом она открыла рот, однако Джек уже усмехнулся и протянул ей руку, решив, что на сегодня испытаний у стены достаточно и что если Скай обнаружит его здесь, то новообретённое высочество Тайбернского дома рискует закончить вечер под домашним арестом. Мэри посмотрела на его ладонь с подозрением, будто та могла оказаться очередной ловушкой, но всё-таки вложила в неё свою маленькую руку, и это простое движение неожиданно понравилось Джеку гораздо больше, чем следовало бы человеку, который всю жизнь уверял себя, будто из него выйдет отвратительный наставник. Он повёл девочку через двор к лестнице, не торопясь из-за ноющего голеностопа и совершенно не собираясь признаваться в этом даже под пыткой, а поскольку Мэри шагала рядом непривычно тихо, явно всё ещё обдумывая услышанное, Джек решил, что самое время дать ей первый урок того ремесла, в котором её тело вообще не имело значения.
– Раз уж тебе непременно хочется стать опасной, – начал он, когда они вошли под каменную арку и морской ветер сразу стал тише, уступив место прохладе стен, запаху дыма, старого камня и ужина, готовившегося где-то в глубине замка, – придётся начинать с самого трудного. Не с ножа, не с замка и даже не с того, как пройти мимо стражника. С людей. Дверь, Мэри, в сравнении с человеком, создание удивительно порядочное. У неё есть замок, у замка есть устройство, и если правильно его понять, дверь откроется. Человек устроен примерно так же, только сам не знает, где у него замочная скважина, и страшно обижается, если её находят.
Мэри сразу посмотрела на него внимательнее, и Джек почувствовал, как её пальцы едва заметно сжались в его руке, эта реакция была почти смешной, потому что девочка ещё минуту назад спрашивала, сможет ли когда-нибудь прыгать со стен, а теперь уже забыла о стенах, услышав обещание куда более интересной власти. Именно этого Джек и опасался. В десять лет человеку не следует слишком рано узнавать, насколько охотно окружающие помогают обманывать себя, но, с другой стороны, улица всё равно научит её этому, только грубее и хуже, а потому оставалось хотя бы научить правильно.

– Первое, что надо запомнить: человек гораздо охотнее верит тому, кто кажется на него похожим. Не лицом, дурёха. Если встретишь рыжего, не надо срочно красить волосы. Смотри, как он стоит, как быстро говорит, громко ли дышит, смотрит ли тебе в глаза или всё время отводит взгляд. Одни люди говорят медленно и долго думают прежде, чем ответить. Если возле такого затараторить, он решит, что ты либо врёшь, либо хочешь его обокрасть, что в твоём случае иногда будет чистой правдой. Другой говорит быстро, перескакивает с одного на другое, и если отвечать ему размеренно, как священник над могилой, он решит, что ты тупа. Поэтому сперва не веди человека за собой. Сперва немного пойди рядом с ним.
Он не стал объяснять Мэри, сколько раз именно это спасало ему жизнь. Иногда было достаточно незаметно принять ту же спокойную позу, какой пользовался человек напротив. Иногда – замедлить речь до его темпа, иногда – начать дышать чуть тише, потому что собеседник сам говорил шёпотом, и спустя несколько минут между двумя совершенно чужими людьми возникало то обманчивое чувство согласия, которое большинство принимало за доверие. Маттео учил этому хуже, чем Уайт, зато выражался яснее: хочешь привести лошадь туда, куда тебе нужно, сперва иди столько же, сколько идёт она, иначе получишь копытом. Джек тогда смеялся над сравнением, а позднее понял, что оно несправедливо лишь к лошадям.

– Только не передразнивай, – продолжил он, заметив, как Мэри уже начала украдкой подстраивать шаг под его хромавший сегодня, и едва не расхохотался. – Боже правый, не так буквально. Человек не должен заметить, что ты делаешь. Ты просто позволяешь ему почувствовать, что рядом кто-то, кого не нужно опасаться. Если он говорит тихо – не ори. Если он любит смотреть в глаза – не прячься. Если каждое второе слово у него о лошадях, а ты хочешь узнать, где он держит ключ от амбара, не спрашивай сразу про ключ. Спроси про лошадь. Он сам начнёт рассказывать, а потом ты немного повернёшь разговор.
Мэри задумалась, и Джек почувствовал почти отеческое удовлетворение, немедленно показавшееся ему настолько подозрительным, что он поспешил мысленно обозвать себя старым дураком. Но мысль уже развивалась дальше, потому что следующий урок был куда важнее простого уподобления голосу и движениям.
– И слушай. Вот это почти никто не умеет. Все думают, будто разговаривать – значит ждать своей очереди открыть рот. Чушь. Если хочешь что-нибудь узнать от человека, дай ему почувствовать, что тебе действительно интересно то, что он говорит. Не изображай интерес, если можешь его найти. У самого скучного человека есть одна вещь, о которой он способен говорить часами: он сам. Его лошадь, его дети, его мастерство, его болезнь, его обида, его победа – всё это кусочки его самого. Найди один такой кусок, за который можно потянуть, и большей частью он сам вытащит вслед за ним всё остальное.

Когда Благовест обратился к нему и спросил, принимает ли он Скай в жёны, обещая хранить ей верность, быть рядом в благополучии и бедствии и не оставлять её, пока смерть не разлучит их, Джек вдруг вспомнил Тайберн – не саму виселицу даже, а то мгновение, когда действительно считал, что никакого «пока смерть» для него уже не будет, потому что смерть назначена на сегодня. От этой памяти слова приобрели совсем другой вес. Он посмотрел на Скай и увидел женщину, которая появилась в его жизни уже после множества вещей, пережить которые он не рассчитывал, и теперь просила у него не великого подвига, не красивой жертвы, а куда более трудного: жить рядом. Джек сжал её пальцы и ответил, что принимает, причём на этот раз даже не попытался спрятать голос за насмешкой. Если уж обещать человеку всю оставшуюся жизнь, решил он, один раз можно позволить себе сказать это без маски.
Скай отвечала после него, и Джек слушал её почти с недоверием, потому что знал слишком много о себе, чтобы не удивляться человеку, который добровольно соглашался получить всё это имущество целиком: прошлое, шрамы, кошмары Ньюгейта, невозможный нрав, привычку исчезать на крышах, оружие в одежде, ложь ради защиты, и новоприобретённый титул с виселицей на щите. Она, однако, произнесла своё обещание без колебания, и к его великому смущению именно в этот миг ему пришлось моргнуть и посмотреть чуть в сторону, на пламя свечи, потому что глаза вдруг повело совершенно неподобающим образом. Хэмиш, если заметил, оказался достаточно хорошим человеком, чтобы не показать этого, старый Алистер тоже смотрел строго вперёд, и Джек решил, что свидетели выбраны превосходно.

Колец у них, разумеется, не было, что совершенно соответствовало всей свадьбе, устроенной между одним вечерним решением и опасением, что жених успеет сбежать. Джек уже хотел предложить вместо кольца что-нибудь из собственного снаряжения, например, кольцо от механизма скрытого клинка, что наверняка сделало бы церемонию незабываемой, но Скай успела бросить на него тот самый взгляд, который пресекал дурные идеи ещё до рождения, и он благоразумно промолчал. Благовест, кажется, тоже понял всё по выражению его лица и едва заметно улыбнулся, после чего просто соединил их руки, накрыл своими и произнёс молитву, прося для них терпения друг к другу, милосердия, стойкости и дома, в который обоим захочется возвращаться. Последнее слово задело Джека особенно сильно. Дом. Ещё несколько дней назад он объяснял ребёнку, что дом – это место, где тебя ждут и куда можно вернуться, а теперь вдруг обнаруживал, что Скай сама становилась этим местом независимо от того, будет ли вокруг Тайберн, Даннотар, лондонская комната или придорожная хижина.
Благовест благословил их и объявил мужем и женой так просто, что Джек несколько секунд почти ожидал продолжения, какого-нибудь дополнительного условия, подписи, печати или хотя бы вопроса, действительно ли все присутствующие уверены, что Джеку Стоуну следует давать подобные права. Ничего не последовало. За дверью всё так же шевелилась трава, свечи всё так же горели, Хэмиш тихо выдохнул, Алистер наконец позволил себе улыбнуться, а Скай стояла рядом уже его женой, хотя внешне мир не изменился ни на волос. Именно эта обыкновенность и потрясла сильнее всего. Самые огромные перемены, оказывается, не обязаны сопровождаться громом, падением люка или выстрелами; иногда достаточно нескольких слов в маленькой деревенской часовне.

Джек повернулся к Скай и какое-то мгновение просто смотрел на неё, пока Благовест с той самой лёгкой иронией, которую не прятал даже под священным саном, не заметил, что если жених намерен всю брачную жизнь ограничиваться столь внимательным изучением супруги, то начало можно считать благочестивым, но несколько недостаточным. Хэмиш тихо рассмеялся, Алистер кашлянул, скрывая то же самое, и Джек наконец почувствовал, что мир вернулся в привычное состояние, где над ним снова можно издеваться.
– Благодарю, брат, – отозвался он, обнимая Скай за талию. – Я всего лишь проверял, не передумала ли она за последние полминуты.
Скай посмотрела на него снизу вверх с таким выражением, что ответ был очевиден и без слов, а Джек наклонился и поцеловал её. Без показной галантности, без рассчитанного движения, почти осторожно, хотя очень быстро перестал понимать, кто из них осторожничает сильнее. Когда он отстранился, открытые двери позволяли увидеть, что за ними уже собрались люди: немного, несколько женщин, дети, двое мужчин с поля, кто-то из замковой прислуги, и никто не кричал, не требовал праздника, только улыбались, словно им выпала редкая возможность присутствовать при чём-то хорошем и они боялись вспугнуть его шумом. Джек посмотрел на них, на Благовеста, Хэмиша, Алистера, а потом снова на Скай и вдруг подумал, что день получился неприлично щедрым: утром он ещё пытался привыкнуть к титулу принца, а к вечеру приобрёл жену, которая теперь имела полное законное право не позволять ему прыгать со стен с воспалённым плечом. Если рассуждать здраво, последнее обстоятельство было куда серьёзнее первого.
Он наклонился к её уху и тихо произнёс:
– Госпожа принцесса, боюсь, я только что попал в значительно более надёжную ловушку, чем Ньюгейт.
И почувствовав, как Скай сжала его руку, решил, что впервые в жизни совершенно не хочет искать выход.

Ночь уже давно легла на Даннотар, хотя Джек не имел ни малейшего представления, который теперь час, и это само по себе могло бы встревожить его сильнее большинства несчастий, случавшихся с ним прежде. Внутренний счёт, обычно живший где-то под мыслями непрерывно, сегодня словно устал вместе с хозяином и наконец умолк, оставив только редкие звуки большого старого замка: ветер возле ставен, осторожное потрескивание догоревшего огня, далёкий гул моря, который ночью становился особенно глубоким, и ровное дыхание женщины, спавшей у него на плече. Скай устроилась возле него с совершенно бессовестным доверием, положив щёку ему на грудь, одну руку оставив поперёк живота, и время от времени тихонько сопела во сне, будто всё случившееся за этот безумный день, все эти королевские бумаги, внезапное предложение, часовня, Благовест, Хэмиш, Алистер и то весьма неспешное подтверждение супружеских прав, ради которого они потом закрыли дверь покоев, было самым естественным ходом вещей. Джек же лежал на спине, стараясь не двигаться, чтобы не разбудить её, и с некоторым недоумением смотрел в темноту над кроватью, потому что человеком можно было остаться после петли, тюрьмы и пыток, можно было даже привыкнуть к званию принца, если достаточно долго ругаться, но вот мысль о том, что Скай отныне его жена, никак не желала становиться обыкновенной.
Ещё месяц назад ему было бы смешно само предположение. Даже не смешно – нелепо, как предложение купить кафедральный собор и устроить в нём притон для карманников. У воров существовало немало заповедей, которые каждый нарушал в меру собственной жадности и глупости, но некоторые имели смысл именно потому, что были оплачены слишком большим количеством чужих шей. Не красть у своих. Не приводить стражу туда, где спят товарищи. Не доверять пьяному. Не хвастаться добычей раньше, чем она продана. И не жениться, если намерен всерьёз жить ремеслом, потому что жена очень быстро превращалась из радости в адрес, по которому можно было прийти за тобой. Джек никогда не считал это красивой романтикой разбойничьей свободы, дело было куда прозаичнее. Человек без семьи мог исчезнуть после неудачного дела, уйти из Лондона, сменить имя, переждать зиму в другом городе, рискнуть собственной шеей, если считал риск оправданным. Человек с женой уже носил при себе невидимую цепь, причём не потому, что жена держала другой конец, а потому, что его могли схватить за неё. У констебля появлялось имя. У врага – дверь, в которую можно постучать. У шантажиста – аргумент. Джек слишком хорошо понимал устройство подобных вещей и потому всегда считал себя достаточно умным, чтобы не совершать такую ошибку. Скай во сне чуть шевельнулась, прижалась ближе, и вся эта безупречная мудрость вдруг показалась ему удивительно дешёвой.

Он осторожно провёл пальцами по её волосам, почти не касаясь, потому что в нём жило это странное благоговение перед её близостью, совершенно несвойственное человеку, который всю жизнь без приглашения проникал в чужие спальни. Смешно было подумать, насколько многое перевернулось за какие-то недели. Совсем недавно его мир был гораздо проще: крыши, замки, цели, деньги, чужие дома, чужие тайны и собственная свобода, которую он ценил именно потому, что никому не обязан был объяснять, куда идёт и вернётся ли. Потом появился Иуда, и свобода впервые перестала быть чем-то само собой разумеющимся, затем Кат вытащила из него эту мерзость и каким-то непостижимым образом стала сестрой, хотя Джек никогда не подписывался приобретать сестру, тем более такую, которая имела привычку распоряжаться его жизнью с уверенностью человека, получившего соответствующую грамоту от Господа. Потом Ньюгейт показал, насколько мало требуется, чтобы человек, считающий себя неуловимым, оказался прикован к месту и времени чужой волей, Тайберн добавил петлю, толпу и совершенно недвусмысленное напоминание, что завтра вообще никому не обещано. А после этого появились Даннотар, Мэри, эта странная новая семья, королевская печать и сегодняшний день, начавшийся с чтения бумаги о собственном княжеском достоинстве и закончившийся женщиной, которая решила, что между предложением и венчанием Джеку Стоуну лучше не оставлять достаточно времени для побега.
При этой мысли он беззвучно усмехнулся и почувствовал, как Скай чуть сильнее сжала пальцы на его боку, будто даже во сне подозревала его в намерении куда-нибудь исчезнуть. В этом было что-то настолько точно соответствующее их браку, что Джеку захотелось рассмеяться вслух. Женился он, оказывается, на единственной женщине, которая получила предложение руки и сердца и первым делом приняла меры против бегства жениха. Маттео оценил бы. Уайт, вероятно, прочитал бы какую-нибудь латинскую сентенцию о плене добровольном и плене счастливом. Кат станет невыносима, когда узнает подробности, а Райн наверняка посмотрит тем своим спокойным взглядом женатого человека, в котором будет слишком много понимания и потому особенно много издевательства. Хуже всего было то, что Джек не мог даже пожаловаться по существу, поскольку впервые в жизни действительно оказался в ловушке, дверь которой не собирался открывать.

Воровская заповедь о женитьбе, если рассмотреть её без обычного цинизма, исходила из одной простой истины: не обзаводись тем, что боишься потерять. Джек всю жизнь считал это разумным. Не привязывайся к дому – его могут отнять. Не доверяй слишком сильно человеку – он может предать или умереть. Не люби настолько, чтобы другой человек стал твоей слабостью, потому что однажды кто-нибудь непременно заметит, куда следует ударить. Ньюгейт довёл эту логику до совершенства: там, среди сырости, боли и ожидания следующего шага за дверью, он научился превращать в оружие даже собственное страдание, отрезать всё лишнее, держаться за счёт и волю, пока от человека не останется только то, что невозможно вырвать. И всё-таки именно после Ньюгейта обнаружилось, что прежняя мудрость была неполной. Не иметь того, что можно потерять, действительно означало быть почти неуязвимым, но вместе с уязвимостью исчезала и большая часть причин выбираться из петли.
Он посмотрел на Скай, насколько позволяла темнота, различая лишь светлую линию её лица, и вспомнил собственную готовность когда-то считать привязанность разновидностью слабости. Какой же удобной была эта мысль. Очень мужской, очень воровской и совершенно безопасной. Человек объявляет себя свободным, потому что никого не подпускает достаточно близко, а затем годами хвастается отсутствием цепей, не замечая, что попросту живёт один. Свобода, как выяснилось, тоже могла быть клеткой, если держаться за неё достаточно крепко. Скай не отняла у него ничего из того, чем он был. Наоборот, рядом с ней впервые возникало странное желание не сбежать из комнаты, города или собственной жизни, а остаться и посмотреть, что будет дальше. Даже обязательства переставали казаться оковами, если человек принимал их сам. В этом, пожалуй, и заключалась та часть воровской науки, которой никто из старших его не обучил: самая надёжная дверь не обязательно та, которую можно открыть. Иногда ценность двери именно в том, что хочется закрыть её изнутри.

Джек осторожно коснулся губами её виска и снова устроился на подушке, чувствуя одновременно совершенно непристойное довольство жизнью и лёгкий страх перед тем, насколько ему теперь есть что терять. Скай. Кат. Райн. Мэри, которая каким-то образом умудрилась заставить его давать наставления, словно он сам превратился в Маттео и ещё не заметил этого. Тайберн, где были люди, которых ему теперь предстояло узнать и за которых, судя по королевской грамоте, отвечать. Получался целый перечень слабостей, от которого прежний Джек пришёл бы в ужас и немедленно полез на ближайшую крышу лечить приступ здравого смысла высотой и ветром. Только прежнего Джека, пожалуй, больше не существовало.
Это не означало, что он стал лучше. Такая мысль была бы слишком самодовольной даже для него. Он всё ещё умел солгать быстрее, чем большинство людей успевали понять вопрос, всё ещё носил на себе достаточно стали, чтобы вызвать сердечный приступ у добропорядочного священника, всё ещё слишком охотно решал некоторые человеческие затруднения способом, который судья назвал бы преступлением, и совершенно точно не собирался отказываться от крыш, замков и привычки раздражать власть имущих. Просто за последний месяц к этим качествам прибавились другие вещи, существование которых он прежде предпочитал не замечать: ему хотелось возвращаться. Хотелось знать, что Кат в безопасности, что Райн не тащит всё один, что Мэри не полезла проверять собственную пригодность к падению со стены, что Скай вечером окажется в комнате. Теперь – в их комнате. От последней мысли внутри снова что-то очень тихо сжалось, и Джек понял, что к слову «жена» тоже придётся привыкать, вероятно, дольше, чем к «Вашему Высочеству».

Он представил сочетание обоих титулов и чуть не фыркнул вслух. Принц Тайбернский, супруг принцессы Тайбернской, висельник, вор и профессиональный нарушитель собственной заповеди. Хорошее начало династии. Герб с виселицей теперь казался ещё уместнее, потому что рассвет на нём сегодня приобрёл новый смысл, которого утром Джек никак не мог предвидеть. За петлёй действительно оказалось утро, а за утром – жизнь, причём настолько нелепая и щедрая, что человек, месяц назад считавший женитьбу профессиональной ошибкой, теперь лежал в постели, боясь лишний раз пошевелиться, чтобы не разбудить супругу.
Скай снова сладко засопела ему в плечо. Джек прикрыл глаза и позволил себе улыбнуться в темноте, уже не стараясь подобрать к этому никакой язвительной мысли. Воровская заповедь, вероятно, была правильной. Для вора. А он, кажется, сам не заметил, как стал кем-то ещё.

Мальчишка встал. Сделал. И тут же, увидев, что способен, попытался изобразить полное выздоровление, но Скай поймала его за плечо прежде, чем он успел удрать.
– Нет, сэр рыцарь. То, что кость, похоже, цела, не означает, что можно снова лезть на дерево.
Джек почти услышал собственные вчерашние наставления и решил, что вмешиваться в воспитание чужих акробатов сегодня не следует. Скай обмотала лодыжку плотной тканью, объяснила матери, что мальчику нужно несколько дней меньше бегать, прикладывать прохладу в первые часы, держать ногу выше, когда сидит, и следить за отёком. Если боль усилится, стопа онемеет, изменит цвет или мальчик совсем перестанет наступать на неё – привести снова. Самому пострадавшему она дала отдельное наставление не использовать слово «совсем не болит» в тот момент, когда лицо кривится так, будто его режут тупым ножом.
Четвёртая пациентка вошла тихо, почти виновато, и Джек сразу отметил, что Скай встретила её иначе, чем остальных. Молодая женщина выглядела здоровой, но двигалась медленно, плечи держала напряжённо и всё время теребила край платка. Она жаловалась на сердцебиение, слабость, дурной сон и нехватку воздуха, которая приходила вечерами. Джек ожидал, что Скай начнёт искать болезнь сердца, но та сперва долго расспрашивала не о груди, а о жизни. Когда началось? После какого события? Бывает ли это во время работы или чаще в покое? Есть ли жар? Худела ли? Не было ли сильной кровопотери? Как ест? Сколько спит? Что происходит в доме? Последний вопрос женщина сперва пропустила, потом начала отвечать что-то о хозяйстве, а после неожиданно замолчала. Скай тоже замолчала. Джек невольно усмехнулся. Вот её паузы он понимал прекрасно. Не торопить человека туда, куда он уже сам почти дошёл.

Через несколько мгновений выяснилось, что муж женщины ушёл с судном две недели назад и не вернулся в назначенный день. Никаких вестей. Ночью она лежала и слушала ветер, а потом начинало колотиться сердце, становилось трудно вдохнуть, кружилась голова и казалось, что она сейчас умрёт. Скай не сказала, что это только нервы, не отмахнулась и не стала объяснять, что всё у неё в голове, она сначала проверила пульс, посмотрела цвет губ и век, послушала дыхание, спросила о боли в груди, обмороках и том, случалось ли подобное раньше. И только убедившись, что явных признаков тяжёлой телесной беды нет, заговорила о страхе.
– Тело умеет пугаться вместе с нами, – сказала она тихо. – Иногда даже раньше, чем мы признаемся себе, насколько страшно. Сердце ускоряется, дыхание становится частым, от этого кружится голова, и уже кажется, что случается что-то ещё хуже. Это не значит, что ты притворяешься. И не значит, что с тобой ничего нет. Просто часть беды может быть в том, что ты две недели живёшь так, будто каждую минуту ждёшь дурной вести.

Она показала женщине, как при таком приступе не хватать воздух ртом, а медленно вдыхать через нос и ещё медленнее выпускать, положив ладонь на живот, велела считать выдохи, пока дыхание не станет спокойнее, не оставаться одной вечером, если можно попросить сестру или соседку посидеть рядом, есть хотя бы понемногу и не пытаться заглушать страх вином. И всё равно добавила те же ясные границы: если появится сильная боль в груди, настоящий обморок, посинеют губы, будет трудно дышать не только во время испуга, а постоянно – тогда это уже не разговор в аптеке, и за ней нужно послать сразу.
Джек стоял у двери уже достаточно долго, чтобы начать чувствовать себя подглядывающим, хотя подобные нравственные тонкости его обычно не беспокоили. Он смотрел на Скай и постепенно понимал, почему люди уходят от неё спокойнее, даже когда она не обещает исцеления. Она не торговала уверенностью там, где её не было. Не говорила человеку «ничего страшного», пока не выяснит, действительно ли оснований для страха мало. Не превращала больного в дурня, который должен только выполнять приказ. Объясняла, что именно наблюдать, что можно делать самому и при каких изменениях нужно возвращаться. Даже когда давала отвар, это был не магический ответ на всё, а одна часть заботы вместе с отдыхом, водой, пищей, теплом, движением или, напротив, покоем. Последняя женщина ушла, прижимая к груди небольшой мешочек с травами, и только после того, как дверь за ней закрылась, Скай подняла глаза прямо на Джека. Она, конечно, давно знала, что он стоит там. Это было видно по едва заметной улыбке. Джек вошёл, прислонился плечом к косяку и с притворной серьёзностью оглядел стол, склянки, пучки трав и свою жену посреди всего этого хозяйства.
– Я пришёл проверить, – сообщил он, – действительно ли принцесса проводит утро, щупая рыбаков, расспрашивая прачек о кишечнике и запрещая детям лазить по деревьям. Государственные обязанности требуют надзора.

Скай дождалась, пока за последней пациенткой закроется дверь, ещё несколько мгновений посидела неподвижно, словно давая чужим тревогам окончательно уйти вместе с хозяйкой, а затем перевела взгляд на Джека, и тот сразу понял, что его собственный приём только начинается. В её лице не было ничего угрожающего – напротив, именно эта спокойная деловитость всегда казалась ему подозрительнее гнева, потому что гнев можно переждать, рассмешить или заставить свернуть не туда, тогда как Скай, решившая что-нибудь сделать для его здоровья, становилась похожа на хорошего взломщика перед плохо запертой дверью: спорить можно сколько угодно, результат от этого не менялся. Она кивнула на свободный табурет рядом с окном и попросила снять колет и рубаху, чтобы посмотреть плечо, а Джек, задержавшись ровно настолько, чтобы показать всему миру независимость собственной воли, всё-таки подчинился, устроился боком к свету и позволил ей осмотреть зажившую рану.
– Восхитительно, – заметил он, наблюдая, как жена раскладывает на чистой ткани маленькие ножницы, щипчики и всё прочее, что в её руках выглядело мирно, но почему-то напоминало ему набор чрезвычайно аккуратного палача. – Первый день брака, и меня уже раздевают при ярком свете в лечебных целях. Семейная жизнь развивается значительно быстрее, чем я ожидал.
Скай лишь улыбнулась, и от этой улыбки Джек сразу понял, что колкость принята, сохранена и когда-нибудь будет возвращена с процентами. Она осторожно провела пальцами возле края раны, проверяя, нет ли жара или болезненного уплотнения, затем попросила его поднять руку настолько, насколько движение идёт свободно. Джек поднял, почувствовал знакомое натяжение и тут же решил продемонстрировать чуть больше, чем требовалось, однако Скай мягко перехватила его за предплечье прежде, чем он успел превратить осмотр в представление, и попросила не доказывать ей ничего хотя бы несколько минут.
– Я ничего не доказываю, – возразил Джек с оскорблённым достоинством. – Я просто стараюсь помочь врачу оценить выдающиеся способности пациента.
– Выдающиеся способности пациента я уже оценила вчера, когда узнала, что он прыгает со стен с зашитым плечом.

Сказано это было всё тем же спокойным тоном, но Джек почувствовал, как собственная бровь невольно поднялась, вот так она и делала – никогда не нападала прямо, просто клала факт между ними и позволяла ему самостоятельно выглядеть идиотом рядом с ним. В подобном ремесле Скай, пожалуй, могла бы учить Мэри не хуже него.
– Это был один раз, – сообщил он после достойной паузы. – И технически я не прыгал со стены. Я по ней спускался. Разница существенная.
Скай посмотрела на него, аккуратно подцепляя первый узелок, и Джек по одному этому взгляду понял, насколько неразумно было продолжать.
– Разумеется. Камни тоже наверняка оценили различие.
Первую нить она вытянула быстро и почти безболезненно, и Джек, ожидавший привычного неприятного рывка, только чуть дёрнул плечом, после чего с подозрением посмотрел на неё, словно жена каким-то образом мошенничала даже при снятии швов. Скай заметила это и велела сидеть спокойно, заживало хорошо, края сошлись, признаков дурного воспаления больше не было, но это ещё не означало, что плечо следует немедленно подвергать испытаниям на прочность. Следующий стежок вышел так же легко, и Джек постепенно расслабился, хотя из принципа продолжал следить за каждым движением её пальцев, будто собирался потом вынести профессиональное заключение.
– И сколько ещё моя свобода будет ограничена медицинской тиранией? – спросил он, когда на ткани легла третья короткая нитка. – Мне хотелось бы знать условия заключения заранее.
Скай пояснила, что заключение, к сожалению для него, заканчивается сегодня: руку можно начинать осторожно разрабатывать, понемногу возвращая движение, но без рывков, без подвешивания собственного веса, без прыжков с опорой на эту руку и без всего того, что Джек обычно называл лёгкой разминкой. Она сказала это настолько буднично, что понадобилось несколько мгновений, прежде чем смысл дошёл до него полностью.

– Разрабатывать? – переспросил он, и Скай сразу услышала в этом слове слишком много радости, потому что рука с щипчиками остановилась. – То есть ты официально разрешаешь мне двигаться?
Она уточнила, что разрешает медленно поднимать и отводить руку, осторожно вращать плечом, останавливаться при боли и каждый день увеличивать движение понемногу. Джек слушал с совершенно серьёзным лицом, которое Скай знала уже достаточно хорошо, чтобы не доверять ему ни на грош.
– Понемногу, – повторил он задумчиво. – Это ведь чрезвычайно растяжимое понятие.
– Для тебя – нет.
Последний узелок вышел, Скай отложила щипчики и провела пальцами вдоль тонкой линии раны, проверяя кожу. Джек почувствовал от её прикосновения не боль, а знакомое приятное тепло и на мгновение забыл, что собирался спорить, потом она попросила его снова поднять руку, уже без нитей, и он послушался осторожнее, чем прежде, потому что теперь сам хотел понять, насколько плечо вернулось к нему. Движение шло легче. Натяжение оставалось, но прежней режущей боли не было, и это простое обстоятельство принесло такое почти детское удовольствие, что скрыть его полностью не удалось. Скай, конечно, заметила.
– Вот так. Медленно. Каждый день чуть больше.
Джек опустил руку и посмотрел на неё с выражением человека, которому только что официально вернули конфискованное имущество.
– Значит, если сегодня я подниму руку вот досюда, завтра немного выше, послезавтра ещё выше, то к концу недели...
Скай положила ладонь ему на грудь и очень мягко сказала, что если он сейчас собирается вычислить день, когда снова сможет висеть на одной руке над пропастью, она немедленно зашьёт плечо обратно просто ради душевного спокойствия. Джек некоторое время смотрел ей в глаза, оценил серьёзность угрозы и медленно кивнул.
– Вот теперь я окончательно понял, зачем вору запрещено жениться.

Скай вопросительно приподняла бровь, убирая инструменты.
– У законной жены слишком простой доступ к месту преступления.
Улыбка у неё появилась не сразу, а начала где-то в глазах, потом дошла до губ, и Джек, довольный тем, что всё-таки добился своего, поймал её руку прежде, чем она успела убрать последнюю нитку, и поцеловал в пальцы. Он уже собирался отпустить, но Скай погладила его по щеке и напомнила, что через несколько дней движение должно стать почти свободным, если он не испортит всё своей обычной изобретательностью.
– Буду образцовым пациентом, – пообещал Джек с такой искренностью, что оба сразу поняли: ложь получилась чудовищная.
Скай тихо рассмеялась. Джек тоже, осторожно вращая освобождённым плечом и с удовольствием обнаруживая, что тело наконец перестаёт напоминать ему о Ньюгейте каждым движением. Впрочем, одна проблема оставалась: теперь жена официально разрешила ему разрабатывать руку, а значит, в её представлении это, несомненно, означало спокойные упражнения под надзором. В представлении Джека слово «разрабатывать» уже начинало приобретать значительно более интересные толкования.

От аптеки до замка Джек шёл с тем редким чувством законно возвращённой свободы, которое бывает у человека, только что услышавшего от лекаря именно те слова, которые собирался истолковать значительно шире, чем лекарь имел в виду. Скай разрешила разрабатывать плечо ­– осторожно, понемногу, без рывков, без нагрузки собственным весом и, кажется, ещё с целым перечнем условий, которые Джек честно выслушал, запомнил и уже по дороге начал считать предметом переговоров. Формально рука должна была двигаться. Формально ей требовалось вернуть прежнюю силу. Формально никто не говорил, что упражнение обязано быть скучным. Вся беда врачей, размышлял он, поднимаясь по внутренней лестнице Даннотара, заключалась в их неспособности достаточно точно определять слова, если Скай хотела сказать «медленно подними руку до плеча и опусти», именно так и следовало выражаться, а не оставлять человеку с его воображением простор для толкования. К тому же Джек чувствовал плечо превосходно: кожа после снятых нитей слегка тянула, внутри оставалась осторожная слабость, но резкой боли не было, и тело уже само просилось проверить, что ему вернули, а что пока только обещали.

Подходящее место обнаружилось на верхней галерее, где одно из окон выходило во внутренний двор и начиналось достаточно высоко над каменными плитами, чтобы обычный человек предпочёл лестницу, а Джек – окно. Рядом висело тяжёлое тканое полотно, должно быть когда-то изображавшее охоту, битву или очередное благородное занятие, в котором хорошо одетые люди убивали кого-нибудь ради удовольствия, годы, дым и пыль почти съели рисунок, зато ткань оставалась крепкой, длинной и надёжно закреплённой сверху. Джек остановился возле неё, провёл пальцами по краю, потянул, проверяя крепление, затем выглянул наружу и оценил высоту. Скай, несомненно, назвала бы последующее тяжёлым случаем умышленного непонимания врачебного предписания. Джек же предпочёл более благозвучное определение: разработка плечевого пояса с использованием имущества Даннотара. Он перебрался на широкий каменный край окна и несколько мгновений стоял там, чувствуя под подошвами старый камень, ветер в одежде и то знакомое спокойствие, которое приходило всякий раз, когда земля оказывалась достаточно далеко внизу. Высота не требовала храбрости, она требовала точности, а точность была куда честнее храбрости. Внизу лежал двор, сбоку тянулась стена, за спиной тяжёлое полотно ждало своей участи, и Джек уже заранее знал весь путь тела до последнего прикосновения сапог к камню. Левая рука перехватила ткань выше, правая – осторожнее, ниже, чтобы зажившее плечо не приняло первого рывка целиком. Одну ногу он обвил вокруг полотна и прижал ткань лодыжкой, позволяя ей лечь вдоль голени, после чего чуть перенёс вес наружу и ощутил, как ткань натянулась между телом и креплением. Ничего особенного. Всего лишь совершенно разумный способ спуститься вниз, если не считать того обстоятельства, что разумные люди подобным способом не спускались.

Джек шагнул в пустоту, и тяжёлая ткань сразу ожила вместе с ним, рванувшись вверх под весом тела, однако он не зажал её намертво, а, напротив, позволил скользить через ладонь и вдоль ноги ровно настолько свободно, чтобы падение сохраняло скорость. Каменная стена пошла вверх мимо лица, воздух ударил сильнее, полотно зашуршало возле уха, и внутренний счёт включился без усилия, словно всё это время только ждал подходящего повода. Здесь нельзя было смотреть вниз и пытаться угадывать расстояние глазами, быстрее было довериться привычному течению времени, собственной скорости и натяжению ткани, потому что тело уже знало, сколько ещё можно позволить себе падать прежде, чем удовольствие превратится в перелом. Плечо отозвалось на нагрузку, но не болью, а предупреждением, и Джек слегка изменил положение руки, снимая с него часть веса и перенося её на ногу, после чего снова отпустил себя ниже.

Двор стремительно приближался, но именно в этом и заключалась прелесть приёма: человеку со стороны казалось, будто падение вышло из-под власти, тогда как для Джека оно только сейчас становилось удобным. Когда внутренний счёт дошёл до того места, которое он уже заранее отметил, бедро резко повернулось внутрь, нога сильнее обвила ткань, предплечье прижало её к себе, и свободное скольжение мгновенно превратилось в тугой захват. Полотно натянулось с глухим треском, ладонь обожгло так, словно по коже провели раскалённой верёвкой, всё тело дёрнулось вниз ещё на пядь и тут же потеряло почти всю прежнюю скорость. Суставы приняли остаток рывка не одним местом, а разнесли его по плечам, спине, бёдрам, и Джек на короткое мгновение завис над двором, удерживаемый только тканью и собственным телом. Именно здесь Скай, вероятно, уже начала бы подбирать слова, которыми можно выразить врачебное негодование и при этом не нарушить супружеских обетов. Джек же был занят куда более насущным: ткань следовало отпустить красиво.

Он позволил оставшемуся движению развернуть себя вокруг полотна, разжал захват руки, освободил лодыжку и ушёл в лёгкий оборот, используя остаток раскачивания уже не для падения, а для выхода вперёд. Каменные плиты встретили носки сапог почти беззвучно, колени мягко приняли вес, корпус чуть подался вслед движению, и через мгновение Джек уже стоял прямо, словно спустился по лестнице, а не только что пролетел добрую часть стены, обмотавшись старым гобеленом. Несколько секунд он просто прислушивался к себе. Плечо тянуло сильнее, чем минуту назад, но ничего внутри не кричало о новой беде. Ладони, напротив, горели совершенно откровенно, и Джек поднял их к лицу, подул сначала на одну, потом на другую, разглядывая покрасневшую кожу с тем выражением, с каким мастер оценивает последствия удачной, но дорого обошедшейся работы.
– Великолепно, – пробормотал он. –Плечо разрабатывается. Ладони сдираются. Всё согласно лекарскому искусству.

Он оглянулся вверх на полотно, которое теперь висело несколько перекрученно и выглядело так, словно пережило собственное нападение. Джек подошёл, стряхнул с рукава слой пыли и тут же закашлялся.
– И разумеется, никто не выбивал эту проклятую тряпку со времён, когда французы ещё спорили с англичанами, кому принадлежит половина Франции.
Пыль продолжала медленно оседать вокруг него в солнечном луче, и Джек, потирая горячие ладони, с удовлетворением решил, что первый опыт разработки плеча прошёл безукоризненно. Оставалось только одно: никогда, ни при каких обстоятельствах не рассказывать Скай, каким именно упражнением он воспользовался. Впрочем, мысль была прекрасной ровно до тех пор, пока он не вспомнил, что тканое полотно наверху теперь перекручено почти на четверть оборота, а в Даннотаре находилась жена, способная по одной неверно лежащей повязке определить, чем он занимался последние два часа. Пожалуй, следовало вернуть всё на место прежде, чем медицинская наука настигнет пациента.

Джек нашёл место у окна в одной из верхних галерей, где света хватало даже без свечи, ветер не мешал, а каменный подоконник был достаточно широк, чтобы разложить всё необходимое и не опасаться, что какая-нибудь особенно дорогая сердцу железка отправится вниз знакомиться с двором. Обе даги лежали перед ним на сложенной вдвое тряпице, одинаковые только на первый взгляд: Джек давно знал каждую царапину на стали, каждый едва заметный изъян рукояти, каждую прихоть равновесия и обращался с ними с той нежностью, которой человек обычно удостаивает либо хорошее оружие, либо женщину, причём оружие имело важное преимущество – почти никогда не задавало вопросов. Он медленно вёл точильным камнем вдоль лезвия, выдерживая угол скорее пальцами, чем глазами, потом стирал сероватую влагу, смотрел на кромку против света и снова принимался за работу, мурлыча себе под нос старую песенку, услышанную когда-то в лондонской таверне от человека, который через неделю отправился на виселицу, но до того успел оставить после себя несколько замечательных куплетов о судьях, тюрьме, неверных девках и чрезвычайно предвзятом отношении королевских приставов к честным труженикам ночного ремесла. Пел Джек негромко, без особой заботы о мелодии, зато с чувством, и как раз дошёл до того места, где герой песни клялся никогда больше не доверять ни женщине, ни судье, ни замку дешевле трёх пенсов, когда услышал шаги. Узнал сразу, но петь не перестал – напротив, последний куплет промурлыкал особенно старательно, потому что теперь в нём обнаружилась прелестная нелепость. Человек, ещё вчера нарушивший одну из древнейших воровских заповедей и обзаведшийся законной супругой, сидел с дагой в руках и распевал песню о преимуществах холостой жизни.